Китти Сьюэлл

Западня

Благодарю всех из Хонно и в отдельности Кея Бирна, Лиз Дженсен, Стиви Дэвиса, Вэнди Эннис и Джона Сьюэлла

Об авторе

Китти Сьюэлл родилась в Швеции, жила в Испании, Канаде, Англии, Уэльсе. Живя на заснеженном канадском севере, она руководила агентством по торговле недвижимостью, позже стала квалифицированным психотерапевтом, а затем скульптором. Сегодня она живет то в Уэльсе, то в Испании, где владеет фруктовыми плантациями.

Ее первый роман «Ice Trap» вошел в список произведений, выдвинутых на соискание премии «Свежая кровь» Ассоциации писателей криминальной литературы, и завоевал премию ВВС «Лучшая книга года в Уэльсе, по мнению читателей».

Пролог

Берега залива Коронации Северный Ледовитый океан, март 2006

Он не взял снегоход, как советовали старшие. Как и большинство мальчишек, он обожал рев мотора, но в последнее время ему больше нравилось слушать собственные мысли. Нравился грохот и треск морского льда, редкие порывы ветра, скрип снега под муклуками — нравилось добиваться успеха собственными силами, ощущать себя самостоятельным и независимым.

Он положил в рюкзак запас еды, которого должно хватить на день, и пристегнул веревку к ошейнику собаки. Эта лайка хаски принадлежала старику соседу, но со временем мальчик как бы невзначай присвоил ее себе. Преданная, но неласковая, крупная мохнатая бестия, она становилась очень свирепой, если ее раздразнить.

Он повесил ружье на плечо, а во внешний карман опустил сигнальный пистолет. Вряд ли они понадобятся ему для самообороны, собака отпугнет любых непрошеных попутчиков. Он дважды проверил все снаряжение, как его учили, и отправился в сторону моря.

Сначала нужно было пробраться через прибрежные торосы. Он остановился, выбирая дорогу. Море вдавливало массивные льдины в берег. Гигантские глыбы наползали одна на другую, ложась пластами, их комкало, как бумагу, они топорщились сверкающими пиками в небо, будто башни, или крошились и разбивались вдребезги. Они казались буреломом в чаще старого леса. Мальчик был рослым, крепким и сильным для своего возраста, но, когда он, карабкаясь, пробирался по зазубренному льду и криками подгонял собаку, иногда нетерпеливо ругаясь на местном наречии, — голос выдавал его возраст. Ему очень хотелось добраться сюда, хотелось поскорее стать настоящим мужчиной.

Тяжело дыша от напряжения, он добрался до открытого льда. Мальчик внимательно вглядывался в горизонт. Очки надежно защищали его глаза от сверкающего снега. На бескрайнем просторе невозможно спрятаться, но все же нужно было быть осторожным, готовым к любым неожиданностям. Окликнув собаку, мальчик отправился вперед. Спустя час он повернул на запад и двинулся вдоль берега. Он шел довольно быстро, чтобы не замерзнуть, и внимательно оглядывался по сторонам в поисках следов. Он знал, что ему вряд ли повезет заметить снежную лису. Они редко бродят просто так, без цели. Обычно хитрые маленькие зверьки крадучись следуют за полярными медведями, чтобы попировать на остатках их охотничьих трофеев, и стремительно исчезают при малейшей опасности. Ему встречались как цепочки больших следов тяжелых лап медведей, глубоко приминающих снег, так и цепочки крошечных и малозаметных отпечатков лис. Большинство следов были старые — вчерашние или недельной давности. Но мальчику было все равно. Грациозные маленькие лисы нравились ему живыми, а не мертвыми. От вида темной крови на снежно-белой шубке ему всегда становилось нехорошо. Он убеждал себя, что эта экспедиция — скорее испытание на независимость, вызов одиночеству, хотя понимал, что нужно практиковаться в стрельбе, нужно становиться жестче. Мужчина должен охотиться, чтобы выжить. Мужчина должен убивать.

Когда идешь молча, погруженный в свои мысли, время летит незаметно. Он дважды останавливался, садился на корточки, пил горячий сладкий чай из фляги и делился с собакой кусками сушеного мяса. Но от неподвижности становилось не по себе. Слишком холодно, лучше идти дальше. Солнце по низкой дуге плыло по небу, и мальчик повернул сначала на север, потом на восток и теперь возвращался туда, откуда пришел. Собака терпеливо шла рядом, иногда даже с закрытыми глазами. Несмотря на очки, мальчик тоже чувствовал резь в глазах от постоянного напряжения. Ни единой тени, кроме их собственных.

Но вдруг он что-то заметил. Сердце бешено заколотилось при виде следов, пересекавших его собственный след по диагонали. Медведь… Прошел, наверное, час назад или даже меньше. Следы на снегу были большими, и мальчик внимательно всматривался в горизонт. След терялся где-то в сереющей дали. По спине пробежала легкая дрожь. В его народе было врожденное преклонение перед белым медведем. Как говорили старики, лиса всегда приводит человека к нануку — на счастье или беду. Мальчик усмехнулся, вспомнив эту примету, и вдруг ощутил, как он беззащитен и уязвим. Тут же пожалел, что не послушался совета и пошел в море пешком. Он поглядел в сторону берега, прикидывая расстояние. Поселок был едва виден. Дым из труб поднимался прямо в небо четко очерченными столбами. Полчаса быстрого шага, может, чуть больше — точно определить он не мог.

Собака оживилась и быстро помчалась по следу, сильно натянув веревку, которую мальчик привязал к своему поясу. Он дернул веревку, прикрикнул на собаку, но хаски не послушалась команды — она вообще не особо их слушалась. В раздражении мальчик ударил ее ногой в бок, и она нехотя замедлила бег. Устрашающее рычание клокотало в ее горле, а шерсть на загривке встала дыбом. Возможно, ее просто заинтересовала тюленья полынья, но мальчик сомневался в этом. Он знал, что собака учуяла запах медведя и, повинуясь инстинктам своих предков — волков, была готова схватиться с ним.

Было все еще довольно светло, но мальчик решил немедленно возвращаться в поселок, и после недолгой борьбы с собакой они отправились в обратный путь. Но ветер дул в спину, и собака вертела головой, не оставляя надежды на добрую схватку. Она постоянно оборачивалась и рычала, останавливалась, чтобы принюхаться, и мальчик силой подгонял ее идти к берегу. Они все еще пытались переупрямить друг друга, как вдруг собака резко развернулась и рванула в обратном направлении, чуть не сбив хозяина с ног.

Там, вдалеке, стоял медведь. Он, должно быть, услышал их или учуял запах и свернул со своего пути. Теперь он преследовал их. Три черные точки треугольником — глаза и нос медведя — четко выделялись в сереющем свете, когда он смотрел прямо на них. Они, без сомнения, казались желанной добычей. Мальчик замер, силы сразу покинули его, колени задрожали. Ему отчаянно захотелось писать.

Медведь был виден все четче с каждым мгновением. Он шел странной неуклюжей походкой, неторопливо, не агрессивно. В его движениях не было ни настороженности, ни особой сосредоточенности. Просто целеустремленность. Медведь был необычайно крупный, но сквозь светлую желтоватую шкуру явственно проглядывала зимняя худоба.

Звук хриплого, влажного дыхания измученного голодом зверя наконец вывел мальчика из оцепенения. Пальцы в толстых перчатках нащупали сигнальный пистолет в кармане. Руки дрожали, когда он вставлял сигнальную ракету. Он закричал на собаку, чтобы та прекратила дергать и прыгать. Конечно, можно было спустить собаку, но мальчик все еще надеялся, что ее рычание и лай отпугнут зверя.

Мальчик выстрелил из ракетницы, как умел. Ярко вспыхнув, ракета с шипением пронеслась и упала у самых лап зверя. Медведь на мгновение замер, с подозрением принюхался, потом задрал морду вверх. Голова его медленно раскачивалась из стороны в сторону. Решив, что сигнальная ракета не стоит внимания, он снова двинулся вперед, но на этот раз более быстро и агрессивно.

Мальчик выпустил одну за другой еще несколько сигнальных ракет, но медведь увертывался от них и подходил все ближе. Мальчик приготовил ружье. Выстрел — его последний путь к спасению. Раненый медведь обезумеет от ярости, и его действия будут непредсказуемы.

Он сжимал тяжелое ружье дрожащими неуклюжими руками, однако снять перчатки было нельзя, потому что пальцы сразу же замерзнут и совсем перестанут слушаться. Его уже начинало трусить от страха и холода. Он не мог больше стоять без движения. Медведь был уже в тридцати шагах, и лучше отпустить собаку. Его все больше охватывала паника. Он отпустил собаку, и хаски кинулась на зверя. Медведь остановился в растерянности. Он разинул пасть при виде яростной соперницы, которая неслась прямо на него, потом обежала его кругом и в одном прыжке сомкнула челюсти на его задней лапе. Медведь дернулся и развернулся, чтобы добраться до собаки, но она повисла на нем, и все ее силы сосредоточились в злобно сомкнутых челюстях.

Мальчик смотрел на схватку, и его сотрясала сильная дрожь. Его учили, что никогда нельзя показывать зверю своего страха, но в реальности было все иначе, не так, как в хвастливых историях, которые часто рассказывали взрослые, сильно их приукрашивая. Этот огромный свирепый зверь был очень страшным, никто не сможет этого отрицать. В благоговейном ужасе мальчик видел, что его собака не испытывала никакого страха. Она была такая маленькая по сравнению со своим противником, но бросилась в бой с первобытной яростью своих предков.

Не зная, что делать, мальчик направил ружье на медведя. Собака не отпускала его лапу, но в какой-то момент в их бешеном танце медведю удалось освободиться от ее зубов и он кинулся прочь по льду. Собака помчалась следом.

Мальчик звал ее назад, но, когда она исчезла вдали, он развернулся и бросился бежать к берегу, с ружьем в руке, оставив рюкзак на льду. Поселок оказался гораздо дальше, чем он ожидал, но мальчик все бежал, ни о чем не думая. Кровь бешено пульсировала по всему телу, и замерзшие пальцы на руках и ногах начали согреваться. Теперь он отчетливо видел дома и побежал медленнее, тяжело и хрипло вдыхая ледяной воздух всей грудью.

Шум в ушах заглушал тихое поскрипывание снега за спиной. Медведь быстро и беззвучно двигался позади него. Первое, что мальчик услышал, — предостерегающий лай собаки. Он обернулся и увидел, что медведь несется прямо на него. Только потом он заметил собаку, серьезно раненную, истекающую кровью, но все еще преследующую зверя. Время как будто потеряло всякий смысл. Мальчик стоял как вкопанный, думая, как же медведь справился с собакой и насколько серьезны ее раны.

Медведь кинулся было на него, но вдруг внезапно остановился и стал на задние лапы во весь рост. Он был всего в пяти шагах, его тень чернела на снегу. Мальчик быстро направил ружье в косматую грудь, но в момент выстрела медведь стал на четыре лапы, и пуля просвистела в воздухе мимо цели.

Мощный удар огромной лапой отшвырнул мальчика на лед. Оглушающая, разрывающая боль в груди не давала дышать. Он понял, что скоро умрет. Медведь прыгнул на него, и, хотя мальчик ничего не чувствовал от боли, он услышал, что его нога треснула, как гнилая лосиная шкура.

Собака тоже была смертельно ранена, но преданность хозяину и ненависть к медведю придали ей силы, и она снова кинулась в бой. В полузабытьи от болевого шока мальчик смотрел на неистовые попытки собаки отвлечь медведя и недоумевал, почему он так невнимательно относился к ней, принимая ее преданность как должное.

Медведь предвкушал хороший обед, а в отличие от проворной, надоедливой собаки мальчик лежал неподвижно и обреченно ждал своего конца. Медведь раздраженно отбивался лапой от своей соперницы, но собака увертывалась от его когтей, хватала за задние лапы, заставляя его поворачиваться к себе в досаде и ярости. На какой-то момент мальчик пришел в себя, увидел ружье, валяющееся неподалеку, и попытался доползти до него, но тщетно. Он не мог двигаться — он едва мог дышать.

Он попытался вдохнуть воздух, и что-то вдруг неуловимо изменилось внутри него. Тихое спокойствие окутало его. Он знал, что конец его близок, но не чувствовал сожаления. Он не позволял себе никаких посторонних мыслей и чувств, и страх тоже покинул его. Тело расслабилось, и он повернул голову, чтобы бесстрашно принять неизбежную смерть.

Он с удивлением увидел сутулого старца, который появился из бешеной круговерти серого и белого меха. Мальчик помнил старика с давних пор. Тот устало шаркал к нему по снегу.

— Пойдем, сынок, — сказал он, — держи руку.

Он протянул загрубевшую скрюченную руку, но, как они ни пытались дотянуться друг до друга, их пальцы так и не соприкоснулись.

Часть первая

Глава 1

Кардифф, 2006

Доктор Давид Вудрафф смотрел на лицо жены сверху вниз, несколько отстраненно. По его мнению, было слишком рано заниматься любовью. Изабель страдала бессонницей и частенько будила его на рассвете: толкала коленями, щекотала спину сосками, вертелась и вздыхала.

Однако, когда ей наконец удавалось растормошить его и добиться своего, она, казалось, витала где-то далеко и притворялась спящей. Но его не проведешь. Уж слишком сильно она жмурила глаза и морщила лоб от старания. Для Изабель это была такая работа. Когда ритм их движений нарастал, она вытягивала руки за голову и хваталась за прутья спинки кровати. Кровать раскачивалась и глухо билась о стену. В раме кровати ослабли болты, что с ними периодически случалось, а Давид все забывал затянуть их потуже. Он попытался умерить свои движения, но Изабель протестующе застонала.

Кожа у нее на груди покраснела, она плотнее обхватила ногами его бедра, и тут на него навалилось это окаянное чувство долга. Как обычно, он старался достичь апогея одновременно с ней, закрыл глаза, надеясь, что волна ее оргазма накроет и его. Но нет, черт подери!

— Продолжай! — Она открыла совершенно ясные глаза и смотрела на него в притворном гневе. — Я с тобой еще не закончила!

— Шутишь? — подхватил он и повиновался, но, как бы он ни стискивал зубы, это не помогало. То неясное, противоречивое чувство, с которым он относился ко всей этой затее, влияло и на поведение его, так сказать, жизненно важного органа. Он замедлил движения, а потом и вовсе остановился.

— И это все? — с неестественной легкомысленностью спросила она. — Сегодня последний день, подходящий для зачатия.

— Да ладно тебе, дорогая, — Давид отодвинулся от жены. — Все не так уж аптекарски строго и точно.

Хотя лицо Изабель все еще горело от возбуждения, она зевнула, натянула простыню до подбородка и уставилась в потолок. Давид издал вздох и повернулся к ней:

— Послушай, Изабель, мне очень жаль. Может, твое тело и работает точно в соответствии с календарем, но мое — нет.

— Ладно, — согласилась она, — только, пожалуйста, объясни мне, что я делаю не так?

— О Боже, Изабель, давай не будем об этом. Сейчас пять часов утра.

Он резко перевалился на спину и посмотрел на застекленный потолок, где брезжил рассвет. Устало коснулся ее руки:

— Давай спать. Твой последний подходящий для зачатия день еще даже не начался.

— Как скажешь. — Она повернулась к нему спиной, и вскоре ее дыхание изменилось: стало глубоким и спокойным. Давид попытался отключить рассудок, отмахнуться от досадного чувства неудачи, но в какофонии птичьего гама в саду было что-то пронзительно-тревожное. Его пробрала зябкая дрожь, и он поплотнее укутался в одеяло.

Он наконец впал в дрему, когда услышал, как почтальон просунул корреспонденцию в почтовый ящик. Крышка ящика щелкнула, и почта с шелестом рассыпалась по кафелю в прихожей. Он попытался вернуться в то пыльное, прожженное солнцем место с ярко-голубым небом, которое ему снилось, но эта попытка вытолкнула его из сна в реальность, как пробку из воды.

Давид посмотрел на будильник через плечо спящей жены. Было чуть больше семи. Изабель лежала на боку и тихо посапывала, натянув простыню на голову, заслоняясь от света. Он нырнул к ней под одеяло. Они были примерно одного роста, и ее длинные ноги терялись в темноте где-то там, на краю кровати. В этой полутьме он смотрел на их обнаженные тела, такие похожие и такие разные и, с медицинской точки зрения, абсолютно несовместимые. Сперматозоиды никак не хотели проникать в яйцеклетку, хотя они с женой очень старались, испробовав почти все доступные способы и средства. Рис Джоунз, акушер-гинеколог, консультирующий их врач с внушительными рекомендациями и множеством дипломов, с неохотой признал поражение. Он хлопал их по спинам и уверял, что беременность все еще может наступить естественным путем, нужно только время и терпение, а еще необходимо измерять температуру и следить за календарем, но Давид понял: врач намекает, что надеяться можно только на чудо. Им обоим уже за сорок. И потом, он был сыт по горло. Горько, что между ними оставалось так мало чувства. Нить желания с его стороны становилась такой тонкой и непрочной, что это пугало его. Он пытался объяснить жене, что ушло нечто очень важное, что он чувствует себя слишком старым для отцовства — но Изабель была непоколебима в желании добиться своего.

Он встал с кровати, надел халат и спустился на кухню. Включил чайник и поднял шторы. Было прохладно. Типичное дождливое кардиффское утро. Мертвые листья прилипли к окну, а подоконник позеленел от плесени. Давид не помнил, когда он в последний раз видел солнце, хотя вроде бы еще лето. Засыпав горсть кофейных зерен в кофемолку, он слушал бешеное жужжание и одновременно прислушивался, не проснулась ли жена, — такой шум и мертвого поднимет. Сверху из спальни не доносилось ни звука. Он вдохнул дразнящий аромат — несусветную смесь запахов бара на Средиземноморском побережье и привычных утренних обязанностей.

Пока варился кофе, он сходил за почтой. На полу в прихожей, как обычно, валялась кошмарная куча корреспонденции. Он сгреб ее, рассортировал на три стопочки на столике в прихожей: его почту, почту жены и всякие рекламные проспекты. Стопка Изабель была гораздо больше других, и это значило, что ей предстоит немало работы. Однако все счета, кажется, были на его имя. Давид захватил свою стопку писем на кухню. Среди прочих бумаг был план доклада, который он пообещал сделать в Бристоле, — утомительная работа, к которой придется долго и тщательно готовиться. Отодвинув остальную почту, он задержал взгляд на одном, заинтересовавшем его нежно-голубом конверте авиапочты из тонкой бумаги, адресованном ему и подписанном каким-то детским почерком. Он рассмотрел незнакомую марку. Канадская. Штемпель свидетельствовал, что письмо отправлено из Лосиного Ручья, Северо-Западные территории.

— Лосиный Ручей?.. — повторил он вслух, уставившись на штемпель.

Давид перевернул конверт. Сзади красовалась блестящая наклейка в виде синего слоника. Вероятно, кто-то откопал что-нибудь из забытых им вещей или кто-то из старых знакомых решил напомнить о себе. После стольких лет? При мысли об этом в животе что-то напряглось. Указательным пальцем он вскрыл тонкий голубой конверт.

Уважаемый доктор Вудрафф!

Надеюсь, Вы не рассердитесь на мое письмо. Я думаю, что я Ваша дочь. Меня зовут Миранда, и у меня есть брат-близнец Марк. Я так долго мечтала Вас найти! Совершенно задергала маму, расспрашивая о Вас. Потом один добрый врач-англичанин, который приехал работать в нашей больнице, помог маме найти Вас в медицинском справочнике.

Если Вы забыли мою маму (Шейлу Хейли), то вспомните: это та красивая женщина, в которую Вы были влюблены, когда жили в Лосином Ручье (это такая дыра, что я совсем не виню Вас в том, что Вы уехали отсюда). Теперь я уже достаточно взрослая (почти тринадцать лет), поэтому мама мне все рассказала — как Вам пришлось вернуться в Англию, и как Вы не смогли пожениться, и все такое. Это так печально! Я написала об этом в школьном сочинении. Назвала его «История любви». И получила «отлично». Мисс Басьяк очень понравилось.

Пожалуйста, напишите или позвоните мне, как только получите это письмо.

С уважением,

Миранда.

Ниже были написаны адрес и номер телефона.

Некоторое время Давид стоял без движения возле кухонной раковины. Снова и снова перечитывал письмо, ничего не понимая, пока не почувствовал, как замерзли ноги. На кафельном полу они застыли так, будто он стоял на голом льду. Он глянул вниз: пальцы ног сжались, покрылись мурашками и посинели от холода. Девушка, полураздетая, неподвижная на снегу — на прекрасном, бескрайнем снегу. И на краю этой ослепительной белизны — четкий силуэт маленькой лисички, неуловимое создание его совести. Когда-то один эскимосский шаман посоветовал ему обращать внимание на ее присутствие. Сердце бешено колотилось. Речь шла о странном случае из его прошлого, и ему вдруг стало необъяснимо страшно.

— Эй! — голос Изабель сверху, из спальни, заставил его вздрогнуть. — Как вкусно пахнет кофе!

— Несу, — крикнул он в ответ. Сунув письмо в карман халата, он вернулся к привычным утренним хлопотам.

Изабель примирительно улыбнулась, когда он протянул ей чашку с кофе, но он не заметил ее раскаяния. Его мысли были заняты письмом, в памяти проносились мириады позабытых деталей. Шейла Хейли… Это невероятно… Невозможно.

— Послушай, дорогой. Я знаю, что была… — начала Изабель, но остановилась. — Что случилось?

Его решение оставить странное письмо при себе тут же исчезло. Конечно, это дело его прошлого, но он совершенно не умел ничего от нее скрывать.

— Я получил письмо. Похоже, меня кто-то с кем-то перепутал.

— Кто и с кем? — Она подняла голову и улыбнулась ему. — И насколько это серьезно?

Боже, это было совсем не смешно. Он плюхнулся на кровать рядом с ней:

— Соберись с духом, это довольно странное дело. — Он нехотя достал конверт из кармана и протянул ей. — Посмотри, может, ты сможешь понять.

Глядя на него, Изабель поставила чашку на прикроватный столик, вынула тонкий лист из конверта и развернула его. Он следил за ее лицом, пока она читала, беззвучно произнося каждое слово. Минуту она сидела тихо, уставившись на лист бумаги. Потом прочитала снова, уже вслух. Прочитала бегло, детским голоском с отчетливым американским акцентом. Она всегда умело подражала. Ее шутливый тон подействовал на него расслабляюще, и он на мгновение подумал, не сама ли она написала это письмо. Просто ради шутки. Или чтобы проверить его. Но лицо ее сделалось очень бледным, даже губы побелели.

Она бросила письмо ему на колени:

— Что это значит?

— Ну, что я тебе говорил?!

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Кто эта женщина?

Давид растерянно пожал плечами.

— Ты бросил в Канаде беременную любовницу?

У него на шее начали проступать красноватые пятна. Он отчетливо ощущал эти маленькие горячие очаги. Изабель заметила их и просто сверлила его взглядом. Она всегда считала эти пятна признаком вины, а он точно знал, что это просто реакция на стресс, — у него всегда так было. Его охватило раздражение:

— Ой, ради всего святого! Конечно, нет!

— Тогда что это значит?

Он не знал, что сказать, и спрашивал себя, какого черта надо было показывать это письмо. Естественно, она потрясена и требует от него объяснений. А ведь можно было просто порвать письмо, бросить в мусорное ведро, выплеснуть сверху кофейную гущу — этим бы дело и кончилось.

— Мне знакомо это имя. Шейла Хейли была старшей медсестрой в больнице, где я работал. Но уверяю тебя, у меня с ней ничего не было. — Он ощутил, как запылало лицо. — Клянусь, у меня просто не может быть никаких отпрысков в Лосином Ручье! Это абсолютно исключено.

Ситуация была совершенно абсурдной.

— И не забывай, — резко добавил он, — что число жизнеспособных сперматозоидов у меня — три горошины на ведро, ты сама мне об этом часто говоришь.

— Да, я знаю, — согласилась Изабель. — Но это теперь. — Она откинулась на спинку кровати, нервно поглощая кофе из чашки маленькими глотками. Его яростное отрицание, очевидно, не убедило ее. Они оба замолчали.

Давид закрыл глаза, вспоминая события года, проведенного в Канаде. Могла ли какая-то женщина забеременеть от него, да так, чтобы он об этом не узнал? Он не был неразборчив в связях, это не в его стиле. И все же это не было невозможным, он не был там так уж целомудрен. Но с его манией к предохранению случайная беременность была маловероятна. И в любом случае речь шла об определенной женщине, Шейле Хейли, к которой он никогда и близко не подходил.

— А не могло ли быть так, что ты напился и переспал с ней, а потом забыл об этом? — спросила Изабель.

Он мог понять, почему она так зациклилась на этом, но ему не очень понравились жесткие нотки в ее голосе.

— Изабель, ты же знаешь, что я не такой. И я, с твоего позволения, не перепихиваюсь!

— Конечно, перепихиваешься, дорогой, — улыбнулась она, — почему ты так оправдываешься? Это вполне разумное объяснение.

— Я не оправдываюсь, — рассмеялся он. — Черт, ты ведь знаешь обо мне все на свете. Говорю тебе, это ошибка. Или кто-то там совершенно спятил. Навязчивый бред или что-то в этом роде. Откуда я знаю?

Он не хотел что-то от нее скрывать — она этого не заслуживала, но на самом деле она, конечно, не знала о нем всего. За годы брака они понемногу выкладывали друг другу тайны своего прошлого и своей совести, признавались во всех подробностях в самых неблаговидных и самых отвратительных поступках. И все же он умудрился оставить при себе свой арктический опыт — окошечко в его жизнь, слишком хрупкое и в какой-то мере слишком ценное, чтобы открывать его перед ее острым испытующим взором.

Внезапно ожило радио, заведенное на восемь часов. Изабель потянулась, чтобы выключить его, но Давид остановил ее:

— Давай послушаем новости.

— Сейчас? Ты серьезно? — Она потрясенно смотрела на него, потом включила звук на полную мощность. Они притворялись, что слушают перечисление ужасов и несчастий дня: взрывы заминированных машин в Ираке, наводнения в Китае и продолжающаяся гуманитарная катастрофа в Судане. Через несколько минут она резко выключила радио.

— Давид, тебе не кажется, что мы должны поговорить?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться к реальности и сфокусировать взгляд. Он посмотрел на жену. Свет от окна падал на ее густые светлые волосы, переливающиеся и сверкающие, как солнечные блики на воде. Столь беспокойное утро заострило тонкие черты ее лица. Нос казался немного длиннее, а умные карие глаза — пронзительнее. Она потрясающая женщина, особенно в критических ситуациях. Она вечно жаловалась, что плохо быть высокой и крепкой. Мужчины никогда не считают тебя беззащитной. Приходится заботиться о себе самой, никто не откроет перед тобой двери. Она была права — Давид не сдержал улыбки, — только она могла выглядеть такой неприступной.

Она заметила его улыбку и с нарочитым раздражением принялась рыться в ящике тумбочки. Нащупала там пачку табака и папиросную бумагу. Давид наблюдал, как она сражалась с тонкой бумагой, сворачивая неровную сигаретку длинными изящными пальцами, затем провела языком туда-сюда по краю мятой бумажки.

— Ты уверена, что хочешь курить? — спросил он, хотя было что-то соблазнительное в этой вредной привычке. — Ты же бросила, помнишь? Три недели назад.

— Кому какое дело? — ответила она, поджигая сигарету, и с удовольствием затянулась.

— Давид, а может, это чья-то идиотская шутка? Может, это дурацкий розыгрыш кого-то из твоих друзей с извращенным чувством юмора?

Он рассеянно поглаживал ее бедро.

— А кто из наших знакомых может придумать такое? Не думаю. У меня нет ни друзей, ни врагов с таким богатым воображением.

Изабель закашлялась и затушила окурок об открытку, которую он подарил на ее день рождения неделю назад.

— А как насчет кого-то там, в их медвежьем захолустье? Ты кого-нибудь отшил? Как насчет той медсестры? У нее на тебя что-нибудь было? Может, это своего рода шантаж?

— Не-а… — Он затряс головой. — Не могу представить, что и почему. Это ж было четырнадцать лет назад!

— Серьезно. Зачем женщине пытаться повесить отцовство на мужчину, который находится так далеко, да еще и врач? — Изабель решительно обхватила колени. — Простой анализ крови докажет, что это неправда; любой мало-мальски образованный человек это знает. А ведь она медсестра. И потом, эти бедные дети — двойняшки… Какая мать позволит ребенку писать письмо зря… человеку, который не является на самом деле отцом?

— Я думаю, это просто маленькая девочка с богатым воображением. — Он посмотрел на часы. Пора вставать, времени просто поваляться на кровати уже не было. Утешительно похлопав ее по руке, он стал подниматься. — Кто бы она ни была, жалко девочку.

— Очнись, Давид, — Изабель стукнула кулаком по кровати, сбив открытку, и пепел рассыпался по простыне. — Это не какая-то девочка с больной фантазией. Очевидно же, что ее мать предприняла какие-то шаги, чтобы разыскать тебя. Думаешь, можно просто закрыть глаза — и бац! — проблема исчезнет? Как это на тебя похоже!

Задетый ее вспышкой, он встал и пошел в душ. Он подставил голову под струю горячей воды и там, как под обжигающим куполом, попытался отогнать от себя все неприятные мысли. Но сегодня этот прием не срабатывал. Шейла Хейли… Он ясно видел ее, слишком ясно. Он поднял лицо под колючие струи воды, чтобы смыть ее образ из памяти.

* * *

Давид сидел на табурете в перерыве между операциями, ожидая, пока Джим Вайзмен, анестезиолог, подготовит следующего пациента. Он нервничал, то и дело поглядывал на часы на стене и чувствовал, как нетерпение усиливается. Он понимал, что не может позволить себе отвлекаться от предстоящей работы. Сделал несколько глубоких вздохов, пошевелил пальцами в резиновых перчатках, чтобы снять напряжение в руках. День всегда шел наперекосяк, если они с Изабель расставались поссорившись, а последние несколько недель невысказанное напряжение между ними особенно сильно влияло на их общение по утрам. Ее биологические часы интенсивнее всего давали о себе знать в момент пробуждения, и она частенько бывала не в духе. А теперь еще это чертово письмо. Но он был абсолютно уверен: предположение по поводу его отцовства абсурдно. Тогда почему оно так беспокоило его? Зачем вообще реагировать на письмо ребенка, введенного в заблуждение, на глупое предположение, выдвинутое против совсем не того человека, который живет где-то далеко, за тысячи километров?

— Все готово, — позвал его Джим, дав наконец наркоз пациенту. Веселая низкорослая новенькая медсестра, молодая женщина с Ямайки, покачивала огромными бедрами в такт какой-то мелодии, звучавшей, должно быть, в ее голове. Остальные ассистенты стояли, ожидая его, непроницаемые под своими масками.

— Под какую музыку вы танцуете? — спросил он медсестру, делая надрез в брюшной полости пациента.

— Я ничего не слышу, — ответила медсестра, и ее колоссальный бюст заколыхался от смеха. — Вам, наверно, такая музыка не нравится, мистер Вудрот?

— Вудрафф… Вы постоянно двигаетесь, и это меня на самом деле отвлекает. Вы не возражаете?

— А почему я должна возражать? — явно непонимающе ответила сестра. — У каждого свое мнение. Я не в обиде, — она усмехнулась и продолжила покачивать бедрами.

Такой ответ, лишенный всякого раскаяния, сразу улучшил его настроение. Черт, действительно, им тут совсем не помешает немного такой неанглийской чувственности, а то все такие хмурые! Они продолжали работать в молчании, танцующая медсестра мастерски справлялась со своими обязанностями.

— Чертова Шейла! — еле слышно прошептал Давид, швыряя в лоток удаленный аппендикс.

— Вы что-то сказали? — сестра подняла на него глаза.

— Нет, ничего.

Она подала ему инструмент, и Давид на мгновение уставился на него, с трудом соображая, для чего он нужен. Он вдруг понял, что неясные мрачные предчувствия вызывает не письмо девочки с ее странными утверждениями, а сама Шейла Хейли. Если эта женщина подговорила на написание письма свою дочь (если у нее вообще есть дочь), то у него точно будут неприятности, в этом Изабель права. Но почему она решила сделать это только теперь, через четырнадцать лет, когда он находится на другом краю света? Наверное, у ненависти нет границ во времени и пространстве. Внезапная дрожь пробежала по его шее и плечам.

— С вами все в порядке? — спросила сестра. Джим выглянул из-за перегородки. За масками невозможно угадать, о чем они подумали. И Джим, и медсестра — он даже не знал ее имени — казались обеспокоенными. Давид склонился над операционным столом и постарался сосредоточиться. Прежде чем начать зашивать брюшную полость, он тщательно проверил впадину вокруг кишки во избежание дивертикула Мекеля. Предстояло проделать очень кропотливую работу, чтобы остался только едва заметный шрам. У пациентки, девушки лет двадцати с небольшим, был очаровательный гладкий животик. Она останется довольна.

Давид снял перчатки и халат и направился в комнату отдыха. Он сидел за ноутбуком и заносил записи в медицинскую карту пациентки, когда в дверях появился Джим, неуклюжий и привычно сутулый.

— Все нормально? — как бы между прочим спросил он, наливая в чашку густой черный кофе из автомата.

— Да… А что? — Давид поднял на него глаза.

— С тобой все в порядке?

Неужели так заметно, что ему трудно сосредоточиться? Джим — один из немногих людей на работе, кто хорошо его знал. Он знал об их с Изабель проблеме, о курсе лечения от бесплодия и обо всех неприятностях, связанных с этим.

— Да, отлично, — солгал Давид и снова уставился в экран.

— А Изабель?

— Ничего пока. Никак не успокоится. По крайней мере, у нее сейчас много заказов. Ее бизнес расширяется. Грех жаловаться. Кто знает, — рассмеялся он, — может, пораньше выйду на пенсию.

— Не болтай ерунды, посмотри на себя, — возразил Джим и поглядел на свою расплывшуюся талию.

Давид закрыл ноутбук и стал собирать вещи. На мгновение у него возникло желание рассказать Джиму о письме, но вместо этого он толкнул друга в живот и сказал:

— Садись на велосипед, дружище, и не трать время на пустые разговоры.

На самом деле ему не хотелось идти домой. Такие проблемы нельзя просто отложить в дальний ящик. Изабель будет говорить об этом весь вечер. Они будут перечитывать письмо в поисках каких-нибудь зацепок. Будет еще уйма вопросов, а ему больше нечего добавить.

Он медленно шел по коридору, забрел в мужской туалет и закрылся в кабинке. Поставил чемоданчик на пол и уселся на крышку унитаза. Кто-то вошел, отлил, шумно кашляя и сплевывая, потом открыл кран. Давид смотрел, как пара ног в шлепанцах прошаркала мимо его кабинки и исчезла. Как глупо! Что он здесь делает? Он же может посидеть в столовой, или на скамейке в парке, или, еще лучше, в пивной за кружечкой пива.

Он уронил голову на руки. Из всех возможных мест — Лосиный Ручей!.. Крепко зажмурившись, он пытался вспомнить этот городок, но перед мысленным взором представали только ледяные просторы.

Давид всегда старался избегать воспоминаний о причине, по которой он вообще туда поехал, — тот случай, который много лет назад вынудил его бросить успешную хирургическую карьеру и отправиться в эту Богом забытую дыру, куда ни один человек в здравом уме не поедет добровольно. Но воспоминание о катастрофе никогда его не оставляло. Оно всегда было тут, в уголке памяти. И это была одна из причин, по которым он никогда не рассказывал о времени, проведенном в канадской глуши.

Отправляясь туда, он наивно надеялся, что Лосиный Ручей станет убежищем от чувства стыда. Он так отчаянно хотел убежать, спрятаться и не представлял, что его ожидает. Единственной его целью было убежать как можно дальше, в самое отдаленное место на Земле, которое только можно выискать.

Глава 2

Лосиный Ручей, 1992

Давид так вцепился в подлокотники кресла, что побелели костяшки пальцев. Крошечный самолетик, казалось, падал на землю вертикально вниз, потом запрыгал по бетону, как галька по поверхности пруда. Наконец он круто развернулся, прежде чем затормозить и остановиться возле края взлетной полосы. Давид только тогда выдохнул, возблагодарил Всевышнего и потряс руками, восстанавливая кровообращение.

Он забрал свои вещи и улыбнулся крепкой стюардессе, которая решительно проводила его и трех других пассажиров к трапу. Нужно было торопиться, так как самолет летел дальше, на остров Резолют — последний форпост на пути к Северному полюсу. Давид вышел из самолета, жара стояла неподвижной стеной. Воздух был густой, ни дуновения ветерка. Уже через мгновение он почувствовал, как кожа становится влажной и липкой. Непрерывный тихий гул пронизывал тишину, вероятно, жужжали насекомые, хотя их не было видно.

Возле здания терминала стояли две машины такси. Попутчики Давида быстро уселись в более чистую машину. Оставался раздолбанный «Крайслер-Валиант» — эта модель ему очень нравилась в детстве — с большой вмятиной на переднем бампере. Давид вопрошающе поднял брови, и женщина за рулем кивнула. Он подхватил свои чемоданы и потащил их к машине.

— Черт меня подери! — протянула женщина, помогая ему загрузить чемоданы в багажник. У нее был сильный непонятный акцент. — Похоже, вы к нам надолго.

— Да, месяцев на десять, — улыбнулся Давид в ответ на ее веселую ухмылку и забрался на пассажирское сиденье, покрытое собачьей шерстью.

— Осторожнее… Работаете в лесничестве? — Женщина запрыгнула в машину и беззастенчиво уставилась на него.

— Нет, — твердо ответил он, чувствуя, что сейчас расплавится. — Вы не могли бы отвезти меня в гостиницу «Клондайк»?

— Запросто. — Она завела мотор и выехала с покрытой гравием стоянки, оставляя позади клубы пыли в неподвижном воздухе. — Чем занимаетесь, мистер? — продолжала расспрашивать женщина, внимательно оглядывая его безупречный темно-синий костюм. — Этот шикарный прикид уже через денек-другой будет иметь жалкий вид! — усмехнулась она.

— А что я, по-вашему, должен надеть? — спросил Давид, разглядывая свои брючины, к которым прилипла собачья шерсть.

— Зависит от того, кем вы работаете, — гнула свое женщина. — Вы ведь не лесоруб! — Она от души рассмеялась от своего предположения, а потом полностью перестала следить за дорогой и повернулась к нему в ожидании ответа.

— Я врач, — признался он.

— Классно! — восторженно завизжала она. — Так я и подумала! — Она слегка повернула руль, объезжая выбоину. — Я больше, чем кто-либо, рада, что встретила вас, это уж точно! — Женщина сняла руку с руля и крепко пожала ладонь Давида. — Я Марта Кусугак. У меня на ноге нарыв, и он жутко болит. Особенно больно, когда ведешь машину. Смотрите, — нагнувшись, она стащила туфлю и показала наполненный гноем нарост на подъеме ступни.

— Да, это серьезный нарыв, — согласился Давид и уставился на ухабистую извилистую дорогу в надежде, что и водитель сделает то же самое.

— Завтра будете в клинике? — спросила она, выжидающе глядя на него.

— Надеюсь. — Вот и его первый пациент… Быстро!

— Хорошо, тогда считайте, договорились, — она снова натянула туфлю. — Доктора у нас здесь — дерьмо, я вам так скажу. Спросите у меня про любого — все выложу как на духу! — Она, очевидно, ожидала, что пассажир засыплет ее вопросами, но он хранил молчание. Она снова глянула на него из-под челки и спросила подозрительно: — А что привело такого симпатягу, как вы, в эту дыру среди леса?

Давид уговаривал себя, что совсем незачем раздражаться. Никто ничего не знает о его прошлом, кроме того, что он указал в резюме. Директор больницы, доктор Хогг, даже не проверял его рекомендации. В любом случае, даже если бы узнали, почему он здесь, это наверняка не имело бы никакого значения. Молодые хирурги не приезжают в Лосиный Ручей ради развлечения.

Марта разглядывала его с нескрываемым интересом, ожидая ответа.

— А почему вас это интересует? — поддразнил ее Давид, чтобы скрыть неловкость. — Вы хотите сказать, что это неподходящее место для такого славного парня, как я?

— Парня? — Марта захихикала и нажала на тормоз, чуть не сбив какого-то пушистого зверька, перебегавшего через дорогу. — Ну, уж для таких, как я, место вполне подходящее. Мы называем его задниц… задом мира. — Она снова повернулась к нему. — Они же приезжают сюда потому, что больше им ехать некуда. Я имею в виду работу.

— Кто это они?

— Ну, вы понимаете… врачи.

У Давида непроизвольно сжались челюсти:

— Нам еще долго ехать?

— Знаете, а у нас тут своя медицина. Я научилась нескольким приемчикам от бабки. — Она снова взглянула на него искоса и хмыкнула. — Спорим, и я могла бы научить вас некоторым штукам.

Сдавшись, Давид рассмеялся. Она тоже. Он вдруг почувствовал, что его признают человеческим существом, хоть все врачи и дерьмо (если бы она только знала какое!).

— Мне пора начинать беспокоиться? — спросил он. — Что-то вы меня слишком долго везете.

— Да уж, такому симпатичному малому нужно быть осторожным. Тут полно женщин, которые были бы не прочь наложить на вас свои липкие лапищи, это уж я точно говорю. Сколько вам? Где-то тридцать?

— Около того, но я никому не говорю, — улыбнулся Давид.

Он незаметно глянул на собеседницу. Без сомнения, она из местных индейцев. Голова на широкой, крупной шее крепко сидела на мягких плечах. Жесткие черные волосы заплетены в косу. Грудь маленькая по сравнению с круглым животом, худощавые мускулистые ноги в чем-то типа лосин. Но кожа гладкая, свежая, а в глазах озорной блеск.

Вдалеке показался город. Приземистый, ни одного здания выше двух этажей, он выглядел угрюмым. Вокруг — редкий хвойный лес, а вдали виднелись горы. Жаркий воздух маревом дрожал над домами. Они проехали мотель с какой-то постройкой из хилой дранки. Вдоль дороги стояли низенькие домики, дальше — кафе Коллина, еще одно полуразрушенное здание. Машина со свистом пронеслась по широкой главной улице. Давид глядел по сторонам с тревожным интересом. Так вот ты какой, Лосиный Ручей! Доктор Хогг в письмо с описанием работы вложил снимок с воздуха и выцветшую открытку. Она выглядела довольно экзотично — настоящий субарктический аванпост, укрытый слоем льда. Туристический рекламный проспект описывал это место таким образом: «Посреди прекрасного ландшафта с высокими горами, реками и сверкающими озерами бескрайний северный лес, редеющий по мере приближения к арктической тундре». В реальности Лосиный Ручей оказался кучкой уродливых пыльных развалюх, окруженных тысячами квадратных миль пустынных лесов. Давиду пришлось напомнить себе, что сейчас конец лета. А тот жутковато-загадочный ландшафт имел непосредственное отношение к середине зимы, когда температура опускается до пятидесяти градусов ниже нуля. Очень скоро он ощутит это на себе.

Завизжали тормоза. Марта резко остановила машину перед странноватым помпезным строением с фальшивым фасадом, как в вестернах. Затейливые рамы и элегантные балкончики были сделаны из дешевого пластикового молдинга, который уже местами выцвел и потрескался. На вывеске, покачивавшейся на позолоченных цепях, значилось, что это — отель «Клондайк».

— Ну, вот мы и приехали, — объявила Марта с какой-то собственнической гордостью. — Здесь на много миль вокруг ничего лучшего не найти.

Она повернулась и поглядела ему в глаза:

— Теперь слушайте, док. Когда вам понадобится такси, звоните в любое время дня и ночи, ладно?

— Спасибо, Марта, но я предпочитаю ходить пешком. Это же крошечный городишко, — ответил он, кивком указывая на дорогу. — Ну для чего мне может понадобиться такси?

— А вот подождите, — насмешливо бросила Марта. — Скоро станете таким, как все. Тут никто не ходит пешком. Либо слишком жарко и пыльно, либо слишком холодно и скользко, либо вы будете слишком пьяным. Последнее — вероятнее всего. — Ее голос смягчился, когда она получила двадцать долларов без сдачи. — Берегите себя, молодой человек. Я серьезно! Этот городишко шутить не любит.

Несколько человек околачивалось возле пластиковых портиков гостиницы, в основном это были местные индейцы. При ярком солнечном свете они выглядели иссушенными и сморщенными — невысокие жалкие бедняки. Некоторые из них казались пьяными, хотя было всего три часа дня.

Когда Давид поднял чемоданы и двинулся к двери, один из них быстро шагнул к нему и попытался выхватить один из чемоданов. Давид сопротивлялся, потрясенный внезапным нападением. Во время короткой схватки они оба вцепились в ручку чемодана, пытаясь вырвать ее из рук противника. Остальные, облокотившись о стену, следили за происходящим и тихо посмеивались. Никто не двинулся, чтобы вмешаться.

— Я не пытаюсь вас ограбить, мистер! — воскликнул нападавший, внезапно отпустив ручку чемодана. Давид потерял опору, отшатнулся назад и упал, споткнувшись о второй чемодан, который он бросил на землю.

— Я только хотел вам помочь, — продолжал мужчина, глядя сверху вниз, как Давид барахтается в пыли. — Вам здесь оказывают настоящее северное гостеприимство. — Он пожал плечами, и наглая ухмылка появилась на его темном лице. — А там как хотите.

Давид вскочил и отряхнул одежду.

— Могли бы хоть что-то сказать. — Он был уверен, что мужчина намеренно подстроил так, чтобы он упал.

— Ладно, — сказал мужчина, — мелочи не найдется?

Давид холодно смотрел на него какое-то время. Эта стычка лишила его присутствия духа. Интересно, приняли ли эти люди его за какого-то заезжего бизнесмена и решили подшутить или такая скрытая враждебность здесь привычная неприятность?

— Вы это серьезно? — сердито ответил Давид, считая, что последнее слово должно остаться за ним.

Мужчины рассмеялись. Давиду показалось, что по каким-то необъяснимым причинам они были на его стороне, и атмосфера сразу утратила агрессивность. Оглянувшись, он увидел, что Марта Кусугак стоит у машины, скрестив руки. Она едва заметно кивнула, сдержанно подбадривая его. Собрав все свое самообладание, он понес чемоданы в холл гостиницы.

* * *

Кормили в ресторане гостиницы на удивление вкусно. Давид подкрепился пирогом с лосиным мясом — их фирменным блюдом — и рисом с брусничным соусом. Домашнее вино было чересчур сладким, но он все же выпил — нужно было снять стресс. В зале кроме него была лишь пожилая пара в углу. Они распивали бутылку какого-то янтарного напитка и молча курили, каждый свои сигареты.

В пивном зале, напротив, было шумно. В арке, через которую в зал ресторана доносился шум и запах сигаретного дыма, Давиду была хорошо видна стойка бара. Мужчины в грубой одежде толкались вокруг маленьких столиков, а официантки в мини-юбках носились туда-сюда, одной рукой удерживая огромные подносы, уставленные полными бокалами пива, а другой рукой, вытянутой вперед, отодвигали в стороны головы посетителей.

В арке появилась какая-то пара, они увидели Давида и направились к нему.

— Давид Вудрафф? — спросил мужчина.

— Да, это я.

В тусклом свете подошедший выглядел привлекательным и подтянутым, ну, может, чуть худощавым. Светлые волнистые волосы лежали на плечах. На нем были удобные свободные джинсы, а ремень из обработанной кожи украшала затейливая серебряная пряжка. На его спутнице, рыжей эффектной женщине, была короткая узкая кожаная юбка. Белая облегающая блуза подчеркивала грудь. Но, несмотря на весьма провоцирующий наряд, выглядела она строго. Оба были одного с Давидом возраста — слегка за тридцать или около того.

Давид, слегка озадаченный, жестом пригласил их присесть. Длинные волосы и нестрогое одеяние подошедшего мужчины не позволяли угадать его профессию.

— Иен Брэннаган, — представился он наконец.

— Ах да, конечно! — воскликнул Давид, пытаясь скрыть удивление. Во внешнем виде его будущего коллеги было что-то отчетливо немедицинское. — Не ожидал увидеть… Не думал, что познакомлюсь с кем-нибудь до завтрашнего утра.

— Завтра придется знакомиться со многими. — Иен Брэннаган легонько похлопал его по плечу и сел, выдвигая стул рядом с собой для спутницы. Лицо ее оставалось непроницаемым. Иен Брэннаган выглядел открытым и дружелюбным, несмотря на острые черты лица, квадратный подбородок и длинный нос. Губы у него были тонкие и бледные, но открытая широкая улыбка обнажала отличные крепкие зубы. При ближайшем рассмотрении лицо казалось озабоченным и усталым.

Давид повернулся к женщине, ожидая, что его представят.

— Я Шейла Хейли, — сказала она, протянула руку, крепко пожала его ладонь, но ничего больше не добавила.

— Ты нам послан Богом, друг мой, — сказал Иен Брэннаган. — Мы пребываем в отчаянии с тех пор, как твой предшественник, мсье Одент, покинул нас две недели назад. В больнице чертов бардак!

— Правда? — Давид откинулся на спинку стула, стараясь выглядеть вальяжным. «Чертов бардак! И я — то, что им нужно?»

Иен Брэннаган зажег сигарету и посмотрел на остатки пирога на тарелке.

— Не возражаешь, если я закурю? — он откинулся назад и рассматривал Давида отстраненно, но дружелюбно. Женщина тоже смотрела на него, но менее приветливо. Она слегка отодвинула от них свой стул и привычно скрестила ноги.

— Как давно ты здесь, Иен? — спросил Давид.

— Больше года, — Иен слегка нахмурился. — Две зимы, если точнее. Боже, как летит время!

— Но тебе здесь нравится?

— Так себе, — уклончиво ответил Брэннаган и глубоко затянулся. На кончике сигареты вырос длинный столбик пепла. Иен заметил, что Давид смотрит на сигарету. Пепельницы не было, и он струсил пепел в тарелку, на остатки пирога с сочным мясом. Давид непроизвольно вздрогнул. «Урок номер один, — подумал он вдруг, — никаких любезностей или приличных манер».

Симпатичная темноволосая официантка появилась из бара и подошла к их столику. С заметной фамильярностью она обратилась к Иену:

— Принести тебе и твоему другу выпить?

— Да, пожалуйста. — Иен несколько мгновений смотрел ей в глаза. — Принеси пару бутылок «Экстра Олд Сток». И чай со льдом для дамы.

— Я знаю, что пьет «дама», — нахально заявила девушка, потом, поколебавшись, обратилась к Давиду: — Ты новый врач? — Она уперлась рукой в бок и окинула его цепким оценивающим взглядом.

— Это Бренда, — вмешался Брэннаган, положив руку на ее талию, — будь с ней осторожен. Она никому не позволяет лишнего, правда, солнышко?

Шейла Хейли пренебрежительно хмыкнула, когда мужчины смотрели вслед уходящей официантке. Узкая красная мини-юбка обнажала прелестные ножки в нарядных двухцветных ковбойских сапожках. Прямые черные волосы развевались при каждом резком движении. Брэннаган пробормотал что-то одобрительное, потом повернулся к Давиду:

— Ах да, надеюсь, ты пьешь пиво? Извини, что не спросил.

Давид рассмеялся, понимая, что ему не нужно производить благоприятное впечатление. Во всяком случае, на Брэннагана. Кажется, он довольно любопытный тип для врача.

— У тебя кто-то есть? — вдруг спросила Шейла Хейли.

— Прости?

— Ты женат?

— А, нет.

Стуча каблуками по деревянному полу, Бренда вернулась к их столику и одной рукой аккуратно открыла крышки бутылок. Кокетливо развернулась на пятке и пошла назад в бар, гордо виляя ягодицами под тонкой красной тканью юбки.

— Дай человеку время обвыкнуться, — бросил Брэннаган и по-дружески толкнул Шейлу локтем в бок.

— О Господи, да мне совсем неинтересно, — ответила она, впервые улыбнувшись. — Просто пытаюсь вычислить, надолго ли он к нам приехал.

Давид почувствовал, как шея запылала от унижения, но он не хотел показаться человеком, лишенным чувства юмора.

— А почему тебя это интересует? — спросил он легкомысленным тоном.

Хотя женщина и выглядела сногсшибательно — нежный овал лица, большие выразительные глаза и копна рыжих кудрявых волос, в ней все же было что-то неприятное.

— Расслабься, — бросила она, глядя ему прямо в глаза с легкой снисходительной улыбкой. — Ты для многих здесь будешь весьма желанным. Если, конечно, на что-то годен.

Шейла и Иен рассмеялись, а Давид покрылся пятнами от смущения.

— Да брось, — сказал Иен, хлопнув его по руке. — Она имеет в виду как хирург, а не как мужчина.

Пытаясь скрыть раздражение, Давид обратился к Шейле:

— Так ты тоже имеешь отношение к больнице или… подруга Иена?

Шейла и Иен обменялись быстрыми взглядами. Давид не заметил в этом движении ни тепла, ни привязанности, ни страсти, но было что-то другое. Их что-то связывало.

— Я старшая медсестра, — произнесла Шейла таким тоном, который ясно давал понять, что она — его начальник. Иен почтительно смотрел на нее; казалось, он открыто принимает ее главенство.

Курильщики в углу вышли из оцепенения и затеяли ссору. Они несколько минут слушали их пьяные пререкания. Ссора, кажется, возникла по поводу прав каждого из спорящих на какой-то грузовик. Шейла подняла бокал и выпила последний глоток чая со льдом. Давид обратил внимание на ее шею, нежную и фарфорово-белую, слегка тронутую бледными веснушками, едва заметными в приглушенном свете.

Она встала:

— Мы начинаем работу ровно в 7.45. Не опаздывай. — Будто пытаясь подчеркнуть или, наоборот, смягчить приказ, она, проходя мимо, положила тонкую руку на его плечо. Ее прикосновение остудило кожу под рубашкой, и он слегка вздрогнул. — Пожалуйста, — добавила она после паузы и, не сказав Иену ни слова, вышла.

Иен покорно улыбнулся и пожал плечами:

— Это похоже на нее.

Через арку стремительно прошли несколько крупных женщин, одетых в джинсы, клетчатые рубашки и остроконечные кепки, этакие женские версии типичных лесорубов. Они шумно расселись за соседним столиком. Иен засмеялся, откинув голову, когда увидел встревоженное выражение на лице Давида.

— Отличные девчонки, — прошептал он убеждающим тоном. — Здесь не приходится быть слишком разборчивым.

— Так расскажи мне, какая тут у вас светская жизнь? — пробормотал Давид.

— В смысле женщин или вообще?

— Вообще.

— Если тебя кто-то заинтересует, сразу спрашивай о ней меня, — подмигнул Брэннаган. — Я скажу, стоит ею интересоваться или нет.

Давид почувствовал, как его снова охватывает раздражение. Хорошо, допустим, он молод, но не тупой же! В то же время он понимал, что должен принять это к сведению. Ему может понадобиться союзник. Брэннаган был не местный, как и он сам, но определенно у него уже был некоторый опыт.

— Расскажи мне о Лосином Ручье.

— Да ты и сам все узнаешь, это не займет много времени. Чуть больше четырех тысяч человек, около половины — индейцы дины и индейцы-метисы, несколько эскимосов и все бледнолицые неудачники и бездельники мира. Гремучая смесь. Те еще гуляки и распутники! Если ты не любишь людей, тут полно медведей — черных гризли…

— Сколько народу работает на газодобыче?

— Около пятисот, наверное.

— А остальные? Чем они занимаются?

— Тут довольно много лесозаготовок. Древесину начинают перевозить только зимой, когда открыта ледовая дорога. Самое свежее занятие — туристический бизнес. Люди хотят поохотиться, пройти пороги на каноэ. — Он на мгновение заколебался. — Здесь можно купить почти все. И нелегальные товары, и все, что захочешь. — Он замолчал и стал грызть ноготь. Потом добавил: — Браконьерство… Собачьи бои… Благотворительность, конечно.

— Что-то не похоже, чтобы городишко процветал.

— А мог бы, — Брэннаган внезапно оживился и подался вперед. — Где-то года три-четыре назад они планировали построить газопровод. Это серьезное дело. Тут достаточно нефти и газа, чтобы оставить весь Средний Запад без работы. Ну и что, где он?

— Я читал об этом. Это, должно быть, стало серьезным ударом!

— Шутишь? Пройдохи со всей страны стаями стали слетаться на север. Началась настоящая золотая лихорадка! Некоторые из них все еще здесь. Все надеялись срубить деньжат, ничего не делая. Почему, по-твоему, они построили это смехотворное здание? — Брэннаган жестом указал на зал вокруг них, пародию на стиль рококо, и презрительно усмехнулся. Потом поднял руку в сторону бара, показал два пальца и кивнул. Шум в баре стоял оглушительный. Над всей какофонией доминировали взрывы мужского хохота, изредка — крики и пронзительный женский визг. Вскоре другая официантка принесла еще две бутылки пива.

— Это Тилли, — подмигнул Брэннаган.

Было трудно определить возраст Тилли. Где-то между двадцатью и сорока годами. Она была очень низенькая, но широкая и при этом на удивление привлекательная. Блестящие голубые глаза, крошечный носик и пухлые губы живым островком выделялись в колышущейся безликой толпе. У нее была копна кудрявых пшеничных волос. Весь ее вид вызывал в памяти чувственный образ Ширли Темпль.

— Приветствую, доктор, — произнесла она приятным голосом. — Добро пожаловать в Лосиный Ручей. Надеюсь, вам тут понравится.

— Подходящая была бы грудь, чтобы приклонить усталую голову, — вздохнул Брэннаган, когда Тилли отошла, — но ее такие вещи не интересуют.

Фривольное поведение и отсутствие манер постепенно передавалось Давиду. Вероятно, он начинал пьянеть. Исчезало чувство никчемности. Ведь здесь его никто не знает, и он может делать все, что захочет.

Брэннаган улыбался так, будто прочитал его мысли.

— Ты что-то скрываешь? Там, дома, тебя никто не ждет?

— Нет, — коротко бросил Давид. — Это не совсем так, — добавил он после паузы. — Мне пришлось поместить мать в дом престарелых, прежде чем уехать сюда. Болезнь Паркинсона, но она еще в хорошей форме. Это было непростое решение. Моя единственная сестра замужем за австралийцем. Мы уже четыре года не виделись. Я пытался найти работу где-нибудь поближе к ней, но потом подвернулось это предложение.

Иен посмотрел на него, прищурив глаза и склонив голову набок:

— Вот это я и имел в виду. Почему?

Ну вот, опять! Если бы только он мог оставить все свои тайны при себе! Если бы было возможно, он никогда больше не возвращался бы к этой теме. Ему нужно забыть то, что произошло, если он хочет нормально жить и работать.

— Мне было скучно, хотелось перемен, — ответил Давид притворно-беззаботным тоном. — Я только окончил учебу и не хотел начинать хирургическую практику, которая привяжет меня к одному месту лет на тридцать.

— Вот как? Странный выбор места работы, — продолжал гнуть свое Брэннаган, всматриваясь в собеседника сквозь сигаретный дым. — Я читал твое резюме. Очень впечатляет. Ты мог бы многого добиться.

Давид устало кивнул. Его оправдания звучали неубедительно.

— О Боже! — вздохнул Брэннаган, стараясь казаться еще пьянее, чем он был на самом деле. — Сколько там времени? — Он взглянул на отсутствующие на руке часы. — Я так полагаю, ты завтра въезжаешь в свой трейлер. Подозреваю, там не убиралось с тех пор, как уехал Одент, а у него были довольно странные привычки; как-нибудь потом я тебе расскажу о них. Тебе лучше самому вычистить его, так надежнее. — Он слегка отклонился назад на стуле и залпом допил остатки пива. — Я тебе вот что скажу. Ты не обязан вселяться туда только потому, что Хогг называет его «трейлером временных врачей». Просто он прикарманивает себе средства за проживание в нем, потому что эта чертова штуковина — его собственность. — Иен ехидно засмеялся, потом хлопнул Давида по плечу. — Если трейлер тебе не понравится, так ему и скажи. Хорошо?

— Все понял. — Давид быстро поднялся. С него довольно.

— Нет, старина, позволь мне. — Иен закрыл бумажник Давида и похлопал себя по карманам в поисках своего. — Ты здесь новичок. Это за счет клиники.

У Давида болели все кости, все мускулы. Голова кружилась, грудь сдавливало. Комбинация из последствий перелета, изменений в атмосфере, общей перегрузки плюс слишком большое количество сладкого вина и пива. Ему вдруг нестерпимо захотелось лечь.

— Чтобы завтра был вовремя и бодрым как огурчик, мой друг. — Брэннаган с шумом отодвинул стул и встал. — Хогг безнадежен как менеджер, но он помешан на пунктуальности. Да и наша «начальница», как ты уже заметил, тоже.

Распрощавшись с Иеном, Давид отправился на поиски лестницы, ведущей в безопасное укрытие комнаты. Там он нашел халат, пересек холл и отправился в ванную. Через несколько минут погрузился в воду по шею и задремал. Проснулся Давид, когда вода совсем остыла и он основательно продрог. Внизу было тихо: вероятно, бар закрылся. Он понятия не имел, сколько было времени. Давид выбрался из ванны, вытерся выцветшим желтым полотенцем, накинул халат и пошел в комнату. В узком коридоре он столкнулся с темноволосой официанткой.

— Привет, Давид, — произнесла она, разглядывая его неплотно запахнутый халат.

— Добрый вечер, — ответил он.

— Не хочешь… выпить перед сном? Могу принести прямо в комнату.

Давид глядел на нее, потеряв дар речи. Было ли это то, что он подумал? «Многие женщины будут не прочь…» Не об этом ли говорила его проницательная знакомая таксистка? А они не теряют времени даром…

— Спасибо, э… Бренда. Ничего не нужно, но все равно спасибо. — Он побоялся, что выглядит слишком наивным. Она была очень сексуальная, но вот так… прямо сегодня?

— Ты уверен? — улыбнулась Бренда.

— Ага… Да, — ответил он.

— Хорошо, — она легкомысленно пожала плечами, давая понять, что не обижена отказом. — Хорошо, тогда спокойной ночи. — Она резко развернулась и, повиливая задом, пошла прочь от него по коридору. Он зачарованно смотрел ей вслед.

* * *

За стеной раздавались ритмичные толчки и скрип кровати. Он чувствовал, как вибрация проходила по всей спине, до самого черепа. В то же время кто-то злыми резкими ударами колотил по голове небольшим молотком. Он проснулся и резко сел на кровати, оглядываясь по сторонам в темноте. Кажется, никого. Но толчки и удары продолжались с еще большей скоростью и силой. Вдруг все прекратилось и послышался тихий стон. Давид прислушивался, пытаясь определить источник звука. До него донесся разговор и смех.

Черт. Стена, отделявшая его от совокуплявшейся пары, была толщиной с перегородку шкафа, и кровать стояла впритык к их кровати. Спустя несколько минут тихий разговор стих и его соседи, похоже, заснули. Он слышал звук их дыхания и даже, казалось, чувствовал легкое дуновение. Выбравшись из кровати, он поглядел на стену. Даже слегка постучал по ней в нескольких местах — стена прогибалась. Действительно, фанера. Один из любовников ударил в стену кулаком. Стена угрожающе задрожала.

— Ради Бога, — послышался хриплый мужской голос, — люди тут пытаются поспать!

— Вот именно, — тихо ответил Давид.

Он постарался снова поудобнее улечься на бугристом матрасе. Под его голым задом явно были камешки. Он попытался их нащупать. Это были какие-то комочки, возможно, даже грязь — наверное, кто-то не удосужился снять ботинки, прежде чем улечься. Грязный трейлер доктора Хогга точно не мог быть хуже, что бы его предшественник, «мсье доктор Одент», там ни сотворил. Один из соседей пукнул. Давид фыркнул и повернулся к ним спиной, подтянув колени, лег в позу эмбриона, чтобы больше его ничего не беспокоило. Он крепко спал какое-то время, потом снова проснулся.

Это произошло ровно семь месяцев назад, день в день. Даже теперь он помнил бесчисленное количество текилы, которое он влил в себя, смешав с тройной порцией «Джека Дэниелса» и несколькими пинтами пива. Джерри и Филипп, его преуспевающие коллеги в Бристоле, организовали попойку в его честь. Вечеринка посвящалась празднованию его тридцатидвухлетия, но главным образом тому, что он окончил обучение и был готов занять место врача-консультанта. Он лег спать в пять утра, радуясь, что заранее взял выходной в счет будущего отпуска.

Телефон зазвонил в семь.

— Вудрафф, — это был старший консультант Бриггс. — Я не нахожу вас ни в одном списке.

— А?.. Да, у меня выходной.

— Неважно. Я хочу попросить вас об одолжении.

Как только он положил трубку, появилось какое-то дурное предчувствие, как будто то огромное количество спиртного, которое он поглотил, нарушило что-то в мозгу и открыло его шестое чувство. Если бы тогда он перезвонил тому ублюдку и отказался выполнять поручение, объяснив, что все еще пьян, или придумав что-нибудь еще! Вместо этого он, шатаясь, пошел в душ, принял парацетамол, почистил зубы, выпил растворимого кофе, натянул наименее грязную рубашку, какую смог найти, какие-то спортивные штаны и поехал на машине — да, еще и сел за руль! — в больницу. «Какого черта, — успокаивал он себя, — многие так делают: накачиваются спиртным, а на следующий день идут на работу!» Врачи-интерны были известны своими попойками, которые являлись чем-то вроде компенсации за безжалостный график работы, выматывающую ответственность и нескончаемые часы подготовки к экзаменам.

Он прошел прямо в палату, чтобы увидеть маленького мальчика, Дерека Роуза, и его маму, которая заметила и его красные глаза, и несвежее дыхание. Но ему не нужно было производить на нее впечатление. Шэрон Роуз, небогатая мать-одиночка, немного старше двадцати, в потертых джинсах и дешевой куртке, судя по нервным желтоватым пальцам, страшно хотела курить. Она была из тех несчастных женщин, которые уверены, что доктора, эти мужчины и женщины в белых халатах, всемогущи, что с их мнением нельзя спорить, поскольку они не могут ошибаться. Он сильно жалел, что тогда не поговорил с ней начистоту, не сказал, что он не в лучшей форме, чтобы оперировать ее сына. Но Бриггс наводил на него страх и отметал все его сомнения; предполагалось, что Давид — уже полностью состоялся как хирург-педиатр и мог начинать работать врачом-консультантом, и рекомендации Бриггса были для него чрезвычайно важны.

Пока он мыл руки перед операцией, ощущение беспокойства нарастало. Это была не просто тошнота и расплывающееся изображение, скорее — чувство нависшей беды. Но он был реалистом, не склонным к суевериям. И хотя подсознание говорило, что надо отступить, он натянул хирургические перчатки.

Все, казалось, шло по плану. Удаление было легким; он уже подумал, что ему не о чем беспокоиться. Он секунду подержал почку мальчика в руке. Потом посмотрел на нее внимательно и удивился. Не считая небольшого воспаления, она не выглядела больной, хотя рентген показывал раковое образование. Безусловно, опухоль была внутренней, но все же… Когда он протянул руку, чтобы опустить почку в лоток, который подставила медсестра, врач-ассистент вдруг что-то прошептала ему на ухо. В ее голосе была напряженная требовательность, и она слишком сильно схватила его за руку, указывая на рентгеновский снимок. Его рука замерла на полпути, и он вгляделся в снимок. Сердце больно дернулось, и он почувствовал, как кровь отлила от лица.

Такое могло случиться и случалось — не часто, но случалось. Со всей неотвратимостью несчастье навалилось на него. Он невнимательно посмотрел на листок, прикрепленный к снимку, и только теперь увидел, что маленькая белая наклейка прикреплена на обратной стороне снимка. Изображение внутренних органов мальчика перевернуто обратной стороной. Это было сумасшествие… Дело было в снимке, а теперь будущая жизнь мальчика находилась в серьезной опасности. Давид так сосредоточился на самой операции, на теле ребенка, что не перепроверил все с матерью, не прочитал как следует историю болезни.

Осознав свою чудовищную ошибку, он почувствовал, что теряет сознание; ему пришлось уступить свое место врачу-ассистенту. Желчь подступила к горлу, и он кинулся в туалет, оставив шокированную, запаниковавшую команду расхлебывать случившееся — разыскивать хирурга по трансплантациям, который мог бы снова приживить отрезанный орган.

Серьезным испытанием для него стала необходимость встретиться с Шэрон Роуз, рассказать ей, что он натворил. Она не могла поверить, и это мучило его еще больше — чувство стыда и раскаяния захлестывало его. За этим последовала страшная депрессия, которая полностью раздавила его. Теперь он понимал, почему некоторые врачи сводят счеты с жизнью.

Его немедленно освободили от обязанностей, назначив расследование. Бриггс позвонил ему домой и посоветовал воспользоваться вынужденным отпуском и хорошо отдохнуть. Он обещал подтвердить компетентность Давида. В конце концов, ситуация была «очень необычной».

— Да. Чертова партия игры в гольф! — вслух сказал Давид в незнакомой темной комнате, вспоминая эту «очень необычную» причину, по которой Бриггс попросил оказать ему эту катастрофическую услугу.

Казалось, карьера его была загублена. Он не был уверен, что в будущем сможет работать врачом, независимо от результата служебного расследования. Спустя два месяца его оправдали. Бриггса признали ответственным за грубую ошибку, так как он был старшим консультантом и Дерек Роуз был его пациентом. Дело замяли как «отказ системы». Для Давида это не стало победой. К этому моменту маленькому мальчику уже удалили пораженную раком почку, но его некогда здоровая почка была теперь ослаблена и уязвима. И это все по его вине. Он бы с радостью отдал Дереку собственную почку, если бы это было возможно.

Снова где-то громко затарахтело. Горячая вода зашумела в трубах. Давид заставил себя сползти с кровати и подошел к окну. Отодвинул плотную штору — и поразился, увидев яркий дневной свет. Было только 3.45. Он дернул окно. Оно открылось совсем чуть-чуть, но он с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Противомоскитная сетка свободно болталась на крючках. Глянув вниз на улицу, Давид увидел, что все покрыто слоем пыли. Казалось, что кто-то притрусил все серой пудрой. Неудивительно, что Марта Кусугак посмеивалась над его шикарным костюмом.

Одинокий пес медленно трусил посреди дороги. Он был тощий, паршивый, но выглядел достаточно нахальным. Пес остановился, глянул вверх на Давида глазами-бусинками и потрусил дальше. Давид прищурился от яркого света и следил за псом, пока его тощий зад не скрылся вдали, на дороге, ведущей на север. Где-то там, на берегу Северного Ледовитого океана, лежал Инувик и Туктояктук. В шестистах милях к юго-востоку от него расположился Йеллоунайф. Между ними — всего пара крошечных поселков. Охваченный внезапным приступом отчаяния, он задернул пыльную штору, защищаясь от ночного солнца, и юркнул в кровать под атласное стеганое одеяло.

Глава 3

Кардифф, 2006

Давид!

Я рада, что ты ответил на письмо Миранды, хотя и не понимаю, почему тебе так хочется лишить ее иллюзий. Наверное, для тебя это стало шоком: ты столько лет старался забыть, что произошло, а потом тебе взяли и напомнили о том, что хотелось бы оставить в прошлом. У тебя, очевидно, нет ни любопытства, ни чувства долга, поскольку все эти годы ты не давал о себе знать.

Почти тринадцать лет ты был свободен от всяких обязательств и забот, но теперь, боюсь, тебе придется этим заняться. Поднимать двойняшек в одиночку, без отца, было трудно — и в финансовом плане, и во всех остальных.

Я знаю, что ты женат, но уверена: твоя жена как женщина поймет твой долг по отношению к родным детям.

У тебя есть мой номер. Не вижу смысла откладывать это дело в долгий ящик.

С уважением,

Шейла Хейли.

Прогноз погоды обещал грозу, и ветер грозно завывал за домом. Давид сел за кухонный стол, налил себе вина и стал ждать, пока Изабель прочитает письмо. Она стала у окна и поднесла письмо к свету, как делала иногда с банкнотами, проверяя водяные знаки. Но теперь этот привычный ритуал проводился из-за него. Изабель рассматривала письмо и хмурилась так, что брови сошлись на переносице. Он не показал ей фотографию, вложенную в конверт: пухлая темноволосая девочка, обнимающая долговязого мальчишку с длинными рыжими волосами. Как обычно бывает с двойняшками, они были совершенно непохожи, и ни один из них даже отдаленно не походил на Давида.

— Читай же его, бога ради! — Под столом он складывал конверт снова и снова, пока не получился аккуратный маленький кубик. — Что ты там хочешь найти? Отпечатки пальцев?

Она глянула на мужа. После того как прочитала, повернулась к нему:

— Так ты писал им? Зачем ты это сделал? Я думала, мы договорились…

Громкий раскат грома спас его от ее раздражения, по крайней мере на время. Давид поспешил в столовую и выглянул из окна на длинный узкий сад. Сарай сотрясался до основания при каждом порыве ветра. Изабель пришла следом.

— Этот сарай сейчас взлетит. — Давид смотрел на жалкое сооружение, восхищенный и завороженный мощью стихии, пусть даже потенциально разрушительной.

— Почему ты делаешь это за моей спиной? Я думала, мы договорились справиться с этим вместе.

— Если этот сарай врежется в зимний сад… Черт, глянь на деревья! — Их дом был прочным строением викторианской эпохи. Но два огромных бука в саду росли слишком близко к нему. — Надеюсь, страховка у нас в порядке.

Изабель схватила его за руку и резко развернула лицом к себе.

— К черту деревья! К черту страховку! Расскажи мне об ЭТОМ! — она повысила голос, пытаясь перекричать завывание ветра, и сердито хлопнула по письму, которое все еще держала в руке.

Недели не прошло, как он ответил девочке. Он предполагал, что почта в Северных территориях работает медленно. Во всяком случае, так было раньше. Он смотрел на взволнованное лицо жены. Ее темные глаза сердито сверлили его.

— Послушай, я подумал и решил, что не хочу, чтобы это довлело надо мной. Поэтому я просто ответил ей — объяснил ребенку, что ее мама, должно быть, ошиблась и я никак не могу быть ее отцом. Пожелал удачи в поисках настоящего родителя. Вот и все.

— Я хочу видеть, что ты написал.

Он не сохранил черновик письма и теперь понял, что поступил неблагоразумно.

— Ну, извини, — он обнял ее и притянул к себе. — Я помню, что мы решили справиться с этим вместе. Но я позвонил Энди, и он посоветовал мне написать и сказать им, что они ошибаются. Я решу эту проблему, поверь мне!

Он хотел, чтобы это прозвучало уверенно, но письмо Шейлы Хейли было шокирующе недвусмысленным. Серьезное испытание доверия Изабель и ее предчувствия и опасения сгущались над его головой, как дождевые тучи. Давид чувствовал, как напряжено тело жены в его объятиях.

— Нет, — Изабель высвободилась из его рук. — Пусть это будет официальный запрос. Попроси Энди написать непосредственно этой женщине, Шейле. — Она вытащила кисет из кармана рубашки и скрутила сигарету. — Я помню, что ты рассказывал мне о Шейле и обо всем этом деле между вами, поэтому не повторяйся. Но она излагает довольно уверенно. Очевидно, хочет денег и считает, что ты их дашь.

Изабель, наверное, была права насчет Шейлы, но он не мог поверить, что какая-то небольшая сумма денег стоила страданий, которые вся эта шарада может принести ее детям. Он даже подумывал, что неплохо бы связаться с какой-нибудь канадской организацией по защите прав детей и попросить провести расследование. Вероятно, эта женщина неуравновешенная. Так могут ли на ее попечении находиться двое довольно уязвимых подростков? Его это сильно заботило. Девочка витала в фантазиях, вообразив, что он — ее отец, о котором она мечтала и который может спасти ее от… Бог знает от чего.

Изабель осталась стоять у окна, а он пошел на кухню взять бокалы с вином. Принес их в зимний сад — оригинальную пристройку, в которой они частенько спали летом в течение шести первых лет брака. Теперь она казалась сырой, холодной и ненадежной, а скоро станет и просто небезопасной. Давиду пришло на ум, что еще одного лета она не переживет.

— Иди сюда, — крикнул он Изабель. — Давай постоим здесь.

Женщина подошла к мужу, с опаской поглядывая на стеклянную крышу над головой. Закутавшись в стеганое одеяло, она свернулась калачиком в углу дивана, на приличном расстоянии от Давида. Казалось, она стала меньше ростом; слегка похудела в бедрах, о чем всегда мечтала. Лицо ее было бледным, под выступающими скулами залегли тени. Она совсем недавно сделала причудливую стрижку боб, которая не очень ей шла. Она никогда не была хорошенькой или миленькой, но всегда удивительно сексапильной и настолько грациозно двигалась, что все мужчины оборачивались ей вслед. Давид помнил, что это пугало его в начале их отношений.

Давид смотрел на жену с растущим раздражением. Уж очень не вовремя пришло это послание из Канады. Он выжидал момент, чтобы рассказать ей. Но как можно теперь выплеснуть это на нее?

— Знаешь, Давид, ты должен предложить им сделать анализ на ДНК. У меня такое чувство, что они не будут соглашаться, пока ты не упрешься. Иначе это дело может тянуться до бесконечности…

Давид подошел, сел возле нее и взял за руку:

— Ты права. — Ее рука аж посинела от холода. Он нежно поцеловал ее. — Давай поскорее разберемся с этим. Я позвоню Шейле Хейли и потребую, чтобы они немедленно сдали кровь на анализ и не связывались со мной до тех пор, пока этого не будет сделано. Уверен, мы больше никогда о них не услышим.

— Мне жалко детей, — вздохнула Изабель и опустила голову ему на плечо. — Ты был бы таким хорошим отцом! — в ее голосе чувствовалась горечь. Она провела рукой по его волосам. — В моих устах это может показаться ненормальным, но в каком-то роде было бы даже неплохо. Иногда дети могли бы проводить с нами каникулы. Думаю, я бы справилась. Может, это было бы лучшее, что с нами могло произойти. По крайней мере, это были бы твои дети.

Давид глубоко вздохнул и закрыл глаза:

— Ты шутишь!

— Но разве не говорят, что бездетные пары, которые усыновляют детей и перестают зацикливаться, внезапно могут зачать…

— Это миф, — резко прервал он жену. Возможно, сейчас самое подходящее время сказать ей. Действительно, а почему не сейчас? — Изабель, нам нужно кое о чем поговорить…

Сильный порыв ветра заставил дребезжать стекла, и они оба одновременно вскочили. Гроза раскачивала конструкцию так, что все деревянные соединения скрипели и стонали, как ребенок от боли. В конце сада сарай дребезжал и сотрясался, когда внезапно ветер сорвал его с места и понес по траве, как надувной мяч. Он врезался в забор и остановился.

— Господи, — воскликнул Давид, — давай проверим решетки и закроем двери.

— Я привяжу тебя, — прошептала Изабель ему на ухо, схватила его за руку и поволокла от окна в сторону лестницы. — Ничто так не повышает уровень рождаемости, как ураганы.

* * *

Ветер усиливался, пока он пробирался по глубокому снегу, преследуя небольшую снежную лису. Снег был сухой и пушистый и громко скрипел под ногами. Высокие деревья возвышались над ним, мохнатые и нарядные. С каждым шагом его ноги все глубже утопали в снегу, и ветер засыпал глаза колючими снежинками. Он не видел, куда идет, и понимал, что потерял след лисы. Она убежала куда-то вперед. Он окликнул ее, понимая, что она ведет его куда-то. К чему-то важному, куда ему непременно нужно идти.

Вдруг он почувствовал мучительную боль в ноге. Он откинул голову назад и закричал. Эхо заметалось между деревьями. В ответ вдалеке завыли волки. Он резко обернулся, пытаясь высвободиться, — и увидел, что нога попала в капкан. Черные стальные зубья капкана вонзились прямо в лодыжку. Кровь, пульсируя, била из раны, окрашивая снег алым. Волки приближались, окружая его среди деревьев. В ночи он едва мог видеть их, но желтые глаза светились во тьме, пока они беззвучно наблюдали за ним. Он поднял ногу ко рту и стал грызть собственную плоть, чтобы освободиться…

Изабель погладила его по голове:

— Просыпайся. — Она слегка пошлепала Давида по щекам. — Тебе что-то приснилось. Ты весь вспотел. Пойду приготовлю тебе чай.

— Нет, не вставай. Все в порядке. Это был просто сон.

Было четыре часа утра. Ветер все еще завывал во фронтоне крыши над их головами. Сон оставил в ноздрях запах ужаса. Было очень четкое, яркое ощущение, что на него охотятся и он попал в ловушку. Пробирала дрожь. Он посмотрел на часы. Потом вспомнил, что они планировали, и нехотя встал с кровати.

— Ты хочешь послушать или мне пойти вниз?

Изабель озадаченно посмотрела на него, и он показал рукой на телефон. Она решительно повертела головой, отказываясь.

Давид надел спортивный костюм и толстые носки.

— Я скоро, — с улыбкой проговорил он.

Он взял телефон в гостиную и развернул письмо Миранды. Письмо по-прежнему пугало его. Но не из-за выдвигаемых в нем утверждений, а оттого, что внесло в его спокойную жизнь столько внезапных потрясений, заставило вспомнить события, которые он старательно вычеркивал из памяти все эти годы. Он нашел номер телефона и набрал его.

— Алло?

Он сразу узнал голос, хотя прошло уже столько времени.

— Это Давид Вудрафф, — начал он сухо. — Нам нужно поговорить. — Его голос предательски дрогнул, во рту пересохло.

— Как нельзя более кстати, Давид, — легко ответила Шейла, хотя в голосе ее и звучала нотка удивления. — Значит, ты получил мое письмо?

— Зачем ты это делаешь?

— Я это, как ты выражаешься, делаю, потому что Миранда уже года два постоянно спрашивает меня, кто ее отец. И я посчитала, что несправедливо и дальше держать ее в неведении. Марка это особенно не интересует, но думаю, он тоже должен знать.

Давно тлевшие эмоции ярким факелом вспыхнули внутри Давида.

— Что за идиотский спектакль ты разыгрываешь? — Он замолчал, сообразив, что не стоит начинать разговор в таком тоне.

— Можешь говорить все, что хочешь, — холодно парировала Шейла. — Это не имеет никакого значения. Ты отец моих детей, так что привыкай к этой мысли. Пора уже. Со временем можешь начать выплачивать часть расходов на их содержание. В конце концов, я не трогала тебя почти тринадцать лет.

— Да я никогда пальцем к тебе не прикоснулся! — воскликнул было Давид, но потом вдруг осекся, вспомнив, что он сделал.

— Да ладно тебе, Давид! Я знаю, что ты был пьян, но ты точно не мог забыть! — она говорила спокойно и рассудительно. — Сначала ты опоил меня чем-то, чтобы затащить в постель, а когда я забеременела и попросила тебя хотя бы сделать мне аборт, ты не только отказался, но и оскорбил меня. Твое счастье, что я не пошла в полицию. Да ты просто подонок, кичащийся своим британским снобизмом.

— Минуточку. Аборт… Конечно, я отказался… Но это не имело никакого отношения ко мне! О чем ты говоришь? Подпоил тебя? Затащил в постель? Да не было ничего такого! — потрясенный, Давид на мгновение замолчал. — Ты обвиняешь меня в изнасиловании?

— А что, по-твоему, это было? Дружеские сношения? Конечно, это трудно было доказать, поскольку все произошло в твоем доме, а я хотела избежать неприятностей. Ты же знаешь, что за болото наш Лосиный Ручей! — засмеялась она. — Им бы это пришлось по вкусу, правда? Только представь!

Он ясно представил себе Шейлу, ее отвратительные рыжие волосы, насмешливые голубые глаза. Он проглотил отвращение и попытался говорить спокойно:

— Я не хочу иметь ничего общего с тобой или твоими детьми. Чтобы ты дальше мне не надоедала, я хочу провести тест на ДНК, — он замолчал, ожидая ее реакцию, но она ничего не сказала. — Ты не будешь возражать против этого?

— Нет, дорогуша, не буду, — легко согласилась она. — Кто этим будет заниматься — ты или я?

— Я определюсь с этим. Не беспокойся. И давай сделаем это как можно скорее.

— Это мне подходит. Тогда тебе придется оплачивать расходы. Я возьму образцы крови уже завтра, если хочешь.

Она согласилась! Слава Богу! Вот все скоро и закончится.

— Нет, подожди, пока с тобой свяжется мой адвокат Эндрю МакКлауд. Я поговорю с ним сегодня. Он договорится об анализе в какой-нибудь сертифицированной лаборатории.

— Я никуда не поеду ради тебя, — твердо отрезала она. — Я сделаю все, что от меня зависит, но образцы крови можно взять и здесь, в больнице.

— Я уверен, с этим будет все в порядке. Не имеет значения, где или как ты возьмешь образцы. Это касается моей ДНК, а не твоей.

— Послушай, Давид, я знала, что ты захочешь провести анализ на ДНК. Я не против. Я понимаю, что это необходимо. Но ты действительно отец моих детей, я знаю, что ты тоже это знаешь. Сам подумай, зачем бы я все это затевала, если бы это было не так? Стала бы я тратить на это свое время?

— Этот разговор не имеет смысла.

— Хочешь поговорить с Мирандой? Она просто умирает от желания пообщаться с тобой.

— Нет… — он заколебался. Потом услышал, как Шейла зовет дочку по имени. Может, это неплохая идея поговорить с девочкой и сказать ей правду? Спустя пару секунд у него не осталось выбора.

— Привет, папа! — голос у Миранды был звонким и уверенным. — Как поживаешь?

— Здравствуй, Миранда. Послушай, боюсь, твоя мама серьезно ошиблась. Мне очень жаль, что тебе приходится через все это проходить… вот так, ни за что ни про что…

— Не волнуйся, пап, — она произнесла это с такой теплотой и таким энтузиазмом, что у него защемило в груди.

— Нет, я действительно беспокоюсь. Не нужно думать, что мама права в этом. Боюсь, я докажу тебе, что я не твой отец. И не нужно принимать это слишком близко к сердцу.

— А ты получил фотографию, которую мама посылала? Думаю, я немножко на тебя похожа, — щебетала Миранда, не обращая внимания на его протесты. — Нам удалось достать твое фото из газеты «Новости Лосиного Ручья», когда ты только приехал в Лосиный Ручей, и еще одну, с вечеринки у мистера Боулби. Я понимаю, им уже миллион лет, но ты на них очень красивый. У Марка рыжие волосы, как у мамы, а у меня — твои…

Шейла отняла трубку у девочки.

— Ну все, ты уже поговорила, — спокойно сообщила Шейла.

— Пока, пап! — крикнула девочка в трубку.

Давид положил телефон и несколько минут сидел не двигаясь, пытаясь прийти в себя. Обвинения Шейлы в изнасиловании были чудовищны, абсурдны, даже смехотворны. Похоже, совсем утратила чувство реальности, причем давно. Или у нее было столько мужчин, что она забыла, чем и с кем занималась? А может, она просто сумасшедшая? Но уже хорошо то, что можно сделать тест. Когда будут готовы результаты, они отметут все обвинения в его адрес. И она переключится на какого-нибудь другого беднягу где-нибудь поближе к дому.

Он медленно поднялся. Хорошо, что Изабель не захотела слушать. Это бы ее потрясло. Тон у Шейлы был такой уверенный, что Изабель усомнилась бы в его честности, во всяком случае до результатов теста.

Давид поднимался по ступенькам, как старик. Он чувствовал себя совершенно измотанным. В спальне Изабель свернулась калачиком на кровати. Когда он протянул руку, чтобы погладить ее по волосам, она подняла голову и посмотрела на него холодными глазами. Спаренный телефон был зажат в ее руке, и она протянула ему трубку.

— Не трогай меня, слышишь?

— Что? Послушай, Изабель…

— Нет, ты меня послушай, — прошипела она. — Я слышала все, это понятно? Она ничего не выдумала. И почему ты отрицаешь, что трахнул ее? Хотя бы это признай! Позволь мне…

— Черт возьми, я не делал этого, — протестуя, он повысил голос. — Я никогда не имел никаких чертовых сексуальных контактов с этой женщиной!

Изабель уставилась на него:

— Ты меня поражаешь! Ты не имел никаких чертовых сексуальных контактов с этой женщиной, но каким-то образом она забеременела от тебя. Ха! Интересно знать, как вам двоим это удалось.

— Изабель, ради бога! Не нужно…

— Если ты так чертовски умен, почему ты не можешь сделать то же самое со мной?

— О Господи! Достаточно!

— Не достаточно для меня, дорогой. Нужно лучше стараться, раз уж ты в этом деле такой дока!

— Мне надоело стараться! — выпалил он в гневе. — Никто никогда от меня не беременел, и знаешь, Изабель, я сыт этим всем по горло. Я не хочу никаких детей, ни ее, ни твоих, ни чьих-либо еще. Ты меня слышишь? Я только и делал, что оплодотворял тебя и пытался вызвать твою беременность. И посмотри на нас! Где теперь наша любовь? Я пытался сказать тебе, но ты…

Он остановился. Что он делает? Они какое-то время смотрели друг на друга. Ему стало стыдно за свою внезапную жестокую вспышку. Он с ужасом наблюдал, какой шок отразился на лице Изабель. Она его действительно услышала — наконец услышала. Изабель встала с постели и, замахнувшись, с силой запустила в него телефоном. Трубка пролетела мимо и разбилась о стену, оставив в пластике глубокую вмятину.

Глава 4

Лосиный Ручей, 1992

Давид теребил в руках странную связку ключей, потемневших и ржавых. Правда, они были совершенно не нужны: замок был сломан. Дверь была взломана каким-то грубым инструментом типа садовых ножниц. Хогг предупредил его о состоянии трейлера и даже предложил оплатить пару ночей в «Клондайке», пока восстановят трейлер после взлома.

— Требуется ремонт… так, по мелочи, — туманно признал Хогг. — Нужно подключить печь и заменить разбитое стекло в окне.

Давид решил, что ничто не заставит его провести еще одну ночь, сотрясаясь от совокупления соседей и царапая зад о чей-то гравий на матраце.

— Доктор Хогг… Эндрю… Мне все равно, что там нужно заменить. — Его самого удивила собственная уверенность. — Но если вы считаете, что трейлер не пригоден для жизни, я поищу что-нибудь другое. Иен говорит, здесь в городе полно пустых трейлеров. Он сказал, я смогу найти трейлер в течение часа.

Как старший совладелец больницы и клиники, Хогг со своей закадычной подругой Шейлой Хейли, казалось, виртуально были одним целым. Низенький крепкий мужчина лет под пятьдесят, Хогг был одним из первых врачей, прибывших в Лосиный Ручей. У него было несколько трейлеров и кое-какой другой бизнес — естественно, он ожидал, что новички вроде Давида будут пополнять его карман. «Ладно, потом разберемся», — подумал Давид, протягивая руку к связке ржавых ключей.

Хогг быстро предложил ему пару двадцаток из бумажника:

— Наймите какую-нибудь женщину, чтобы убрала там. В трейлере возле ворот живет одна очень ответственная женщина, миссис Брюмер. Она все сделает сегодня вечером. Ей всегда отчаянно нужны деньги.

Дверь распахнулась: она неплотно висела на петлях. Давид оставил чемоданы на пороге. Его привезла сюда Марта, которая, как оказалось, ждала его около «Клондайка», когда он днем выбирался из гостиницы. Давид вошел внутрь. На полу валялось битое стекло, окурки, использованные презервативы и грязное тряпье. Окно разбито вдребезги, электропечь сорвали с места и переволокли к дивану. Стены забрызганы чем-то красно-коричневым, по виду похожим на засохшую кровь. Давид даже подумал, что здесь кого-то убили, но, быстро проверив спальню и ванную, убедился, что трупа нигде нет.

«Да уж, взлом! Скорее похоже на бешеную пьянку каких-нибудь самовольных поселенцев». Он вдруг сильно разозлился. Вот как тут относятся к вновь прибывшему! К человеку, который проехал полмира, чтобы взяться за работу, на которую ни один здравомыслящий человек не согласится. Но он сам во всем виноват. Сам настоял, чтобы ему дали ключи. Как он может пойти к женщине, которой нужны деньги, и попросить ее вычистить этот отвратительный бардак?

Первой мыслью было уйти, но Марта уже уехала на своем жалком автомобиле, а вечер приближался. «Что за черт! — подумал он сердито. — Все как раз вписывается в то, что я и ожидал. По крайней мере, на одну ночь». Он занес чемоданы, вытащил свои единственные джинсы, закатил рукава и принялся за работу.

— Пресвятая Богородица! — Марта стояла на пороге, воздев руки к небу. — Я как раз вспомнила, как мой племянник рассказывал, что был где-то здесь на вечеринке. Я подумала, что надо бы вернуться и проверить, не в этом ли именно трейлере все и происходило. — Она огляделась по сторонам и печально покачала головой: — Вы справитесь?

— Чем они тут занимались? — выпалил Давид. — Я такого никогда не видел.

— Дети просто развлекались. — Марта скрестила короткие толстые руки на животе. — По правде, я видела и похуже. Нельзя сдавать местным подросткам трейлер, любым детям нельзя! Это и дураку понятно. — Она резко пожала плечами, показывая, что причина и следствие не вызывают у нее удивления.

— Так это вполне нормально? Такое часто случается? Вы это хотите сказать? — Давид в изумлении уставился на нее.

— Слушайте, я вам вот что скажу, — она уперлась руками в бока. — Вы мне платите несколько долларов, и я вам помогаю. У меня в багажнике есть пакет со всем необходимым. — Она вытянула вперед свою пухлую ладонь, и Давид вручил ей те двадцатки, которые все еще лежали в кармане рубашки.

Они приступили к работе и начали с того, что перетащили печь на ее законное место. Однако прежде Марта отскребла всю въевшуюся грязь с пола принесенным из машины скребком. Они вымели осколки стекла и полили все хлоркой.

Та женщина, с финансовыми проблемами, тоже пришла, как и несколько других соседей; их привело любопытство и некое чувство общности. Им ведь пришлось терпеть ту компанию, которая устраивала сборища в трейлере. Они принесли разные чистящие средства, а также термос кофе и какие-то черствые пончики с черникой. Один парень притащил лист старого помутневшего оргстекла, и им наглухо закрыли разбитое окно при помощи строительного скотча.

Несмотря на щедрость и активную помощь соседей, Давид чувствовал их настороженность. Даже Марта умерила свой обычный шутливый тон и в присутствии остальных обменивалась с ним только короткими фразами. Вероятно, врачей здесь и впрямь не жаловали, как она ему раньше и говорила.

— Если что-то понадобится, запросто заходите, доктор, — предложил тощий человек с всклокоченными усами и длинными косматыми бакенбардами. На голове у него была потемневшая кепка, а сзади торчал тощий хвостик седых волос. Штаны были подпоясаны широким поясом вроде мексиканского.

— Меня зовут Давид, — обратился Вудрафф ко всем. — И я вам всем благодарен за помощь. Если смогу чем-то вас отблагодарить, только скажите.

Тощий сосед уходил последним. Он остановился на пороге и, легонько тронув Давида за руку, придвинулся поближе. Изо рта у него воняло чем-то отвратительно-кислым.

— Я Тед О’Рейли… Живу по соседству. Вы тут только что сказали… Есть кое-что… Лягушатник… тот парень, что жил здесь до вас, откуда-то из Монреаля — он, бывало, давал мне кое-что от болей в ноге. Болит все время. — Мужчина поморщился, показывая, как сильно страдает.

— Хотите, я взгляну?

— Там не на что глядеть… Это в кости, понимаете?

— И что же он вам приписал?

— Нет, это было не совсем то. — Мужчина неловко поежился. — Он считал, что проще приносить эту штуку… прямо из больницы… Ну, потому что я живу тут, по соседству.

— Как назывался препарат? Вы помните?

— Валиум или что-то в этом роде.

— Но это же транквилизатор! — Давид почувствовал, что разговор клонится совсем не туда, куда бы ему хотелось.

— Ну и что, зато здорово помогало.

«Не сомневаюсь», — подумал Давид, прикидывая, сколько доктор Одент мог получать взамен от этого больного бедняги.

— Не думаю, что валиум — подходящее средство для лечения вашей ноги.

— Я обычно платил ему немного за беспокойство.

— Думаю, вам следует прийти в хирургическое отделение.

Мужчина отпрыгнул в панике:

— В хирургическое? Нет, мне не нужна операция!

Давид подавил усмешку:

— Я имел в виду прийти в клинику.

— Я редко выхожу. Не люблю ходить. Больно, понимаете?

Давид вдруг почувствовал, что он слышит такую просьбу не в последний раз. Этот человек провонялся алкоголем и пóтом, а его костлявые руки слегка дрожали. Выглядел он на все шестьдесят лет, хотя ему могло быть всего около сорока.

— Я отвезу вас в хирур… в клинику. В любой день вы сможете вернуться назад на такси.

— Я отвезу тебя домой, О’Рейли, — вмешалась Марта из-за двери.

Мужчина снова подпрыгнул от неожиданности, застигнутый на горячем тем, кто его хорошо знал.

— Конечно, — он стремительно скатился со ступенек. Хромоты не было в помине.

Марта вышла из своего укрытия, яростно отряхивая одежду толстыми пальцами, будто пыталась избавиться от прилипшей грязи.

— Вот таких людей надо обходить стороной, — посоветовала она Давиду. — Жаль только, что он живет рядом с вами.

— Я думал, вы придете показать свой нарыв сегодня утром. Я вас ждал.

— Ну, знаете… — мрачно протянула Марта. — Не поверите, но некоторым приходится трудиться в поте лица, чтобы заработать на кусок хлеба. — Она держала в руках две разномастные кроссовки, а под мышкой другой руки — пакет с инструментами. Выглядела она довольной, как будто выполнила какое-то давно принятое решение и теперь на все обозримое будущее Давид у нее в долгу.

— Я заберу кроссовки, если вы не возражаете? — сказала она, показывая их Давиду.

— Да ладно вам, — засмеялся он. — Выбросьте их в мусорник. Они даже от разных пар.

— Мусорник? Вы имеете в виду помойное ведро? — произнесла она насмешливо. — Бедный мальчик, вы, очевидно, даже не представляете себе, куда вы попали. — Она села в машину и, заложив крутой вираж, уехала в сторону красного диска заходящего солнца.

* * *

Не было ни простыней, ни одеяла, и Давид лег на грязный матрац не раздеваясь. Под голову он положил свернутый свитер, прикрыв его сверху чистым полотенцем, которое привез с собой. Укрылся новеньким банным халатом, который приобрел в «Маркс и Спенсер» в родном Свонси. Прошлое казалось светлым и прекрасным, особенно здесь, в этой адской дыре. Зажмурившись от яркого света бесконечного дня, он представил себе сверкающий чистотой продуктовый отдел магазина «Маркс и Спенсер». Чистенькие, приличные люди в хорошо сшитой одежде чинно и благопристойно покупают высококачественные продукты в нарядной упаковке. Все вместе являло собой картину полного счастья, здоровья и разумности.

Из горла вырвалось не то рыдание, не то смех. Он резко притих. Стены здесь тоже тонкие, а трейлеры стоят всего в паре метров друг от друга. О’Рейли мог услышать его истерику и убедиться, что новый доктор — очередной псих, еще один слабак, который, наверное, и сам скоро докатится до того, что начнет колоться всякой дурью. Давид старался понять, то ли это место ввергает всех живущих здесь людей в апатию и провоцирует становиться наркоманами, то ли просто здесь собрались лишь отбросы общества. В любом случае нужно постараться сохранить последние крохи здравомыслия.

Он старался искупить вину и вернуть утраченную уверенность в себе, но личико Дерека Роуза всплывало перед его мысленным взором. Казалось, это лицо всегда было перед глазами — не просто круглое детское личико, а вытянутые лисьи черты в обрамлении прямых светлых волос, постриженных так, будто ему надели на голову горшок, а потом обстригли. В эту минуту его мать, Шэрон Роуз, вероятно, дома, в какой-нибудь жалкой квартирке в предместьях Бристоля, переживает о своем больном ребенке. Лучше бы она подала на них с Бриггсом в суд, тогда она смогла бы переехать в приличное место и даже купить приличный дом. Но она была женщиной другого сорта. Она запретила ему делать что-нибудь для нее и Дерека, что притупило бы чувство вины.

Не имело значения, что суд признал его невиновным в небрежности и халатности и его увольнение аннулировано. Он был некомпетентным и безответственным. И постоянно в его мозгу крутился вопрос: стоит ли продолжать заниматься медициной? Но как еще он может зарабатывать себе на жизнь? И где? Дома, в Уэльсе… точно нет. Еще довольно долго. Возможно, никогда.

Он заснул тревожным сном, в котором было множество мрачных детей и целая вереница людей, подобных О’Рейли, и он сам, падающий, тонущий в море сигаретных окурков и грязных кроссовок.

* * *

«Бодрый и ранний». Хогг покровительственно усмехнулся, проходя мимо Давида в коридоре больницы. Он остановился и схватил его за рукав толстыми, похожими на женские, пальцами. Очевидно, Хогг пробыл здесь уже много лет, но акцент и манера поведения у него оставались чисто британскими. Давид не сдержал улыбки.

— Я вас вчера никому не представил… Приношу свои извинения. Завтра у меня будет больше времени.

— Не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — улыбнулся Давид, радуясь возможности заставить шефа подавиться собственной пунктуальностью.

— Вы правы, вы правы, — быстро ответил Хогг, двигаясь по коридору. — Здесь у нас офис… факс, копировальная машина, истории болезней. — Хогг указал толстеньким пальцем на темную комнату, в которой курили две секретарши, но не потрудился их представить, потом потянул Давида за руку дальше по коридору, будто тот был надоедливым мальчишкой, которому нужно показать новую школу.

— Здесь амбулатория с благотворительной аптекой. — Он лениво махнул в сторону металлической двери. — Мы держим ее закрытой. У нас были неприятности с одним из ваших предшественников, но я не буду называть имен. Наркотики в этих местах очень популярны, и не только для купирования боли. — Он засмеялся и в первый раз посмотрел Давиду в глаза. — Боже! Не беспокойтесь, я пойму. Мы все поймем, если сначала это место покажется вам каким-то Диким Западом. Молодой человек из довольно благополучной среды. Поверьте, я знаю, каково это. Я сам был таким. Когда впервые сюда попал, я чувствовал себя как рыба, вытащенная из воды.

— Но я не совсем желторотый юнец, — смеясь, возразил Давид. — На самом деле я…

Хогг протестующе поднял руки.

— Ну, вот мы и на месте. — Они остановились возле двери, и его манера поведения вдруг неуловимо изменилась. Сутулые плечи еще больше наклонились вперед, отчего женоподобность стала заметнее. Он легонько постучал в дверь, на лице появилась заискивающая улыбка. Он поднес ухо к двери. Давид прочитал пластиковую табличку на двери: «Шейла Хейли — старшая медсестра».

— Дамы, которую мы хотим увидеть, сейчас нет в ее офисе, но вы очень скоро с ней встретитесь. Она моя правая рука, понимаете, — он наклонился к Давиду. — Будет разумно, если вы подружитесь с ней.

— Я уже встречался с ней, — ответил Давид. — Она была в составе приветственного комитета.

— Правда? — Хогг внезапно показался растерянным. — Ну конечно, это естественно. Она очень ответственная, ничто не ускользает от ее внимания.

Он снова схватил Давида за рукав и потащил дальше по коридору.

— Шейла знает все даже лучше, чем я. Все, что вам нужно, абсолютно все в аптеке — это к ней.

— Хогг, вы говорите обо мне? — Шейла Хейли вышла из палаты, мимо которой они только что прошли. — У молодого человека сложится обо мне превратное мнение.

Она подошла, и все трое смущенно рассмеялись над ее шутливым намеком. Хогг с видом собственника обнял ее за плечи:

— Шейла, ты уже знакома с Вудрайтом, нашим новым работником. Он первоклассный хирург, судя по отзывам, и уже зарекомендовал себя ранней пташкой, такой же, как мы с тобой. — Он крепче сжал ее плечи, и ее крупная грудь слегка напряглась — Мы можем вместе выпить по чашечке кофе. Первую за сегодня, не так ли?

Давид почувствовал легкую тошноту, такое чувство возникало, когда нужно было быстро найти остроумный ответ, а он не мог ничего придумать.

— Меня зовут… Вудрафф, — беспомощно выдавил он из себя, пока эти двое смотрели на него оценивающе, каждый, впрочем, по-разному и по разной причине.

— Да, очень хорошо. Он подойдет, — произнесла Шейла, когда их взгляды на мгновение встретились. В ее поведении чувствовалось несомненное превосходство, несмотря на кажущуюся простоту. Ее глаза были необычного темно-синего цвета. Они были сильно накрашены, даже чересчур сильно. Лицо же было чистым, молочно-белым, в бледно-розовых веснушках. В ярком дневном свете ее ниспадающая копна рыжих колец полыхала огнем. Совершенно очарованный, он все же очень настороженно к ней относился, сам не зная почему.

Хогг, однако, подобных чувств не испытывал. Он смотрел на нее с неприкрытым обожанием. Хотя, как выяснилось, у него была жена, Анита. Как сообщила симпатичная медсестра по имени Джени, «после перенесенной вирусной инфекции Анита страдает быстрой утомляемостью, но Хогг не верит в такое нарушение. Он считает, что это все вздор и ерунда». Они вместе похихикали над этим. Джени была пока единственным приятным человечком, которого он встретил в Лосином Ручье, — двадцати шести лет, замужем за охотником, с двумя детьми и третьим на подходе.

— Хогг прав, — сказала Шейла, высвобождаясь из объятий. Она шагнула вперед и положила на плечо Давиду тонкую руку, покрытую веснушками. — Я позабочусь о тебе.

* * *

Спустя всего неделю после начала работы Давида ждало первое испытание. Позвонил прораб лесопилки и вызвал врача, не очень вдаваясь в подробности происшедшего. Хогг распорядился отправить туда Давида, чтобы тот узнал, какие несчастные случаи на производстве бывают в их местности. По лицу начальника Давид понял, что найдет на месте что-то ужасное. Но то, что он обнаружил, ввергло его в глубокое уныние. И было от чего впасть в тоску. Как подсчитали позже, тело мужчины было разорвано на 142 куска.

Пока Давид сидел в машине «скорой помощи», ожидая, когда его пропустят на территорию, он задавал себе вопрос: входит ли в его обязанности сбор человеческих останков. Описание работы в заявке, поступившей из больницы Лосиного Ручья, было довольно расплывчатым: «общая практика, текущие хирургические процедуры, немного акушерства, необходим опыт в области психиатрии». Гробовщик? Ведь такие вызовы имеют отношение к покойникам, вернее, к частям тел покойников. Возможно, Хогг прав, он действительно как рыба, вытащенная из воды. Он нечасто имел дело с покойниками, не говоря уже о разорванных на куски телах.

Прораб встретил его у двери своего передвижного вагончика. Он извинился за беспокойство и сослался на то, что тут требовались знания анатомии.

— Мои люди не смогут понять, что есть что, — объяснил он, косясь глазами на двор у себя за спиной. — Но некоторые из них не откажутся протянуть вам руку… помощи. — Он заморгал. — Как-то это не очень звучит, правда?

Давид неожиданно улыбнулся каламбуру. Во всей этой ситуации было что-то настолько сюрреалистическое, что он не мог отнестись к ней серьезно. Он еще ничего не видел и не знал, с чего начать.

— Давайте я вам найду несколько крепких пластиковых мешков, — услужливо предложил прораб и скрылся в своем офисе. Несколько человек в оранжевых комбинезонах тихо бродили вокруг в ожидании. — Вот, — прораб протянул какую-то скомканную желтую резину, — вам могут понадобиться перчатки.

— Что на самом деле случилось? — спросил Давид смуглого подростка, который следовал за ним по пятам. Паренек держал оранжевый пластиковый мешок, чтобы Давид складывал туда найденные части тела погибшего.

— Он накачивал шину у грузовика вон там, — объяснил мальчик, указывая на массивную машину с огромными колесами в два с половиной метра высотой, — и шина разорвалась, буквально взорвалась. — Мальчик развел руки и, брызгая слюной, продемонстрировал, как прозвучал взрыв.

— Нет, — вмешался мужчина постарше, — ты все перепутал, малец. Он пытался паяльником нагреть гайку, чтобы она стала свободнее. Так что шина лопнула из-за температуры.

Тело человека разорвало взрывом. Куски плоти, кости и клоки волос разнесло метров на сорок. Все вокруг было усыпано клочьями черной покрышки, как после извержения расплавленной лавы. Более крупные части тела лежали поодаль, мокрыми багровыми пятнами выделяясь на черной земле двора, на котором кое-где стояла лоснящаяся от смазки техника. Пустая часть черепа валялась в пыли, как черепок античного сосуда. Давид поднял ее и бегло осмотрел. Эта выпуклая кость вмещала мозг человека его возраста. Всего час назад он думал, чувствовал, ожидал конца смены, чтобы пойти домой, к жене и детям. Давид опустил этот осколок в пакет, с готовностью протянутый подростком. Давиду стало нехорошо от жары, его мутило от запаха. Перчатки были измазаны кровью. Он сильно вспотел: капли пота текли со лба, заливая глаза.

Подросток же не выказывал ни страха, ни дурноты. Он восхищенно рассматривал различные органы и куски плоти, лежащие в пакете. Он положил наполненный мешок на землю и побежал за следующим.

Мужчины, которых отрядили помогать Давиду, держались поодаль, ковыряя пыльную землю носками подбитых железом ботинок. Даже для таких закаленных людей было слишком прикасаться к внутренностям своего погибшего коллеги. Водитель, приехавший вместе с Давидом, тоже не горел желанием. Он должен был принимать участие в работе, но возился в машине с таким видом, будто она нуждается в ремонте.

Прораб позвонил жене погибшего и теперь вышел и сообщил Давиду, что она уже в больнице, ждет, когда привезут тело мужа для опознания. Прораб пожал плечами и растопырил грязные пальцы, показывая свою беспомощность.

— Быстрее у вас не получится?

— Если нужно быстрее, можете мне помочь… — недовольно пробурчал Давид.

Мужчина только покачал головой, и на его обветренном лице вдруг отразился ужас. Он глянул на своих работников и, осознав, вероятно, что теряет лицо, повернулся к Давиду:

— Я буду заниматься своим делом, а вы занимайтесь своим. Тогда мы не будем наступать друг другу на ноги.

Он подмигнул работникам и робко засмеялся, но рабочие ничего не ответили и продолжали ковырять ногами пыль. Засмеялся только парнишка. Он полез в мешок и достал часть стопы голой рукой.

— Вот, — произнес он, протягивая ее начальнику, — ему вы ноги не оттопчете. Смотрите.

Прораб побледнел от ужаса и попятился назад, неуклюже семеня по гравию. Не проронив ни слова, он развернулся и быстро скрылся в своем вагончике. Теперь уже несколько человек начали ухмыляться и хихикать. Унижение начальника разрядило обстановку и сняло стресс после трагедии. Мальчик посмотрел на Давида, очень довольный собой. Давид кивнул и улыбнулся в ответ. Интересно, не рано ли ему работать на лесопилке? Вероятно, теперь мальчишку уволят за дерзость.

Они повезли ужасный груз в город. Водитель «скорой помощи», коренастый выходец из Восточной Европы, сбивчиво рассказывал об ужасах своей работы, периодически замолкая и выдувая пузыри из жевательной резинки. Давид, не слушая, смотрел на густой лес по обе стороны дороги. В этом лесу, тянувшемся на сотни миль, человек мог легко заблудиться…

— …Она была в водосточной трубе под мостом — ну знаете, тот, что на шестнадцатой миле. Ее тело застряло в трубе, и вода начала затапливать дорогу, иначе бы ее никогда не нашли. — Водитель многозначительно замолчал и посмотрел на Давида в ожидании реакции. — Убийца все еще не пойман. Он, возможно, по-прежнему в городе, под самым нашим носом. Полицейские не могут найти ни одного человека, у кого был бы мотив. Я имею в виду, что хотя у мужа и была другая женщина, но они мирно разошлись и все такое. Ни у кого не было причин убивать бедную девчонку.

— Ужасно, — рассеянно прокомментировал Давид, вспоминая Бристоль. Какое счастье, что от его некомпетентности никто не умер. Надо предупредить Хогга, что он категорически отказывается оперировать детей. Он до боли закусил губу, потом повернулся к водителю и спросил безо всякого интереса: — Как давно вы уже здесь?

— А… Ну… — Мужчина прищурил глаза-пуговки и потер небритый подбородок, вспоминая. — Где-то с восемьдесят четвертого. Моя старуха…

Давид кивнул. В уме он пытался сложить вместе части тела погибшего. Как он это будет делать? Выложит на столе в больничном подвале, так называемом отделе патологии. Сложит его как части гигантской головоломки. Вдруг он резко выпрямился, вспомнив, что жена погибшего ожидает, чтобы опознать тело. Сообщение плохих новостей родственникам — еще одна врачебная обязанность. Он не был уверен, что справится с ней. К тому же прораб не сказал ей, в каком состоянии было тело. Необходимо как-то отговорить ее от опознания.

— …и мне пришлось обхватить грудь парня руками и тянуть, чтобы Брэннаган мог отрезать ноги. Вы бы видели, как била фонтаном кровь, даже через жгут. И мы никак не могли вытащить его из-под этого бруса. Эту проклятую штуковину так заклинило…

Когда машина «скорой помощи» подъехала к больнице, Шейла Хейли ждала его на ступеньках служебного входа.

— Я говорила этой женщине, что она не может видеть это чертово тело, но она не слушает, — сказала она Давиду, невозмутимо наблюдая, как водитель вытащил пять мешков и понес к двери в подвал.

— Я поговорю с ней, — ответил Давид, удивленный таким грубым отношением. За те несколько дней, что он знал Шейлу, он пока не смог понять, что нужно этой женщине. Она была прекрасной медсестрой с удивительной работоспособностью, но в ней была какая-то холодность, которую он почувствовал с самого первого момента их встречи. Шейла пыталась скрыть ее за кокетством и старанием быть полезной. Давид предполагал, что безжалостное отношение к некоторым больным вызвано спецификой работы, которая заставляет становиться более твердым и грубым, так как приходится сталкиваться с самым худшим. Однако Давид вообще не мог понять, зачем женщине с ее внешностью и неординарными способностями хоронить себя в такой дыре, как Лосиный Ручей. Может, как и он, она совершила что-то такое… Он попробует расспросить кого-нибудь о ней, может, Иена или Джени, когда ближе познакомится с ними. Давиду отчего-то казалось, что он никогда не сможет сблизиться с Шейлой настолько, чтобы спросить об этом напрямую.

Он внезапно подумал: а почему, собственно, ему так хочется узнать об этом? Давид пытался протиснуться мимо нее в узкую дверь. Она не отодвинулась в сторону, и, проходя, он плечом задел ее грудь. Резко отдернул плечо и быстро пошел по коридору.

— Говорю тебе, она не станет слушать, — прокричала Шейла ему вслед. — Совершеннейшая истеричка. Я пыталась вытолкать ее как-нибудь, но она…

Давид, потрясенный, резко развернулся.

— Прекрати кричать, — зашипел он. — Нас могут услышать.

Она озадаченно посмотрела на него, потом улыбнулась:

— Мы не очень-то тут секретничаем.

Давид отвернулся и поспешил в комнату, где ждала овдовевшая женщина.

* * *

— Что случилось? — спросил Иен Брэннаган, встретив его в коридоре. — Ты такой бледный!

— Мне сейчас, как никому, нужно выпить… — выпалил Давид.

— Ты встретил нужного человека, — Иен взял его под руку. — Я как раз направляюсь в «Клондайк», чтобы пропустить рюмочку. Бери свои манатки и выходим.

Перепрыгивая ступеньки, они побежали по лестнице, спустились с холма и пошли в сторону главной улицы. При каждом шаге из-под ног вздымались клубы пыли. Было около шести, солнце ярко светило, и воздух дрожал. На солнцепеке Давиду стало хуже: его все еще преследовал запах мертвечины, а на груди он чувствовал следы от ударов — жена погибшего истерически колотила его кулаками. Руки еще ныли от сильного напряжения, когда он пытался удержать ее за запястья. Казалось, он пережил самый сложный момент в своей жизни. Давид с облегчением нырнул в прохладный полумрак бара, украшенного пластиковыми колоннами под мрамор.

Они расположились за маленьким столиком под кондиционером. Было еще довольно рано, и заведение было полупустым. К ним подплыла Бренда с бокалами пива на подносе.

— Нет, дорогая, нам «Экстра Олд Сток», — заказал Иен.

Бренда посмотрела на Давида:

— А ты что будешь, дорогой?

— Скотч, пожалуйста. Двойной, со льдом.

Лицо Бренды было хмурым, а когда она принесла его заказ, порция была более чем щедрая.

— Я слышала, — сказала она и с сочувствием потрепала его по плечу.

— Уже?

— Только что заходили ребята с лесопилки, — прошептала Бренда.

— Подожди, — нахмурился Иен. — Пока я не выпью, не вздумай рассказывать, на какое задание под названием «Добро пожаловать в наш город» тебя сегодня посылали.

Иен успел осушить одним махом полбутылки, когда пришла Бренда и похлопала его по плечу:

— Вызывают, приятель. Тебе нужно срочно явиться в неотложку.

— Черт, — Иен допил оставшееся в бутылке пиво. — Неужели дежурный доктор не может подкрепить свои силы?

Когда Иен ушел, Бренда осталась возле столика. Она со вздохом поставила тяжелый поднос и стала разминать плечи круговыми движениями, странно постанывая. Потом села на стул, на котором только что сидел Иен, спиной к Давиду.

— Сделай одолжение, док, разомни мне плечи, потри их немного.

Давид осмотрелся. Кажется, никто в баре не обращал на них внимания. Он положил руки на прекрасно очерченные плечи и стал их массировать. На официантке была облегающая красная маечка на тоненьких бретельках. После скорбных обязанностей, которые ему пришлось сегодня выполнять, тепло ее тела было расслабляющим, и он массировал и растирал плечи, закрыв глаза. Мягкие черные волосы щекотали руки, и он неосознанно собрал их и стал перебирать пальцами. Бренда тихонько застонала, и он открыл глаза.

— Ну, вот и все, — быстро сказал он, похлопав ее по спине. — Да, здесь тебе приходится быть сильной, как бык.

Она обернулась и посмотрела на него. Подняла поднос и поднесла его к плечу.

— Я заканчиваю в семь. Хочешь прокатиться? Я могу свозить тебя на Щучье озеро. — Она тихо засмеялась. — Это северная Ривьера. Можно будет поплавать.

— Черт, а почему бы и нет? — После столь суровых испытаний, которые выпали сегодня на его долю, он может себе позволить все, что захочет. Поплавать… Можно разок и «поплавать».

* * *

В девять часов солнце было по-прежнему высоко над горизонтом, и он медленно плыл по мутному коричневому озеру с плавучим камышом, щекочущим лодыжки. Каждую минуту на него пикировали слепни. Он уже успел прочувствовать, что их укусы — не совсем приятная штука. Но ничего страшного, каждый раз, когда он слышал приближающееся жужжание, он набирал побольше воздуха и уходил под воду, тоже, между прочим, богатую разнообразной живностью. Оставалось только надеяться, что ни одна из этих тварей не проскользнет в одно из естественных отверстий тела и не присосется к коже.

Бренда в оранжевом бикини на каменистом берегу разжигала барбекю в какой-то ржавой старой посудине, специально для этого оставленной здесь. «Ривьера, — усмехнулся он про себя. — И все же приятное окончание столь трудного дня».

— Теперь можно выходить, — крикнула ему Бренда. — Дым отпугнет слепней.

Он поплыл к берегу и выбежал из воды, зная, что хорошо выглядит в своих полосатых сине-белых боксерских шортах. Какая-то семья собирала свои пожитки, давая им возможность наслаждаться остатком вечера в одиночестве. Бренда смотрела, как он с трудом натягивает сорочку на влажное тело.

— Не нужно одеваться. Еще долго будет тепло, а я на тебя не нападу, — засмеялась она. — Хотя ты в очень хорошей форме.

Она права. Было все еще жарко, а дым отгонял слепней. Давид снова снял рубашку и лег на одеяло, которое они привезли с собой.

— Так, у нас есть пара гамбургеров, две булочки и две картофелины, но к ним, кроме кетчупа, — ничего, — извиняющимся тоном произнесла Бренда. — Но главное — холодное пиво. — Она открыла бутылку и передала Давиду. Он смотрел на плечи женщины, которые так интимно массировал сегодня. Верхняя часть ее тела была действительно, как у докера, — с широкой мускулистой спиной и маленькой крепкой грудью. Талия тонкая, а вызывающе женственные бедра и ягодицы, казалось, перекатывались под гладкой смуглой кожей. Она была так близко, что он слышал ее запах, чувствовал тепло кожи. Давид резко повернулся на живот, чтобы скрыть проявляющееся возбуждение, и прижал ко лбу холодную бутылку. Потом отхлебнул пива и опустил голову, подставляя солнцу прохладную спину. Впервые с момента приезда он чувствовал, что расслабляется…

Бренда похлопала его между лопатками:

— Эй, просыпайся, уже вечереет. И твой гамбургер остыл.

Давид сразу проснулся и увидел, что прошло уже около часа. Солнце было еще высоко, но в лесу все стихло. Он сел и потер глаза. Костер по-прежнему дымился, но воздух стал свежее, и мрачное озеро показалось вдруг очень красивым, розовые облака отражались в тихой черной воде.

— Как глупо вот так уснуть! — признался Давид.

— Мне нравилось на тебя смотреть, — сказала Бренда. — Ты выглядел очаровательно. Просто падший ангел.

Он смущенно засмеялся. Налетел порыв ветра, и дым поплыл над водой. Давид поежился и потянулся за рубашкой. Но Бренда стала перед ним на колени и, не произнося ни слова, легонько толкнула навзничь на одеяло. Он не стал сопротивляться, когда она легла на него сверху, полностью прикрыв его тело своим. Было уютно, комфортно и совсем не сексуально. Ее мягкое тело укрывало, как тяжелое одеяло. Он обнял ее, и какое-то время они лежали неподвижно. Давид одной рукой гладил ее волосы, а другой рассеянно играл с завязками купальника на ее бедре. Вдруг тесемки развязались, и его рука легла на обнаженную ягодицу. Женщина подняла голову, и они уставились друг на друга.

— Развяжи и с другой стороны, — сказала она.

Он лежал, придавленный напористой, горящей желанием женщиной, на пляже посреди субарктического леса, и ни одного человека на десятки миль вокруг. Его петушок налился соками и воспрял под тяжестью ее живота. Кажется, назад дороги нет. Он быстро развязал другую тесемку и стащил оранжевые трусики одним резким движением. Она хрипло застонала и впилась ртом в его губы.

В напряжении последних месяцев он как-то игнорировал свои сексуальные потребности, и это внезапное пробуждение желания отдалось болезненным напряжением. Он потянул ее повыше, чтобы можно было достать до ее потаенных мест и почувствовать ее, а она сражалась с его боксерскими шортами. Они боролись, пыхтя и смеясь, и их бедра больно давили друг на друга. Обхватив ее бедра, Давид подтянул ближе ее колени, так, что она стала над ним.

— Давай, — требовательно произнесла она, лицо ее горело, большие глаза сверкали. — Не бойся, я принимаю противозачаточные.

У Давида мелькнула мысль, что неплохо бы и себя обезопасить, но прежде чем он успел сформировать эту идею у себя в голове, он как-то освободился от шорт. Тут он увидел вожделенную цель и потянул Бренду на себя, входя в нее одним резким мощным встречным движением. Женщина вскрикнула, задохнувшись, потом усмехнулась ему, будто добилась того, что давно было у нее на уме. Она оседлала его и начала бешеную скачку.

Что-то в ней, возможно полное отсутствие нежности, возбуждало его, но никаких других эмоций не вызывало. Глаза женщины были полуприкрыты, и она больше не замечала его, занятая своими собственными ощущениями. Ему не нужно было двигаться. «Эта женщина трахает меня», — подумал он, пораженный мощью ее бедер. Он отстраненно посмотрел вниз, на синхронные движения их гениталий. Как пистон в рукоятке, будто хорошо смазанная помпа. Чуть в стороне он заметил свои боксерские шорты со смехотворными полосками (а ведь он предполагал, что они ему очень идут!) — а над неподвижным, покрытым тихой рябью озером облака постепенно меняли цвет с розового на серый. И все же интенсивность ее фрикций довела его до пика, и он схватил ее за талию, чтобы притормозить, но она была так занята собой, что не обратила внимания на его жест.

— Подожди, остановись, — прошептал он, понимая, что уже слишком поздно. Он вскрикнул, было скорее больно, чем приятно, уж слишком велико было напряжение. Все естество содрогнулось. Бренда замедлила скачку, явно разочарованная.

— Извини, — проговорил он, — у меня давно никого не было.

— Расслабься, — ответила она, довольно небрежно спрыгивая с него, — через минуту попробуем снова.

Через минуту… Боже! Он знал, что может кое-что, что доведет и ее до оргазма, но внезапно навалилась такая апатия, что не хотелось двигаться. Как в дурмане, Давид обнял партнершу одной рукой, и они лежали под легким вечерним бризом. Сова жутковато ухала где-то поблизости. Несмотря на оцепенение, его чувства были обострены, он будто кожей слышал звуки леса и запахи спермы, дыма и сосны. Послышался мощный всплеск, как будто какая-то крупная рыба шлепнула хвостом по поверхности воды.

Они поцеловались, но теперь это показалось излишне интимным. В конце концов, они совсем не знали друг друга. Ее дыхание участилось, и он отстранился. Давиду не хотелось снова заниматься с ней любовью, точнее, сексом. Скользнув рукой между ног женщины, он вскоре понял, что этого достаточно. Уже через полминуты он довел ее до оргазма.

— Еще раз! — велела она через некоторое время, придя в себя от восторга, и снова он сделал то же самое, с таким же быстрым результатом. Она была относительно удовлетворена и вознаграждена за свои усилия.

— Думаю, пора собираться, — сказала Бренда и села. — Это страна медведей.

Давид тоже резко сел, всполошившись, и тревожно огляделся по сторонам. Она засмеялась:

— Зачем же я, по-твоему, зажгла костер? От слепней?

Они молча оделись и упаковали свои пожитки.

В сгущающихся сумерках они возвращались в Лосиный Ручей, мимо лесопилки, на которой несколькими часами раньше Давид собирал части человеческого тела в пластиковые мешки. И вот теперь рядом с ним сидит женщина, живая, из плоти и крови. Он был в очень далеком, незнакомом месте и ломал голову, что может значить эта встреча. Как знать, возможно, будет какое-то продолжение, но маловероятно. Бренда — эмансипированная женщина, которая действует в соответствии со своими инстинктами. Кроме того, она, вероятно, посчитала его слишком сдержанным любовником, не отвечающим ее требованиям. В любом случае, он не мог и не хотел связывать свою израненную душу никакими серьезными отношениями с кем бы то ни было.

Глава 5

Кардифф, 2006

Тяжелые серые тучи нависли над Кардиффом. Давид посмотрел на небо, опустил голову, спасаясь от моросящего дождя, и пошел на стоянку для персонала, где его старый мотоцикл «Велоссет Венон» был небрежно брошен посреди ряда сверкающих «ягуаров» и БМВ. Обычно ему было приятно парковать своего старого зверя среди этих глянцевых заменителей эрекции, но почему-то нынче мотоцикл показался ему каким-то жалким, мальчишеским и постыдным. Давид провел большую часть своей жизни, намокая под дождем на мотоциклах, но сегодня это его не прельщало.

Он надел свой круглый, как блюдо для пудинга, шлем, застегнул змейку кожаной куртки, натянул непромокаемые штаны, закрепил портфель на сиденье и начал заводить мотоцикл. У ножного стартера была дурная привычка с силой отскакивать назад, подвергая его колено риску заработать ранний артрит.

— Ну, давай же, — прорычал Давид, поднял голову и увидел Эда Маршалла, который, снисходительно улыбаясь ему, открыл дверцу своего новехонького «сааба» и скользнул в его мягкий кожаный салон. Слава Богу, «Велосетт» ожил, и Давид с ревом выехал со стоянки, оставляя позади клубы сизого дыма.

Был конец сентября, и дни становились короче. Вместо того чтобы возвращаться в пустой дом, он бесцельно ехал в сторону моря. Дождь почти закончился, когда он припарковал мотоцикл на набережной в Пенарте. Эспланада была пустынна — никого, кроме женщины, пытающейся впихнуть промокшего грязного ретривера в задний багажник машины. Собака не слушалась, и их борьба продолжалась, пока женщина не сдалась и не позволила псу сесть на пассажирское сиденье. Позвякивание игрального автомата в соседнем баре смешивалось с нежным шелестом моря, перекатывающего гальку по берегу.

Он сидел верхом на мотоцикле и наблюдал, как опускаются сумерки. Две машины, набитые подростками, медленно проехали мимо него. Из открытых окон вырывался громкий рэп вперемежку с резкими выкриками и девичьим смехом. Давид оглянулся и подивился их резвости и буйности. Когда он был подростком, он никогда не пил пиво, не курил травку и не тискал девчонок в машинах. У него не было машины, пока он не поступил в медицинский. Он был гордостью овдовевшей матушки — послушным и образованным. Он и девственность-то потерял не раньше чем в двадцать один. Правда, после этого постарался наверстать упущенное.

Девушка в одной из машин перехватила его взгляд и нахально уставилась на него. Она высунула язык и провокационно облизнула губы. На мгновение он был ошеломлен ее наглостью. Но взгляд у нее был очень тяжелый. Она улыбнулась, опустила окно и прокричала:

— Эй, мужик, а ты прикольный, хоть и старый!

Ее друзья расхохотались. Давид не мог понять подростков, они были другой породы и поэтому пугали его. Он снова стал смотреть на море.

Он вспомнил Джима Вайзмена. Его жена сбежала с каким-то голландским летчиком, оставив ему трех детей-подростков. Однажды Давид зашел к нему из сочувствия. Одежда была разбросана по всему дому, телевизор орал на всю громкость, везде тарелки с объедками, телефон вечно занят. Бедняге Джиму предстояло в одиночку воспитывать их. Но он жил только ради детей, любил этих прыщавых нескладных существ. С одной стороны, Давиду хотелось понять и прочувствовать это на себе, а с другой — это казалось непостижимым и пугающим. В любом случае этого не случилось, а теперь уже слишком поздно.

Он слез с мотоцикла, порылся в портфеле, достал початую бутылку виски «Гленфиддич», подаренного благодарным пациентом. Не было смысла возвращаться домой. Изабель уехала работать в Глазго. Ее новый знакомый, некто Пол Деверо, весьма неординарный подрядчик, настаивал, чтобы она поступила к нему на постоянную работу в качестве дизайнера интерьеров. Несколько недель назад он соблазнил ее большим новым отелем в Глазго, который должен был стать частью целой сети отелей, и Давид сам убеждал ее поехать. Таким образом, она сможет узнать этого человека получше и решить, хочет ли она поступиться своей, с таким трудом добытой, независимостью. Боже, им действительно нужно пожить порознь, по крайней мере до тех пор, пока не придет подтверждение теста на ДНК. Ее холодность по отношению к нему в течение нескольких недель сильно отдалила их друг от друга. Поверила она или нет в то, что у него ничего не было с Шейлой Хейли, не важно, но она очень расстроилась, когда на его прикроватной тумбочке появилась коробка презервативов. Она поняла, что его решение зрело много месяцев и что он действительно думает то, что так жестоко высказал ей в ночь, когда была буря. Но технические подробности его решения — это было уже слишком!

«Они тебе не понадобятся».

Он ничего не ответил, надеясь, что на самом деле она вовсе так не считает. Он тоже был сильно обижен. Мало того что ему пришлось расстаться с несколькими сотнями фунтов, чтобы снять с себя обвинения, которые какая-то сумасшедшая из далекого прошлого выдвигала против него, так еще и собственная жена относится к нему как к грязной и скользкой твари, выползшей из сточной канавы. Изабель не давала ему шанса рассказать о том, что он чувствует, и не показывала своих чувств. Как он ни извинялся за свою бессердечность, она замкнулась в холодном молчании и говорила с ним только по необходимости.

Давид сделал еще глоток «Гленфиддича». Классная штука. Еще глоток. Потом запихнул бутылку в куртку. Он посмотрел вдаль, на канал, но стоял густой туман, и берег Девона был еле виден. Пирс Пенарта уходил далеко в море — изящная, очевидно, старая конструкция. Давид не был здесь лет восемь, с тех пор как они сюда переехали. Довольно давно! Он согласился на эту работу отчасти потому, что она довольно престижна, а отчасти потому, что хотел вернуться к своим корням. Его мать, Делит, родилась и выросла в Уэльсе, но вышла замуж за отца, закоренелого северянина, и переехала в Ньюкасл. Потом муж умер, и когда в 1992-м Давид решил поехать работать в Лосиный Ручей, Делит настояла, что хочет вернуться на родину и переехать в дом для престарелых в Свонси. Там она и умерла, вскоре после возвращения Давида из Канады. Когда он женился на Изабель, ее собственные валлийские корни стали еще одной причиной, почему они решили остаться в Кардиффе. Ее родители, выходцы из Италии, все еще управляли собственной сетью баров мороженого на юге Уэльса. Этот бизнес превратил их, нищих эмигрантов, вынужденных переселиться в Уэльс во время войны, в довольно богатых людей.

Давид миновал старый турникет и зашагал по деревянному настилу пирса. Несколько рыбаков в бесформенной водонепроницаемой одежде неподвижно сидели возле перил, уставившись на свои удочки, никак не реагируя друг на друга. От каких бы проблем в жизни они ни стремились убежать, это место было не хуже других, поскольку, кажется, ни один из них не поймал ни единой рыбешки. Проходя мимо, Давид заглянул в ведерко каждому, но никто из них не глянул на него и не выказал желания заговорить.

По обе стороны пирса располагались крытые лавочки — маленькие кабинки, нависавшие над водой. Здесь влюбленные парочки могли укрыться от ветра. Сегодня парочек не было; вечер был не очень романтичным. Однако сиденья были сухими, и он уселся на одно из них, периодически отхлебывая из бутылки и наблюдая, как на спокойной глади залива слегка покачиваются танкеры. Вода постепенно отступала в море, обнажая грязно-коричневую тину под пирсом.

Давид поплотнее запахнул куртку. Он думал о своей работе. Вся эта ситуация с опровержением предполагаемого отцовства оказала ему одну услугу: ушла общая инертность, медлительность, которая постепенно вкрадывалась в его жизнь. Казалось, он смиренно будет делать то, что и остальные доктора: добросовестно выполнять свои обязанности, копить деньги, выплачивать залог за дом и ждать пенсии. А потом жизнь пойдет всерьез, как длинная игра в чертов гольф. Именно тогда у большинства случаются инфаркты и они умирают. Он все это знал — ведь так и произошло с его отцом. Его собственный маленький бунт против этого привычного курса, например отказ от машины и частной практики, не давал почувствовать себя героем. Может, когда будут готовы результаты анализа ДНК, все изменится. Жизнь начнется сначала, да и брак тоже.

Было уже темно, но это его не беспокоило. Тучи немного разошлись, и огоньки «Уэстон-Супер-Маре» слабо мерцали. Когда-то он обещал себе, что проедется на этом старом колесном пароходике, но так и не случилось. Давид опрокинул бутылку и выпил остатки виски. Алкоголь впитался в кровь и оставил горячее ощущение опасности. Он встал, сунул бутылку в мусорник и пошел назад. Рыбаки по-прежнему сидели не шелохнувшись.

Пивная на эспланаде была открыта. Ему хотелось отлить, а еще пропустить пинту пива с пакетиком орешков. В доме ничего съестного не было: холодильник пустой, не считая разных бутылочек с витаминами и китайскими снадобьями, которые, по идее, должны были способствовать зачатию.

Через два часа он вернулся к своему мотоциклу, чувствуя себя прекрасно. Здорово, когда есть время побыть одному и подумать. Когда все это смехотворное дело закончится, он будет жить по-другому: смахнет пыль со своей гитары, может, даже займется чертовой рыбалкой, чтобы медитировать в одиночестве. Снова начнет бегать, и зад станет твердым, как камень. Вышвырнет телик и прочитает наконец все те книги, которые покупает, но не находит на них времени…

Он слегка покачнулся, когда заводил мотоцикл, и в голове мелькнула мысль: разумно ли садиться за руль в таком состоянии? Но, черт побери, сейчас, должно быть, уже десятый час или даже десять. Движение стало поменьше. А он — такой супер-пупер, у него даже нет ни одной отметки в правах!

Ура! Мотоцикл завелся с первого раза. Давид нежно похлопал его по топливному баку. Молодец, старичок! Выехав со стоянки, он двинулся вверх по холму, мимо скал, вздымающихся у берега, по дороге с односторонним движением, ведущей в город. Он не заметил знака у Вестбурнского шоссе, предписывающего уступить дорогу транспорту. Он ехал аккуратно, но был абсолютно пьян. Зеленая «вольво» врезалась в него по касательной на скорости тридцать миль в час.

* * *

Давиду показалось, что где-то далеко он увидел свет. Распадаясь на фрагменты, он рассыпался на сетчатке глаз, как крошечные капельки ртути. Эти капельки прыгали и дрожали так, что глазам было невыносимо больно. Давид решил закрыть глаза, но оказалось, что они и так закрыты. Чтобы избавиться от мучительного света, он повернул голову, неожиданно большую и тяжелую, как свинцовый шар, а когда пошевелил ею, его накрыла волна пульсирующей боли.

Он прислушался к ощущениям в остальных частях тела. Тяжелые, окоченевшие привески — это руки и ноги. Давид слегка приоткрыл глаза. В нескольких сантиметрах от лица он увидел металлические трубки на зеленом фоне. Где-то он их уже видел, и это его приободрило. Он позволил себе вернуться в темные объятия глубокого сна.

Боль пронзила запястье, и он посмотрел вниз. Его укусила лисица. Она все еще была там, сосредоточенно смотрела на него зелеными глазами. Беспокойно ерзая туда-сюда, она вдруг взвизгнула. Странный звук, будто предупреждение о чем-то. Она повернулась и бросилась бежать по голой заснеженной земле. Он хотел побежать следом, даже крикнул, чтобы она его подождала. Попытался двинуться вперед, но ноги были тяжелыми и негнущимися, как бревна. Его затошнило от усилий, и это заставило открыть глаза. Он находился в какой-то комнате. Попытался сесть, но тело не слушалось. В голове безжалостно стучало, и он медленно опустил ее назад на подушку. Где-то вдалеке раздавался пронзительный звук, похожий на сирену. Давид поднес руку вверх и обнаружил, что рот чем-то закрыт. Он ощупал голову. Лоб какой-то вздутый, чужой, будто на нем шляпа. Давид постепенно приходил в сознание и наконец полностью очнулся. Он находился в больничной палате, а голова была забинтована. Теперь он нащупал края повязки. Сел — резкое движение вызвало сильную тошноту, и он огляделся по сторонам в отчаянных поисках какой-нибудь посудины… На столике возле кровати стоял какой-то алюминиевый горшок. Когда его вырвало, голова, казалось, треснула, как спелый арбуз при ударе о цементный пол. Подошла медсестра, легонько опустила его голову на подушку.

— Мистер Вудрафф, вы в отделении неотложной помощи. Не беспокойтесь, с вами все в порядке. Вы попали в аварию на своем мотоцикле.

— Когда?

— Несколько часов назад. Небольшое сотрясение и несколько ссадин.

— Что случилось? Кто-нибудь еще пострадал?

— С водителем машины все в порядке, а вот вы — просто счастливчик. Ничего серьезного, всего несколько царапин и синяков. А ваш мотоцикл… он разбился вдребезги.

— О черт, нет! — зарычал Давид, и в голове снова застучало.

— Мы сканировали голову. Все в порядке, небольшое сотрясение.

— Я ничего не помню!

— Ничего страшного. Вам ввели… снотворное. Вы были в полном сознании, когда вас привезла «скорая». — Она усмехнулась, протирая его лицо влажной салфеткой. — Вы тут устроили небольшой скандал. — Она сделала паузу. — Но в конце концов все же дали согласие сдать кровь на анализ.

— Что значит — дал согласие?

— Полиции.

— Полиции? Что я?..

— Доктор Абдулла скоро подойдет к вам, — быстро произнесла сестра. — Не беспокойтесь об этом сейчас. Просто считайте, что вам повезло, мистер Вудрафф.

Давид отбросил все мысли и снова провалился в глубокий сон. Он чувствовал, как кто-то проверял его пульс. Слышал, что кто-то говорил о нем, называл его имя, но он слишком устал, чтобы слушать. Несомненно, ему что-то вкололи. Беспощадная боль в голове исчезла. Ему казалось, он скользит куда-то назад, в прошлое. Он поставил подпись в какой-то книге, потом поцеловал Изабель. Странная женщина, одетая в халат в мелких цветочках, с оборками, распоряжалась на их свадьбе. Когда она вышла через тяжелую дубовую дверь, подул сильный сквозняк. Изабель повернулась к нему: «Ты уверен, что хочешь этого?» Конечно, он хотел — он ведь любит ее. Она — сама стабильность, на нее можно положиться при любых невзгодах.

Он оглядел свою одежду. Это было какое-то рванье, вроде выброшенного кем-то пальто; вывернув карманы наизнанку, он чертыхнулся. Он что-то оставил в Канаде. Он по кому-то скучал. Какая-то частица его души осталась там, с ней. Она была мягкая и красивая, и так далеко! Он никогда не сможет вернуться к ней. Он посмотрел на женщину рядом с собой. Ее звали Изабель, а у той было другое, странное имя. Давид крепко стиснул зубы, чтобы не заплакать, и повернулся на бок, натягивая тонкую простыню на лицо. Раздался стук в дверь. Стучали снова и снова. Вошла Шейла и спросила, не сделает ли он ей аборт… прямо сейчас.

Он медленно покачал головой, так, чтобы не было больно. Аборт? Здесь?

— Я неважно себя чувствую, — сказал он, пытаясь быть убедительным. — Почему бы тебе не слетать в Йеллоунайф? Ты вернешься через денек-другой. Никто не узнает.

— Ой, да ладно, столько мороки из-за такой мелочи? Кроме того, мой бойфренд не знает о беременности. Он заподозрит неладное, если я вдруг уеду. — Она подошла к нему и села на кровать. Она была не в больничной форме, а в очень короткой зеленой замшевой юбке, и хотя он старался не смотреть, все-таки заметил между ног завитки рыжих волос на лобке.

— Что ты имеешь в виду, говоря «он заподозрит неладное»? — спросил он, зная, что все это как-то касается его.

Она помолчала.

— Слушай, ребенок… — она наклонилась и накрыла его руку своей, — ребенок не от него.

— В самом деле? — Давид убрал руку и спрятал ее под одеяло.

Она выпрямилась и печально посмотрела на него.

— Ты ведь не знаком с ним, да? Скажем так, если он узнает… он сделает отбивную из каждого, кто со мной знаком. Включая тебя. Именно тебя. И ты сам знаешь почему, правда? Помнишь, что ты со мной сделал?

Давид попытался представить. Он не понимал, о чем она говорит, но точно не хотел, чтобы какой-то работяга с топором и волосатой задницей пришел с ним разбираться.

— Попроси доктора Одента, — простонал он, мечтая, чтобы она ушла. — Он делает аборты в своем трейлере и, как я слышал, любит короткие юбки. Или Хогга. Ты же знаешь, как он тебя обожает… Он сделает.

— Нет. Лосиный Ручей — маленький городок, — засмеялась она. — Я не хочу, чтобы поползли слухи. И потом, нас с тобой связывает постыдная тайна.

Лосиный Ручей? Но он же в Кардиффе! Давид зажмурился в надежде, что она испарится в воздухе. Это нечестно! Он же болен!

— Да ладно, Давид, не будь ханжой. — Она похлопала его по плечу. — Здесь, в глухих местах, такое случается сплошь и рядом. Если твою чувствительную душу так легко оскорбить, не стоило сюда соваться. Ты же работаешь не в какой-нибудь известной британской больнице!

— Именно! — слабо запротестовал он. — Это и есть известная британская больница.

Шейла засмеялась, обнажив острые, как у кошки, зубы. Ее насмешливое хихиканье разозлило Давида.

— Ты прекрасно знаешь, насколько это опасно. Ты же можешь истечь кровью! Это незаконно, неэтично…

— Да пошел ты… — прошипела она. — Ты и твоя долбаная этика…

Кто-то похлопал его по плечу, и образ Шейлы стал расплывчатым. В ушах зашумело, и Давид почувствовал, как его покрытое синяками тело поворачивается на кровати. Его сильно затошнило. Казалось, если удастся все вырвать, то полегчает.

— Вам больно, мистер Вудрафф? — доктор Абдулла легонько тряс его за плечо. — Вы так кричали и стонали во сне. Мы стали беспокоиться о вас.

Глава 6

Лосиный Ручей, 1992

Он уже собирался постучать, но посмотрел на часы: 8.38. Иен Брэннаган — не ранняя пташка, это совершенно ясно. Давид огляделся. Крошечный одноэтажный домик, вокруг него — веранда. Он видел такие дома на юге США. Вокруг был заброшенный садик с остатками белого частокола. Очень странно находиться здесь, за забором, совсем одному, когда вокруг ни одной живой души, которая составила бы тебе компанию.

Эта картина рассыпалась, когда перед ним, словно из-под земли, виляя хвостом, появилась желтая собака. Давид всегда любил собак, но своей у него никогда не было.

— Неважный из тебя сторож, — произнес он, а потом понял, что это — просто очень крупный щенок. Он почесал ласковую псину за ухом, а та лизнула его голое колено.

Рядом с дверью стояли два плетеных стула. На одном из них валялась звериная шкура. Давид потрогал ее, а потом наклонился и вдохнул едкий запах. Странный запах — животного и дыма. Шкура карибу. Он знал этот запах, так пахли украшенные сапоги муклуки, которые он купил у какой-то местной женщины.

Он сел на стул и стал ждать. Собака села рядом, тяжело привалившись к его бедру. Солнце уже нещадно палило, но в прохладе веранды бесстрастно пищали комары. Давид был уже весь искусан. Он всегда был лакомым кусочком для кровососущих насекомых. Одна врач-дерматолог как-то сказала ему — тогда, правда, он посчитал ее мнение непрофессиональным, — что из-за гладкой смуглой кожи он выглядит очень аппетитно. Он потер изглоданные лодыжки, но от этого стало еще хуже.

Над головой пролетел самолет, направляясь на юг. Давид внимательно наблюдал за ним. И хотя он не любил летать, его охватило острое желание оказаться на этом самолете, — но тот улетал в цивилизованные края без него, оставляя лишь белый след в небе. Листья уже начинали скручиваться по краям. Осень на севере наступает рано.

— Какого черта? — Иен Брэннаган высунулся из окна. С утра он выглядел гораздо старше. — Старик, сегодня же воскресенье. Что ты здесь делаешь?

Щенок впал в безумное возбуждение, гоняясь за собственным хвостом по всей веранде.

— Я подумал, ты захочешь прогуляться или что-нибудь в этом роде.

— Прогуляться?

— Ну да, зарядка, свежий воздух и все такое…

— Ты сошел с ума!

Голова хозяина скрылась в темном проеме окна. Но через несколько минут Иен появился, застегивая впечатляющую серебряную пряжку на ремне. Он был без рубашки. Худой, бледный, хорошо очерченный торс — и грубый выпуклый шрам от пупка по диагонали по всему туловищу.

— Боже, ну и кошмар! — вырвалось у Давида. — Что это было — трансплантация легких и сердца?

— А, шрам…

— Похоже на работу таксидермиста.

— О нет. Эти ребята хорошо здесь работают. Поймаешь любого зверя, и я тебя познакомлю с хорошим чучельником. Настоящий мастер.

— Я не люблю убивать животных. Но если бы охотился, кого здесь можно добыть?

— Выбирай, что хочешь. Баран Долла, горные карибу и козы — чуть выше в горах. А здесь поблизости — лось, росомаха, черный медведь, гризли, волк. Только имей в виду, что некоторые виды под охраной, нужна лицензия. Хотя здесь все легко можно устроить. Обращайся ко мне.

Они молча посидели какое-то время. Иен выглядел больным. Мертвенно-бледное лицо плохо слушалось, и было заметно, что он испытывает боль.

— С тобой все в порядке?

— Да, все о’кей, — Иен вздохнул и потер лицо руками. — Просто чудовищное похмелье. Но ничего, хорошая прогулка пойдет мне на пользу.

* * *

Воздух под деревьями был прохладный и неподвижный. Все казалось коричневым, кроме опушек, где зелень ярко сверкала на фоне темного полога леса. Они шли по лесу, который начинался прямо от дома Иена, уже больше часа. Давид хлопал себя, отгоняя комаров, а Иен казался совершенно невосприимчивым к укусам. Он снял футболку, и насекомые просто садились на тело. Кое-где они роились черными тучами, лезли в глаза и нос, заставляя Давида в панике молотить по лицу. Он где-то читал, что в сезон эти комариные тучи могли довести и человека, и карибу до безумия.

Уже почти выйдя на поляну, они заметили что-то большое и коричневое. Огромный лось щипал траву у своих ног. Иен подал знак рукой, призывающий соблюдать тишину. Собака, Торн, тут же легла у его ног, положив морду между передними лапами. Они замерли и наблюдали, как этот гигант шел по своим делам. В холке лось был гораздо выше человека, а огромные рога в размахе были почти под два метра. Давид заметил, как Иен медленно поднимает ружье.

— Черт подери! — закричал Давид, отводя ружье в сторону. — Не нужно!

Торн кинулся к его ногам и зарычал, а лось повернул голову, элегантно балансируя своей тяжелой ношей. Секунду он стоял без движения, а потом быстро зашагал прочь, между деревьями, причем движения его казались очень легкими.

— Какие мы нервные! — раздраженно произнес Иен. — Так и до несчастного случая недалеко!

— Извини, но я же сказал тебе, я этого не люблю!

— Приятель, я не собирался его убивать. Просто пошутил. Мы бы не смогли его дотащить до дома.

— Да? А как я мог догадаться? — Давид подхватил свою сумку и вышел на солнце, но Иен окликнул его:

— Мы уже достаточно далеко забрались. Тут можно легко заблудиться. Давай возвращаться.

Торн как по команде кинулся к Давиду и, носясь кругами вокруг него, стал подталкивать назад, гавкая и пританцовывая у самых ног.

Этот эпизод обеспокоил Давида, и Иен тоже казался хмурым. Какое-то время они шли молча. Давид надеялся, что его несдержанность не выйдет ему боком. Ему начинал нравиться Иен, хоть он и бывал иногда высокомерен и груб. Очень важно иметь хотя бы какого-то друга. Иен был необычным, очень необычным для врача. Фактически — немного сумасшедшим. У него были серьезные проблемы. Возможно, со спиртным, а может, еще какие-то. Он был заядлым курильщиком и часто бывал очень напряжен. Кажется, у него не было женщины.

Давид повернулся к нему и нарушил молчание:

— Иен, у тебя есть девушка или женщина?

— Да нет, вроде.

— Вообще никакого женского общества? Ты же в таких теплых отношениях с девушками из «Клондайка», — настаивал Давид. Он задавал себе вопрос, была ли Бренда…

— Ты имеешь в виду, трахаюсь ли я? — ухмыльнулся Иен.

— Ну да. Ты трахаешься?

— Не волнуйся, это место — настоящий рай для легкого секса.

— Я не имел в виду…

Иен решительно шагал вперед, Давид старался не отставать. Вороны громко каркали, когда люди проходили под их гнездами. Их крики мрачным эхом отзывались между деревьями. Они шли не по какой-то тропинке — тропинок здесь вообще не было, — но Иен, судя по всему, хорошо знал, куда идти. Он знал дорогу домой.

— Если захочешь трахнуться, друг мой, не вздумай остановить свой выбор на нашей дружелюбной старшей медсестре.

— Ни в коем случае… — вырвалось у Давида. — Но почему ты предупреждаешь?

— Ты видел эти остренькие зубки? Они могут сильно потрепать твое мужское достоинство.

Давид остановился от удивления:

— Буквально или в переносном смысле?

— И то и другое.

— Бог ты мой!

— Со дня на день она начнет нацеливать на тебя свои торчащие сиськи.

Давид засмеялся:

— Звучит так, будто ты уже прошел через это.

— И клянусь, дорого бы дал, чтобы еще раз пройти!

Пытался ли Иен намекнуть, что Шейла — его территория? Как-то не похоже.

— Оставляю ее тебе, — произнес Давид, чтобы убедиться, что он все понял правильно.

— Черт, нет! С Шейлой это не проходит.

— Ты против?

— Да ладно, ты все неправильно понял. Она может делать все, что ей заблагорассудится. Ко мне это не имеет никакого отношения. Между нами ничего не происходит, никаких отношений. Я предупредил тебя только потому, что очень легко попасть к ней на крючок, но потом всегда приходится платить.

— А это буквально или в переносном смысле?

— И то и другое, старик, и то и другое. Ты сам поймешь.

Они все еще шли по густому лесу. Давид двигался за Иеном и сосредоточил взгляд на его длинных худых ногах. Он пытался идти след в след, но их шаги не совпадали. Иен докурил сигарету и отшвырнул ее в сторону. Давид посмотрел на сухую хвою, покрывавшую землю. Наверняка так и начинаются лесные пожары. Он вздрогнул, услышав, как позади него треснула ветка, а потом послышался шорох ветвей и листьев. Медведь? Росомаха?

— Иен, погоди, — окликнул Давид и побежал его догонять. Ружье успокаивающе качнулось на плече Иена. Они мирно шагали рядом, но не в ногу.

— Этот шрам… Что это было? Это же не в драке?

— А, шрам… Он старый. Мне было тринадцать. Пытался спасти собаку… свою собаку из горящего дома и практически повис на штыре лестничных перил.

— Боже! Звучит жутко!

— Собака выжила, а… родители мои — нет, — печально добавил Иен.

— Прости, Иен, мне очень жаль!

Внезапно Торн, ворча, помчался в кустарник. Они остановились, и даже Иен выглядел смущенным. Спустя мгновение собака вернулась, гордо сжимая в пасти зайца.

— Молодец, малыш, — вполголоса сказал хозяин, потрепав щенка по загривку. Понятно, почему Иену не нужно было общество людей. Он довольно рано понял, кто лучший друг человека. Наклонившись, Иен внимательно рассматривал шерсть собаки.

— Черт, ты весь усыпан блохами! — воскликнул он.

Давид посмотрел на мертвого зайца. Блохи с его шкуры буквально сыпались во все стороны, но в основном на пса. «Мы все покидаем тонущий корабль, — подумал он. — Даже блохи. А вот Иен — остался…»

* * *

Пока приходилось только составлять списки операций, чему Давид был очень рад, хотя он и был хирургом. Оказалось, что операции здесь проводились лишь в случаях крайней необходимости, большинство же пациентов, нуждавшихся в хирургических вмешательствах, отправлялись самолетом в Эдмонтон или Саксатун. И не потому, что в больнице не было условий; тут была операционная с довольно современным оборудованием. Однако Хогг предпочитал избегать риска и ответственности и делал их как можно реже, но с максимальной выгодой. С приездом Давида Хогг явно надеялся расширить объем доступных населению методов лечения, но в новом враче он нашел хирурга, не желающего оперировать. Впрочем, если рассудить здраво, какой хороший хирург согласится работать в заштатном городишке у черта на куличках, да еще за такую зарплату?

Вместо операций Давид стал заниматься терапевтической практикой, принимая бесконечную вереницу рассерженных пациентов в своем кабинете — клетушке, которая больше походила на тюремную камеру. Весь персонал потешался, когда он заявил, что собирается посещать пациентов на дому. Они захихикали в ответ и отнесли это на счет его британской эксцентричности. К чему это, считали коллеги Давида, когда у большинства людей есть свои машины, а если нет, то такси или «скорая помощь» привезет больного в клинику, где им спокойно займутся врачи.

— Мы не хотим, чтобы это входило в привычку, — предупредил его Хогг. — Народ здесь и так испорчен.

— Ну, хоть несколько визитов в день, — настаивал Давид. — Я хочу видеть, как здесь люди живут, что они делают.

Хогг похлопал его по плечу и сказал:

— Делайте, что считаете нужным, молодой человек. Через денек-другой вы все равно будете поступать так же, как и мы. Попомните мои слова!

Через несколько недель после того как Давид приступил к своим врачебным обязанностям, он отправился на свое первое «посещение на дому» на старом больничном «крайслере». Была середина сентября, и солнце, по-прежнему яркое, уже не грело. Гравийная дорога лениво петляла среди сосен и елей. Милях в восьми от города Давид въехал на гребень холма и узнал вид, который был на открытке, присланной Хоггом. Он остановился и вышел из машины. У него захватило дух. Озера странной неправильной формы сверкали в огромной чаше долины Макензи. Сама река величественно несла свои воды в Северный Ледовитый океан. Вдали, на севере, начиналась бесплодная тундра, а на западе — покрытые снегом вершины гор, тянущихся в сторону Аляски. Человеческому глазу не под силу видеть так далеко, но, вероятно, оптическая иллюзия возникала из-за кристально-чистого воздуха. Казалось, было даже заметно, как закругляется земля, хотя, конечно, это невозможно, потому что со всех сторон был виден горизонт. Давид медленно поворачивался вокруг своей оси и внезапно почувствовал себя в центре мироздания. Его охватила эйфория.

Давид посмотрел вверх. Крупная, похожая на цаплю птица, с длинной шеей и мощным размахом крыльев, кружила над ним. Она поднималась все выше, и крылья ее вспыхнули ярко-розовым цветом. Давид наблюдал, как птица исчезла в ослепительном свете солнца, и внезапно пришел в себя. Разочарованно вздохнул. Все-таки что-то есть в этом сложном и неправильном существовании. Возможно, проблеск надежды. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается!

Он забрался в машину, немного посидел там, потом посмотрел на листок бумаги с описанием дороги, который дала Шейла Хейли. «Дорожный знак 12,5 миль, повернуть налево, через три мили, на развилке, свернуть направо, оттуда до хижины две мили».

— Тебе необязательно это делать, — сказала она Давиду. — Мы просто пошлем «скорую» и привезем его, вот и все. Кроме того, у старика есть внук, который…

— Я хочу поехать, — настаивал Давид. — «Спящий Медведь» звучит интересно. Я хочу увидеть это место.

— Ты действительно голубоглазое чудо, — Шейла смотрела на него, прищурив глаза. — Сними галстук. Выглядишь в нем просто смешно! Ты увидишь полуживого, побитого молью индейца, а не главу штата.

Последний отрезок дороги был практически непроходим. После получаса езды прямо сквозь чащу он наконец выехал на маленькую поляну, заросшую сосенками. Посередине стояла хижина из грубых бревен, с крышей из гонта. Во дворе то там то сям стояли полуразвалившиеся машины. На бельевой веревке висело какое-то тряпье.

Давид вылез из машины. Вдруг откуда-то появился старый индеец. Он держал охапку сучьев, вероятно, на растопку. Его длинные редкие волосы были связаны кожаными ремешками в два хвоста за ушами. Одежда, тоже из кожи, хотя и трудно сказать из какой, была черной и жесткой от долгой носки.

— Мистер Спящий Медведь?

— Зови меня Медведь. Все так зовут, — старик протянул грязную руку, замотанную в какие-то лоскуты — наверно, раньше это были повязки.

— Я доктор Вудрафф. — Давид пожал руку и махнул в сторону хижины. — Я решил не заставлять вас ехать в город. Давайте зайдем, и я вас осмотрю.

— Та медсестра с волосами, как морковь, сказала, что ты приедешь. Тебе не было нужды ехать сюда. — Старик внимательно осмотрел своими близко посаженными глазами выглаженную рубаху и шелковый галстук Давида и, наверное, подумал, что он слишком чистенький, чтобы заниматься его болячками. — Я уже чувствую себя гораздо лучше.

— Но я проехал так далеко, чтобы встретиться с вами, — запротестовал Давид. — Позвольте мне хотя бы осмотреть вас. Больно не будет.

— Заходи, — пригласил Медведь, взмахнув свободной рукой, — я налью тебе кофе.

В доме было темно, и Давид затаил дыхание, когда увидел несколько пар глаз, уставившихся на него. Оскаленные пасти обнажили желтые клыки. Все происходило в полной тишине.

— Тихо, ребята, — успокаивающе велел Медведь.

Хаски, штук шесть или семь, мгновенно повиновались и снова легли на пол.

— Не обращай на них внимания, — смеясь, посоветовал Медведь, и Давид, осторожно переступив порог, вошел в дом.

— А почему же они не залаяли, когда я подъехал?

— Ха! — с триумфом воскликнул Медведь, очень довольный, что этим заинтересовались. — Я их так натаскал. А это очень непросто, я тебе доложу! Многие скажут, что заставить хаски замолчать можно только ударом поленом по башке. — Медведь радостно потер руки. — Если кто-то попытается забраться сюда, пока меня нет, то его ждет чертовский сюрприз. Понимаешь, они кидаются без предупреждения.

Медведь указал на кресло-развалюху, и Давид сел. Он пожалел, что не послушался рыжеволосую медсестру и не оделся попроще. Его приверженность к строгому соблюдению врачебной этики выглядела сейчас удивительно неуместной.

— А если человек пришел с добрыми намерениями? — спросил он. — Например, почтальон или если просто кто-то заблудился?

— Почтальон? — переспросил Медведь удивленно. — У нас здесь нет почтальонов. — Он щедро насыпал кофе в две кружки. — Если кто-нибудь настолько глуп, что полезет в мой дом без приглашения, не важно, друг он или потерялся, он станет хорошим кормом для моих собак! — Старик зловеще рассмеялся и налил кипяток из алюминиевого чайника в щербатые кружки. — Сказать по правде, здесь никто не ходит просто так, без причины. А причины могут быть самые разные, но только не мирно-добрососедские.

Он, хромая, подошел к Давиду и вручил ему кружку дымящегося кофе. В кофе чувствовался привкус чего-то сладкого и, несомненно, спиртного.

— У меня на заднице опухоль.

— Через минуту глянем.

Кофе был горький, но взбодрил Давида. Глаза привыкли к полумраку. В доме была всего одна комната. Тут стоял тяжелый деревянный стол, по обе стороны которого было по стулу; газовая печь с баллоном стояла вплотную к стене. Треснувшее зеркало висело на стене над керамическим тазом на деревянных ножках. Водопровода здесь, как выяснилось, не было. В углу — двуспальная кровать с витиеватой резьбой в изголовье. Все убранство напоминало Давиду музей под открытым небом, который в детстве ему очень нравился. В нем демонстрировалось, как жили люди в средние века.

Сам старик выглядел стопроцентным индейским вождем, таким, каким их изображают в вестернах. Длинный крючковатый нос, глаза под тяжелыми нависающими веками, косы… Единственное, чего не хватало, — головного убора из перьев и набедренной повязки. Давид восторженно его рассматривал. Можно ли попросить у старика разрешения его сфотографировать или это покажется бестактным? Если присмотреться, Спящий Медведь не очень походил на остальных индейцев, которых он здесь видел. Местное население было пониже, коренастее. Они были склонны к полноте, а лица у большинства были круглыми.

— Значит, вы живете здесь совсем один? — Старику на вид было далеко за восемьдесят, но его внешность не выдавала немощи.

— Конечно, — гордо ответил Медведь. — И не вздумай совать нос в мою жизнь или пытаться что-то изменить. Ни в какие чертовы специальные учреждения я не поеду, говорю тебе точно!

— Ну, тогда давайте займемся опухолью на вашей заднице. Чтобы вы и дальше могли сами о себе заботиться.

— У меня есть внук, он меня иногда навещает. Привозит все, что мне нужно.

Медведь не мог снять штаны, и потребовалось время уговорить его наклониться над столом.

— Как же вы… ходите в туалет? — спросил Давид, потому что ему пришлось срезать засохшую ткань штанов, которая прилипла к гноящейся ране на ягодице.

— Я не хожу, — застенчиво ответил старик.

— А чем он занимается, ваш внук? — спросил Давид, стараясь не показать ужас, охвативший его при виде тяжелого состояния пациента.

— То тем, то тем, — уклончиво ответил Медведь. — Эй, ты испортил мои лучшие штаны!

— Бог ты мой, старина, как же вы с этим жили? — воскликнул Давид, когда вскрыл нарыв.

Спустя полчаса рана была вычищена и заклеена пластырем. Давид ввел старику внутривенно лошадиную дозу антибиотика. Медведь выглядел бледным и слабым. Давид уложил его в кровать и укрыл старым вонючим одеялом.

— Я не поеду ни в какую больницу, если ты это собираешься сказать. Обо мне позаботится внук. Он заедет.

— Но вам еще нужно делать уколы, да и сдать кое-какие анализы, — возразил Давид. — Если и придется лечь, то всего на пару дней.

— Нет! И с места не сдвинусь! — Казалось, старик уснул, и Давид вышел посмотреть, что за тряпки висят на бельевой веревке. Там он нашел нечто, что раньше было парой штанов, и снял их с веревки. Когда он шагнул в хижину, собаки немедленно вскочили на ноги и злобно обнажили клыки. Хозяин спит и поэтому беззащитен. Давид не сомневался, что они могут убить его.

— Спокойно! — сказал старик с кровати, и собаки легли на места, не сводя с чужака светлых глаз-бусинок.

— Вот какие-то штаны. — Давид передал принесенную одежду и поправил подушку за спиной у больного. — Я привезу вам кое-что из одежды, когда приеду в следующий раз.

Они сидели молча, старик шумно допил остатки из своей кружки.

— Ты почему здесь? — вдруг спросил он.

— Осмотреть вас, помочь…

— Нет, я имею в виду в этом месте, куда никто не хочет ехать, кроме тех, у кого есть веские причины, как у меня.

— Я… убежал кое от чего, — произнес Давид и оцепенел от собственного признания.

— Так я и думал, — сказал старик, ковыряясь в носу. — От чего именно?

— Маленький мальчик… Его зовут Дерек Роуз. Я плохо провел операцию, и теперь мне всю жизнь с этим жить. Поэтому я и здесь — пытаюсь забыть, что произошло.

Собаки вскочили и сгрудились около него, вели они себя гораздо менее враждебно.

— Все допускают ошибки.

— Но не там, откуда я родом.

— Что, повелители чертовой вселенной?

— Нет, но всегда надеешься, что ты выше таких ошибок. А если нет, не стоит этим заниматься.

— Где-нибудь в заоблачном мире — может быть, а в реальной жизни такое случается сплошь и рядом, — он наклонился и похлопал Давида по руке. — Ты сможешь себя простить. Просто все должно идти своим чередом. И нужно снова садиться на лошадь, которая тебя сбросила.

— Вы так думаете?

— Я это знаю. — Он задумался на некоторое время, потом улыбнулся. — Как говорят, то, что должно прийти, то и приходит. Именно поэтому ты сейчас здесь, верно? Это твое искупление, попытка оставить прошлое позади.

Давид кивнул. Тут было много работы. Каждый рабочий день можно посвятить искуплению. Медведь передал ему кружку и жестом велел наполнить ее из бутылки без этикетки.

— А Спящий Медведь — ваше настоящее имя?

— Черт, нет! — ухмыльнулся старик. — Меня зовут… или звали… Арвил Дженкинс.

— Дженкинс? — Справившись с секундным замешательством, Давид сказал: — Думаю, кто-то из ваших предков мог быть валлийцем.

Медведь захохотал так, что его верхняя вставная челюсть соскочила с места и бешено стучала о десны.

— Мой мальчик, ты сильно недооцениваешь мой возраст, — он продолжал посмеиваться, пытаясь справиться с зубным протезом и поставить его на место. — Когда я родился, нога белого человека еще не ступала на здешнюю землю. На самом деле я был первым европейцем в Лосином Ручье. Тут в то время было всего три жалкие лачуги.

— Европейцем? — повторил потрясенный Давид.

— Да, это так. Я родился и вырос в Уэльсе.

— Не может быть… Но ваше лицо… И…

— Кроме старожилов, никто этого не знает, и нет необходимости напоминать им о моем происхождении. Понятно? — Он сурово посмотрел на Давида.

— Конечно. Можете на меня рассчитывать. Я сам наполовину валлиец.

Спящий Медведь признался, что уехал из Уэльса, чтобы избежать каких-то неприятностей, и прибыл на эту землю в 1934-м. После нескольких лет тяжелых скитаний он наконец женился на индианке, которая подарила ему двоих сыновей. Давид слушал с восхищением и несколько раз не смог сдержать широкой улыбки. Этот, как он считал, стопроцентный индеец оказался валлийцем из Понтипридда, может, даже жил по соседству с семьей его деда.

— А как вы получили свое имя?

— Ну, знаешь, когда я приехал сюда, не смог сразу приспособиться к здешним зимам. У тебя это еще впереди, ты поймешь, что я имею в виду. И это при том, что сейчас условия — просто королевские: дома отапливаются, на машине можно быстро добраться, куда надо, а тогда приходилось топать пешком и морозить зад. Я потерял несколько пальцев на ногах. Просто не привык к таким зимам.

Давид бросил взгляд на изношенные ботинки старика и подумал о том, без скольких пальцев может обойтись человек в такой местности.

— Поэтому я всю зиму просидел в своей хижине, поддерживая огонь. Индейцы смеялись надо мной, но они были добрые ребята и приносили мне жратву и дрова.

— Так вы, значит, впали в спячку?

— Ну конечно! — с энтузиазмом воскликнул Спящий Медведь. — Так имя и пристало.

Он стал натягивать старые длинные штаны, прямо не снимая своих грубых ботинок, и тихо посмеивался, вспоминая что-то свое.

— Но в конце концов вы привыкли к зимам?

— Ясное дело. Пришлось. Увидишь, каково это, когда переживешь свою первую зиму. Это уже очень скоро. К третьей зиме я был уже не один, а с женой, и ребенок был на подходе. Так что пришлось стиснуть зубы и выходить на охоту. Позже, когда тут вырос город, у меня был свой бизнес: я резал блоки льда на реке и перевозил их на лошадях в город.

Послышался шум машины, и собаки взволнованно вскочили.

— Чтоб меня бобер оплевал, чтоб мне ходить в лосином дерьме! Это ж мой внук приехал!

Он вскочил с кровати и кинулся во двор, забыв про боль и слабость. Низенький крепкий человек с длинными черными волосами вышел из сверкающего пикапа. Он подозрительно смотрел на Давида, но руку протянул, когда старик представил их друг другу.

— Это новый медик. Он порвал мои штаны, но вычистил там у меня все как надо! — Медведь суетился вокруг, как резвый подросток. — Он прямо сюда приехал, чтобы осмотреть меня.

Внук ничего не сказал, но уставился на Давида круглыми угольно-черными глазами.

— Ну, мне пора, — сказал Давид. — Я вернусь и сделаю еще несколько уколов. Я научу вас самому себе делать уколы. Тогда можете оставаться дома. — Он сел в машину и уехал.

— Не забудь про штаны! — крикнул вслед Медведь.

* * *

Давид ехал назад по ухабистой дороге. Рукава рубахи были уже грязные, а спереди она была, наверное, безнадежно испорчена брызгами крови и гноя. Галстук телепался ненужной тряпкой. Он снял руку с руля и прошелся пальцами по волосам. Они уже отросли. На висках завивались темные кудряшки, он видел их краем глаза. Недавно появившиеся пряди седых волос как бы напоминали ему, почему он едет по этой пыльной дороге в старом раздолбанном «крайслере», вместо того чтобы оседлать свой сверкающий новый мотоцикл и кружить, избегая пробок, по улицам Бристоля. Но, по крайней мере, он продолжает работать, пытается наладить жизнь. Давид улыбнулся. Старый мудрый индеец был первым человеком, который почувствовал глубину его опустошенности.

Ему оставалось заехать еще по одному вызову в одном из так называемых предместий Лосиного Ручья. Довольно скоро слева от дороги показались серые блоки домов. Он смочил руки водой из бутылки и попытался пригладить непослушную шевелюру.

* * *

— Вы что, ничего ему не пропишете? — спрашивала молодая женщина, упираясь руками в необъятные бедра. Кожа у нее была тусклая, а волосы казались жидкими, будто их смазали жиром. Ее муж, как приклеенный, сидел у телевизора, смотрел бейсбольный матч и даже не повернул головы, чтобы взглянуть, кто пришел. Крики толпы фанатов, периодически подбадривающих команды, звучали странно и жутковато в замкнутом пространстве комнаты и не соответствовали жалкому существованию этих людей. Малыш кашлял. Кашель мокрый, слизистый, но температуры не было.

— Обычная простуда, — уверял Давид женщину.

— Вы не можете вот так просто уйти, ничего ему не назначив, — агрессивно настаивала женщина, буквально перекрывая выход своими широкими бедрами.

— Вот этот сигаретный дым, — Давид махнул, обводя жестом комнату, — вполне может быть причиной его кашля.

— Ерунда, — провозгласила женщина, не изменив своего мнения, а мужчина на диване чуть повернул голову в их сторону, не отрывая взгляда от экрана. Женщина ткнула пальцем в сторону Давида: — Он кашляет с самого раннего детства. Хогг говорил мне, что у него негодные легкие.

— Я не удивлюсь, — Давид попытался скрыть сарказм. — Давайте ему витамин С, детский аспирин, побольше гуляйте на свежем воздухе, и через несколько дней ему станет лучше. — Давид стал на колени и взъерошил жесткие волосики малыша. Будучи уверенным в своей правоте, он повернулся к отцу мальчика: — Почему бы вам не пойти с ним погулять? Сегодня такой чудесный день. Немного солнца пойдет ему на пользу.

Мужчина снова чуть повернул голову, но глаза ни на миг не отрывались от экрана.

— Что это значит? — запротестовала женщина. — Ты слышишь, Брент? Этот врач хочет, чтобы ты повел ребенка с больными легкими на свежий воздух! Как тебе это нравится?

Брент по-прежнему не отвечал. Давид не мог понять, то ли тут что-то затевается и мужчина сейчас вскочит в ярости, то ли он абсолютно апатичен и равнодушен сверх всякой меры. В любом случае на душе было тревожно.

— Это все, что я могу сделать для вашего сына. Думаю, остальное зависит от вас.

— Да вы ничего не сделали! — закричала женщина ему вслед, когда он быстро шел к машине. — Я вообще считаю, что вы — настоящая угроза для детей! — продолжала выкрикивать женщина. — Халатность, вот как это называется!

Две-три женщины вышли узнать, что за шум. Садясь в машину, Давид почувствовал, как его шея начинает пылать от волнения. «Настоящая угроза для детей». Она была права! Он был готов капитулировать и покончить с домашними визитами. На самом деле его опыт практикующего терапевта был очень небольшим, а люди здесь, казалось, верили в чудесные пилюли и таблетки, которые сразу приведут их в полный порядок. Очевидно, доктор Одент был ходячей аптекой, поэтому он так любил заниматься частными визитами.

Давид завел машину, потом, поколебавшись, выудил из портфеля бланки рецептов. Курс антибиотиков не повредит мальчику, хотя и проку от них не будет. Но мысль о том, что придется снова стучать в ту же дверь и снова пройти через унижение… Выражение «белая шваль» всплыло в памяти, он даже произнес его вслух. Отвратительное выражение, но теперь он точно знал, что оно значит.

* * *

— Итак, мы опять за свое? — спросила Шейла.

Давид заметил, что у нее появилась привычка прислоняться к двери и скрещивать руки так, что грудь поднималась вверх. Гладкие белые холмы выпирали из ее сестринской формы. Улыбаясь, она высовывала язык и облизывала нижнюю губу.

— Что ты имеешь в виду? — Давид был не в настроении слушать ее колкости. Он сидел в ординаторской и пытался разобраться в историях болезней. У Спящего Медведя в карточке уже несколько лет не было никаких записей.

— Играем во врача.

Давид прекратил работу и раздумывал, как воспринимать эти участившиеся нападки, слабо замаскированные под остроумные, шаловливые замечания. Она, казалось, хотела добиться ответной реакции. Ее это явно заводило. Очевидно, выясняла, как далеко может зайти, пытаясь помыкать им. Давид на секунду поднял глаза и улыбнулся.

— Да вот, играю, — легкомысленно подтвердил он и снова стал перекладывать бумаги. Он явственно услышал голос матери, часто внушавшей ему в детстве: «Хулиганы хотят, чтобы ты боялся. Если не обращать на них внимания, им станет неинтересно и они переключатся на кого-нибудь другого». Мать вбивала ему это в голову каждый день, и это был очень полезный совет.

Шейла все еще стояла в дверях. Давид бросил на нее быстрый взгляд:

— Что-нибудь еще?

Ей не откажешь в бесстрашии. Ее взгляд ясно давал понять, что от нее так просто не избавишься.

— Знаешь что, — начала она, выдерживая паузу и вынуждая его смотреть ей в глаза. Он нетерпеливо пожал плечами. — Поаккуратнее выбирай выражения, а то подумают, что у тебя нет чувства юмора.

— Это чей тип юмора имеется в виду? — спросил Давид.

— Слушай. Тебе не повредит чуть расслабиться, не стоит быть таким неврастеником. Мы работаем бок о бок, и у нас свои методы работы. Не помешало бы влиться в коллектив.

— Неврастеником? — ровным голосом повторил Давид, вновь углубляясь в записи. — Так вот как вы меня называете?

Краем глаза он заметил, что Шейла перестала выпячивать свои груди, поднесла руки к волосам и убрала со лба пышную рыжую челку. Она зашла слишком далеко и сама это понимала.

— Не принимай близко к сердцу, — рассмеялась она. — Это именно то, что я имею в виду, когда говорю об отсутствии чувства юмора. Мы здесь держимся вместе. Ни один в этой больнице не лучше других.

— Так уж и ни один? — Давид снова взглянул на нее. Шейла смотрела прямо в глаза, ожидая ответного выпада. От напряжения у нее даже приоткрылся рот. — Мне кажется, у тебя здесь неограниченная власть над другими, — продолжал он. — Никогда бы не подумал, что ты считаешь себя такой же, как все. Ты так давишь на всех своей значимостью!

— Как хочешь, так и понимай, — фыркнула Шейла и пошла к выходу. Он криво усмехнулся. Чувство юмора?.. На чьих условиях?

— Чего ты от меня хочешь? — бросил он ей в спину, не ожидая ответа.

Шейла замедлила шаг, но явно не могла ответить прямо. Давид тяжело вздохнул: не нужно было ввязываться в перепалку. Возможно, он себе льстил, но у него было чувство, что все это имеет сексуальную подоплеку. По правде говоря, Шейла пугала его.

Вдруг Шейла вернулась в комнату:

— Слушай, думаешь, мир — такой огромный, да? Думал, можно приехать сюда и спрятаться? Я знаю, почему ты сбежал. Я это вычислила в момент, поэтому нечего быть со мной таким самодовольным. — Шейла переступала с ноги на ногу, лицо ее горело румянцем. Глаза сверкали нескрываемым удовлетворением.

У Давида перехватило дыхание. Черт подери!

— Ну и что? — хоть он и был шокирован, но старался говорить небрежно. Не было смысла что-либо отрицать. — Что ты собираешься с этим делать?

— Ничего, — ответила она, улыбаясь. — Просто оставь свое зазнайство, свою лживую британскую непогрешимость. Принимая во внимание, что с тобой произошло, она совершенно неуместна.

Шейла подошла ближе, и ему стало неуютно оттого, что она возвышается над ним. Давид встал и посмотрел ей в лицо:

— Зазнайство? Непогрешимость? Шейла, я раздавлен! Поверь мне, я достаточно наказан за то, что сделал. Моя вера в себя полностью разрушена, и именно по этому больному месту ты меня все время бьешь.

Шейла не ответила. Она, казалось, понимала, что он прав, поэтому Давид просто продолжил:

— Я пытаюсь вычислить, в чем твоя проблема. Мужчины в целом, или только британцы, или врачи, или неудачники, или любой человек, чья квалификация выше твоей? А может, тебе просто не нравится мое лицо? Я стараюсь изо всех сил, пытаюсь овладеть профессией. Я не понимаю, чем я тебя так раздражаю.

Шейла осталась при своем мнении, но она явно была потрясена выдвинутым им обвинением.

— Нет, — наконец произнесла она. — Ты не раздражаешь меня ни в коей мере. Я слишком занята, чтобы меня раздражали временные доктора, люди, которые воспринимают это место как остановку в пути, как временное пристанище. Это моя вотчина, и я просто хочу быть уверена, что здесь все делается как следует.

«Это моя вотчина!» Да, воистину, она была большой рыбой в маленьком пруду. Где еще она смогла бы получить такую власть? Кажется, это одна из основных причин, почему она остается в Лосином Ручье. Давид плюхнулся на свой стул и выдохнул. Он устал как собака.

Глава 7

Кардифф, 2006

Ясное утреннее солнце светило в окно и совсем не гармонировало с неприятными ощущениями в желудке. Давид чувствовал себя неуютно оттого, что не помнит деталей вчерашней автокатастрофы. Столкновение, полицейские, «скорая помощь», скандальный отказ от сдачи анализа на уровень алкоголя в крови — он не помнил ничего.

Давид смотрел, как молоденькая, как школьница, медсестра сдвигает ширму вокруг его кровати. Она стала рядом и с интересом наблюдала, как высокий симпатичный доктор с гладкой шоколадной кожей легко снимает повязку с головы Давида. Зафар Такурдас посмеивался и сыпал шутками, пока осматривал неглубокий порез на его голове.

— Ну что, доктор Вудрафф, это вас скалкой так?

— Скалкой?

— Ну, приходите домой поздно, уставший, а жена за дверью притаилась со скалкой. Потом — бац! — по голове.

Молоденькая медсестра захихикала, и Зафар подмигнул ей. Давид был не в настроении дурачиться, поэтому просто закрыл глаза.

— Получай, муж! Ты путаешься с девицами, и я научу тебя, как себя вести! — Зафар Такурдас размахивал воображаемой скалкой. — В моей стране жена подкрадывается к мужу ночью, и вжик! — Он схватил скальпель с лотка и провел им в воздухе над пахом Давида. Медсестра бесстыдно расхохоталась.

— Прекратите паясничать, — прорычал Давид молодому врачу.

В дверях появилось строгое лицо. Зафар задохнулся и почтительно вытянулся.

— Доктор Пейн-Лоусон, — он широко улыбнулся, — я как раз осматриваю… царапину на голове доктора Вудраффа.

Давид поднял голову и чертыхнулся про себя при виде главврача, человека, с которым он всегда плохо ладил. Мало того, что у него проблемы со здоровьем, мало того, что он в таком унизительном положении, так еще и на глазах у собственного начальства, в той самой больнице, где работает!

Пейн-Лоусон вошел и уставился на Давида сверху вниз:

— Что у нас тут? — В его глазах явственно читалось злорадное ликование. Главврач принюхался, и на его лице отразилось легкое отвращение, когда он заметил следы рвоты на краю подушки. Давид понимал, что выглядит отвратительно. Синяк под глазом, отросшая щетина, грязь под ногтями. Во рту ощущение, да наверняка и запах, будто там ночевал караван верблюдов.

— Насколько я понимаю, ты сегодня не в состоянии работать? — презрительно загоготал вошедший, но глаза его оставались серьезными и злыми.

— Конечно, нет, — ответил Зафар Такурдас. — Ему нужно несколько дней отдохнуть. У него сотрясение мозга.

Пейн-Лоусон никак не отреагировал на эти слова.

— Я знаю, что в момент аварии ты был в состоянии сильного алкогольного опьянения.

— Не очень сильного, — пробормотал Давид.

— Глупости, Вудрафф. Я уверен, у тебя до сих пор интоксикация. Уровень алкоголя в крови был выше крыши. Полицейские сказали, что запретят тебе садиться за руль минимум на год. Я искренне надеюсь, что это не отразится на исполнении твоих служебных обязанностей. Но об этом мы поговорим позже.

— Да, позже, — согласился Вудрафф, — хотя я не думаю, что тебя это касается.

— Ошибаешься, друг мой. В мои обязанности главврача входит реагировать на… э… предосудительное поведение медиков, работающих под моим началом.

Швы на голове нещадно горели, и Давида подташнивало, хотя в желудке не было ничего, кроме чашки чая.

— В данный момент я здесь как пациент, Джордж. Я попал в аварию, у меня чертова рана на голове и серьезное сотрясение мозга. — Давид перевел дух. — Поэтому послушай, «мой друг», хватит доводить меня, пока меня не стошнило на твои туфли. — Давид сам удивился, как он мог сказать такое. Может, это из-за инъекции морфина он потерял всякую осторожность? Внутри он весь съежился, понимая, что только что вырыл себе большую черную яму… размером с гроб. Пейн-Лоусон в состоянии сделать его жизнь чрезвычайно неприятной.

— Должен заметить, мне совсем не нравится то, что я вижу, — холодно ответил Пейн-Лоусон, но отступил на шаг, чтобы в случае чего и правда не забрызгать туфли. — Несколько человек жаловались на твое поведение в последние недели. Если всему виной некие личные проблемы, я бы порекомендовал тебе взять отпуск. Я слышал… от тебя ушла жена.

Давид был шокирован. Врачи редко сплетничают друг о друге, даже если они не ладят между собой. Он ломал голову, кто мог говорить о нем с Пейн-Лоусоном. В любом случае, он ошибается. Его жена не «ушла» от него, черт возьми!

— Насколько я знаю — хотя, может, ты знаешь то, что мне неизвестно, — моя жена в командировке. Но так ли необходимо обсуждать мою личную жизнь при посторонних?

— Я только хочу сказать, что это, кажется, влияет на твое поведение.

Зафар хоть и ребячлив, но у него строгие этические нормы. С очевидным беспокойством он обратился к Пейн-Лоусону:

— Пожалуйста, не могли бы вы поговорить позднее. Я сейчас отвечаю за состояние доктора Вудраффа. Он начинает волноваться, а ему это очень вредно. У него серьезная травма головы.

Главврач уже открыл рот, чтобы возразить, но тут внезапно раздался пронзительный крик младенца в соседней палате. Этот крик перекрыл тысячи других звуков в отделении неотложной помощи. Давиду показалось, что это закричал он сам. Вибрация резонировала и отзывалась миллионом колоколов в голове. Спать… Если бы только ему дали поспать. Просто поспать, а потом проснуться от этого кошмара. Проснуться в своей привычной реальной жизни, пропитанной стабильностью и довольством.

* * *

Днем, спустя двадцать часов после аварии, Давид был готов вернуться домой. Маргарет, добрая, заботливая медсестра, с которой он встречался по работе и раньше, принесла его вещи, и он стал одеваться. Сначала сражался с брюками — колено никак не гнулось, а голова казалась такой большой, будто мозги вспухли.

— Только что звонила ваша жена. Она сейчас на развилке трассы М4, так что будет через час. Бедняжка, она целый день за рулем. Боже мой, прямо из Глазго!

Давид попытался застегнуть рубашку, но левое запястье было сильно поцарапано, и Маргарет наклонилась и помогла ему.

— Поберегите себя пару деньков, — заботливо советовала она. — И знаете, доктор, предложите-ка вашей очаровательной супруге отвезти вас отдохнуть куда-нибудь, где жарко и солнечно. На Тенериф или еще какой-нибудь остров. Там очень славно, ей-богу. Вы можете вылететь самолетом прямо из Кардиффа, это легче легкого.

Давид с подозрением уставился на нее:

— Скажите, неужели действительно ВСЕ знают?

Серые глаза с гусиными лапками морщинок на улыбчивом лице смотрели на него серьезно, даже строго.

— Ну, любит народ немного посплетничать, доктор Вудрафф. Но вы не обращайте на них внимания. Я могу вам столько рассказать, что у вас волосы дыбом станут. — Маргарет склонилась над ним, накрыла теплой ладонью руку Давида и прошептала: — Мне очень жаль, что вам запретили водить машину. Но я хочу вам предложить… Мой сын, Левелин, у него отличный «Форд-Фиеста». Сыну двадцать шесть лет, и он уже два года безработный. Он очень хороший водитель. Надежный. Если вам нужно… Он много не запросит.

Давид вздрогнул. Он пока не думал о последствиях аварии. Что это значит? Год, а может, и больше, без собственного транспорта? Как он мог так поступить? Слава Богу, хоть никто не пострадал или того хуже.

— Может быть, я так и сделаю. Спасибо, Маргарет. Я обращусь к вам.

Он лег на кровать и стал ждать. Отпуск где-нибудь на солнышке — не такая уж плохая идея. Он сразу же предложит ее Изабель. Наверняка можно будет взять две недели по болезни, и хочется надеяться, жена скоро закончит дела в Глазго. В идеале хотелось бы, чтобы сначала пришли результаты анализа по поводу заявления Шейлы.

Он сразу проснулся, когда Изабель вошла в палату. Она выглядела превосходно — обтягивающий брючный костюм, сапоги на высоких каблуках. Теперь Давид заметил, как сильно она похудела за последние несколько недель — несомненно, из-за стресса, — но ей это очень шло. Она снова постриглась, очень коротко и стильно. Хотя ей было уже за сорок, в ней было что-то мальчишеское — высокая, уверенная, будто сошла прямо со страниц журнала мод. Давид почувствовал волнение, как в то время, когда был страстно влюблен в нее.

— Боже! — воскликнул он. — Глазго пошел тебе на пользу.

— О Давид! — Она быстро подошла к кровати и села, заглядывая ему в лицо. — Что случилось? Боже мой, я чуть с ума не сошла, когда Джим позвонил. Вскочила в машину и мчалась не останавливаясь.

— А выглядишь свежей как огурчик. — Он обнял жену, припоминая, что уже несколько недель они не прикасались друг к другу.

— Дорогой, посмотри на свое лицо, твое милое, прекрасное лицо! — Она прижала руки к его щекам. — У тебя что-нибудь болит?

— Да нет, просто ушибы и синяки, как после боксерского поединка.

— Как же это ты так? — Она покачала головой, внимательно глядя ему в глаза. — Я знала, что это случится! Этот дурацкий мотоцикл настолько опасен!

Давиду показалось, что что-то здесь не так. Может, она чувствовала себя виноватой за свое поведение с ним, за то, что усомнилась в его честности, и сейчас старалась загладить свою вину. Ей не очень шла такая экзальтированность, это не ее стиль. Обычно она была настолько откровенна и прямолинейна, что порой это граничило с грубостью.

— Подожди, Изабель, дай-ка я сразу все тебе объясню. Я был пьян, и у меня отберут права как минимум на год.

Изабель одернула руки с его плеч:

— Ты шутишь?

— Нет.

На минуту она лишилась дара речи, потом ее голос вдруг стал резким:

— О чем, черт возьми, ты думал?

— Иногда бывают разные неприятности, — ответил Давид, испытующе глядя на жену.

Изабель отвернулась и сухо скептически рассмеялась.

— Ты не хочешь спросить меня, не пострадал ли кто-нибудь еще?

— Сам расскажешь. — Ее голос стал еще более резким, было легко догадаться, о чем она думает.

— Не стоило тебе приезжать, да?

На лице явственно читались ее мысли.

— Если хочешь знать, это создало массу неудобств.

— Извини. Мне очень жаль, что Джим самостоятельно решил позвонить тебе. Нужно было спросить меня. Я бы не стал причинять тебе неудобства.

— Пол категорически настаивал, что я должна вернуться. Он сказал, что отложит работу всего на день-два.

— Как это мило с его стороны! — фыркнул Давид.

— Прекрати! — Изабель тронула его за руку. — Я хотела приехать, отвезти тебя домой, приготовить еды и все такое, но завтра мне нужно уезжать. Эта работа слишком важна для меня.

— Ну конечно.

Они старались не смотреть друг на друга. Давид вдруг увидел свой портфель, стоящий под столиком возле кровати. Портфель выглядел так, будто его рвала свора собак. Не считая его драгоценного мотоцикла, портфель пострадал в аварии больше всего. Давид в оцепенении уставился на него. Слава Всевышнему, пострадали только рабочие отчеты, а не его мозги! Он должен был чувствовать, как ему повезло. Но вместо этого он был выжат как лимон. Ему нужна ОНА! Конечно, он виноват и заслуживает наказания. Но не от нее! Он так хотел, чтобы она его простила, сняла груз вины с него, с такого, каким он был на самом деле: ответственного, способного, достойного доверия. С человека, которого она знала и, предположительно, любила. Но Давид знал, что дело вовсе не в аварии, а в Шейле Хейли, в ее заявлении. И в том, что он проигрывал снова и снова — не мог быть настоящим мужчиной с настоящей жизнеспособной спермой, чтобы сделать наконец из нее настоящую женщину, полноценную женщину, мать! А теперь он отказывается даже пытаться. Он предал ее… Во всем.

Глава 8

Лосиный Ручей, 1992

Ноябрь выдался очень суровым. Ночами температура опускалась до минус пятидесяти. Снег уже покрыл землю — считалось, что выпала большая часть среднегодовой нормы осадков. Лес стоял укутанный неподвижным белым одеялом. Воздух был тих и прозрачен.

Улицы Лосиного Ручья, наоборот, были грязными. Горы снега и льда высились на каждом углу, и они были перемешаны с сажей и грязью человеческого жилища. Давид поскользнулся на грязном тротуаре и вывихнул щиколотку. И он был далеко не единственным. У многих из-за гололеда на улицах были сломаны конечности и разбиты головы. Но никто не жаловался. Иной раз по понедельникам власти в благородном порыве присылали грузовик с песком и посыпали улицы, но в основном жители должны были позаботиться о себе сами.

Давид принимал больных в клинике, а свободное от работы время проводил в своем промерзшем трейлере, наводящем уныние и непереносимо воняющем, особенно после того, как какой-то бродячий кот пробрался в него в отсутствие хозяина и весь день помечал одежду, мебель и постель. Миссис Брюммер, по-прежнему отчаянно нуждавшаяся в деньгах, помогла ему все вымыть, но никакая хлорка не смогла убить запах кошачьей мочи. С приближением зимы он все больше времени проводил в хижине Иена. Иногда тот угощал его обедом из консервов, иногда Давид приносил с собой готовую пиццу, которая успевала полностью замерзнуть, пока он добирался. Дай Иену волю, он жил бы в «Клондайке», а точнее, в баре гостиницы. Милая уравновешенная Тилли, несмотря на свою необъятную толщину, получила повышение и стала помощником управляющего. Давид стал ее самым любимым клиентом, всегда заслуживающим большой порции выпивки. Иен не был в числе ее любимчиков, но и ему наливали щедрые порции за компанию.

Бренда вела себя ровно, приветливо, но юмор ее всегда был жалящим. Она никогда не напоминала ему об их пикнике на Щучьем озере. С одной стороны, Давид был благодарен ей за это, а с другой — пытался понять причину ее холодности. Неужели он так опозорился? Или, может, у нее был кто-то другой? Может, она просто предпочитала не связывать себя никакими серьезными отношениями. В конце концов, в Лосином Ручье каждый твой шаг был на виду. Иногда им овладевало желание, он вспоминал ее упругие бедра, оседлавшие его в бешеной скачке, ему хотелось схватить ее в охапку и попросить повторить эксперимент (но уже где-нибудь в закрытом помещении), но он сдерживал себя, потому что такой поступок казался ему слишком прямолинейным и слишком сложным. А когда он узнал, что Иен иногда спит с ней, то понял, что его решение было правильным. Несомненно, секс во всех его сложных проявлениях был очень важной частью арктической зимы. Что еще могли делать люди, вынужденные сидеть взаперти?

Несколько раз он тоже оказывался в мотеле с предприимчивой женщиной-коммивояжером. Аннет Беланджер была высокой крашеной блондинкой лет тридцати пяти. Она очень подходила для своей работы — продажи замороженных продуктов питания для ресторанов и гостиниц в таких захолустьях. Ее рокочущий смех, ее сумасшедшие истории о связанных с бизнесом поездках по всей Канаде, всегда развлекали его. Она вносила какое-то разнообразие, радость в его унылое существование. Ее большое тело стоило того, чтобы его покрыть, тем более что она сама на этом настаивала. После пятого визита в Лосиный Ручей она позвонила и сообщила, что больше приезжать не будет. Муж недоволен ее постоянным отсутствием, и она нашла себе работу в родном Калгари. Тогда он впервые услышал о существовании у нее мужа; вероятно, она чувствовала, что Давид предпочитает держаться подальше от замужних женщин. Так было порядочнее.

Благодаря распухшей щиколотке у него появилось еще одно увлечение. Иен подарил ему старые лыжи, и Давид выписал себе по каталогу лыжные ботинки. Скользить по накатанным дорожкам, так удобно оставленным снегоходами, можно было и с поврежденной ногой. Здесь, в лесу, он познал тишину и ослепительную белизну, которую раньше не мог себе представить. Это было прекрасное ощущение чего-то вечного, понимание бессмертия как долгого светлого сна.

Дни становились все короче и короче. У Давида оставался только час во время обеденного перерыва, когда он мог пройтись на свежем воздухе при свете дня. Через месяц уже не имело значения, может он наступать на больную ногу или нет. При температуре минус тридцать лыжи не скользили, а эффект обезболивания от мороза становился опасным. Онемевшую ногу, щеку или ухо можно было отморозить за считанные минуты, а попытки отлить для мужчин становились и вовсе смертельно опасными. У Давида не оставалось выбора, кроме как сидеть в четырех стенах. Ему казалось, он начинает сходить с ума от бездействия и клаустрофобии. Он туго забинтовывал щиколотку и, хромая, бродил по улицам городка в своих муклуках из лосиной кожи, которые не скользили на льду. На главной улице всегда было оживленно, остальные же были пустынными. Никто никуда не ходил — только в магазины, в пивные и игорные заведения.

Первой жертвой мороза в практике Давида стала молодая эскимоска. Она была либо изнасилована, либо спьяну сама согласилась участвовать в групповом сексе. Дело произошло в грузовике на заброшенной автостоянке. Когда девушкой воспользовались, ее просто выбросили из машины и оставили на произвол судьбы. На ней даже не было куртки, и когда утром ее нашли, она уже окоченела. Теперь три молодчика сидели в одиночной камере в полицейском участке, ожидая перевода в тюрьму в Йеллоунайфе.

Этот случай потряс Давида. За четыре месяца, проведенные здесь, он уже видел много печальных смертей, но эта взволновала его особенно сильно. Когда девушку доставили, он не знал точных обстоятельств ее смерти. Однако не вызывало сомнений, что она имела сексуальные контакты за несколько часов до гибели. И необходимость раздвинуть ее ноги, негнущиеся от мороза и трупного окоченения, чтобы взять необходимые мазки, казалась очередным насилием над телом. Но эту процедуру нельзя было откладывать до прибытия доктора Гупта, патологоанатома, который приезжал, если совершалось преступление. Девушка была совсем юной, не старше шестнадцати-семнадцати лет. Кожа ее была прозрачно-белой, и, не считая синяка на бедре, она казалась совершенно здоровой. Как будто просто спала. На ногтях пальцев ног был заметен полустершийся лак, оставшийся еще с последних солнечных дней, когда ходили в босоножках. Улыбка на ее лице лишала Давида присутствия духа. Уж лучше бы на лице отразилась мука, было бы понятно, что она хотя бы боролась за жизнь! Но ведь Иен говорил, что смерть от холода безболезненна, даже где-то приятна, будто погружение в сон. И еще к этим неприятным ощущениям добавлялось смутное желание. Девушка была красива, не той красотой, которая его обычно привлекала, но как самое экзотичное создание, которое он когда-либо видел. Смолянисто-черные волосы были жесткими на ощупь. Скулы такие высокие, что приподнимали нижние веки, будто она смеется. Глядя на ее упругое, ладное молодое тело, ему хотелось познать ее. И в то же время он испытывал тошноту отвращения. До чего он, черт возьми, докатился? Что это за полуэротические фантазии в отношении трупа? Все признаки сумасшествия из-за жизни взаперти или просто одиночество? Он почувствовал, что ему не хватает теплого тела Аннет — это была короткая связь, но больше у него никого не было. Он набросил простыню на тело девушки и позвал санитара, чтобы тот перевез ее в подвал, в морг.

Той же ночью Шейла вызвала его по телефону — привезли мужчину без сознания. Когда Давид прибыл в больницу, было четыре часа утра — самое холодное время суток. Мужчину нашла в занесенном снегом кювете официантка, которая возвращалась домой после затянувшегося свидания с любовником (как именно Шейле стали известны такие интимные подробности жизни бедной женщины, Давид не потрудился спросить).

Жертва, местный житель по имени Дейвид Чакит, отогревался и возвращался к жизни, хоть и был еще в алкогольном угаре. Ему повезло. На нем была довольно толстая, теплая одежда, и он провалялся в снегу не очень долго. Давид с Шейлой уложили его на носилки, где он удобно развалился и принялся хихикать, игриво подмигивать и бессвязно бормотать. У него было сломано запястье, с этим легко можно справиться, но его ухо, которым он долго прижимался к земле, распухло, побелело и стало почти прозрачным, похожим на льдинку.

Давид зафиксировал больному руку, снял перчатки и собрался возвращаться в свой трейлер. Ночь была такой холодной, что он боялся, что маслосборник «крайслера» совсем замерзнет на больничной автостоянке.

— А как насчет уха? — довольно резко спросила Шейла. — Почему бы не заняться им прямо сейчас?

— Я оставлю его на утро.

— Уже утро! — настаивала Шейла.

— В таком случае, я приду позже.

— Твоя брезгливость в отношении грязной работы довольно пикантна. — Шейла улыбалась, но глаза оставались сердитыми. Ее обычно ярко-голубые глаза, казалось, потускнели от недостатка сна. — Но кто-то же должен ее делать… Ты об этом подумал?

Давид ощутил покалывание горячих пятен на шее.

— Я собираюсь заняться этим. Просто предпочел бы, чтобы мистер Чакит сначала протрезвел. Я хочу обсудить это с ним. Это вполне разумно, не так ли? Как бы тебе понравилось проснуться однажды утром без уха? И потом, я хочу посмотреть, что можно спасти. Сейчас еще слишком рано об этом судить.

Его раздражало собственное разглагольствование. Не было нужды объяснять свою точку зрения. Он не обязан отчитываться перед ней. Она смотрела на его шею, склонив голову набок, как делала обычно. Она прекрасно знала о тяжелом шраме на его сердце, о его страхах и неуверенности. Она его видела насквозь. И хотя прямо об этом не говорила, но ее знание постоянно довлело над ним.

Он резко развернулся и вышел из операционной.

— А нет угрозы гангрены? — спросила она вслед.

— Конечно, нет, — ответил он, не оборачиваясь. Чертова баба! Они могли бы нанять ее в качестве доктора. Кажется, что бы ни случилось, последнее слово всегда должно остаться за ней. Он знал, что как-нибудь придется взять ее в ассистенты и испытать. Но ему претила эта идея. Он не сомневался, что она расскажет о его позоре. Ему придется защищаться. В гневе же он обычно становится неловким, а иногда и вовсе глупым, и она будет рада еще одному поводу, чтобы высмеять его и унизить. На самом деле ее глубокое знание человеческих пороков и слабостей просто поражало. Хотя большинство людей уважали ее, а некоторые, казалось, даже любили, все они выполняли ее волю — даже Хогг склонялся перед ее властью.

— Да ладно тебе, — крикнула она ему вслед. — Давай отхватим ему ухо. Поверь мне, такие, как он, не придают значения эстетичному виду слухового аппарата. Для них это просто ненужный отросток. — Она вышла из операционной вслед за Давидом. — Если сделаешь это сейчас, то обещаю, что не дам никому беспокоить тебя утром. Скажу всем, что у тебя была чертовски сложная ночь. Срочный вызов за вызовом…

Давид остановился и посмотрел ей в глаза:

— Это очень соблазнительное предложение, но нет. — Он натянул куртку. — Похоже, тебе и самой не помешает поспать. Увидимся утром.

— Нет, не увидимся, — фыркнула она. — Я через два часа сменяюсь.

— Ну, тогда пока.

Но Шейла была непредсказуема. Лицо ее вдруг смягчилось, и она слегка склонила голову набок.

— Я могу применить нечто стимулирующее, — произнесла она хриплым голосом.

Давид снова почувствовал, что краснеет, а она соблазнительно улыбалась, скрестив руки под грудью.

— Я сама все сделаю… А ты просто будешь смотреть, — прошептала она. Давид смотрел на нее в замешательстве. — Ампутацию, дурачок, — снова засмеялась она. — Я уже делала это прежде. Хогг мне часто позволяет.

Она его подловила, и это действительно было забавно. Но он не хотел доставлять ей удовольствие.

— Думаю, этого не нужно, — ответил он и ушел, а она так и осталась стоять со скрещенными руками под своей торчащей грудью.

Давид постоял на стоянке, вдыхая морозный воздух. Этой женщине незнакомы угрызения совести. «Отхватить этот выступающий отросток…» Остается надеяться, что он никогда не попадет в руки такой медсестры. Бог знает, что она захочет ему отхватить! Уж лучше не болеть и не напиваться!

Он посмотрел на ночное небо, усыпанное яркими белыми звездами. В Арктике рассветает поздно. Он понимал, что близится утро, только потому, что в домах и трейлерах зажигались огни. Люди просыпались и готовились к новому дню. Кутали в бесчисленные одежки детей, мужья разогревали пикапы в гаражах, жены надевали сапоги и куртки, чтобы быстро отвезти детей в школу и заехать в супермаркет.

Ему никогда не приходила в голову идея встречаться с кем-нибудь здесь, в Лосином Ручье, но что, если бы он действительно влюбился тут в кого-нибудь? Он был уверен, что никогда прежде не влюблялся по-настоящему. Желание испытывал множество раз, даже страсть… Первой была Катрина. Он был влюблен до безумия несколько месяцев, но чувства мигом улетучились, когда выяснилось, что у них нет ничего общего. Единственная женщина, к которой он испытывал сильные чувства, была Лесли. Коллега, в доме у которой он снимал комнату после того, как муж ее покинул. Они были любовниками в течение года, а потом остались близкими друзьями. Она была на двенадцать лет старше, но очень привлекательная и сексуальная. Кроме того, она очень практичная женщина, и ее помощь и поддержка были неоценимы при подготовке к экзаменам. Их роман закончился задолго до катастрофы с Дереком Роузом, но она оказалась его единственным союзником. Да, он действительно любил ее и до сих пор любит.

* * *

За две недели до Рождества Чарльз и Ширли Боулби устроили вечеринку. У них была своя турфирма, страховое агентство и… большой удобный дом в новом районе города. На вечеринку Давида подвозила Марта. По дороге она давала ему наставления:

— Я буду ждать ровно в два. Они обычно закругляются в это время. Так что я отвезу тебя домой. Не позволяй приболтать себя поехать к какой-нибудь бабенке. Останешься на одну ночь, а не сможешь отвязаться от нее никогда, понял? И держись подальше от этой Хейли. Ее дружка сейчас нет в городе, но ты же не хочешь связываться с женщиной страшного громилы-лесоруба?

— Ты права, Марта. — Он слушал рассеянно из-за того, что она очень безрассудно водила машину, да еще поворачивалась, чтобы посмотреть на его реакцию. Она собиралась заехать за ним в два часа, но он уже сейчас чувствовал себя уставшим. — Лучше приезжай за мной в двенадцать. Тебе же тоже нужно когда-то спать.

— Не думай, что ты мой единственный клиент, малыш, — саркастически засмеялась она. — Я надеюсь этой ночью неплохо заработать. Сегодня многие не захотят садиться за руль. — Она мотнула головой в сторону темного шоссе впереди. — Я так думаю, десятка два людей будут умолять меня развезти их по домам. Разве я могу спать в такое время? А двоих пассажиров я не беру — один заказ, никаких попутчиков.

— Ну и бизнес у тебя!

— Я, может, и простая, но не дура, — сказала она, высаживая Давида у подъезда. — Я буду ждать здесь.

Давиду открыл один из сыновей-подростков Боулби. Он забрал куртку и проводил в гостиную, где уже было полно народу. Хогг, спотыкаясь, кинулся к Давиду с распростертыми объятиями. Хогг обычно пил мало, но сегодня, видно, уже принял.

— Наш золотой мальчик! — завопил он. — С кем вы тут еще не знакомы?

— Думаю, я знаю почти всех. Не беспокойтесь, я сам представлюсь.

— Этот юноша работает с нами, — выпалил Хогг высоким резким голосом, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он — моя правая рука. — Он похлопал Давида по спине, даже ущипнул за щеку, потом направил к столу с закусками. Его супруги Аниты, страдающей от последствий вирусной инфекции, нигде не было видно.

Гостиная была увешана аляповатыми картинами, а свет был слишком ярким. Здесь собрались человек шестьдесят-семьдесят, которые во всей красе представляли высшее общество Лосиного Ручья, — бизнесмены, представители городской администрации, старший медперсонал клиники, два директора школ, самые влиятельные учителя плюс их жены и мужья. Все они принарядились в лучшее, что смогли приобрести, в спешке делая рождественские покупки во время коротких поездок в Йеллоунайф или Эдмонтон. И все же выглядело это неожиданно гламурно, а после пары порций джина с тоником, щедро налитых хозяином, Давид даже почувствовал нечто вроде рождественского настроения. Сам он выглядел весьма недурно. Темный шоколадно-коричневый костюм подчеркивал крахмальную белизну рубашки. Галстук он купил год назад во Флоренции, когда был там на конференции. Это было незадолго до случая с Дереком Роузом. Давид тронул мягкую шелковую ткань, поправил узел и попытался представить себе, как бы он отреагировал, скажи ему кто-нибудь тогда, что всего через год он будет здесь, на краю цивилизации.

Он огляделся по сторонам, высматривая, к кому бы подойти. Иен стоял к нему спиной, возле наряженной елки, и беседовал с молодой дамой, работающей, кажется, в городской администрации. Девушка кокетливо смотрела на своего собеседника и смеялась над каждой его фразой. Выглядел Иен отменно. Светлые длинные волосы кольцами лежали на воротнике сорочки. И волосы, и воротник выглядели довольно чистыми. Он сменил джинсы на узкие кожаные брюки, и даже Давиду было понятно, что именно привлекало девушек в Иене.

Девушка заметила, что Давид смотрит на них, и, видимо, сказала об этом Иену. Тот обернулся и, ни слова не говоря, оставил собеседницу.

— Выглядишь роскошно, — похвалил он, указывая на необычный галстук.

— Ты тоже, старик, — ответил Давид, имитируя его акцент. — Разумно ли оставлять такую прелестную девушку? Ее кто-нибудь может увести!

— Я всегда могу подобрать то, что оставил. — Иен закурил, глубоко затянулся и стал разглядывать Давида, смешно скосив глаза. — Слушай, бросай — тебе нужно расслабиться. В конце концов, сейчас Рождество, а ты бродишь тут, будто тебе стетоскоп в задницу засунули. Почему бы тебе не развлечься?

Неужели он и правда так выглядит? Скованный, лишенный чувства юмора кретин, полностью соответствующий сложившемуся представлению канадцев о британцах… Вероятно, Шейла неспроста изводит его. Иен прав, нельзя всю жизнь только и делать, что переживать о больных и о том, что о тебе подумают. Пора плюнуть на свои невротические заморочки и страх допустить ошибку.

— Я понял, я постараюсь.

Иен засмеялся во весь голос, и все повернули головы в его сторону.

— Не нужно стараться, дубина, наоборот, тебе нужно оторваться по полной программе.

Давид почувствовал, как внутри поднимается теплая волна признательности к этому человеку, несмотря на то что он и высказал неприятную для Давида правду. Оторваться, не думать о последствиях… Правда, это не лучшим образом отразится на нем, во всяком случае, на его здоровье.

Девушка, с которой беседовал Иен, не обратила внимания на непочтительное обхождение кавалера и присоединилась к ним. Крепко сбитая темноволосая красавица с карими глазами и большим выразительным ртом была немного моложе, чем казалось из-за обильного макияжа. Она схватила Иена за руку и привлекла к себе:

— Эй, представь меня своему другу.

— Это Аллегра…

Она повернулась к Давиду и стала болтать. Оказалось, ей было что рассказать. Всего год назад она окончила школу, но выдавала себя за роковую женщину, накачиваясь, бокал за бокалом, дешевым шампанским. Ее болтовня была глупой, но очаровательной: она щебетала об отсутствии нормального парикмахера, нехватке магазинов одежды, ее бывшем возлюбленном и его бесчисленных недостатках. Иен исчез. Комната заполнялась людьми. Кто-то стал играть «Ночь тиха» на расстроенном пианино. У Давида в руках появлялся стакан за стаканом. Он даже заподозрил, что тут составили заговор, чтобы посмотреть, как он поведет себя, когда потеряет контроль над собой. Казалось, это вполне приемлемая манера поведения в этом городе. Люди приезжали сюда, потому что они слишком много натворили в других местах или потому что это было то самое место, где можно потакать своим недостаткам. Где еще можно жить самому и позволять другим жить такой жизнью? Давид часто оглядывался, пытаясь отделаться от Аллегры, которая приклеилась к нему так, будто они уже были любовниками. Она наверняка согласилась бы поехать с ним в его трейлер, но он знал, что тогда он поссорится с Мартой, и не хотел использовать ее машину для подобных дел. В любом случае, как бы сильно ни жаждал он женского тепла, ему никогда не нравились свидания на одну ночь, а девушка была не из тех, с кем бы он хотел провести больше одной ночи. И потом, она была слишком юной, а у него не было презервативов. Он вспомнил об этом, невзирая на пары алкоголя, затуманившие разум. И самому следовало соблюдать правило, которое он внушал своим молодым пациентам: если ты свободен и раскрепощен, всегда имей при себе кондом.

Он постарался избавиться от Аллегры как можно тактичнее и направился к Илейн, молодой учительнице, у которой недавно муж погиб в авиакатастрофе. Давид с ужасом осматривал останки этого высокого симпатичного парня. Он попытался совершить вынужденную посадку на вырубке в густом тумане. Просека была достаточно широкой, но на ней было полно пней, и его маленький самолет буквально распался на части, разорвав тело пилота на куски.

Илейн сидела в одиночестве на стуле у окна, вглядываясь в темноту за стеклом. Со времени похорон она сильно поправилась. От ее былой красоты и молодости не осталось и следа. Давид поздоровался и неуклюже топтался рядом, поскольку сесть было негде. Шум вокруг стоял оглушающий.

— Вам здесь нравится? — еле слышно спросила Илейн равнодушным тоном. Давид опустился на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Как девочки?

— Все еще спрашивают, когда он вернется. Они задают этот вопрос каждый день, чем сводят меня с ума. Я не знаю, что им сказать.

Давид попытался улыбнуться и хоть как-то поднять ей настроение.

— Но вы же учитель, вы все время общаетесь с детьми. Мне кажется, нужно говорить все как есть. Даже детям.

— Когда прекратится эта мука? — умоляюще произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Ее лицо было перекошено от боли. — Если бы не девчонки, я бы последовала за ним в ту же минуту. — Она схватила его за рукав и повторила: — В ту же минуту!

У него вдруг закружилась голова. Он пошатнулся, в колене что-то скрипнуло. Он слишком пьян, чтобы общаться с женщиной, у которой такое горе. Вечеринка подняла настроение и оживила его, но все же он не смог проигнорировать Илейн, сидящую в одиночестве.

— Приходите ко мне, — сказал он, но не очень убедительно. — Поговорим, может, станет легче.

— Мы и сейчас говорим, — ответила она, холодно глядя на него.

— Налить еще? — графин наклонился к бокалу Давида. Он обернулся и увидел стоящую рядом Шейлу.

— Да, Шейла, пожалуйста, — кивнул Давид. В данный момент, находясь в благодушном рождественском настроении, он любил всех вокруг, даже ее, к тому же она поняла, что его нужно спасать от убитой горем Илейн.

— Давид, там есть один человек, с которым ты обязательно должен познакомиться, — Давид встал, и Шейла взяла его под руку.

— Прошу прощения, — обратился он к Илейн и позволил себя увести. Они прошли в другое крыло дома, где проходила совсем другая вечеринка. Громкая музыка, приглушенный свет и легко различимый запах конопли. Молодежь, судя по всему, прекрасно проводила время. Шейла потащила его в небольшой коридорчик, где висели пальто и куртки.

— Посиди немного. — Она толкнула его на стул, заваленный одеждой. Достала из сумочки маленький пузырек. Давид с удивлением наблюдал, как она аккуратно насыпала немного порошка на тыльную сторону ладони и втянула его одной ноздрей через небольшую серебристую трубочку. Потом протянула пузырек Давиду. Он отрицательно покачал головой.

— Ты ханжа. Не смотри на меня с таким ужасом! — смеясь, воскликнула Шейла. — Это останется между нами, тебя никто не увидит. Эй, это же Рождество, и мы не на работе!

Давид снова покачал головой, но улыбнулся. Кто бы мог подумать? Строгая старшая медсестра, нюхающая кокаин в чьем-то гардеробе. Да уж, если кому и нужно оторваться по полной программе, так это ей.

— Ну, и где тот человек, с которым ты хотела меня познакомить? — спросил он.

— Стоит перед тобой.

— Я тебя уже знаю.

— Нет, не знаешь.

— А, ну ладно, — засмеялся Давид. — Вижу, в тебе много такого, чего я понять не в силах.

Она снова повторила процедуру, вдохнув кокаин теперь другой ноздрей, заморгала и потерла переносицу. И правда, он совсем не знал ее и теперь увидел с другой стороны. Сейчас в ней не было ничего от строгой деловитой старшей медсестры, внушавшей уважение и страх как коллегам, так и пациентам. Глядя на нее, было трудно представить, что она постоянно пыталась запугивать его. Она казалась кроткой, как ягненок. Под воздействием наркотика Шейла выглядела молодой и трогательной, как подросток. Большие голубые глаза были чистыми, как у ангела, а рыжие локоны огненным ореолом окружали лицо. На ней было мини-платье изумрудного цвета, а гладкие мускулистые ноги обтягивали тоненькие колготки. Он заметил множество конопушек на бедрах, проглядывавших через прозрачный нейлон. Вдруг Давиду стало неуютно, и он встал.

Когда Шейла заметила, что он собирается уйти, она шагнула ему навстречу, прижав к вешалке.

— Разве мы не можем быть друзьями? — спросила она, протянула руку и убрала волосы с его лба. Ее прикосновение было слишком интимным, и ему вдруг сильно захотелось выбраться из душного гардероба, но тогда бы он показался возбужденным и беспомощным, что было бы ей на руку.

— Конечно, — ответил он. — Означает ли это, что ты прекратишь насмехаться надо мной при каждом удобном случае?

Женщина провела кончиками пальцев по его губам:

— Да брось ты, не относись к себе так чертовски серьезно. Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе помочь? Ты такой брезгливый, привередливый и… — она опустила руку и вцепилась в его галстук, пока подбирала подходящее слово, — утонченно-чувствительный. Ты слишком педантичный и скромный для этого города. Хотя я, конечно, понимаю почему. — Она засмеялась и потянула его на себя, держа за галстук. — Дорогуша, я раскусила твою игру в первый же момент.

Невзирая на благодушное настроение и количество выпитого, он почувствовал, что цепенеет, будто только что получил удар в живот. Он смотрел на нее и видел совсем другую Шейлу, ту, которую боялся и ненавидел. Давид сжал челюсти и почувствовал, что его накрывает острое желание швырнуть ее на эти куртки и пальто, задрать платье, сорвать колготки, вонзиться в нее и, выдавив всю ее злобную заносчивость и надменность, заставить молить о пощаде. Чувство было таким внезапным и необъяснимым, что его бросило в жар от возбуждения. Он стоял в замешательстве и не знал, то ли ему действительно сделать с ней то, что хотелось (он подозревал, что она позволит ему сделать это), то ли немедленно убираться отсюда. Он глубоко вздохнул, оторвал ее руку от галстука и двинулся в сторону двери, но Шейла загородила ему дорогу. Роскошная соблазнительница, она была намерена получить то, чего хотела, Бог знает зачем и по какой причине. Она же должна была понимать, что он ее не хочет (или… все же хочет?), так зачем же пытаться, нарываясь на отказ, когда так много других мужчин, которые только о ней и мечтают. Другие мужчины были готовы ради нее на все…

Давид повернулся и пристально посмотрел ей в глаза, пытаясь разгадать, что таится в их прекрасной загадочной голубизне. Она сказала, что хочет быть его другом, хотя он понимал, что она ждала большего. Тогда почему она думает, что сможет добиться этого, буквально разрывая его на куски? Шейла смотрела на него, как бы принимая безмолвный вызов, но совсем неправильно его истолковала.

— Хорошо, покажи мне… — хрипло произнесла она. Дыхание ее участилось, губы приоткрылись. — Покажи, каким неистовым ты можешь быть. Попробуй совладать со мной. Мой бойфренд уехал. Поехали ко мне. Только один разок.

Он почувствовал свое преимущество и, почти сожалея об этом, воспользовался им.

— Это не сработает, — он улыбнулся и, притворно извиняясь, пожал плечами. — Сексуально ты меня не привлекаешь.

Шейла с минуту молча смотрела на него, ошарашенная услышанным.

— Потому что ты чертов гомик, — прошипела она и вышла. Давид стоял, вдыхая запах духов и влажной шерсти. Черт! Зачем он так сказал? Месть не принесла удовольствия. Он был таким же жестоким, как она. Спустя мгновение, когда он собрался уходить, послышался тихий стук в дверь. За дверью стоял Хогг, который тут же попытался заглянуть через плечо Давида.

— Извините, я искал Шейлу, — произнес Хогг с отсутствующим видом, в этот момент он никак не походил на маленького диктатора больницы. — Я думал, может, она тут с вами.

— Была. Но не беспокойтесь, мне она не нужна, — ответил Давид наплевательским тоном. — Однако учтите, Эндрю, у нее очень плохое настроение. Так что я бы на вашем месте не связывался. — Он вышел, а Хогг в оцепенении уставился себе под ноги.

Спустя два часа Давид был очень пьян. Он никак не собирался напиваться до такой степени. Он отыскал свою куртку и вышел на улицу, чтобы найти Марту. Однако было еще рано, и она развозила по домам других бедолаг. Давид решил подождать возле дороги, надеясь поймать ее или другую машину, едущую в город. Прошло всего несколько минут, а мороз уже пробрался через куртку, сковав тело. Это было лучше, чем обольщение. Он чувствовал, что не прочь ощутить эту леденящую дремоту, транс, полный блаженства и света… Это была та самая опасность, которой он никогда не понимал. Он почувствовал сонливость, желание сесть прямо в снег, но вдруг резко очнулся, его охватила сильная дрожь. Он стал прыгать на месте, потирая руки в перчатках и жалея, что не взял шапку.

Подъехала какая-то машина и остановилась возле него.

— Залезай, — велела Шейла через щель в окне. — Не можешь же ты тут стоять. Ты пьян, и это очень опасно. Я не хочу отвечать за то, что не подобрала тебя и оставила замерзать до смерти. — Он все еще колебался, и она, фыркнув, добавила: — Да я тебя и пальцем не трону. Отвезу прямо домой.

Они ехали в молчании. Шейла казалась совершенно трезвой. Он заметил, что она не пила спиртного, но кокаин ведь должен быть действовать. Она полностью владела собой, чем бы предосудительным ни занималась.

Она свернула к стоянке трейлеров и остановилась.

— Смотри, — она указала на небо.

Тончайшая вуаль белых сполохов волнами развевалась по небу. Огни вспыхивали поочередно, как взмахи хлыста. Давид пару раз видел северное сияние, но был немного разочарован. Он видел совсем не то, что описывалось в книгах, вовсе не полыхание световых вспышек разного цвета по всему небу. Шейла повернулась и посмотрела на него, он с минуту тоже смотрел на нее, потом откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть в ночное небо. Пляшущие вспышки все же завораживали. У Давида кружилась голова, но было удобно. В машине было тепло, даже жарко, в магнитофоне звучала группа «Дайер Стрейтс», и ему было уютно.

Давид хотел извиниться за свое поведение. Почему бы и нет? Он был излишне груб, хотел причинить ей боль в отместку за ее попытки унизить его. Хотя с ней и трудно общаться, она все же не олицетворение зла. Чертовски грамотная медсестра, очень трудолюбивая. Просто они были настолько разные, можно сказать, полные противоположности. Неудивительно, что между ними не было ни симпатии, ни взаимопонимания. Но им придется работать бок о бок еще несколько месяцев…

Именно в этот момент, когда он раздумывал, как предложить ей оливковую ветвь мира, он почувствовал, как ее рука дотронулась до него. Давид не шелохнулся. Он был слишком расслабленным, чтобы реагировать, слишком уставшим, чтобы сопротивляться. Ему так хотелось какого-то физического контакта, близости… Если бы только это была не она! Спустя мгновение она пробралась через множество одежек и умело расстегнула его ширинку. Ее мягкая теплая ладонь легла на его замерзший член, и он тотчас стал наливаться и твердеть в ее руке. Шейла не придвинулась ближе, а Давид не смотрел в ее сторону. Закрыв глаза, он пытался расслабиться под движениями ее руки. Она действовала очень опытно, как медсестра. Давид протянул руку и положил ей на бедро. Тонкий нейлон колготок был прохладным и скользким. Женщина подалась навстречу его руке, как бы предлагая двинуться дальше.

В памяти всплыл образ Керстин, девушки, с которой у него был когда-то пылкий роман. Она тоже прекрасно умела доставить ему удовольствие. Он накрыл руку Шейлы своей, вынуждая ускорить темп.

— Почему бы нам не пойти к тебе? — предложила Шейла низким хриплым голосом.

Давид попытался обдумать такую возможность, но все его мысли были заняты Керстин. Теперь Шейла попыталась высвободить руку, но Давид крепко держал ее. Спустя мгновение он кончил, и его накрыла мощная резкая волна наслаждения, несмотря на то что он был изрядно пьян.

Брезгливо взвыв, Шейла выдернула руку из его ширинки и вытерла ее о его куртку. Она завела мотор.

Давид вздохнул и закрыл глаза, понимая, что теперь ему не будет пощады.

— Шейла, прости, я не…

— Пошел прочь, — велела она.

Давид вывалился из машины, и она с ревом умчалась, буксуя на обледенелой дороге. Он долго рылся в карманах в поисках ключей, понимая, что это еще не все неприятности. Повинуясь интуиции, посмотрел вверх. Там, в темном окне соседнего трейлера, стоял Тед О’Рейли. Давид ясно видел его кривую ухмылку на небритой физиономии. Сосед поднял вверх большой палец, и его губы беззвучно шевелились. Давид застонал и отвернулся, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

Глава 9

Кардифф, 2006

Дорогой папа!

Надеюсь, ты не будешь возражать, если я буду тебя так называть. Мама рассказала, почему ты так осторожен и не хочешь торопить события, пока не придут результаты теста. Ничего страшного. Я все понимаю, но надеюсь, ты все-таки хоть немножко рад, что у тебя есть дочь и сын. Уж я-то точно счастлива, что у меня есть папа. У всех моих друзей есть отцы, кроме Мелиссы и Кас. Их родители развелись, и они больше не слышали о своих отцах, потому что те уехали из Лосиного Ручья. Это очень грустно, правда?

Мы сдали анализы две недели назад, точнее, мама сдала, и Марк тоже. Я же боюсь иголок, и мама подумала, что будет достаточно, если сдаст один Марк. Мы же двойняшки, это все знают.

Интересно, захочешь ли ты приехать навестить нас, когда узнаешь, что мы твои дети? Я очень надеюсь. Мне так много всего нужно тебе показать — фотографии, где мы маленькие, и все такое.

С любовью,

Миранда.

Давид прочитал письмо два раза, потом положил его на колени. Оно трепетало на сквозняке, которым тянуло из щелей между стеклом и рамой. Проклятье! Бедный ребенок совершенно убежден в его отцовстве. Чертова Шейла. Воспоминания об ее нелепых поступках и патологической спеси постепенно всплывали в памяти; каждый день он вспоминал все новые подробности, стычки, случавшиеся между ними. В конце концов она просто возненавидела его. Но к чему все это? Ведь нет никакого смысла! Куда это ее приведет? Сколько бы он ни ломал голову, какие бы предположения ни строил, он просто не мог понять. Единственное объяснение — какое-то заблуждение, даже наваждение, или полная потеря памяти, с кем именно она спала. Может, причина в алкоголе или наркотиках. Возможно, он никогда этого не узнает. Иногда, гуляя ночами, он пытался представить всевозможные невероятные сценарии того, как она могла заполучить его сперму. Однажды она… довела его рукой до оргазма; он до сих пор ежился при воспоминании об этом. Но это все, что было! Это происходило в машине, при низкой температуре, он мог предположить, что сперма могла быть тотчас заморожена. Могла ли она позже поместить ее в свою собственную матку? Нет — это так же нереально, как забеременеть через сиденье на унитазе, при пользовании чужим полотенцем или плавая в бассейне. Может, что-нибудь еще более коварное? Может, она подмешала ему что-нибудь в напиток? Какой-нибудь наркотик с последующей полной амнезией. Давид отверг все эти теории как смехотворные и физически невозможные. И потом, она ведь так настаивала, чтобы он сделал ей аборт. С чего бы это она захотела забеременеть от него, человека, которого она ненавидела?!

Давид, оставив письмо на диване, бродил по дому, отмечая, какой беспорядок он развел. Они с Изабель делили обязанности поровну, но за две недели, пока ее не было, он не делал по дому ничего, даже то, что делал обычно. Какой смысл, если снова придется убирать? И что плохого в том, чтобы время от времени есть из одноразовых тарелок? Он уже давно не ел нормальной домашней пищи и жил на разнообразных непонятных кусках в липкой упаковке из морозильника и пицце с готовыми салатами — ими Изабель по-быстрому затарилась в соседнем продуктовом магазине «Вед Шодери и сыновья», которым фактически заправляли миссис Шодери и дочери. Миссис Шодери была потрясена рассказом Изабель о происшедшей с Давидом аварии и предложила, чтобы одна из ее дочерей приносила ему готовые обеды, пока Изабель будет в отъезде. К большому сожалению Давида, Изабель отвергла это предложение.

Он решил принять душ, так как не помнил, делал ли он это последние дня два. Сбросил халат и забрался под душ, но, как ни старался, не мог отключиться и обрести ясность мысли. Его жизнь будто разваливалась на куски, хотя приходилось признать, что ничего действительно ужасного не происходило. Возможно, в его жизни слишком долго вообще отсутствовали какие-либо события, и поэтому он теперь так раздул эти мелкие неприятности. Потеря мотоцикла, конечно, была серьезным ударом. Такая замечательная древняя ржавеющая железяка на двух колесах, прослужившая ему столько лет. Но в то же время это стало ясным и понятным сигналом окончания некоего этапа, эры в его жизни. Изабель наверняка изменит свое отношение к нему, как только придут результаты теста, а запрет на вождение… ну, год пройдет быстро, время вообще теперь летит быстро. А вот избавиться от клейма пьяного водителя будет сложнее.

Выйдя из душа, Давид принялся соскребать щетину. Жизнь продолжается; он преодолеет все досадные преграды. Нужно быть активным. Он оденется и пойдет на работу. Для выздоровления достаточно четырех дней. Синяк под глазом уже стал зеленовато-желтым, ну и что? Колено перестало досаждать при ходьбе, и запястье уже не болит. Больше всего пострадала гордость.

* * *

Неделя заканчивалась. Он смог сосредоточиться на работе и игнорировал подмигивания, смешки и сочувственные похлопывания по спине. Впереди были выходные, и Изабель должна была вернуться в середине дня. Все утро он пребывал в беспокойном предвкушении. Они почти каждый день созванивались, жена, казалось, была смущена, и тон был почти извиняющийся. Проскальзывали какие-то намеки на примирение. В ее тоне слышалось то ли желание, то ли нежность, то ли привычка к домашнему теплу — он не был уверен, что это и почему она считает, что он этого заслуживает.

Давид разговаривал с пациенткой об удалении желчного пузыря, когда его пейджер пронзительно запищал.

— Я дома, — выдохнула Изабель, когда он наконец добрался до телефона. — Слава Богу! Ну и поездочка!

— Представляю себе! Слушай, меня вчера вечером вызвали на работу, и я здесь с самого рассвета. Дома еды нет. Предлагаю где-нибудь пообедать! Хочу послушать, как у тебя продвигаются дела. Давай поедем к заливу. Как насчет «У Эдуардо»? Устраивает?

— Отлично, — ответила жена с явным удовольствием. — Ты приедешь домой или встретимся прямо там?

— Ну, — Давид заколебался, понимая, что она забыла, что он без колес, — давай встретимся там. В баре. Как насчет 7.30? Я закажу столик.

* * *

Они встретились на стоянке. Изабель выглядела озадаченной, когда Давид вылез из мини-автобуса Джима Вайзмена, который он тормознул по дороге. Она была обворожительна в мягком черном платье, настолько облегающем, что, казалось, его просто распылили на нее из баллончика. На плечи наброшена новая кашемировая шаль. Под глазами залегли темные тени от усталости или недосыпания. На губах кроваво-красная помада. Изабель выглядела на свой возраст, но все же была очень эффектна. Давид внезапно почувствовал желание, которого уже давно не ощущал. В этом желании не было нежности. Он хотел ее так, как много лет назад, до того как супружеский секс превратился в рутину.

Ресторан был переполнен. Он теперь всегда был полным. Довольно популярное место. Они же впервые набрели на это заведение месяцев восемь назад, когда оно только открылось. Эдуардо, преданный, как всегда, устремился к ним с распростертыми объятиями.

— Мои дорогие! Я оставил ваш любимый столик… Изабелла! — Он вытянул пухлые губы трубочкой и звонко расцеловал ее в обе щеки, потом схватил ладонь Давида двумя руками.

Они сели возле окна, выходящего на стоянку морских трамвайчиков. Солнце лишь слегка поблескивало на воде, и скалы Пенарта казались черными. Вдоль набережной мерцали огоньки, а под окнами ресторана прогуливались смеющиеся парочки. Давид удобно устроился на стуле и вздохнул с облегчением. Все было так привычно, так правильно. Он углубился в меню и удивленно поднял бровь. Дела у Эдуардо шли хорошо — очень хорошо, судя по новым ценам. Низенький хозяин ресторана спешил к ним с бутылкой хорошего вина. У него была отменная память.

— Это за счет заведения, друзья мои! — Его влажные добрые глаза были печальны. — Вы так редко приходите. У меня всегда найдется для вас столик. В любое время!

Пара за соседним столиком перешептывалась, гадая, кто такие эти люди. При свете свечей Изабель выглядела как кинозвезда. Потом она вынула свой вонючий кисет и бумагу и стала сворачивать сигарету, похожую на самокрутку с марихуаной. Крошки табака торчали с обоих концов. Давид вздохнул и глянул на пару за соседним столиком. На лице женщины выражение любопытства резко сменилось нескрываемым отвращением. Ее муж пощелкал пальцами, подзывая Эдуардо, и тот сразу заспешил к нему.

— Официант, это же зал для некурящих. — Он указал большим пальцем на Изабель. — Моя жена астматик.

— Все нормально, — откликнулся Давид и бросил умоляющий взгляд на Изабель. — Просто не зажигай ее… Пожалуйста!

Их праздничное настроение было слегка подпорчено. Изабель раздраженно швырнула сигарету на тарелку. Она снова начала курить, как прежде, и всегда любила выкурить сигарету с бокалом вина до обеда. Других столиков не оказалось. Эдуардо выглядел расстроенным и со своего привычного места возле двери все время знаками выражал свою солидарность, но сделать ничего не мог. Это очень раздражало, и Давиду хотелось повернуться к сочувствующему хозяину спиной, но он сидел прямо напротив. Какая-то букашка кружила вокруг трех ромашек в изящной вазе в центре столика. Изабель прихлопнула ее и перевернула вазу. Вода разлилась по белоснежной скатерти. Давид промокнул лужицу салфеткой и засмеялся: «Как ее ни наряжай, все равно нельзя вывести в люди». Изабель скрыла улыбку за бокалом; это была искренняя улыбка.

— Я скучал по тебе, — он взял ее за руку и заметил, что она не надела обручального кольца. Тоненькая полоска белой кожи осталась там, где вот уже шесть лет было кольцо. Он погладил полоску большим пальцем и вопросительно посмотрел на жену.

— Я сняла кольцо… Сегодня в поисках его перевернула номер в гостинице вверх дном. Должно быть, куда-то закатилось.

— Фрейдистские штучки, да? — он ухмыльнулся. — В Глазго ты его не носишь в интересах бизнеса?

Она нахмурилась, и Давид пожалел, что сказал это. Она была так вспыльчива в последние несколько недель, необходимо быть осторожнее с ее настроением. Никогда не угадаешь, от чего оно может испортиться. Давид уже почти забыл, что изначально в Изабель его привлекало именно это удивительное сочетание утонченности и вздорности. Бешеный темперамент, к тому же она могла быть довольно злобной… Однако Давид всегда полагал, что это было частью ее итальянского обаяния.

Он наполнил бокал жены. Вино было чертовски крепким. Изабель барабанила кончиками ногтей по тарелке, звук получался достаточно громким. Соседи обернулись и уставились на нее. Она показала им незажженную сигарету, и они отвернулись.

Хотя ресторан был полон народу, все говорили вполголоса, так что был слышен только негромкий гул. Столики располагались слишком близко друг к другу. Соседи могли слышать каждое их слово. Давид помахал Эдуардо, и тот быстро подошел к ним.

— Эдуардо, почему нет музыки? Можно поставить тот сборник песен восьмидесятых, который ты сам записал?

— Мне очень жаль, — грустно произнес хозяин, — но музыкальный центр сегодня сломался. Это ужасно. — Он куда-то быстро отошел и вернулся еще с одной бутылкой. Они пили слишком быстро.

— Давай наконец сделаем заказ. А то я уже окосела, — довольно громко произнесла Изабель.

После того как Эдуардо принял заказ, они откинулись на спинки стульев и уставились друг на друга. Изабель выглядела слегка озабоченной.

— Что случилось?

— Давид, сегодня утром пришло письмо, думаю, то самое, из центра клеточной диагностики.

— Правда? — Он замолчал и подумал, что одна из его проблем наконец-то разрешится. — Нужно было его открыть. Тогда бы мы могли отпраздновать по-настоящему. — Его задело, что она не сказала ему об этом по телефону.

Она молча смотрела на него какое-то время, потом добавила:

— Оно у меня в сумочке.

— Так в чем дело? Открой скорее это чертово письмо, — его голос звучал несколько более раздраженно, чем нужно.

Изабель колебалась:

— Ты уверен, что хочешь открыть его прямо сейчас?

— Но ты же принесла его, так зачем же ждать? Открывай!

Она с готовностью достала конверт из сумочки и открыла столовым ножом. Он следил за выражением ее лица, пока она читала. Он будет помнить этот момент еще очень долго, до конца своих дней. Глядя на лицо жены, он вдруг ощутил холод, как будто на него вылили ведро холодной воды. Он выхватил листок бумаги из ее рук. Они уставились друг на друга.

— Лжец! — прошептала Изабель. — Чертов лжец!

Давид не мог произнести ни слова. Этого не может быть! Он снова посмотрел на письмо. Строчки бешено прыгали перед глазами, но он смог прочитать свое имя и имя Марка Хейли. Минимум 99,99 % уверенности. Он знал, что это означает: отцовство установлено абсолютно точно.

— Зачем ты это сделал? — спросила Изабель с ледяным спокойствием. — Я всегда думала, что ты умный и чуткий человек. Я давала тебе возможность сказать правду. Я же сказала, что приму ее. Ну, трахнул ты кого-то сто лет назад. Я бы не придала этому значения. Случайная беременность, это может произойти с кем угодно. Если бы ты только признался, что забыл, что был пьян, что тебя соблазнили, изнасиловали, что угодно! — Она повысила голос, и люди вокруг их столика замолчали. — Даже если бы ты сказал, что был без ума от этой женщины и все еще любишь ее, — я бы все приняла, только бы это было честно. Но нет, ты клялся, что даже рядом с ней не стоял! За что ты меня так оскорбляешь? Почему?

Давид увидел, как к ним направляется Эдуардо с заказанным рыбным супом. Он отчаянно махнул ему рукой, чтобы тот не подходил, но хозяин растерялся и все равно подошел. Пара за соседним столиком уставилась на них с нескрываемым интересом. Изабель зажгла сигарету и глубоко затянулась, потом повернулась и выпустила облако дыма прямо им в лица. Женщина истерически закашлялась и замахала руками возле лица. Эдуардо был сильно взволнован, он быстро поставил тарелки с дымящимся супом перед ними, опустил голову и попятился, не обращая внимания на призывы разгневанной астматички.

— А что насчет остальных ее заявлений? — прошипела Изабель.

— Пожалуйста, — умолял Давид, — ты могла бы…

— Ты лгал мне и в отношении всего остального. Тебе повезло, что она не может доказать факт изнасилования. — Изабель дунула на упавшую на лоб прядь, но она вернулась на то же место. — Уже слишком поздно, как я полагаю.

— Но я никогда…

— Ой, замолчи! К чему все это? Я выслушивала это дерьмо собачье на протяжении нескольких недель. С меня хватит. Я этого не вынесу.

Давиду нечего было сказать. Мысли так перепутались, что ничего путного он придумать не мог. Он опустил голову и уставился на суп. Среди всего прочего он заметил в тарелке клешню краба. Он любил крабовое мясо, но теперь поклялся себе, что не возьмет его в рот до конца своих дней. Действительно, нужно дать какой-то обет. Возможно, обет целибата.

— Что ты собираешься с этим делать? — спросила Изабель, толкая его.

— Не знаю, — бедняга покачал головой. — У тебя есть какие-нибудь идеи?

Она снова зажгла сигарету и молча сидела какое-то время. Давид посмотрел на нее. Лицо жены стало от гнева резким, почти уродливым. И все же он отчаянно хотел прикоснуться к ней, вернуть ее. Изабель отдалялась от него, и это пугало. Он наклонился над столом и накрыл ее руку своей, но она отшвырнула его руку.

— Мы будем оспаривать это, — произнес он с внезапной уверенностью, хлопнув ладонью по письму, лежащему перед ним на столе. — Мы завтра поговорим об этом с Энди.

— Мы? — фыркнула Изабель изумленно. — Нет уж, приятель, справляйся с этим сам. — Она встала и бросила тлеющий окурок в суп. Потом собрала свои курительные принадлежности, запихнула их в сумочку и сдернула шаль со спинки стула.

Давид попытался остановить ее, схватив за руку.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Куда ты собралась?

Изабель оттолкнула его от себя и прошла мимо потрясенной пары за соседним столиком, чуть не перевернув бокал женщины своей сумочкой. Капли красного вина разлились на хлеб с маслом, астматичка схватила ингалятор и тяжело дышала в него в притворной панике. Ее спутник не обращал на нее внимания, с сочувствием глядя на Давида.

— Эй!.. Вернись! Изабель! — крикнул вслед жене Давид. — Не глупи. Это какая-то ошибка! Клянусь тебе!

— Да пошел ты! — крикнула в ответ Изабель через весь зал ресторана.

Давид окаменел на стуле. Нужно было пойти вслед за ней, но у него не было ни физических, ни моральных сил. «Черт с ним со всем! Пусть проваливает», — подумал он сердито. Прямо все на него ополчились! То ли у него слабоумие, то ли амнезия, то ли еще какое психическое расстройство, то ли кто-то смог похитить его сперму. Но кто? Фальсифицировать тест на ДНК? Это совершенно невозможно!

Он закрыл лицо руками, чтобы отгородиться от людей, которые таращились на него. Спустя несколько минут Эдуардо подошел к его столику и сочувственно положил руку на плечо:

— Думаю, тебе нужно пойти посидеть у меня в кабинете. У меня есть «Амаро» из моего родного города. Лучшее в мире.

Давид позволил себя увести. Он утонул в уютном кресле в глубине кабинета с большим бокалом черной жидкости в руке.

— Не волнуйся, я вызвал такси для Изабеллы. С ней все в порядке. Я ссорюсь с женой все время. Завтра помиритесь.

Глава 10

Лосиный Ручей, 1993

Левой рукой Давид надавливал на ее гладкий белый живот, а правая рука была глубоко внутри ее влагалища. Ситуация была совершенно нереальная. Шейла почти не разговаривала с ним, даже не смотрела на него в течение трех месяцев с той роковой рождественской вечеринки, и вот сейчас он прикасается к ней самым интимным образом.

В первую секунду он хотел отказаться, особенно когда она попросила о приеме в нерабочее время, в отсутствие медсестры. Но Шейла почти умоляла его, подойдя в коридоре утром. Ее настораживающая бледность и покрасневшие глаза произвели на него удивительное впечатление: его ненависть к ней тут же исчезла. И потом, ему, конечно, было любопытно, что могло привести ее к нему на врачебный прием. Где-то подсознательно ему хотелось увидеть Шейлу ранимой, посмотреть, какая она на самом деле, но он не признавался себе в этом желании. Просто хотелось бы иметь нормальные рабочие отношения с этой женщиной.

И вот теперь она была перед ним полностью обнаженная. Она была буквально в его руках, и он видел, что появилась возможность восстановить относительный мир между ними.

— Шейла, как ты могла не заметить? — осторожно спросил он.

— Я же сказала, у меня были регулярные месячные, никаких симптомов, — ответила женщина. — К тому же я никогда не была беременна, поэтому не могла знать.

— Тогда как ты догадалась?

Шейла посмотрела на него, потом закатила глаза в своей обычной презрительной манере:

— Ну, уже невозможно было не заметить. В животе растет большая опухоль.

— Это далеко не опухоль. Нет никаких сомнений в отношении того, что это. — Давид был абсолютно уверен. — Ты как минимум на третьем месяце, может, даже больше.

— Черт, — Шейла закрыла лицо рукой. Давид сунул ей пачку салфеток в другую руку. Он снял перчатки и вышел из-за ширмы возле смотрового кресла. Он сел на стул. Мысли крутились в голове. Три месяца… Должно быть, она зачала примерно на Рождество. Очевидно, не пользовалась контрацептивами… Он содрогнулся при мысли, что было бы, если бы она тогда настояла на своем и переспала с ним.

Давид смотрел в окно. Было темно. Ему казалось, что опасно быть с ней один на один в это время, хотя было всего начало восьмого. Он полагал, что снега больше не будет, ведь уже конец марта, но он шел — крупные пушистые снежинки, кружась, падали с небес и мягко ложились на подоконник.

Шейла долго возилась за ширмой, приводя одежду в порядок. Когда она наконец вышла, то выглядела совершенно потрясенной.

— Сядь и скажи мне, как я могу тебе помочь? — мягко предложил Давид.

Женщина села напротив него. Она была не в медицинском халате, а в зеленой замшевой юбке, совершенно неуместной при таких обстоятельствах и при такой погоде.

— Ты можешь мне помочь, Давид. Мы можем сделать это прямо сейчас.

— Что сделать? — смутился Давид.

— Прерывание беременности. — Шейла напряженно смотрела ему в глаза. — Ты можешь это сделать для меня?

Давид сосредоточился. Так вот почему она пришла к нему! Но она же знала, что он не делает таких операций. Тогда почему же? Он был сторонником разрешения абортов, но сам категорически отказывался делать эту операцию. За время его врачебной практики ему всего два раза приходилось проводить такую операцию, когда он был интерном. Трудно было объяснить даже себе самому, но оба раза он очень переживал, ему снились кошмары. Шейла много раз пыталась призвать его к ответу за эту его слабость, поскольку в Лосином Ручье аборты случались чаще, чем роды.

— Я не делаю аборты, как ты знаешь. Но Хогг делает, и Иен тоже. Почему бы тебе не поговорить с одним из них?

— Ни за что! — выпалила она. — Я абсолютно не хочу, чтобы кто-то из них имел к этому отношение. Ты здесь временно и умеешь держать язык за зубами, я это заметила.

— Шейла, но ведь можно без проблем поехать куда-нибудь. Можно слетать в Йеллоунайф и вернуться в тот же день. Я завтра же позвоню туда, если хочешь.

— Нет, это слишком близко. Они все о нас знают.

— Хорошо, тогда в Эдмонтон. Еще лучше.

Шейла сидела, погрузившись в свои мысли. В руках она все еще сжимала салфетку: отрывала от нее маленькие кусочки и катала между большим и указательным пальцами.

— Слушай, я серьезно, мы можем сделать это прямо сейчас, — произнесла она, будто не слышала всего, что он говорил. — Хогг на вызове, Джени на приеме с Филом. В операционной ни души. Можно сделать под наркозом. Это займет всего час.

— Ради бога, Шейла, об этом и речи быть не может. Тебе нужна хорошая анестезия, и это… — У него было столько причин отказаться, но он не мог придумать ни одной, которую бы она не отмела в тот же миг. Тогда он решил подойти с другой стороны: — А как к этому относится твой парень?

— Я ему не говорила. Дело в том, что он сторонник предохранения. Его невозможно застать без презерватива.

Это означало, что ребенок, вероятно, не от него.

— Презервативы рвутся, — вяло предложил он версию, зная, что такое случается редко.

Шейла подумала некоторое время.

— Да, бывает, — сказала она наконец.

— А ты не думала о возможности оставить ребенка? Тебе сколько? Тридцать два?

— Нет, об этом я не думала. — Шейла откинулась на спинку стула и смотрела в его сторону, но, похоже, его не видела. Вероятно, она обдумывала идею стать матерью. Вдруг она сфокусировала на нем взгляд пронзительных голубых глаз.

— Нет, я действительно хочу сделать аборт. Пожалуйста, сделай это для меня! — Она беспокойно ерзала и потряхивала головой, будто отгоняя от себя идею материнства. — Я хочу решить этот вопрос сегодня. Ты понимаешь? Теперь, когда я точно знаю, не хочу, чтобы это висело надо мной. Чувствую себя очень неуютно. Просто невыносимо. Давид, ну пожалуйста! — умоляла она. — Укольчик валиума, высасывание, выскабливание, и я в порядке!

Давид собирался с мыслями. Он должен отказаться, но не хочется ее расстраивать. Она подалась вперед, наклонившись к нему. Пышные молочно-белые груди, уже заметно налившиеся, выпирали из-под черного свитера. Раньше чем он успел что-то сказать, она засмеялась и постучала по его столу указательным пальцем:

— В таких местах, как это, мы должны делать друг другу разные одолжения. Ты мне кое-чем обязан. Я делала тебе одолжение, помнишь? И сделаю еще раз… Или, если предпочитаешь, заплачу.

Давид съежился:

— Шейла, не нужно так. Не нужно мне ничего предлагать. Ты должна знать меня лучше. Я хочу тебе помочь, поверь мне. Ну почему не подождать пару дней? Что это меняет?

Вдруг она заплакала. Давид был поражен. Слезы были настоящими. Искреннее горе всегда трогало его, а она, вероятно, была обеспокоена больше, чем он предполагал. Он вскочил, подошел к ней и положил руку ей на плечо:

— Мне очень жаль.

— Тогда сделай это, черт возьми!

— Извини, — повторил он.

— Тебе жаль? Правда? Ты, чертов жалкий англичанишка! — прорычала она сквозь слезы. — Знаешь, кто ты? Бесполезный идиот!

Давид все еще держал руку на ее плече.

— Успокойся, Шейла, — сурово произнес он. — Ты расстроена, это вполне понятно. Это, конечно, шок, но не катастрофа же! Уж ты-то должна это понимать. У тебя сейчас гормональный всплеск. Просто успокойся, мы что-нибудь придумаем.

Шейла оттолкнула его руку и вскочила со стула.

— Неужели ты думаешь, я сама не могу с этим справиться? Я всего лишь попросила тебя об одолжении. Но нет, ты — чертов эгоист, где уж тебе помочь кому-нибудь? Что ты вообще тут делаешь? Прячешься, потому что не можешь себе признаться в собственной некомпетентности? Да тебя к себе опасно подпускать. Если ты мог удалить не ту почку ребенку, ты и плод-то отличить не сможешь, даже если тебе его под нос сунуть! — Она издала уничтожающий смешок и толкнула его в грудь. Он схватил ее за руку слишком крепко.

Позже он не мог вспомнить, как это произошло. Она накинулась на него, как дикая кошка, и, не понимая, как мог так поступить, он ударил ее по щеке.

Они оба замерли и уставились друг на друга, руки их все еще были сцеплены в каком-то гротескном переплетении. Пощечина ее успокоила.

— Ты пожалеешь об этом, — холодно сказала она, отталкивая его, но не очень решительно.

— Шейла, я уже жалею, — голос его дрожал от смятения и утихшего гнева. — Я не должен был так поступать. Прошу прощения.

— Ты заплатишь за это.

— Не сомневаюсь. Но все же вспомни, ты первая напала на меня. Хотя в любом случае это совершенно непростительно.

— Ну, так сделай же тогда. Я приму аборт как извинение.

— Нет. — Давид твердо подтолкнул ее к двери. — Но я с удовольствием сделаю все, чтобы облегчить эту процедуру для тебя. Только скажи. — Он открыл дверь.

Шейла захлопнула за собой дверь с таким грохотом, что в холле упала картина. Давид слышал тяжелый удар, звон разбитого стекла и ее удаляющиеся шаги. Он открыл дверь, посмотрел, что упало, и дрожащими руками стал подбирать осколки. Неужели она намеренно напала на него, неужели она настолько коварна? В это было трудно поверить, все произошло слишком быстро.

* * *

Мороз не ослабевал. Все жаловались, что это самая суровая зима на их памяти. Правда, признавали, что говорят так каждую зиму, потому что каждый раз бывает чертовски холодно. Город был заполнен уродливыми горами грязного льда и снега, твердыми как камень. Сверху в них вмерз всякий мусор, и даже тротуары выглядели калейдоскопом мусора, покрытого слоем льда. Было уныло и холодно. Казалось, темнота никогда не пройдет: никто не замечал, что дни становились длиннее. Заметно участились депрессии, случаи жестокости в семьях и алкоголизм. Особенно страдали те, кто не привык к таким суровым условиям.

Давид, зная свои недостатки, был довольно изобретателен. Его щиколотка уже зажила, и он все больше и больше времени, насколько позволял световой день, проводил в лесу, катаясь на лыжах. Он заказал соответствующее снаряжение, и капюшон его куртки, как труба, выступал вокруг лица. Это, правда, сужало сектор обзора, но защищало все выступающие части лица — нос, уши. Волшебная тишина снежного леса заметно облегчала его беспокойство. Там не было никаких признаков жизни — это и успокаивало, и тревожило одновременно. Единственным живым существом был ворон. Он хлопал своими угольно-черными крыльями на заснеженных верхушках деревьев, от чего обрушивались беззвучные лавины пушистого снега, и их внезапное падение время от времени нарушало общую неподвижность.

Давида предупреждали о медведях гризли. Они не всегда впадают в спячку. Гризли крадется за своей добычей в полной тишине. В отличие от других медведей, он не боится человека, но избегает близости человеческих поселений. Давид был вынужден контролировать свой страх смерти. Он верил во внезапную кончину, только она должна быть быстрой. Вообще, его отношение к смерти всегда менялось в зависимости от настроения. В минуты радости ему претила мысль, что жизнь может закончиться, однако в последний год смерть не казалась такой уж страшной. Но в любом случае, когда придет его время уходить в мир иной, хотелось бы, чтобы это произошло не банально. Погибнуть в лапах медведя или замерзнуть в субарктических широтах лучше, чем умереть от рака простаты или, что еще хуже, медленно угасать в доме престарелых в Свонси, как его мать.

Чаще всего по субботам Давид шел на лыжах в гости к Иену. Срезая дорогу, он шел через лес и подходил к дому с тыла, где дорога была не видна. Дым, поднимавшийся из трубы, был заметен издалека. Ветра не было, и он прямым столбом уходил высоко в небо. Подойдя ближе, можно было заметить маленькую хижину, заваленную снегом по самую крышу; вокруг теснились высокие деревья, тоже укутанные толстым слоем снега. Эта картина напоминала Давиду детские сказки о троллях и эльфах и подростковые мечты о выживании в суровых условиях дикой природы.

Щенок, Торн, уже вырос до размеров худого сенбернара. Он всегда мчался по лыжне навстречу Давиду, учуяв его за милю. Иен тоже был рад видеть его. Он не был отшельником в полном смысле слова, поскольку мог часами торчать в барах, болтая с людьми, которые ему не очень нравились. Но удаленность его хижины говорила о некой потребности в уединении. Давид с завистью смотрел на его хижину и даже подыскивал себе нечто подобное. Но теперь, когда близилось окончание контракта, уже не было необходимости выбираться из его ужасного трейлера.

Однажды утром Торн не приветствовал его, как обычно, а когда Давид подошел к хижине, то увидел, что пес сидит у машины. Машины Шейлы. Судя по раннему часу, можно было предположить, что она провела здесь ночь. «Отважный малый, — подумал Давид, — рискует нарваться на эти острые зубки». Правда, Иен признавался, что согласен повторить опыт с Шейлой. Интересно, как часто эти двое встречаются? И почему? Ведь враждебность отношений между ними иногда весьма ощущалась. Хотя в другие периоды казалось, что между ними существует какая-то скрытая зависимость. Были какие-то взаимные одолжения, оправдания. И все же стала бы Шейла спать с Иеном сейчас, когда ее беременность так сильно угнетала ее? И стал бы Иен спать с Шейлой, если бы знал о беременности? И не является ли он отцом?

Прошла всего неделя с того момента, как Шейла обратилась к нему с просьбой сделать аборт. Давид поежился от мороза и отвращения. Тот неприятный случай совершенно убил в Давиде всякую привязанность к Лосиному Ручью. С тех пор как это произошло, Хогг перестал покровительственно похлопывать его по спине и заговаривать о продлении Давидом контракта, несмотря на то что доктор Одент решил не возвращаться после годичного отпуска, а на его место никого не подыскивали.

Давид остановился возле дома и задумался. Обратно возвращаться далеко, к тому же ему так хотелось выпить большой стакан (и не один) горячего пунша, который его обычно ждал. Торн съежился возле машины, и Давид пощелкал пальцами, надеясь подозвать бедного пса к себе. Интересно, его только что выпустили или ему пришлось провести на улице всю ночь? Возможно, Торн побаивался Шейлы. Собаки обычно очень восприимчивы к неискренности.

Давид замер, когда услышал скрип двери, а потом хриплый голос Шейлы:

— Я тебе понадоблюсь.

— Нет, — голос Иена был очень напряжен. — Неужели ты не слышишь? У меня нет больше денег.

Шейла раздраженно повысила голос:

— Ты говорил мне то же самое прошлый раз! Ну хорошо, тогда и ты больше не получишь. Мне это не нужно, это слишком сложно.

— Я должен рискнуть, Шейла. Я должен постараться на этот раз.

Давид стоял неподвижно. Шейла его не заметила, когда садилась в машину. Как всегда, она была одета совершенно не по погоде: сексуальные облегающие брючки, курточка из овечьей шкуры по пояс, изящные кожаные сапожки. Ни шапки, ни шарфа, ни перчаток. Машина завелась без проблем, и она сердито увеличивала обороты двигателя. Но потом замерла, глядя куда-то вниз, на свои колени. Вдруг она закрыла лицо руками и сгорбила плечи. Кажется, она расплакалась. Было что-то очень трогательное в ее позе. Оказывается, ей все же не чужды обычные человеческие чувства! Сейчас она переживает какой-то кризисный период, более сложный, чем просто беременность. Хотя, возможно, это и обычная неуравновешенность. Однако на работе она никогда не снимала маску, какие бы внештатные ситуации ни происходили.

Давид внутренне съежился, представив, каково будет Шейле, если она узнает, что он стал свидетелем ее страданий. Он не шевелился, боясь быть замеченным. Прошла минута, Шейла вытерла слезы тыльной стороной ладони, аккуратно сдала назад и исчезла на дороге в город.

Что за дела они обсуждали? Иен будет лишен… чего? Уж точно не ее сексуальной благосклонности. Он не будет переживать по этому поводу. А может, и будет. На самом деле все могло быть совсем не так, как казалось на первый взгляд.

Давид подождал пару минут, потом подошел к двери. К Торну вернулась привычная живость, он восторженно прыгнул на Давида, и тот с хохотом упал навзничь. Длинный влажный язык добрался до лица, все еще закутанного в капюшон.

— Что там у вас произошло? — спросил гость Иена, после того как избавился от множества одежек и плюхнулся перед печкой со стаканом пунша в руке. Большая желтая собака улеглась у его ног. — Я как раз подходил и не мог не услышать, что Шейла говорила на пороге.

Иен, казалось, рассердился, что их разговор услышали. Глаза его сузились, и он внимательно глянул на Давида:

— Я поселился здесь, на отшибе, специально для того, чтобы меня не подслушивали.

— Хочешь, чтобы я проваливал? — предположил Давид, пытаясь сдержать улыбку.

Иен криво ухмыльнулся:

— Нет, не проваливай. Мне не с кем будет пить. — Он потрепал пса по заду. — Торн не переносит алкоголь. В этом он слабак.

Иен о чем-то довольно долго размышлял, выкуривая одну сигарету за другой. Вдруг раздался резкий грохочущий звук. Давид в панике уставился вверх.

— Тепло поднимается, — объяснил Иен, продолжая смотреть в приоткрытую дверцу печурки. — Последний зимний снег скатился с крыши. — Он зажег еще одну сигарету и глянул на Давида из-под спутанных нечесаных волос на лбу. — Думаю, тебя она не просила?

— Шейла? — Давид был застигнут врасплох. — Я так понимаю, это довольно распространенная практика… на поздних сроках.

— Это она так сказала?

Они неуклюже помолчали, и оба одновременно наклонились погладить Торна. Тот лениво приоткрыл один глаз и тут же снова счастливо его захлопнул. Давид колебался. Возможно, Шейла просила и Иена провести аборт, но ему не следовало обсуждать проблемы пациентки, тем более что она была их коллегой. И все же алкоголь сделал его беспечнее, к тому же его разбирало любопытство.

— Я не понимаю, почему она так не хотела поехать и сделать его в другом месте.

— Так, она тебя все-таки просила!

— Я просто отказался. Ты же знаешь, я терпеть не могу аборты.

Иен пожал плечами:

— Ну, теперь она передумала. — Он затянулся сигаретой. Пальцы его уже пожелтели от табака. — Она оставляет ребенка.

— Ты шутишь?

— Она уже делала не один аборт и, думаю, рассчитывает на нынешнего бойфренда. Он довольно солидная добыча. Симпатичный, куча денег, никогда не был женат, никакого интеллекта. На мой взгляд, ей было бы лучше с Хоггом. Он влюблен в нее с первого взгляда на ее мраморные груди, то есть уже больше шести лет. И деньги у него есть, и Аниту свою он бросит, как ненужную вещь, стоит Шейле только сказать.

— Интересно… Так, может… Так Хогг и она?..

— Откуда я знаю? — засмеялся Иен — Не думаю, что ему часто перепадает. Она это наверняка строго дозирует. У него, конечно, много достоинств, но он точно не половой гигант.

Давид протянул свой стакан за добавкой.

— Ты знаешь, я иногда не могу понять жителей этого города. Неужели у них совсем нет моральных норм? Шейла, кажется, совершенно спокойно жонглирует своими кавалерами. Бог ты мой, вот уж действительно дрянная девчонка. Безнравственная. Такие нечасто встречаются. Я не могу не восхищаться ее нахальством. Мне и самому бы следовало этому научиться, в разумных пределах, конечно.

— Поверь мне, она не дрянная, она хороша, дьявольски хороша.

— Нет, она все же дрянь! — настаивал Давид. Он согрелся и разомлел от горячего виски.

— Да уж, — зло фыркнул Иен, — ты бы с удовольствием погрузил свое достоинство в ее коварную плоть! И она знает это. Не переживай, мы все через это прошли.

— Исключено! — Давид заколебался, пытаясь разобраться, есть ли хоть доля истины в словах Иена. — Мне нечем гордиться, но, когда она пришла просить меня об аборте, мы страшно поскандалили и я влепил ей пощечину. Не могу поверить, что сделал это, но она первая на меня напала, и я просто потерял над собой контроль. Я уже ждал, что меня арестуют, но думаю, у меня есть смягчающие обстоятельства — я действовал в пределах самообороны.

— Правда? — Иен старался выглядеть озабоченным, но в его глазах светилось восхищение. — Не могу себе представить, что ты мог ударить женщину, да еще и беременную! Ты же у нас такой кроткий!

— Ой, ради бога!.. Я не хотел, но она пыталась выцарапать мне глаза.

Иен подул на кончики пальцев, а потом потрусил кисть, как будто обжегся.

— Ты пожалеешь об этом, — он откинулся на стуле и зажег следующую сигарету. Иен выглядел нездоровым, как это часто с ним случалось. Его юношеские черты покрылись морщинами, производя парадоксальное впечатление. Когда он заразительно смеялся, в нем проступало что-то от проказливого мальчишки, полного жизни, но в задумчивости он скорее походил на человека, склонного к саморазрушению, очень одинокого, отстраненного от всех. Давид пристально разглядывал его и понял, что он совершенно не знает этого человека. Он ничего не знал о его прошлом, кроме того что его родители погибли в страшном пожаре; не знал, откуда он приехал и почему. Иен никогда не говорил о себе и всегда избегал личных вопросов. Но Давид знал наверняка, что Иен был единственным человеком в Лосином Ручье, который мог стать настоящим другом. По этой причине Давид был готов простить ему и плохое настроение, и грубость, которую тот периодически проявлял.

Они еще немного посидели, наслаждаясь гудением огня и постоянной капелью с крыши. Но вот уже их окутали сумерки, и Давиду пора было становиться на лыжи и ехать назад, иначе он рисковал оказаться в лесу в полной темноте.

— Да ладно, посиди еще немного, — предложил Иен заплетающимся языком, — попозже я отвезу тебя на машине. — Он поднял бутылку виски, которая была наполнена еще на треть, и радостно ее взболтнул.

— Да уж, — засмеялся Давид, — та еще будет поездка!

Ни количество, ни крепость выпитого не уберегли Давида от глубокого потрясения, когда, возвращаясь назад, он столкнулся с бизоном. Огромный зверь притаился прямо за поворотом, скрытый деревьями. За ним виднелись еще штук десять великанов. Они топтали снег, чтобы добраться до замерзших растений. Голубоватый свет приближающейся ночи окрасил снег, и каждый предмет на нем становился более заметным, пугающе-четким. Бизон выглядел угрожающе-зловещим. Неясная темная громадина медленно надвигалась на Давида, шагая по синему снегу. Он слышал рассказы об одичавшем стаде очень крупных бизонов, которое жило где-то в долине. Несколько десятков лет назад они сбежали с фермы животновода в Альберте, который был большим любителем экзотики. Эта история чем-то походила на историю о лох-несском чудовище: существовала масса баек о таинственном стаде, но никто не знал ни одного человека, видевшего этих животных. Громкое фырканье из ноздрей исполина, хриплое дыхание, низко опущенная голова показались сигналом скорой атаки. Повинуясь инстинкту, Давид сбросил лыжи и кинулся бежать, но эта попытка не увенчалась успехом. Шагнув с лыжни, он тут же провалился в снег по самую грудь. Он метался, карабкался, но не смог продвинуться ни на шаг. Прошло несколько секунд, паника утихла, и он обернулся посмотреть на своего кровожадного преследователя, который спокойно стоял, глядя на нелепую выходку человека, и задумчиво жевал какую-то веточку. Его карие глаза были полны жалости к Давиду. Тогда он осторожно вернулся назад, оказавшись в шести футах от массивной головы быка, и отыскал свои лыжи и палки. Он шел на лыжах в сгущающейся темноте. Получив столь мощный заряд чистого адреналина, он понял, что все-таки не готов к внезапной смерти.

* * *

Дерек Роуз умер. Лесли, та самая коллега и бывшая любовница из Бристоля, однажды вечером позвонила ему на работу.

— Ты можешь говорить? — спросила она с тревогой.

— Да, я как раз собирался заканчивать. Как у тебя дела? Все в порядке?

Она ему сказала сразу. Сама только что услышала эту новость от другой коллеги.

— А теперь послушай меня, — твердо сказала Лесли, — его смерть не имеет к тебе никакого отношения, понимаешь? Метастазы пошли в легкие. У него не было шанса! Возможно, никогда и не было.

Давид был оглушен. Ему нечего было сказать в ответ.

— Послушай, — уговаривала Лесли, — с его матерью все в порядке. Она встретила славного человека, и сейчас они ждут ребенка. Она собирается рожать у нас в больнице. — Она замолчала, ожидая его реакции. — Давид, ну брось. Она знала, что Дерек очень болен. Знала, что все к тому идет.

Давид увидел, что к нему приближается Шейла, и махнул рукой, чтобы она ушла, но женщина осталась и, скрестив руки, смотрела на него холодно и свирепо. Она постукивала пальцами по рукавам и посматривала на часы.

— Может, не стоило тебе об этом говорить, — промолвила Лесли. — Но я подумала, что поступаю правильно.

— Да… Нет, ты поступила совершенно правильно. Конечно, ты должна была мне сказать, Лесли. Спасибо, что сообщила. Я… Мне нужно будет немного времени, чтобы все улеглось. Можно я позвоню тебе позже?

Он положил трубку и уставился в окно. Солнце ярко светило, обещая скорую весну. Но земля этого пока не знала. Она все еще спала под толстым зимним одеялом. И все же Давид видел, что лед подтаивал и крошился, уступая место серой грязи, которая вскоре высохнет. Весна всегда принадлежит живым; здесь это ощущалось, как нигде в мире. И вот он стоит, живой и здоровый. Где же тут справедливость?

— Что случилось? — спросила Шейла. — Ты выглядишь паршиво. Кто-то из дому дал тебе от ворот поворот?

— Можно сказать и так. — Давид повернулся, гадая, есть ли хоть немного сострадания где-то в глубине этих голубых глаз-льдинок. — Кое-кто умер.

Шейла помолчала. После того конфликта в смотровом кабинете между ними все еще ощущалась некая враждебность, но нужно отдать ей должное, выглядела она достаточно мрачно.

— Мои соболезнования, — быстро произнесла она. — Попытайся отвлечься от этого на некоторое время. У нас три потенциальных трупа. Трое ребят чуть не утонули, с серьезной гипотермией. Они угнали машину Боулби и поехали на ней по льду Щучьего озера. Остальное можешь себе представить.

* * *

Той ночью, после долгих часов тревожного прерывистого сна, ему приснился маленький зверек. Холодный влажный нос снова и снова толкал его в бок. Но Давиду было страшно, так страшно, что он не мог пошевелиться. В темноте животное смотрело на него сверху вниз. Это была снежная лисичка, маленькая и остроносая. Давид знал, что это Дерек пришел спросить, почему он умер. Почему Давид убил его? Он закричал, и появилась Шейла. Она тоже хотела получить ответы на вопросы: что с ним не в порядке? почему он такой трус? зачем он звал ее, выкрикивая ее имя? Он не хотел ее, но был зол, охвачен такой яростью, что овладел ею. Ему хотелось сделать ей больно, и она позволила ему это. Казалось, ей даже нравилось. Ее белоснежное тело светилось в темноте, а ложбинка между ног была цвета пламени. Он пытался добраться до каждого темного уголка в ее теле. И когда она наконец начала сопротивляться, он стал бить ее в грудь, в живот, в холмик, покрытый волосками, вьющимися, как змеи на голове горгоны Медузы.

Глава 11

Кардифф, 2006

— Прочти это, — попросил Давид, и Лесли прочитала отчет вслух.

«Давид Эрик Вудрафф может быть отцом ребенка. Полученные результаты двенадцать тысяч раз доказывают, что Давид Э. Вудрафф признан отцом Марка Джереми Хейли. Вероятность совпадений данных ДНК 99 %».

— Совершенно неопровержимо, — подтвердила женщина, покачав головой.

Они уселись в зимнем саду, но сначала пришлось смести осколки стекла с дивана. Стекло наконец-то вывалилось из прогнившей рамы, ударилось о плитку пола и рассыпалось вдребезги, оставив большую дыру в окне. Но погода была теплой, типичное бабье лето. Мягкое солнце, свежий ветерок. Последние погожие выходные перед долгой унылой зимой.

Давид поднялся и пошел к холодильнику за оливками и банками пива.

— Ну-ка расскажи еще раз, — попросила Лесли, открыв очередную банку пива «Стелла».

— Я повторяю, это неправда. — Давид повернулся к ней и глубоко вздохнул. — Я однажды обидел ее, признаю, но секса с ней у меня не было. Не было, я точно знаю. Никогда. Это невозможно. Не может быть… — Он посмотрел на свою лучшую подругу и бывшую любовницу и увидел на ее лице тень сомнения.

— Что ты имеешь в виду под словами «обидел ее»?

— Я не… Она сама меня спровоцировала. Я не хотел.

— Она спровоцировала тебя? На что? — Лесли подалась вперед, лицо ее было напряжено. — Как именно ты обидел ее?

— О нет! — простонал Давид. — И ты о том же! Я дал ей пощечину, в целях самообороны.

— Слушай, Давид, — Лесли выглядела несчастной, — я должна тебе об этом сказать. Пару дней назад Изабель звонила мне из Лондона.

— Изабель? В самом деле? Насчет чего? — Изабель и Лесли никогда особенно не ладили, так как были уж очень разными: Лесли — холодная и прагматичная, а Изабель — импульсивная и вспыльчивая.

— Она рассказала мне, что эта женщина обвиняет тебя в том, что ты ее чем-то опоил и изнасиловал.

— Изабель позвонила тебе, чтобы сообщить такое? — Давид был потрясен.

— Да. Было как-то очень неприятно. Она спросила меня… проявлял ли ты когда-нибудь агрессию по отношению ко мне, когда мы были вместе… в наших сексуальных отношениях. — Лесли выглядела смущенной. В конце концов, она всегда была прямолинейной. Годы одиночества, упорной работы и полное погружение в уединенную исследовательскую работу лишили ее способности разбираться в причудливых человеческих взаимоотношениях. И теперь, когда ей было уже пятьдесят восемь, она была слишком не от мира сего, чтобы плевать на взаимоотношения полов.

— Ты серьезно? — Давид уставился на подругу.

— Честно говоря, я была весьма растеряна, — Лесли говорила слишком серьезно, на его взгляд. — Почему она меня об этом спрашивала?

Давид подумал некоторое время:

— Вероятно, она намеревается бросить меня и хочет найти какое-нибудь серьезное обоснование.

Действительно ли это так? Он чувствовал, что больше не знает, что на уме у его жены. Она сильно изменилась. Он знал, что обманул ее ожидания, нарушил их договор. Их взаимным подарком друг другу на свадьбу была семья. Он тогда хотел семью, это казалось ему правильным. Она больше всего на свете мечтала о ребенке, но теперь, когда они потерпели неудачу и он больше не хочет заниматься этой бесполезной затеей, она остыла, эмоционально отстранилась от него и даже уехала, используя в качестве предлога его якобы существовавший обман.

Потом он подумал о богатом, симпатичном, умном тридцативосьмилетнем Поле Деверо, ее новом партнере. Партнере? Давид не слепой. То, как она сейчас выглядела, как похудела, изменилась, стала уверенной, сияющей… Ее новые духи, облегающая одежда, потерянное обручальное кольцо… Он порывисто вздохнул. У нее роман, вот в чем дело. Она спит с этим слизняком. Он вдруг с кристальной ясностью осознал это. Это было сокрушительным ударом, и в первую очередь потому, что Изабель с легкостью очерняла Давида в своих собственных глазах, чтобы оправдать свое поведение. Зачем еще она стала бы так жестоко оскорблять его за какую-то давнюю ошибку, которую бы никто и не вспомнил (он же считал, что и вовсе ее не совершал)? А еще этот звонок Лесли, с намеками на его склонность к сексуальному насилию. Этот отвратительный, коварный поступок не делал ей чести. Не может быть, что она поверила в бредовое обвинение его в изнасиловании. Он довольно энергичный любовник, ну, по крайней мере, был таковым раньше. И иногда в сексуальных фантазиях он мог одержать верх над женщиной, которую хотел, мог подчинить себе и овладеть ею, но это все! Да у всех бывают такие моменты! Изабель раньше разделяла его фантазии. В первые годы супружества она часто хотела, чтобы он изображал этакого неандертальца в их сексуальных играх, сама просила об этом, и он с удовольствием уступал ее просьбам. А теперь она пыталась перекрутить их маленькие интимные забавы так, как ей было выгодно. Или действительно она хотела знать?..

Лесли хлопнула в ладоши у него перед лицом:

— Эй, я все еще здесь!

— Извини, Лесли. — Он повернулся к ней и подумал, стоит ли поделиться с ней своими подозрениями, но у него не было фактических доказательств ее измены и он все еще хранил верность жене. Вместо этого он сказал: — И каким же был твой ответ? Что ты ей сказала?

— Надо было сказать, что это не ее дело, но я решила, что тебе это не поможет. И я ответила, что ты был джентльменом до мозга костей.

— Джентльменом? — рассмеялся Давид. — Как сексуально! Я бы сказал, ты просто не помнишь.

Лесли захихикала и заметно покраснела:

— Ну, это было, по крайней мере, лет пятнадцать назад. Чего ты ожидал?

Давид взял ее руку и посмотрел в глаза:

— Лесли, ты знаешь меня. У меня нет причин лгать тебе, правда? Ты поверишь мне, если я скажу, что я никогда не спал с этой женщиной в Канаде? Мне нужно, чтобы хоть один человек поверил моему честному слову!

— Ради бога, не будь так мелодраматичен! — весело рассмеялась Лесли. — Как я могу поверить? Я же ученый. Я знаю, что тест на ДНК дает стопроцентно верный результат. Это же просто научное чудо… Посмотри, чего мы смогли добиться, какие преступления мы можем раскрыть…

— Всех папаш можем обязать помогать их детям, — прервал он. — Конечно, Лесли, я согласен с тобой. — Давид посмотрел через дыру в оконной раме и увидел, что сарайчик все еще валяется на боку в углу сада, так же как и ветки, сломанные во время урагана, и тачка с торфом, брошенная несколько недель назад. Но все это может подождать. С него хватит. У него есть только один выход.

— Слушай, Лес, я только что решил. Я поеду туда. У меня скоро отпуск, и я еще могу взять неоплачиваемый отпуск. Я поеду в Канаду и все там выясню. Это единственное, что я могу сделать.

Лесли поднесла свою банку пива к его и чокнулась, но лицо ее оставалось серьезным:

— И как ты собираешься это выяснять?

— Понятия не имею. Если дети на меня похожи, думаю, мне придется с этим смириться. — Он достал фотографию детей из портмоне и подал женщине. — Я не вижу никакого сходства, а ты?

Она быстро взглянула на нее поверх очков:

— Извини, Давид, но думаю, это несерьезно.

— Посмотрим.

— Ну что ж, в добрый путь, — это единственное, что она смогла сказать.

* * *

Погода менялась день ото дня. Непривычный холод вынудил Давида откопать на чердаке старую отцовскую куртку из овечьей шкуры. Поговаривали даже о снеге, но небеса замешкались и не спешили разверзнуться и запорошить белизной грязные поля долины. А пока все лило и лило, и холодные иголки дождя хлестали во всех направлениях сразу.

Давид остановился на дороге, ведущей к замку, слез с велосипеда и с трудом стянул свой непромокаемый плащ. Он повел велосипед вверх по холму к римской стене и, когда поднял лицо навстречу ледяному дождю, в смятении увидел, что Изабель приехала раньше его. Он не видел ее машины ни на дороге, ни на стоянке, а больше нигде не было признаков присутствия человека. Изабель сама выбрала место встречи, на первый взгляд довольно странное, но они оба знали его очень хорошо, и потом, встреча в какой-нибудь пивной была бы слишком интимной.

Изабель, чтобы защититься от дождя, стояла, как солдат на посту, прислонившись к древней стене. Светлый, туго перетянутый поясом плащ ниспадал до щиколоток, на ногах — жесткие кожаные сапоги. Суровый римский профиль, короткие влажные волосы, прилипшие к вискам… С минуту она стояла неподвижно. Давид замер, глядя на жену, но она смотрела куда-то вдаль, будто сама стала частью далекого прошлого. Его переполнила волна привычной нежности, трогательной до слез, но, когда Изабель повернулась, ее холодный уверенный взгляд остудил внезапно нахлынувшие эмоции. Давид положил велосипед, вскарабкался по камням и встал под защиту стены рядом с женой.

— Это мое новое жилище одинокой женщины, — улыбнулась она и указательным пальцем смахнула каплю с кончика его носа.

— Жизнь будет уединенной. Холодной и суровой, — добавил Давид.

— Не такой холодной и суровой, как твоя.

— Моя жизнь — просто разведывательная поездка. Я вернусь, — возразил он с нажимом. — И ты это знаешь. — Давид с минуту помолчал, глядя на жену. — А ты? Ты вернешься?

— Не знаю, Давид. — Она отковырнула кусочек лишайника от стены, а потом стала разглядывать свои ногти. Ноготки были гладкие и ровные. Кажется, она прекратила их грызть. — Я не знаю, сможем ли мы наладить отношения. Но скажу честно, мне будет интересно узнать, что именно ты надумаешь там. — Изабель порылась в карманах, достала перчатки и натянула их. — Если бы я только могла понять, что ты задумал, что происходит в твоей голове! Если бы я… — Она не договорила и уставилась себе под ноги.

Давид тоже смотрел вниз, на влажную траву. «Интересно, — подумал он, — помнит ли Изабель тот пикник, который мы устроили здесь однажды летом, года три назад». Тогда был невероятный закат, и свет все медлил и не меркнул. Они съели какие-то засохшие сандвичи, купленные где-то на заправке, и выпили целую бутыль дешевого сидра, крепкого, как вино, отчего начали смеяться и дурачиться. Давид толкнул жену на одеяло, стащил ее шорты и трусики и резко вошел в нее одним толчком. Лаская жену, он натягивал края одеяла на ее обнаженные бедра. Она вскрикнула непривычно громко, и тут какая-то американская туристка залепетала с другой стороны стены:

— Как тебе это нравится? Он заставил свои войска строить эту стену только для того, чтобы они не разленились. Тут прямо так и написано… Не взбирайся на нее, дорогой, она может рухнуть и ты сломаешь ногу.

— Почему ты захотела встретиться именно здесь? — спросил Давид.

— Мне было интересно, можно ли что-то исправить, если вернуться назад. — Она повернула к нему влажное бледное лицо. — Я хотела кое-что вернуть. Это так мучительно — все потерять.

— Все? — Давид нахмурился. — Но я все еще здесь, я твой муж, и у нас есть общий дом.

— Доверие — это очень важная вещь. Не стоит его недооценивать. И потом, когда обнаруживаешь, что человек, которого ты вроде бы знал очень хорошо, оказывается на самом деле совсем не таким, это просто опустошает.

— Да, ты права, это действительно опустошает, — согласился Давид многозначительно. Однако Изабель, казалось, не поняла, что он имел в виду, и вдруг она всхлипнула.

Давид почувствовал отстраненность. Как комично! Всего несколько месяцев назад им казалось, что их любовь вечна… Непримиримые противоречия — или как это называется обычно в судах? — могут подкрасться бесшумно, как грабитель на темной аллее.

Изабель плакала. Давид не знал, о чем она горевала, кого оплакивала: его, их брак, ребенка, которого они так и не родили, или… свою собственную двуличность. Он обнял жену, и та не оттолкнула его.

— Я надеюсь вернуться и все тебе объяснить. — Он поцеловал ее волосы. — Но сначала я сам себе должен объяснить.

Не было смысла говорить что-то еще. Изабель стояла в его объятиях довольно долго, потом посмотрела ему в лицо и погладила большим пальцем красноватый шрам в волосах:

— Смотри, не попадай больше в аварии.

— Тебе нужно было оставаться со мной. Ты мне так нужна! — В его голосе сквозило негодование, ему хотелось, чтобы она выразила хоть немного сожаления. — Ты уехала, и у нас не было времени поговорить.

Изабель не чувствовала ни сожаления, ни раскаяния. Она промокнула тушь салфеткой, и лицо ее опять стало жестким. Она высвободилась из его объятий:

— Не о чем было говорить. И потом, я была сердита.

— Ты иногда бываешь неестественно бездушной и бесчувственной!

— Ты хочешь сказать, что я сука? — засмеялась Изабель. Она совсем посинела от холода. Засунула руки поглубже в карманы, сгорбилась. — Как бы то ни было, Пол хочет, чтобы я была в Лондоне. Там есть новый проект… Жизнь должна продолжаться. У нас с ним много планов.

— Не сомневаюсь! — Негодяй… Давид ощутил горечь. Понятно, что он бы мог с ней поспорить, но у него уже не было на это сил. Это вобьет еще больший клин между ними, а ему завтра уезжать. Зачем портить ей нервы? Зачем пытаться остановить? Ей самой решать, чего она хочет, и без него ей легче разобраться в этом.

— Я хочу уехать. Ужасно замерзла.

Они побрели вниз с холма, Давид вел велосипед. Через несколько шагов Изабель пошла прочь от него куда-то по направлению на запад. Давид задумался и не сразу заметил. Потом побежал догонять ее.

— Я проведу тебя к машине.

— Нет… Давай расстанемся здесь. Я заезжала домой, забрала кое-какие вещи. Сейчас поеду прямо в Лондон. — Она остановилась, поцеловала Давида в щеку, поколебалась и поцеловала в другую. — Удачи тебе, Давид.

— Ты меня любишь? — жалостно крикнул Давид ей вслед, но она, вероятно, его не услышала. Он стоял и смотрел, как она удаляется, а вокруг него начали плясать белые точки. Наконец пошел снег.

Глава 12

Лосиный Ручей, 1993

Раз в неделю Давид навещал Спящего Медведя. Каким-то чудом старик пережил зиму без чьей-либо помощи. Со здоровьем у него все было в порядке, и в основном Давид приезжал к старику, чтобы пополнить запасы спиртного и табака и привезти газеты. Еду Медведь добывал из неизвестных источников, она представляла собой омерзительные куски мяса и другие подозрительные вещества животного происхождения. Он прекрасно существовал, питаясь ими, но у него хватало ума не предлагать Давиду разделить с ним трапезу. Его выносливость и запас жизненных сил были просто фантастическими.

Однако, как только началась весна и все стало таять, в один из визитов Давид нашел старика лежащим на кровати под всеми одеялами, что были в его хижине. У Спящего Медведя был сильный жар. Давид не сомневался, что это одностороннее воспаление легких. У него на родине старые опытные врачи называли пневмонию «лучшим другом стариков», потому что эта болезнь спасала пожилых людей от дальнейшего дряхления, принося легкую безболезненную смерть. Давид не был сторонником излишнего искусственного продления жизни, но Спящий Медведь, на его взгляд, просто не был готов уйти в мир иной. Он был похож на кусок старой шкуры. Вымочи ее в горячей воде, очисти от грязи, и она снова как новенькая. Он не заботился ни о ком, кроме своих собак, но каждый день ему нужно было набрать ветвей на растопку печки, набить трубочку и закипятить воды для крепчайшего кофе. И хотя Медведь упрямился и твердил, что останется лежать в своей собственной постели и применять свои, проверенные временем снадобья, вкупе с таблетками антибиотиков, Давид в конце концов решил настоять на госпитализации.

— Вы поедете, черт возьми, даже если мне придется привязать вас к машине и за ноги волочь в больницу!

— Это тебе даром не пройдет, засранец ты этакий! Я знал, что ты захочешь затащить меня в свою дурацкую больницу. Не хочу! Ты просто решил меня помыть, и все! — старик от расстройства начал даже трястись и дрожать. Давид взял его на руки. Медведь, хоть и был достаточно высоким, весил не больше, чем картонная фигура.

— Положи меня на место, а то… — с угрозой произнес Медведь, однако сопротивление его начинало слабеть. — Я больше никогда не стану с тобой разговаривать. Никогда!

— Послушайте, старина! Один день здесь в одиночестве, ну максимум два — и ваши собаки будут грызть ваше тело, то немногое, что от него осталось.

Давид бережно усадил больного на заднем сиденье машины, укрыл его грязным пледом, а сверху несколькими одеялами, специально для таких случаев припасенными в машине.

Спустя четыре дня Медведь уже бродил по больничным коридорам, и его тощие ноги торчали из-под зеленого больничного халата. На самом деле он, казалось, наслаждается больничным комфортом. Собак кормил внук, а Давид тайком снабжал старика спиртным, которым тот пропитался бог знает за сколько десятилетий и без которого утратил бы волю к жизни.

— Послушай, приятель, смотри, как бы эта сестра с морковными волосами не заметила, что ты приносишь мне эту штуку. Она вспыльчивая, как порох. Обоим тогда даст под зад коленкой.

— Можете верить, можете не верить, но она ничего мне не сделает. На самом деле я старше ее по должности.

— Вот это да! — восторженно воскликнул старик. — Измажьте меня дегтем и обваляйте в гусиных перьях!

— Да хоть двоих нас сразу! — согласился Давид.

Проходили дни, а Медведь не торопился собирать вещи и возвращаться в свою хижину. Давид решил оставить его, пока он совсем не выздоровеет. Возможно, поспав на хорошей кровати с чистыми простынями и полакомившись вкусной едой, пообщавшись с другими стариками, соседями по палате, Медведь привык к нормальным комфортным условиям. Щеки его заметно округлились. Он был чисто выбрит, длинные волосы вымыты, Джени даже заплела ему косы.

На десятый день Давид решил испытать его:

— Неужто вы становитесь неженкой? Я не верю своим глазам: вы все еще валяетесь здесь, как будто не выздоровели. Я никогда не думал, что такое может быть!

Медведь, казалось, не заглотнул приманку. Он подошел поближе и наклонился к Давиду.

— Я скажу тебе, что я делаю, — прошептал он. — Я коплю силы для большого, дальнего путешествия. Последнего в моей жизни, как я понимаю.

— Какого путешествия?

— Я подамся дальше на север, на другой берег Большого Медвежьего озера. На запад от Коппермайна. — Медведь оглядывался по сторонам, будто опасался, что его планы может подслушать и расстроить какой-нибудь сплетник.

— Но это же очень далеко. Как вы собираетесь добираться? — Давид был заинтригован.

— Ну, есть много разных способов, — старик замолчал и украдкой глотнул из кружки, которую ему дал Давид. — Много лет назад я бы поехал на собачьей упряжке. Но теперь, конечно, можно просто полететь. — Он лукаво посмотрел на Давида.

— Не думаю, что самолеты летают из Лосиного Ручья в район Коппермайна. Вам придется добираться сначала до Йеллоунайфа или Инувика и лишь оттуда вылетать.

Медведь издал тихий смешок:

— Туда, куда я направляюсь, не летают коммерческие рейсы.

— Может, внук сможет договориться с пилотом, чтобы вас доставили прямо до места. Правда, учтите, это влетит в копеечку.

— Нет, внуку не особенно нравится тот друг, которого я собираюсь навестить.

— Друг?

— Ага. Я вот подумал… Тебе ведь нужен совет. Мой друг — ангаткук, эскимосский шаман. Не из этих новомодных дурачков, которые сами себя объявляют шаманами. Нет-нет, — Медведь поцокал языком и выразительно покрутил пальцем, — он из старых. Настоящий.

— Так вы думаете, что мне нужно получить совет у шамана? — рассмеялся Давид. — А как вы познакомились с этим человеком?

— Много лет назад, когда тебя еще не было на свете, он жил некоторое время в Лосином Ручье. Он пришел сюда после того, как был изгнан собственным народом.

— А что он сделал?

Широкая улыбка пропала с лица Медведя, и он сразу стал невероятно старым и серьезным.

— Его попросили вылечить ребенка. Ребенок был смертельно ранен и все равно умер бы. Но шаман винил себя в его смерти. А потом миссионеры и чиновники из правительства стали совать носы на север, вышел указ о запрете шаманства, и, боясь ослушаться указа, старейшины решили изгнать шамана. Спустя много лет, когда все забылось, ему позволили вернуться в родные места.

Давид смотрел на старика и вдруг почувствовал резкую боль в груди. Он скрывал свое горе неделями, боясь выпустить его наружу. Он ведь даже не общался с маленьким Дереком, но судьба мальчика, казалось, была неразрывно связана с его собственной. Теперь, после смерти ребенка, его остренькое личико с пытливыми глазами снилось ему гораздо чаще, чем прежде.

Давид с трудом справился с комом в горле, несколько раз судорожно сглотнув, но легче не становилось. Закрыв лицо руками, он сделал пару глубоких вздохов.

— Я думаю, тебе будет очень полезно встретиться с ним. — Спящий Медведь похлопал его по колену морщинистой рукой. — И потом, мне нужна компания.

* * *

Наконец все начало таять всерьез. Вода бежала, капала, бурлила и булькала везде. В этих краях выпадало очень мало дождей, но за зиму накопилось столько снега, что теперь стремительные потоки затопили подвалы, бежали неряшливыми реками по улицам, заполнили канавы и пропитали всю землю. Иногда по ночам было так холодно, что вода снова превращалась в лед, и гололед вызывал переполох среди водителей и пешеходов. И все же в воздухе витала радость. Подростки могли снова носить легкую одежду и обувь, мотосани прятались в гараж и доставались велосипеды, женщины начали разбивать огородики, которым суждена была очень короткая жизнь.

Контракт Давида подошел к концу, и Хогг, пытаясь убедить его остаться, сказал, что его отъезд будет серьезной потерей для их сообщества.

— Знаю, что вы не всегда находите общий язык с Шейлой, но я уверен, что все эти недоразумения сгладятся, дайте только срок, — добавил он. — Я хотел бы ввести вас в постоянный штат, с отличными рекомендациями. Такого молодого человека, как вы, в Лосином Ручье ждет блестящее будущее. Город будет расти. Цивилизация доберется и до нас. Решайтесь же, Дейвид, то есть Давид! Подумайте об этом.

Некоторое время Давид колебался. Он не знал, что его ждет дома, но там осталась больная мать, которая была очень расстроена его отсутствием. Он чувствовал, что должен продолжать хирургическую практику, но ему вряд ли удастся набраться опыта в Лосином Ручье только на тех несчастных случаях, от которых волосы вставали дыбом и которые требовали хирургического вмешательства. Цивилизация нескоро доберется в эти края, если вообще когда-нибудь доберется. Но самое главное — ему необходимо было разобраться с ситуацией, которая осталась дома. Нельзя же прятаться всю жизнь! После этих удивительных и непростых десяти месяцев он чувствовал, что вырос как человек, как мужчина, но как врача он все еще себя боялся. Чем скорее он встретится лицом к лицу со своими ночными кошмарами, тем лучше. Ну и, как ни противно себе в этом признаться, Шейла была решающим фактором в пользу отъезда. Он не мог представить нормальных рабочих отношений с ней. В случае же конфликта между ними позиция Хогга понятна: он ни за что не позволит ей уйти.

Давид поменял свой обратный билет до Британии, чтобы сопровождать Спящего Медведя в его последнем путешествии. На приготовления ушло две недели. Давид больше не мог пользоваться «крайслером», и в конце концов внук Медведя предложил им для дальней поездки в Йеллоунайф свой «форд»-фургон. Оттуда они полетят прямо на север, за Полярный круг. Сначала Давид полагал, что старик предложил ему поехать вместе с ним потому, что у него не хватало денег, но, как оказалось, был не прав: в банке у Медведя хранилась достаточно серьезная сумма денег. Он прилично зарабатывал в бытность свою охотником и резчиком льда и довольно редко прикасался к своим накоплениям. Теперь наконец пришло время их тратить. Было закуплено множество подарков — инструментов, одежды и технических новинок — для друга и его дочери.

Все это время Давид бродил по округе пешком, восхищаясь разительными переменами, которые принесла весна в так нравившийся ему заснеженный ландшафт. Давид на все смотрел с новой точки зрения: теперь над ним не нависала постоянная угроза ужасных срочных вызовов и скучная череда кашлей и случаев заболевания гриппом. Он был совершенно свободен, и не нужно было беспокоиться о своем моральном облике и поведении, о том, что подумают о нем люди. Просто еще один обыкновенный безработный или турист, что ему нравилось больше.

В конце концов он набрался смелости пригласить Бренду на свидание.

— Просто в благодарность за приветливое лицо и хорошее чувство юмора, — уточнил он. — Как насчет пары бокалов вина и хорошего обеда где-нибудь?

Вопрос, почему он ждал до последней недели, чтобы пригласить ее, не прозвучал, но было видно, что Бренда озадачена. Впрочем, он не смог бы дать внятный ответ на этот вопрос даже себе. Разве что она была не из тех женщин, в которых он смог бы влюбиться, и к тому же было множество других кавалеров, наперебой добивавшихся ее общества. В остальном она была очень даже ничего. Забавная, сексуальная, разговорчивая, отпускавшая довольно остроумные комментарии по поводу всех и каждого в городе. Давид слушал и смеялся. Было весело, он чувствовал, что ему завидуют. Однако какое это имело значение? Он даже пожалел, что так долго лишал себя столь приятного общества. Она могла стать другом, который ему был так нужен, если, правда, такое было возможно после их свидания на Щучьем озере.

В середине их обеда в новом модном ресторане в зал вошла Шейла под руку с каким-то огромным грубым мужчиной с массивной челюстью и кустистыми бровями. Этот пресловутый громила был на самом деле удачливым бизнесменом, как сказали Давиду, но выглядел он, безусловно, типичным лесорубом. Шейла, без сомнения, была ему под стать: ее скромные размеры компенсировал избыток женского коварства. В коротком оранжевом платье и высоких, по колено, сапогах на шнуровке она выглядела просто восхитительно. Давид непроизвольно посмотрел на ее живот и увидел, что он округлился.

Шейла сначала взглянула на Бренду, оценив ее от макушки до пят. Решив, вероятно, что Бренда не представляет угрозы, она поправила рыжие волосы и потянула бойфренда к их столику, чтобы познакомить.

— Это Давид, молодой валлийский врач, которого ты еще не встречал, — произнесла Шейла, не удостоив Бренду взглядом, — он не смог справиться с суровой жизнью на севере и уезжает из города.

Хотя Давид никогда не видел, чтобы Шейла пила, сейчас ее глаза были расфокусированы, а грубое замечание было излишне оскорбительным. Бойфренд выглядел расстроенным и смущенным, но коротко кивнул Давиду, потом повернулся к Бренде, наклонился и поцеловал ее в щеку:

— Привет, дорогуша. Прекрасно выглядишь. Наслаждаетесь обедом?

— Конечно, Рэнди, — Бренда смотрела на него сияющими глазами. — Не хотите к нам присоединиться?

Повисла неловкая пауза. Давид уставился в свою тарелку, зная, что его рот в томатном соусе, а рубашка испачкана спагетти. Унизительность ситуации и перспектива оказаться за одним столиком с Шейлой заставила его быть прямолинейным.

— Нет, Бренда. Не сегодня, — он спокойно посмотрел на Рэнди. — Рады были вас видеть, но мы все же на свидании. Приятного вам вечера.

Шейла, наклоняясь к Давиду, слегка потянула его вперед за галстук:

— Ах, как мило. Но ты все же должен прийти попрощаться со всеми, прежде чем убежишь в свою дерьмовую маленькую страну. — Бренда и Рэнди потеряли дар речи и только глазели на них. Грубость Шейлы выходила за всякие рамки. Она выпрямилась с холодной улыбкой и, схватив своего спутника за руку, потянула его за собой.

Бренда переводила взгляд с Давида на спину удаляющейся Шейлы:

— Слушай, что это было? Только не говори, что ты попал к ней в немилость.

— Отнюдь, — ухмыльнулся Давид, — мы с ней большие друзья.

— Она выглядела вдрызг пьяной, — задумчиво произнесла Бренда. — Ей бы нужно быть поосторожнее. Рэнди завидная добыча, а он категорически против наркотиков. Уж это я о нем знаю наверняка. Плюс еще кое-что.

Давид расплатился и отправился в туалет. Когда он оттуда вышел, Шейла стояла возле двери, явно ожидая его.

— Что ты делаешь здесь с ней? — спросила она, прислонившись к стене и скрестив руки.

— Почему тебя это интересует? — растерялся Давид. Шейла никогда не проявляла не только ревности, но и вообще какого-либо интереса к его личной жизни.

— Знаешь, я надеялась, что больше тебя не увижу, — она слегка покачивалась, а над верхней губой появились капельки пота. — Будь что будет. Я хочу, чтобы ты знал: я собираюсь кое-что сделать.

— Что? — У Давида появилось нехорошее предчувствие.

— Я собираюсь все взять в свои руки. Так и знай.

— О чем ты говоришь?

— Мне нужен твой профессиональный совет. Что вы посоветуете, доктор Вудрафф? Что они используют в маленькой Британии? Солевой раствор, введенный катетером из большого пятидесятимиллилитрового шприца? Я легко могу сделать это сама, правда? Это избавит меня от проблем, не так ли?

— Ради всего святого, Шейла! Это сумасшествие! — воскликнул Давид. — И вообще, я тебе не верю. Ты этого не сделаешь. Ты слишком далеко зашла. — Давида сильно беспокоило ее поведение. Он не мог разобраться, пьяная она или просто больна. — Слушай, Шейла, ты неважно выглядишь. Давай я позову Рэнди…

— Не стоит беспокоиться. Благодаря тебе отношения с ним уже заканчиваются. Он уже спрашивал о моей раздавшейся талии.

— Но не я же в этом виноват! Почему ты сваливаешь эту проблему на меня? Я ведь предлагал тебе обратиться к другим специалистам. Тебе могли это сделать в любой пристойной больнице.

— Сваливаю проблему на тебя? Шутишь? — возмутилась Шейла. — После того что ты сделал…

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она слегка пошатнулась.

Рэнди шел к туалетной комнате, и, когда он увидел, что они стоят вместе, выражение его лица изменилось. Он остановился, внимательно посмотрел на них и, казалось, собирался что-то сказать, но потом передумал и пошел мимо них в туалет.

— Послушай, я не имею к этому никакого отношения, — прошипел Давид. — Кроме того, мой контракт с больницей закончился. И все — до свидания!

— Это была твоя чертова идея оставить ребенка. Ты мне это внушил. Весь этот бред о порванных презервативах и тому подобное. А теперь знаешь, что я только что узнала? Рэнди сделал стерилизацию много лет назад.

Давид задумался. Это было довольно необычное признание. В городе было полно болезней, передающихся половым путем, и Рэнди всего лишь хотел защитить себя, потому что он не очень доверял своей возлюбленной, не знал, с кем она была, никогда не пытался представить их будущее. Шейла была для него временным увлечением. Он просто использовал женщину так же, как она использовала его.

Шейла направила палец в лицо Давиду:

— Как только ты приехал сюда, в своем крутом костюме, с высоко задранным носом, ты меня сразу стал страшно раздражать. — Шейла откинула голову назад, прислонившись к стене и выставив свою гладкую белую шею. Давиду вдруг стало жаль ее. Ее небольшой план по созданию семьи и превращению в респектабельную даму был, вероятно, на грани срыва. Несмотря на то что она производила впечатление человека сильного и уверенного, на самом деле она просто сильно запутавшаяся женщина, чей хрустальный мирок разрушился, чей план катастрофически провалился.

— Почему вся твоя злоба направлена на меня, Шейла?

Женщина смотрела на него, не отвечая.

— Может, я напоминаю тебе кого-нибудь? Это так? — продолжал допытываться Давид. — Я пытался не высовываться, старался делать свою работу как можно лучше. Почему же в твоих глазах я полное ничтожество?

— Да, уж если ты об этом заговорил, ты действительно напоминаешь мне кое-кого, — взгляд женщины затуманился. — Он был напыщенный, самодовольный, высокомерный ублюдок. Точно такой же, как ты. Такой же надменный. Такой же бесстрастный. Я всегда была недостаточно хороша для него, что бы ни делала. Точно, как ты. Он думал, что может…

Давид перестал слушать. Этот поток оскорблений заинтересовал его, но вдруг ему стало так тоскливо! Шейла продолжала разглагольствовать, но он понимал: что бы он ни сказал, это ничего не изменит. Он перестал слушать и просто ждал, когда выйдет Рэнди и можно будет оставить Шейлу на него.

* * *

В конце вечера Давид и Бренда бродили по городу. Дул легкий весенний ветерок, и в воздухе пахло сосной. Впервые за несколько недель земля подсохла. Давид показал подруге новую беговую дорожку, которую сделали недавно за центром отдыха и развлечений. Это была мягкая дорожка, покрытая древесной стружкой. Он уже несколько раз бегал здесь по утрам. Луна освещала дорожку, усеянную пивными банками и другим мусором, выдававшим присутствие подростков.

— Если бы не было так холодно, я бы отвезла тебя на пикник к Щучьему озеру, — пьяно засмеялась Бренда. — Ты ведь помнишь?

— Помню, — ответил Давид, взял руку спутницы и легонько ее поцеловал.

— Заниматься сексом на свежем воздухе… Что может быть лучше? — Она повернулась и посмотрела на него. Он понял, куда Бренда клонит. Лучше бы прямо сейчас увести ее отсюда, но тут решимость покинула его. Боже!.. Прошло уже столько месяцев… Он вдруг вспомнил один из поучительных перлов своего отца. «Помни, парень, если эта штука встопорщится и упрется, у нее тогда ни стыда ни совести». Представление об этой «штуке», упрямой и бесстыжей, с крохотным мозгом, озадачило его еще тогда, в детстве. И позже, когда он в юности впервые спал с женщиной, отцовское предостережение всплывало в мозгу. Он неизменно чувствовал отстраненность, отчуждение от бесстыдного, потакающего своим прихотям органа.

Но Бренда была взрослой женщиной, спорил Давид сам с собой. Как насчет ее собственной совести? Почему он должен сдерживать себя? В ответ Бренда скользнула рукой по его спине и небрежно погладила зад. Тогда Давид обнял женщину за плечи, и они пошли по дорожке в ивовые заросли, где не было видно ни мусора, ни света луны.

* * *

Наконец пришла пора отправляться в путешествие. Все приготовления были закончены. Давид выселился из своего трейлера и оставил пожитки у Иена, где ему предстояло прожить последнюю неделю перед отъездом в Британию.

Ледовая дорога таяла, и внук Медведя решил, что он не сможет вовремя получить назад машину. Поэтому они уехали на последнем в этом сезоне автобусе. Становилось все теплее, через несколько дней дорога станет непроходимой, и Лосиный Ручей будет отрезан от цивилизованного мира как полностью автономный остров.

Из Йеллоунайфа они зафрахтовали маленький самолетик, чтобы долететь до Черной Реки на берегах Северного Ледовитого океана. Крошечная деревушка, в основном застроенная бездушными панельными домишками, смотрелась уродливо. С высоты создавалось впечатление, что Господь просто бросил на лед горсть игральных костей. Единственным приличным, хотя и довольно старым зданием была дощатая церковь, выкрашенная белой краской. Однако сама местность была очень красивой. Огромные глыбы льда вдоль берега, зазубренные неровные айсберги, сверкающие в прозрачной дали… Тундра, казалось, простиралась бесконечно — плоская и мрачно-бесцветная. Кое-где снег подтаял, открывая черные проталины. Далеко на горизонте высились белые горы.

Они наблюдали, как крошечная фигурка спешила к летному полю; когда самолет приземлился, человек уже ждал их. Старики долго приветствовали друг друга, хлопали по спинам, жали руки. Ангутитак был таким же древним, как и Медведь, если не старше. Съежившийся, с кривыми ножками, лицо испещрено морщинами так, что уже нельзя было разобрать никаких его черт. Когда он смеялся, складочки расплывались, и огромная ухмылка обнажала два оставшихся зуба, желтых от возраста и табака.

Его дом стоял на окраине поселка. От летного поля они прошли пешком. Дочь хозяина ждала их в доме, и Давид удивился, как молодо она выглядит, принимая во внимание возраст старика.

— А как насчет его жены? Где она? — тихо спросил Медведя Давид.

— Она умерла от гриппа, когда была беременна вторым ребенком. Не стоит говорить о ней. Иначе его не переслушаешь. Болезнь унесла большинство его друзей. Это довольно тяжелая для него тема.

Отец и дочь говорили между собой на местном наречии. Давид был потрясен, когда Медведь вдруг присоединился к их беседе и свободно заговорил на их загадочном языке. Он понятия не имел, что Медведь говорит на инуктитуте. Медведь поправил его: язык копперских эскимосов называется инуиннактун.

— Бывал в этих местах, — объяснил свое знание языка Медведь, выпятив тощую грудь. — Я же не всегда отсиживался в своей берлоге в Лосином Ручье.

В первый вечер они курили, пили чай и ели в крошечной гостиной. Тут было множество покосившихся стульев, диван, а посреди комнаты — маленький столик. Этот стол, казалось, был центром, вокруг которого собирались все жители поселка. Посетители шли потоком целый день — все хотели посмотреть на прибывших и поговорить с ними. Некоторые старики остались до глубокой ночи, оживленно беседуя, переходя то на инуиннактун, то, к радости Давида, на какой-то любопытный, архаичный вариант английского. Дочь хозяина подавала еду — миски с простой соленой лапшой и кусочками тюленьего мяса и чай.

Ангутитак был в восторге от своих гостей и от того, какой интерес они возбудили в его соседях. Он больше всех говорил и постоянно курил треснувшую старую трубку. Несмотря на то что выглядел он как какая-то рухлядь, столетиями валявшаяся на чердаке, ум его был по-прежнему острым, и он обладал довольно своеобразным чувством юмора. Говорил он быстро и размахивал трубкой, как указкой, когда хотел подчеркнуть какую-то мысль. После каждого высказывания он забавно посмеивался. У Давида создалось впечатление, что старик уже знал, зачем Медведь взял его с собой, помимо того что он, несомненно, нуждался в компаньоне и няньке.

Уйарасук, дочь хозяина, тенью двигалась между мужчинами и женщинами, наполняя их кружки чаем, добавляла дрова в печку и иногда смеялась над тем, что говорил отец. Ее смех был похож на звон колокольчика. Давид отвел Медведя в сторону и спросил, сколько примерно лет этой женщине. Но восприятие времени у Медведя было ненадежным.

— А где ее семья? Разве у нее нет мужа?

— Ш-шш! — зашептал Медведь. — Не упоминай ее мужа. Ангутитак очень плохо к нему относится. Тоже не оберешься разговоров. У него ребенок от другой женщины. Сейчас он в тюрьме за то, что в ссоре отрубил кому-то палец. — Медведь тихо рассмеялся. — Этот скандалист оказал им всем услугу. Это ведь в основном из-за него старейшины проголосовали за запрет спиртного на Черной Реке.

— Они расстались… или развелись?

Медведь смотрел на него непонимающе.

— Он в тюрьме. Я же тебе сказал. А теперь тихо!

Ангутитак пытался научить Давида произносить имена его гостей, и Давид старался выговаривать их, вызывая взрывы хохота у стариков. Они буквально складывались пополам от смеха и просили повторять их имена снова и снова. По щекам их бежали слезы. Давид не был уверен, смеются ли они над ним или над его неумением. А старуха по имени Кенойуак, сидевшая рядом с ним, похлопала его по бедру, привлекая внимание, и показала жетон, который висел у нее на шее на кожаном шнурке.

— Это мой эскимосский номер, — сказала она с певучим выговором. — Когда я была юной девушкой, правительство приказало нам всем носить их, не пачкать и не терять. Нам велели забыть наши имена, потому что их трудно произносить. Но большинство из нас снова вернули себе свои имена.

— Вам все еще нужно это носить? — спросил потрясенный Давид, глядя на шеи других стариков, чем вызвал еще один взрыв веселья. И только дочь хозяина не смеялась, она выглядела скорее огорченной. Наклонившись к Давиду, она прошептала ему на ухо:

— Старуха не признается, но она гордится своим жетоном. Он ведь очень старый.

Давид повернулся и посмотрел на молодую женщину. Вблизи ее лицо выглядело еще моложе, кожа гладкая и чистая, как у ребенка.

— Ты живешь в этом доме? — спросил Давид.

— Нет, не всегда, — улыбнулась она. — У меня свой дом.

«Была ли у нее собственная жизнь, — ломал он голову, — в этом крошечном поселении, где не было ни дорог, ни магазинов, ни ресторанов — ничего, кроме бескрайних просторов, прекрасных, но холодных и скудных. Здесь все были такими старыми!» Давид хотел бы поговорить с ней, но она была сильно занята. Казалось, она всегда старалась отвести глаза, хотя несколько раз он ловил на себе ее взгляд. Наконец, довольно поздно вечером, она села рядом с ним.

— Тебе нравится местная еда?

— А что именно является местной кухней?

Она наклонилась к нему и начала перечислять, загибая пальцы и сосредоточенно сдвинув брови.

— Ну, мясо карибу — самое типичное, либо в куак, либо мипку, либо тушеное. Рыба, копченая или пиффи. Тюлень хорош, особенно ласты. Я видела дикого гуся и утку. В этом году они прилетели раньше обычного. Если завтра увижу, подстрелю. — Она посмотрела на него. — Что ты хочешь попробовать?

— Что угодно, лишь бы местное блюдо.

— Завтра, — согласилась она и вернулась на кухню.

Давид плохо спал на продавленном старом диване в спальном мешке. Второй день прошел точно так же, как и первый. Люди приходили и уходили, ели и курили в гостиной и пили невообразимое количество чая. Ему очень хотелось выйти и обследовать окрестности, хотя идти особо было некуда, только прямо по равнине. В полдень он прогулялся к берегу, окруженный пятью ребятишками, единственными во всем поселке. Они жаждали поговорить о мотоциклах и фильмах. Морской лед хрустел и зловеще потрескивал, крошась и подтаивая. Дети падали от смеха, когда он притворно пугался этого треска.

Вернувшись в маленький дом и вынужденно бездельничая, Давид постепенно расслабился. Он просто сидел и слушал бесконечные странные разговоры стариков, то затихающие, то вновь оживляющиеся. Он не привык к такому безделью, было странно полулежать в старом кресле и предаваться лени. Давид впал в полусонное оцепенение, завороженный движениями Уйарасук. Она была пугающе похожа на ту девушку, чье замерзшее тело он осматривал. Широкое лицо, жесткие черные волосы, высокие скулы, широко расставленные восточные глаза.

Наконец все гости разошлись. Голоса двух стариков сливались в тихое бормотание, а дымок от печки заполнил комнату легким туманом, как будто в старом черно-белом кино. Тишина за окнами была такая, что она как бы звучала сама по себе. Он слышал ее несмолкающий пустой белый тон, звучное молчание.

Давид был настолько расслаблен, что у него закралась мысль, не подсыпали ли ему старики что-то в чай. Или она. Такая роскошь — часами читать какой-нибудь абзац из романа, привезенного с собой, периодически наблюдать за эскимосской женщиной, пытаясь понять, что стоит за ее странным, но довольно сдержанным поведением. Нужна была некоторая хитрость, чтобы делать это, не давая ей понять, что он за ней наблюдает. У него появились фантазии. Он представлял, что прижимает ее к себе за дверью в кухне и она страстно отвечает ему, прижимаясь к нему грудью, и ее чернильно-черные глаза напряженно сверлят его. Он представлял, как стягивает с нее юбку из шкуры карибу, стаскивает через голову свитер толстой вязки, изучает каждую черточку ее тела. Все ее формы так надежно скрыты под просторной одеждой, так таинственны! И он был очень растерян, когда на третий день его пребывания она появилась в облегающих джинсах и свитере с надписью «Диснейленд» на груди.

— Ты была в Диснейленде? — удивленно поинтересовался Давид.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Чем ты занимаешься, кроме того что ухаживаешь за отцом? — Он встал и последовал за женщиной на кухню. Ему хотелось услышать, как она говорит по-английски.

— Я резчик, — ответила она, отворачиваясь, чтобы скрыть румянец смущения.

— Резчик? — Давид обошел кругом, чтобы вынудить ее посмотреть на него. — Какой резчик?

— Резчик по камню. В основном по мыльному камню. Это легче всего. Иногда по кости. Мой народ занимается этим. Половина жителей нашей деревни зарабатывают на жизнь тем, что продают поделки.

— А можно мне увидеть твои работы?

Она обогнула его и подошла к раковине. Он пошел следом, наклонился над раковиной и скорчил ей глупую рожицу:

— Эй! Поговори со мной!

Она засмеялась, и румянец стал еще гуще. При свете дня она выглядела совершенным ребенком. На секунду их глаза встретились, и взгляд ее был таким глубоким, что он вдруг понял, что влюбился в нее — как-то по-детски, иррационально. Как только он понял это, то задрожал от восхищения. Должно быть, он потерял голову, он чувствовал себя как в дурмане — этот воздух, это безмолвие, внезапная свобода, и всякие Хогги и Шейлы где-то так далеко! Давид смотрел на невинное лицо Уйарасук, ему хотелось взять его в ладони, поцеловать, но он не решался. Как когда-то, когда ему было четырнадцать и он был очарован дочкой соседей-пакистанцев. Ей было двенадцать, у нее была необычная, «нездешняя» красота: копна волос до талии, черные, как омуты, глаза. Давид ни разу не приблизился к предмету своей любви, не заговорил с ней, но в воображении он занимался с ней любовью день и ночь. Сила его страсти была такой приятной, такой удивительной, что он не уставал предаваться своим мечтам.

— Я знаю, что спрашивать об этом не принято, но… Сколько тебе лет? — на мгновение ему стало стыдно за свой эротический интерес к ней. Потом он вспомнил, что она уже была замужем. Не может же она быть настолько молодой. Юная невеста, возможно. Но не девственница.

— Я скажу. Но думаю, спрашивать об этом невежливо. На следующей неделе мне исполнится двадцать шесть… В среду, — она посмотрела ему в глаза. — Но тебя здесь уже не будет.

Вот в чем дело. Конечно. Он уже уедет. Какой смысл флиртовать, даже вполне невинно? Просто чтобы провести время? Всегда есть опасность слишком близко сойтись, слишком сильно привязаться. Она не могла себе позволить роскошь связать себя чувствами. В таком месте, как это, ты либо влюбляешься, либо уходишь. Ни больше и ни меньше.

— Я совсем не распутник, — начал он. Ему хотелось, чтобы женщина доверяла ему, но что он мог сказать? Лучше спрятать свою романтическую влюбленность, понимая, насколько все это глупо.

Вдруг женщина протянула руку и провела по его волосам.

— Как пух зайчонка, — произнесла она и улыбнулась. — Такие нежные, мягкие… — Она пропустила темные кудри сквозь пальцы. Давид схватил ее руку и поднес к губам, поцеловал ладонь, запястье. Они стояли лицом к лицу, и он мог видеть ее реакцию. Давид знал, что не следует этого делать, что это нечестно. Женщина опустила глаза, а мгновением позже отстранилась от него.

— А вот твои волосы — как конский хвост.

— Ну и комплимент! — Она замахнулась на него кухонным полотенцем. — Вообще-то я никогда не видела настоящих лошадей, только на картинках и в кино. Я знаю, что из конского волоса делали матрасы… В старину.

— Из твоих волос получился бы отличный матрас.

Она фыркнула в притворном возмущении, но Давид заметил, что глаза ее засверкали. Она пошла в гостиную и подбросила крупные сучковатые дрова в печку. Когда она наклонилась, Давид обратил внимание, что у нее круглые, рельефные ягодицы. Ноги довольно короткие, но хорошей, правильной формы. Джинсы выглядели как-то нелепо, но возможно, дело было не в джинсах, а в нем самом, его романтическом настрое и его смехотворных заблуждениях. Несмотря на экзотическую внешность, она, вероятно, была вполне современной женщиной.

На следующее утро Давид стоял у окна и наблюдал, как соседи разделывают тушу тюленя. Ярко-красная кровь выглядела отвратительно на белом снегу.

— Подойди сюда, — сказал Ангутитак и похлопал рядом с собой по старому дивану. — Ты утомлен и расстроен?

— Вовсе нет. Мне нравится ваше гостеприимство.

Медведь встал и пошел на кухню, где Уйарасук мыла посуду после завтрака. Их живая болтовня перемежалась взрывами смеха. Давид слушал, удивлялся и завидовал. Оказывается, женщина была не так уж застенчива. Возможно, после мужа-предателя она не доверяла молодым мужчинам. А может, дело было в том, что он чужак, иностранец. Или ей не нравилось, как он на нее смотрел.

Ангутитак внимательно изучал лицо Давида.

— Ты человек, который должен убрать свою боль, прежде чем сможешь вернуться.

— Я? Что вы имеете в виду?

— Ты вернешься в Канаду однажды, когда тучи над твоей головой рассеются. Эта тишина будет звать тебя. Ты вернешься и поселишься здесь.

— Да? — Давиду не хотелось разочаровывать старика без нужды, но он все же не верил, что его когда-нибудь потянет сюда, на эти северные земли. Хотя он начал уважать их суровую красоту, она ему даже нравилась, но он полностью принадлежал скуке и безопасности дождя и тумана его родной страны.

Ангутитак кашлянул, разрывая медленное течение его мыслей, потом направил на Давида мундштук своей трубки:

— Я знаю о куаттиаке, духе ребенка, который мучает тебя. Наш старый друг рассказал мне, как ты заполучил этого духа.

— Думаю, дело во мне, — тихо сказал Давид. — Я сам себя наказываю и прекрасно знаю за что.

— И это тоже, — согласился Ангутитак, медленно кивая. — А люди… Люди любят находить виноватого, и им становится важно нести свою боль, брать ее с собой даже очень далеко.

— Все совсем не так, — запротестовал Давид. Он не хотел, чтобы кто-нибудь позволял небрежно отзываться по поводу его позора, его вины. — Я допустил очень серьезную ошибку, и мне придется с этим жить. Я убежал, потому что не смог смириться с тем, что наделал. Вот и вся причина, все очень просто.

Дверь на кухню была закрыта, и веселая болтовня оттуда доносилась невнятным гулом. Поленья сердито потрескивали в печи.

— Конечно, я это знаю. И все же ты похож на комок мха — весь пропитан болью и удерживаешь ее, носишь за собой во все уголки земли. Ты здесь, — старик раскинул руки, чтобы показать всю Арктику, — и ты все еще тяжелый, тащишь свое бремя, как перегруженные сани.

Это было правдой: тяжесть его угрызений совести отдавалась во всем теле, в каждой косточке. Они тихо сидели долгое время, глядя на огонь. Ангутитак тихо напевал себе под нос. Вдруг он похлопал Давида по колену мундштуком своей трубки:

— Я вижу твоего духа ребенка. Мне он кажется добрым духом. Он выглядит маленькой лисичкой с длинным носом. Но дух не злой. — Ангутитак пристально посмотрел на Давида. — Это невинный дух, однако глаза у него полны мудрости. Если ты ему позволишь, он поможет тебе.

— Нет, — выпалил Давид. — Как вы не понимаете? Я виноват в том, что…

Старик резко поднял руку и закрыл глаза:

— Он здесь. Я попрошу его показаться. Тогда ты перестанешь бояться.

— Не знаю… — покачал головой Давид, с трудом проглатывая комок в горле. Ребенок, чье лицо являлось ему во сне… Как старик узнал, что у него лисьи черты? Давиду было не по себе. Ему стало страшно.

— Аннирниаккутит! — закричал Ангутитак.

Комната, казалось, потемнела, будто произошла какая-то сдвижка во времени. «Это все только в моем воображении, — подумал Давид. — Я взволнован, нервы расшатаны…»

Старик начал петь: «Алианаит, алианаит, алианаит…» Песня звучала сурово, всего несколько нот; возможно, это было ритуальное песнопение. Глаза старика были по-прежнему закрыты, шишковатые руки скрещены на груди. Давид ломал голову, что требуется от него, но старик продолжал петь, и ему становилось все легче и даже начинало нравиться. Звуки на кухне стихли, и легкий ветерок свистел по углам дома. Вдруг в комнате снова потемнело, будто внезапно наступила ночь. Давиду стало жутко, но песня успокаивала и ему не хотелось ни на что отвлекаться. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Странная мелодия звучала как какой-то древний псалом. Голос старика был таким глубоким, что казалось, резонирует через пятки, поднимается по ногам и заполняет его целиком. Ему захотелось подхватить песню, но вдруг навалилась странная сонливость. Появилось лицо Дерека, но не бледное, впалое из-за болезни или смерти, а румяное, с ясными живыми глазами. Давид улыбнулся. Потом он разглядел в этом лице черты лисички, бесстрашный оскал, длинный нос. Мудрость, которая сквозила в глазах лисички, очень тронула Давида, он почувствовал, что и сам полон отваги, — и темнота отступила от него.

Голос Ангутитака теперь стал тише и слегка дрожал, будто песня высасывала из него силы. Лицо Дерека стало расплываться, меркнуть, а потом исчезло. Песня звучала глуше, затем стала стихать, как эхо под безмолвным небом Арктики.

* * *

Когда Давид открыл глаза, комната была пуста. Он был слегка озадачен, дезориентирован светом за окном. Угли в печке все еще тлели, но в доме было тихо. Казалось, в нем никого не было. Тело Давида затекло, голова была тяжелой. Он встал и потянулся. Зевал до тех пор, пока не хрустнули челюсти. Вдруг ему так отчаянно захотелось пить, будто он долго бродил по пустыне. Толстый язык еле ворочался во рту. Давид направился в маленькую ванную. В ней не было окна, он чиркнул спичкой и зажег кулик, лампу из мыльного камня, которая заполнялась тюленьим жиром. Лампа была красиво вырезана в форме полумесяца. Давид выпил несколько кружек воды. Потом почистил зубы. В зеркале над раковиной он увидел свою трехдневную щетину. Волосы его были слишком длинными, неровными и кучерявыми. Внимательно рассмотрев свое отражение, впервые за долгое время, Давид рассмеялся. Это было скорее лицо хиппи-наркомана или просто какой-то развалины — собственно, он и есть развалина. Но даже в этом случае ему трудно было смириться со своим внешним видом. Он припомнил, каково было уважать самого себя… смотреть в зеркало и находить себя вполне привлекательным, энергичным, многообещающим. Прошло уже больше года с тех пор, как его жизнь разлетелась на куски. Может, достаточно?

Стоя здесь, в убогой маленькой ванной, он почувствовал неожиданный прилив энергии, будто сняли груз с плеч. Комок мха выжали, как мочалку, грязная вонючая вода ушла — и он почувствовал себя легким, свежим и упругим.

Он сходил в туалет, затем снял с себя одежду и стал в маленький поддон, который заменял ванну. Под слабой струей прохладной ржавой воды он почувствовал себя как под горным водопадом. Давид растерся полотенцем, оделся, потом без особого успеха поскреб щетину чьим-то лезвием, но только порезал кожу на горле.

На кухне он нашел Уйарасук. Та сидела за столом тихо и неподвижно.

— Отец пошел в гости, — сказала она. — Они вернутся поздно.

— А ты что делаешь? — с удивлением спросил Давид.

— Даю отдых своим старым костям, — ответила она, хотя выглядела свежей, как подросток.

— Я, должно быть, проспал несколько часов.

— Ты говорил, что хочешь посмотреть на мои работы. — Он заметил, как порозовела ее бледная кожа, и она отвернула голову, чтобы спрятать румянец.

— Очень хочу. Где они?

— У меня дома. — Она встала и сразу надела куртку. Давид огляделся вокруг в поисках своей одежды. Она была завернута в спальный мешок, который лежал за диваном. Воздух был мягким, а небо — бледно-голубым. Давид не имел понятия, сколько времени. Уйарасук взяла его за руку и целеустремленно повела в обход домов, к маленькому жилищу на берегу. Она жила в однокомнатной лачуге, не больше того вагончика, который был у его родителей, когда он был мальчишкой. Воздух в доме был влажным от испарений газового обогревателя. Длинные тонкие полки покрывали стены от пола до потолка, на них женщина хранила все свое имущество. Повсюду стояли маленькие поделки из мыльного камня: охотники с копьями, киты, белые медведи, тюлени и птицы. Фигурки были прелестные — изящные, утонченные.

— Это просто замечательно! — воскликнул он. — Где ты их продаешь?

— В галереях каблунаитов, — ответила женщина и подмигнула. — Ну, ты понимаешь… белых людей.

Если она над ним смеялась, он не возражал.

— Так ты все-таки выбираешься иногда на юг?

— Нет. В нескольких милях отсюда есть исследовательская станция. Они передают их для нас… За вознаграждение, конечно. — Она поставила чайник на крошечную плитку и повесила их куртки на крючок за дверью. — Ты не настолько «белый» на самом деле. Почему я считала, что все европейцы светлые? И все же ты сделан из другого теста, не такого, как я.

Она подошла к нему. Давид сидел на маленьком табурете, вертел в руках одну из ее поделок, ощупывая холодный гладкий камень. Женщина дотронулась до его волос, взъерошила их, как ребенку.

— Другой материал, мягкий и, возможно, немного хрупкий, — засмеялась она.

Он поглядел на нее снизу вверх. Что она знала о нем? Быть может, она слышала его странный разговор с отцом-шаманом. Или, может, Медведь рассказал ей, зачем привез его с собой. Но в ее взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Давид положил фигурку на колени и обнял женщину, ощущая, как стройные бедра сужаются к талии, и повторяя руками изгибы ее тела. Женщина не возражала. Спустя мгновение он опустил руки.

— Все хорошо, — сказала она.

— Извини… Я не должен был поддаваться порыву. Каблу… как ты там нас назвала? Мы очень дерзкие. Это называется «белое имперское свинство»…

Она засмеялась, взяла его руки и вернула их на прежнее место, на талию. Давид уткнулся лицом в ее живот. Там бурчало от голода. Давид прижал ухо к животу, чтобы лучше слышать. В этих звуках было что-то мощное, земное, как далекие раскаты грома, как извержение раскаленной лавы, как таинственные звуки дикого леса, как маленькая вселенная, заключенная внутри тела. Иной мир — экзотический, захватывающий и запретный. Ему хотелось быть там, внутри нее, войти в ее тайный космос своей плотью.

Чайник зашипел, и она отстранилась от Давида. Тот огляделся по сторонам, рассматривая обстановку. Казалось, вся ее жизнь сосредоточена на кровати. Там лежали книги, газеты, одежда, шитье, стояла тарелка с хлебными крошками. Пока она заваривала чай, Давид поднялся, чтобы рассмотреть и потрогать другие фигурки. Он не мог не прикасаться к ним: каждая рассказывала об отношении эскимосов к миру и существам в этом мире. Давид взял одну из фигурок, изображающую любовников. Женщина сидела верхом на сидящем мужчине. На их лицах были широкие улыбки, их короткие толстые руки и ноги затейливо переплелись.

Женщина протянула ему кружку, и они оба пили, стоя в пространстве между столом и кроватью.

— Когда вернется твой муж?

— Никогда.

Давид не знал, что еще сказать; ей, наверно, не понравится его излишнее любопытство.

— Ты ведь меня хочешь? — спросила она.

— Да, — он протянул руку и погладил ее по щеке. — Хочу. Но не думаю…

— Все в порядке, — прервала она его. — Но я уже года три не была с мужчиной. Я даже не знаю, что нужно делать.

— Ничего не нужно делать. Я пришел сюда без всякого тайного умысла, — добавил он, чувствуя себя неуверенным. — Может, сядем?

Они сели на краешек кровати и стали пить чай. Потом она встала и начала убирать вещи с кровати, с трудом находя место, куда их пристроить. В комнате не было шкафа, и она запихнула свернутую одежду на одну из полок. Книги и газеты сложила стопками на столе. Давиду стало не по себе, он почти запаниковал. Смешно, он же не девственник! Он так сильно хотел этого и все же чувствовал совершенную новизну, беспомощность и неопытность. В то же время появилось напряжение в паху. Этой части организма было совершенно наплевать на его внутреннюю борьбу.

Закончив убирать вещи, она взяла кружку из его рук и пошла выключить свет. Серые сумерки заглядывали в окно. Давид встал и двинулся следом за женщиной. Она оказалась ниже, чем он думал. И чтобы поцеловать, Давид приподнял ее над полом. Она засмеялась, но уже не так застенчиво. Глаза женщины сверкали в полумраке комнаты.

— Раздевайся, — велела она.

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Я очень этого хочу, — улыбнулась она и стала расстегивать его жилет.

Когда он наконец освободился от одежды, то осознал, что уже много месяцев не обнажался, за исключением коротких прыжков в грязнейший душ. Влажное тепло на обнаженной коже возбудило его еще больше. Его эрегированный орган раскачивался впереди, как свинцовое грузило, когда он помогал партнерше раздеться. Ее темные соски высоко сидели на маленькой груди. Он наклонился и стал целовать их — они сразу же затвердели под его языком, как маленькие гладкие камешки. Он ласкал их до тех пор, пока не затекла шея, потом увлек ее на кровать.

Он не смог сдержать широкой улыбки, когда увидел ее ярко-красные атласные трусики, и спросил, где она их выискала.

— В каталоге, конечно, — засмеялась она, щелкнув его по носу. — А чего ты ожидал, трусы из коры березы или из шкуры котика?

— Да! — рассмеялся он в ответ. — Я очень расстроен!

— А может, еще мхом пользоваться вместо гигиенических прокладок?

— Точно! — Как легко она читала его мысли!

Давид бережно снял их, чтобы не порвать нежную ткань.

— Ты их надела специально для этого случая? Планировала, что такое случится?

— Да… Но я всегда ношу красивое нижнее белье, чтобы напомнить себе, что я женщина.

Если бы они не были такими вызывающе современными, он обязательно стащил бы их у нее. Но тогда бы она поняла, кто это сделал, и решила, что ему нужен трофей. Это было недалеко от истины. Быть здесь, в этой постели, с такой красивой экзотичной женщиной — самое лучшее, что случилось с ним за весь год. Он никогда не забудет эти мгновения. Давид смотрел на ее бледное тело, смутно белеющее в тусклом свете сгущающихся сумерек. Маленький черный треугольник оказался именно таким, как представлялся ему в эротических фантазиях. Давид поцеловал его, зарылся носом в жесткие волосы на лобке, вдыхая запах женщины. Он был уже опасно близок к оргазму, но заставил себя сдержаться, начав думать о чем-то холодном, трудном. Они долго целовались, тесно прижавшись друг к другу. Женщина вдруг рассмеялась, и смех ее был таким радостным, что Давид тоже засмеялся.

Он хотел немного поговорить с ней, послушать ее голос, посмотреть на нее вблизи, но она скользнула вниз по его телу. Ощущение, когда ее губы охватили его плоть, было настолько ярким, всепоглощающим, что через несколько секунд он был вынужден отпрянуть от нее. Как бы ни желал он эту женщину, нельзя было верить, что он может контролировать семяизвержение, а он не хотел овладевать ею так, беспечно и легкомысленно. Давид отстранился, развернул женщину на спину, чтобы доставить ей удовольствие. Нежные складочки под черным треугольником были такими девственными, почти детскими. На мгновение ему стало страшно. Он напомнил себе, что она тоже хочет его, что она уже женщина. Его ласки вдруг вызвали у нее слезы.

— Что-то не так? — встревоженно прошептал он.

— Все просто восхитительно, продолжай, не останавливайся. — У нее были свои причины для слез — грусть, одиночество, растерянность. Здесь же была любовь — пусть даже всего на несколько часов, пусть ее безжалостно оторвут от тела, от души. Завтра его здесь уже не будет. Давиду самому было больно думать об этом. Охватила опустошающая подавленность. Но потом зов плоти стал настолько мощным, что он уже не мог думать. Давид приподнялся и накрыл ее своим телом, слизывая слезы, текущие по лицу.

— Можно? Ты предохраняешься?

— Сейчас безопасный период, — ответила она, кивая.

Давид знал, что нет такого понятия, как полностью безопасный период. Но с чего бы ей предохраняться? Здесь, в этой глуши, без мужчины? Он отодвинулся от нее, встал и принялся лихорадочно рыться в карманах одежды в поисках бумажника, где был пакетик презервативов, который он уже несколько месяцев таскал с собой.

— Дело не в том, что… — начал он, натягивая невидимую резину.

— Все прекрасно. Все просто прекрасно, — уверяла его партнерша.

У нее внутри оказалось так туго, что им обоим стало больно. Женщина поморщилась. Давид прошептал извинения и хотел уже подать назад, но она вцепилась в его ягодицы обеими руками, чтобы остановить, и вскоре попросила его двигаться дальше, войти в нее еще глубже. Когда она кончила, он расслабился, и его оргазм был настолько мощным, что, казалось, из глаз посыпались искры.

* * *

Давид возвращался к дому старика-шамана. Небо было уже черным, но ночь освещали миллиарды ослепительных звезд, и он остановился полюбоваться ими. Он никогда прежде не чувствовал так остро чудовищность и великолепие Вселенной. С каждым днем света будет все больше, и вскоре на смену исчезающей темноте придет арктическое лето, и тогда звезд не увидишь.

Он шел по тропинке, улыбаясь и напевая себе что-то под нос. Пар от его дыхания в прохладном воздухе был похож на мощное дыхание бога Тора, дающего жизнь штормам и грозовым облакам. Давид чувствовал себя всемогущим, полным сил и решимости, как юноша на пороге взрослой жизни, — такой же гордый, удовлетворенный, исполненный ожиданий, с горячей кровью. Он рассмеялся собственным мыслям. Черт возьми, он был по уши влюблен, сходил с ума от желания, полностью отупел. А еще была в нем некая умиротворенность, какой-то мягкий свет разливался в душе. Давид не позволял себе подумать, что будет дальше. Ничто не должно омрачать его нынешнего состояния.

Внезапно какой-то далекий звук, похожий на звон разбитого хрусталя, заставил его остановиться и посмотреть вверх. В ночном небе многоцветным взрывом вспыхнуло северное сияние. Длинные хвосты красного, желтого и зеленого цветов переливались на небе от одного края горизонта до другого. Полосы поднимались и опускались в загадочном танце. Невероятное зрелище! Давид стоял неподвижно, завороженный этой красотой. Ему прежде рассказывали о необыкновенном феномене — музыке северного сияния. Это очень редкое явление. Многие люди прожили всю жизнь в Арктике, но никогда не слышали этих неземных звуков.

Ему захотелось побежать назад, вытащить спящую Уйарасук из уютной кровати, чтобы она разделила с ним это чудо. Оно свяжет их в этом огромном храме под небом, как никакая другая церемония. Но понятно, что это невозможно, поэтому он пошел дальше, вслушиваясь и вглядываясь. По крайней мере, он сможет взять с собой этот день и эту ночь, куда бы он ни поехал. Именно для этого он возродился к жизни.

* * *

Спящий Медведь был необычно тих и не похож на себя.

— Угадай, что будет! — произнес он без энтузиазма. — Мы полетим на вертолете.

— Правда? Как же это? — поинтересовался Давид, вгрызаясь в кусок наттиавиниита, мяса годовалого котика. У него разыгрался чудовищный аппетит. Он посмотрел на Уйарасук и незаметно подмигнул ей. Она улыбнулась и отрезала ему еще кусочек.

— Этот молодой священник… не англиканский, а этот чертов иезуит, — Медведь притворно сплюнул себе под ноги, — договорился, чтобы нас забрали с метеорологами с исследовательской станции.

— Очень мило с его стороны… И с их тоже, — заметил Давид с полным ртом. — А вы уже предупредили нашего пилота?

— Да. Нам удастся сэкономить несколько долларов, — грустно признал Медведь, сражаясь со своей порцией мяса, довольно жесткого для старых зубов, хоть Уйарасук и порезала его на мелкие кусочки. — Они летят в Йеллоунайф на концерт. Представляешь, сколько денег им придется потратить на такое легкомыслие! — Медведь махнул большим пальцем в сторону Уйарасук. — И это, несомненно, из-за ее скульптур. Треклятые росомахи!

Уйарасук положила руку на плечо старика.

— Мы нормально зарабатываем, дедушка, — успокаивающе проговорила она.

Медведь посмотрел на нее с такой нежностью, которой Давид никогда в нем не замечал. Он похлопал ее по руке, но ничего не ответил. Ангутитак вышел из ванной. Он выглядел еще более слабым, чем обычно. Спина совсем сгорбилась, и ноги, казалось, неуверенно подкашивались. Может, он потихоньку принял таинственного снадобья из бутылки Медведя.

Несмотря на отличное настроение Давида, вся остальная компания была печальна во время этого прощального завтрака. Оба старика понимали, что это их последняя встреча. Уйарасук была печальна по своим причинам, а Давид испытывал необычайный подъем духа, хотя понимал, что будет сильно страдать, как только он постигнет холодную реальность возвращения домой. Домой?

Медведь был прав, ему действительно нужен был совет, но Давид никогда не представлял, в какой форме он будет дан и какой эффект произведет. Внезапно отдать свое сердце женщине, которую едва знаешь, — это другое дело. С ним такого никогда не случалось, и он надеялся, что его отъезд расставит все по своим местам. Он был околдован. Как еще можно объяснить все, что с ним происходило?

Через полчаса донесся грохот приближающегося вертолета. К навязчивому шуму мотора присоединился хор бешено лающих хаски. Ангутитак похлопал Давида по плечу:

— Если научишься прислушиваться к тишине, маленькая лисичка будет приходить к тебе. И говорить то, что больше никто не скажет. Разговаривай с ней всякий раз, когда попадешь в беду.

Пока старики тихо говорили о чем-то за дверью, Давид притянул Уйарасук к себе на кухне.

— Я ни о чем не жалею, — твердо произнесла она, и глаза у нее были большими и сверкающими.

Давид погладил жесткие волосы, откинул ее голову назад и крепко поцеловал. Как ни старался он найти слова, чтобы описать свои чувства, но ничего не мог придумать.

Часть вторая

Глава 13

Лосиный Ручей, 2006

Как сообщила женщина, которая сидела за стойкой регистрации в маленькой гостинице «Счастливый старатель», где предоставляли ночлег и завтрак, ожидались снегопады.

— Зима устанавливается всерьез и надолго. А что нам остается делать? — Она склонила голову набок, ожидая, что он скажет что-нибудь банальное о том, что предстоит пережить суровое испытание. Давид просто согласно кивнул. Она попросила его документы и стала тщательно переписывать данные из его паспорта. Долго смотрела на фото, потом подняла взгляд на него.

— А я вас помню! — радостно воскликнула она. — Давид Вудрафф!

— Прошу прощения, — растерянно произнес Давид, внимательно вглядываясь в лицо женщины. — Я бы тоже должен помнить, но боюсь, что не узнаю.

— Не переживайте, я приму это за лучший комплимент, — весело рассмеялась женщина.

— Кажется, я попал впросак, — смущенно заметил Давид.

— Вовсе нет… Я раньше работала в «Клондайке». Я Тилли. Это имя вам что-нибудь говорит?

Давид уставился на нее. Конечно, он помнил Тилли. Она была стокилограммовой копией Ширли Темпль и очень хорошо к нему относилась, всегда искренне улыбалась. Она всегда его обслуживала по-матерински заботливо, старалась учитывать все его пожелания по поводу блюд и напитков.

— Тилли… Я не могу поверить! — воскликнул Давид. — Ты потрясающе выглядишь!

Женщине, стоящей за пластиковой стойкой, было слегка за сорок, у нее была прекрасная фигура, очаровательное моложавое лицо и светлые кудряшки, собранные в легкомысленный хвостик.

— Как бы ты этого ни добилась, следует запатентовать свой метод! Ты будешь самой богатой женщиной в мире!

Тилли очаровательно зарделась. Она действительно была хороша. Гладкая чистая кожа, миниатюрный вздернутый носик, маленький пухлый рот, как у куклы.

— Это, конечно, не мое дело, но как ты этого добилась?

— Один славный доктор, который работал у нас тут некоторое время, подлечил меня. Я все время чувствовала усталость, и он выяснил, что у меня гипотиреоз — недостаточная активность щитовидной железы. Я стала принимать какие-то препараты, и лишний вес просто ушел.

— Проклятье! Почему я этого не обнаружил! — с чувством произнес Давид. — Я упустил шанс стать настоящим героем. Может, у меня было плохо развито воображение в то время?

— Все у вас было в порядке, — ответила Тилли. — Просто вы никогда не обращали на меня особого внимания. — Помолчав, она добавила: — Вы многим очень нравились. Некоторые сильно расстроились, когда вы покинули нас так скоро. К вам привыкли… к характеру, привычкам.

— Да уж, к характеру, — улыбнулся Давид. — Привередливый, прихотливый до абсурда.

Тилли улыбнулась в ответ, не совсем понимая, что он имеет в виду.

— Я покажу вам комнату. — Она повела его по узкой лестнице на второй этаж. В темный коридор выходил целый ряд пластиковых дверей. Это произвело на него необъяснимо угнетающее впечатление. Однако, когда Тилли открыла дверь в номер, комната оказалась светлой и просторной, с огромной кроватью, над которой висел пурпурный балдахин. Тилли заметила, что Давид смотрит на него.

— Это моя лучшая комната. — Она подошла и любовно погладила бархат. — У меня иногда останавливаются молодожены. Они остаются довольны… кроватью.

— Это великолепно, Тилли! Я очень рад, что нашел тебя. Я хотел поехать в «Клондайк», но таксист никогда о нем не слышал.

— Он сгорел несколько лет назад дотла. Мистер Джордж был арестован. — Тилли расправила несуществующие складочки на красном покрывале. — Его посадили за поджог. Он не мог выплатить закладную. Нам всем искренне жаль его. Такое невезенье!

Давид изучал невинное лицо женщины. В этом весь Лосиный Ручей. Он забыл правила, по которым здесь жили люди, оправдывая себя перед лицом превратностей судьбы. Поджог — совершенно нормальный поступок, если не можешь заплатить ипотечный кредит. Человеку приходится делать то, что он должен делать. Давиду ужасно захотелось рассказать Тилли, зачем он приехал. Спросить ее мнение, для чего женщине, живущей здесь, беременеть и хранить тайну об этом годами. Может, Тилли даже знала что-нибудь о Шейле и ее детях. Давид чувствовал, что она сможет понять его затруднительное положение и посочувствует ему. Но в то же время, с чего бы ей это делать? Она женщина и воспринимает жизнь с женской точки зрения. А тут обманутая женщина, мать-одиночка, брошенная с двумя детьми-близнецами… Он передумал; возможно, ему понадобится эта пурпурная кровать, чтобы переждать некоторое время.

— Когда подают завтрак? — спросил он.

* * *

Город изменился, вырос. Когда была построена автомагистраль, люди стали приезжать сюда толпами. Правда, большинство из них не задерживались надолго. Кроме нефте-и газодобычи и промышленной добычи алмазов в последние годы получил развитие как эко-туризм, так и его антипод — охота, рыбалка, ловля и разведочные работы, были и еще какие-то, более мелкие занятия — в общем, новые бары были переполнены энтузиастами различных мастей. Они громко вещали о возвращении на юг с карманами, полными денег, бриллиантов или золота, и поднимали бокалы пива за ожидаемый успех.

Сейчас велись переговоры о трубопроводе, но теперь давали о себе знать новые законы о праве на землю. Процесс протекал медленно и болезненно, поскольку несколько местных племен не могли прийти к согласию ни между собой, ни с правительством, ни с нефтяными гигантами. Эти детали не волновали новичков, которые жили, еле-еле сводя концы с концами в ожидании золотого дождя, который прольется на тех, у кого хватит выносливости дождаться.

Давид выслушал красочный рассказ Тилли обо всех переменах, потом, решив распаковать вещи позже, вышел из гостиницы, чтобы побродить по городу. Новые однотипные здания заменили старые развалюхи. Все было очень прагматично. Давиду не хватало идиотской грандиозности «Клондайка», который придавал улице дурацкий колорит Дикого Запада. Теперь возвели другой, большой и дорогой отель. Внутри он, скорее всего, был великолепен, но снаружи выглядел как большая коробка из-под обуви.

Первый снег выпал и почти сошел, но было довольно холодно. Уже в 4.45 было почти темно. Магазины начинали закрываться, Давид быстро перешел улицу и вошел в торговый центр компании «Гудзонский залив», который теперь назывался просто «Залив», где купил себе длинное нательное белье и теплую куртку. Он был потрясен роскошью магазина, в котором раньше не продавалось ничего полезного, кроме пыльного кружевного белья для несчастных домохозяек. Потом Давид прошел вниз по улице к винному магазину и купил бутылку «Южной отрады».

Вернувшись в номер, он включил телевизор, открыл бутылку и налил себе в кружку хорошую порцию напитка. Затем снял туфли и развалился в розовом кресле. Спиртное тотчас подействовало: по рукам и ногам разлилось приятное тепло, а в голове зашумело. Давид попал на конец программы новостей. Кратко сообщалось об авиакатастрофе в Европе, как будто Европа была какой-то маленькой страной где-то там, недосягаемо далеко, как Тибет. Потом последовал нескончаемый поток рекламы. Давид безуспешно сражался с пультом дистанционного управления, когда кто-то постучал в дверь.

— Доктор Вудрафф, к телефону. Боюсь, придется спуститься к стойке регистрации, — позвала Тилли через дверь.

Давид надел туфли и спустился вниз, встревоженно гадая, кто мог узнать, что он здесь. Тилли вручила ему трубку и тактично скрылась в служебном помещении.

— Давид Вудрафф слушает.

— Давид Вудрафф, — голос Шейлы невозможно было спутать ни с чьим другим, — тебе следовало проявить любезность и сообщить мне, что ты собираешься приехать.

— Я подумал, что первое, чего ты от меня ожидаешь, это чтобы я немедленно явился и взял на себя ответственность в качестве родителя. Как ты узнала?..

— Да, у тебя есть ответственность, — засмеялась Шейла. — Но тебе не было нужды приезжать. Я писала об этом в письме.

— Ну, я не привык следовать чьим-либо указаниям. — Давид почувствовал, что волна враждебности по отношению к ней поднимается в нем, как нечистоты в забившейся сточной трубе. — Я здесь и хотел бы встретиться с детьми как можно скорее.

— Эй, притормози. Думаю, сначала нужно поговорить нам.

— Где и когда ты хочешь встретиться?

— Не в общественном месте. Что, если я приду к тебе? Так мы, по крайней мере, сможем поговорить наедине.

— Ты уверена, что хочешь так рисковать? И это после того, что тебе пришлось пережить, — уточнил он с сарказмом. — Ты ведь помнишь, не так ли… Изнасилование и одурманивание, конечно. Не будем забывать об этом. — Он стиснул челюсти, понимая, насколько глупо вести разговор на эту тему. Он ничего этим не добьется, абсолютно ничего.

— Прекрати говорить ерунду, — сердито произнесла она. — Я не боюсь тебя. Только трусы так поступают. — Она сделала паузу. — Послушай, — голос ее звучал мягче, — давай поговорим… как разумные люди.

— О’кей. Тогда у меня. Когда?

— А что, если прямо сейчас?

* * *

Она все еще была достаточно красива. Даже стройнее, чем он ее помнил. Необычно высокая грудь ее немного опустилась, но все еще была довольно впечатляющая. Волосы потускнели, в них стало больше оранжевого оттенка, а не рыжего. Пронзительные голубые глаза впали, веки глубоко и высоко очерчивали глазные яблоки. Как у Греты Гарбо. Подозрительное отсутствие морщин на лице и шее навело его на мысль, что она делала уколы и подтяжку. Возможно, работа преданного Хогга или Иена, если они живы и здоровы и все еще тут. Она выглядела намного младше сорока, хотя была приблизительно одного возраста с Давидом.

— Ты выглядишь… в добром здравии, — признал он, протягивая ей руку. В течение часа, прошедшего после их разговора по телефону, он принял еще пару порций «Южной отрады» и решил вести себя настолько радушно и цивилизованно, насколько это будет возможно.

— Да и ты неплохо сохранился, — она пожала протянутую руку и улыбнулась. — Тебе идет зрелость. Седые виски всегда выглядят у мужчин так сексуально, а волосы… — Она откровенно его разглядывала. — Хорошая стрижка. И никакого намека на пивной живот. Такого не найдешь здесь ни у одного мужчины твоего возраста.

Он подвинул ей розовое кресло, а сам сел на кровать.

— Ух ты! — воскликнула она, глядя на кровать. — Довольно аляповато, но сексуально. Только не забывай, что у тебя уже есть двое детей, которых нужно содержать.

— Твое чувство юмора не изменилось, — он галантно улыбнулся и указал ей на бутылку, но она отрицательно покачала головой. Себе он налил еще порцию. — Давай сразу приступим к делу. Я бы хотел встретиться с детьми как можно скорее. Откровенно говоря, я хотел бы увидеть их до того, как мы с тобой станем что-либо обсуждать.

— Мой адвокат говорит, что я должна получать как минимум две тысячи долларов в месяц.

Он внимательно изучал ее напряженное выражение лица и гадал: неужели это все из-за денег?

— Знаешь, я сбит с толку из-за времени твоего появления. Прошло столько лет. Почему ты не прищучила меня раньше?

Шейла откинулась на кресле и скрестила стройные ноги. Она не сразу ответила, а стала изучать с нескрываемым интересом его рубашку, джинсы, ботинки.

— Мне не нужны были сложности, — наконец произнесла она. — Это все Миранда, она начала этот фарс, сгорая от желания узнать, кто ее отец. Но я не могу судить ее за это.

Давид поднес кружку к губам.

— Хорошая штука, — произнес он, разглядывая этикетку на бутылке и пытаясь таким образом потянуть время. Он буквально корчился от неловкости под ее испытующим взглядом. Он должен поговорить об этом. Это нужно сделать. Он глубоко вдохнул, понимая, что разговор будет трудным. — Я хочу, чтобы ты была в курсе. Я все-таки не могу это принять. Я не знаю, что ты сделала, чтобы подстроить это, но должно быть какое-то объяснение. У нас с тобой никогда не было никаких половых контактов.

— Я не могу поверить! — засмеялась Шейла. — Он еще будет говорить об отказе! — Ее восхищение было неподдельным, ей это очень шло. Резкие черты смягчились, и она смотрела на него почти сочувственно. — Бога ради, ты же врач! Если бы ты не отдал свою сперму добровольно, как я могла бы приложить к этому руку? Мне льстит, что ты считаешь меня волшебницей.

Она была абсолютно права. Какие бы предположения он ни строил, его отцовство было доказано.

— Я мог бы принять, что я отдал свою сперму, как ты выразилась. Но в какой ситуации, вот в чем вопрос? Вполне возможно, что ты подсыпала мне в напиток какой-то наркотик на той вечеринке. — Еще произнося эти слова, он почувствовал, как они глупо звучат.

— Какой хитрый поворот, — Шейла улыбнулась и покачала головой. — Я опоила и изнасиловала тебя? Тщедушная женщина занесла мужика в бессознательном состоянии в трейлер, а потом совершила?..

— Оставь это на время, — прервал Давид, но она не слушала.

— И на кой черт мне это было нужно? Зачем, ради всего святого, мне понадобился именно твой ребенок?

Да, это тот вопрос, который он бесконечно задавал себе и не мог найти ответа. Она поменяла положение ног, и джинсовая юбка задралась, обнажив стройные бедра. Давид невольно глянул на них и увидел веснушки, достаточно темные, проглядывающие сквозь колготки. Он припомнил, как его поражало это обилие веснушек, которые вызывали у него отвращение. Все ее тело покрыто веснушками. Как только он вспомнил об этом, то вдруг с ужасом подумал: откуда он может знать такие подробности? Возможно, просто представлял себе ее обнаженное тело — бедра, ягодицы, спину — и вообразил, что оно все покрыто веснушками. Но опять же, с какой стати ему, даже в воображении, желать ее раздеть?

— Я расскажу тебе свою версию истории, если хочешь, просто, чтобы освежить твою память, — она на миг замолчала, давая ему возможность возразить. Но ему было очень любопытно послушать, какую именно сказку она состряпала.

— Мы вошли в твой трейлер, и я почувствовала себя очень странно. Сначала ты заставил меня ласкать твой член в машине, и признаюсь, я согласилась на это. Потом ты пригласил меня на чашку кофе, сказав, что я не могу вести машину в «таком состоянии». Я даже припоминаю, как ты три раза повторил, что настаиваешь на этом «как врач». Ты и сам был довольно пьян. Следующее, что помню, — я обнаженная лежу лицом вниз на кровати, под бедрами подушка, и ты трахаешь меня сзади. Ты был сильно возбужден, и он у тебя довольно большой, не так ли?.. — добавила Шейла, меланхолично глядя на его ширинку. — Я несколько раз просила тебя остановиться, но ты не слушал. В какой-то момент ты даже пытался войти мне в задний проход, и я не знаю, насколько далеко ты зашел. У меня оба отверстия чертовски болели на следующий день. Даже горло саднило. И была такая мигрень, какой в жизни не было. Что это был за наркотик? Я думала, что знаю; у меня в аптеке есть медикаменты, различные препараты, которые используют при изнасиловании на свиданиях, но эта штука… Я понимала почти все, что происходило, но не могла противостоять этому.

Давид уставился на нее. Сначала он просто удивился ее непринужденному описанию изнасилования, будто она рассказывала о чаепитии, потом невольно содрогнулся, почувствовав тошноту. Нарисованная картина была настолько живой, а рассказ обо всем этом такой по-детски безыскусный, что любой, кто его услышит, поверит ей.

— Боже мой, женщина! — прорычал он. — Ну у тебя и талант! История, как ты ее называешь, описана довольно реалистично!

— Вот я сейчас вспоминала, и мне кажется, что ты и сам был под воздействием какого-то наркотика. Наверное, поэтому-то ничего и не помнишь. Твоя выносливость потрясала. Ты был просто ненасытен. Не помню, чтобы меня когда-нибудь еще так… обработали.

— И ты уверена, что помнишь именно меня в своем наркотическом угаре?

— Самое странное, — продолжала Шейла невозмутимо, — что, хоть ты мне и не особо нравился, я бы, наверное, переспала с тобой, если бы ты меня об этом попросил. Ты и вправду был довольно лакомым кусочком. Но ты действительно сделал это. Поэтому было трудно поверить, что ты отказался сделать мне аборт, — она покачала головой. — Ты, должно быть, теперь ужасно жалеешь об этом.

Да, она права. Нужно было плюнуть на свои принципы в тот раз, и, возможно, он не оказался бы теперь в такой странной ситуации.

— Я одного не могу понять, — сказал он, меняя тему. — Если ты действительно не хотела детей, почему ты не поехала и не сделала аборт где-то в другом месте? Это наверняка было возможно.

Это ее внезапно разозлило.

— И у тебя хватает наглости об этом спрашивать! Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти! — она с трудом выбралась из кресла. Полулежа в кресле, она чувствовала себя беспомощной. Она мгновение стояла, сжав кулаки, потом подошла к окну. Яркие огни оживленной центральной улицы города, шум машин и людской говор — все это просачивалось сквозь тройное стекло окон ясно и резко. Она заговорила, стоя к нему спиной:

— Зачем тебе об этом знать? Это не твое дело.

— Хорошо, но я думаю, ты надеялась выйти замуж за того здоровяка, Рэнди Как-там-его. И ты слишком поздно выяснила, что он сделал вазэктомию.

Она засмеялась, как будто такое допущение было совершенно абсурдным. Отошла от окна и села на краешек кресла, пододвинув его к Давиду слишком близко.

— Ты просто не знаешь, о чем говоришь.

Давид продолжал гнуть свое:

— Так что насчет аборта? Если тебе была так противна идея родить ребенка, разве это был не выход?

На ее лице отразились какие-то эмоции. Он был почти уверен, что она была сильно задета. Возможно, Шейла действительно любит своих детей, хотя из всех женщин, которых он когда-либо встречал, она меньше всего подходила на роль матери. Однако в этой любви нет ничего странного. Большинство матерей любят своих детей.

— Я не стану отвечать на этот вопрос, — холодно сказала она. — Вернемся к вопросу о материальном обеспечении детей.

— Давай.

— Ты же хочешь, чтобы у них было все, чем родители обычно обеспечивают детей? — мило произнесла она. Она внимательно смотрела на него своими огромными глазами. — В конце концов, это твои единственные дети… Наши единственные дети.

— С чего ты взяла, что это мои единственные дети?

— Поверь мне, я достаточно много о тебе знаю. Я несколько раз разговаривала с твоей женой. Она довольно великодушно снабдила меня сведениями о тебе… как и я ее. В сущности, мы неплохо поладили.

Давид замер. Такое он никогда не мог себе представить! Изабель и Шейла обмениваются информацией! Вероятно, именно поэтому Изабель звонила Лесли. И хотя жена имела право говорить с кем захочет, он почувствовал себя преданным. Она была так чертовски уверена, что он ей врет, но и сама не была с ним откровенна. И позволила Шейле отравить свое воображение.

— Как ты смеешь вовлекать в это дело мою жену! — холодно проговорил Давид. Он отодвинулся, чтобы быть как можно дальше от этой женщины. Он хотел встать и налить себе, но она приковала его к месту своей близостью. Он чувствовал ее дыхание — теплое и ароматное. Ее мелкие, ровные зубы сверкали белизной, шея была молочно-белая. Он представил, как обхватывает эту мягкую нежную шею руками и давит изо всех сил. Давид вдруг подумал, что, если бы когда-нибудь занимался с ней сексом, ему бы наверняка захотелось причинить ей боль, стереть с ее лица эту самодовольную ухмылку, наставить синяков на ее конопатом теле. Эта мысль озадачила и удивила его. Судя по всему, эта женщина пробуждала в людях жестокость…

— Послушай, — она, вероятно, прочитала его мысли по лицу, потому что взмахнула руками, будто отгоняя его враждебность, — давай не будем спорить. К чему это? Все ясно, не так ли? Я буду вести себя вполне благоразумно. Думаю, будет славно, если ты познакомишься с близнецами, а когда решится вопрос с регулярными выплатами, можешь вернуться в Уэльс и жить себе дальше. Все, что я попрошу, — ежемесячный чек на разумную сумму… принимая во внимание, что ты довольно много задолжал за прошедшие годы. — Теперь она улыбалась, пытаясь помириться.

— Пока ни на что не рассчитывай, — ответил Давид. — Когда я увижу детей, я решу, принимаю ли я результаты анализов. Судя по фото, которое ты мне выслала, они на меня совсем не похожи.

— Не смеши меня! — возразила Шейла.

Она поднялась и стала надевать пальто цвета ржавчины. Пальто выглядело довольно дорогим, не из ближайшего магазина.

— У меня новый адвокат… В Инувике. Его зовут Майкл МакКриди. Можешь поговорить с ним. Он очень славный парень, — она вручила Давиду визитку адвоката.

Давид встал, чтобы проводить ее.

— Когда я смогу встретиться с детьми?

— Как насчет субботы? У меня будет время подготовить их. Приходи на ленч. — Женщина повернулась к нему в дверях: — Сделай одолжение, никому не говори, что мы тут обсуждали, да и вообще о том, почему ты здесь. Можешь сказать Тилли, что мы разговаривали о возможности твоей временной работы тут в будущем. Дело не в том, что я придаю большое значение общественному мнению, но будет лучше для всех нас, если мы избежим сплетен. Подумай о детях… пощади их чувства.

«Посмотрим, — подумал Давид, закрывая за ней дверь. — Она не запретит мне навести кое-какие справки».

* * *

Было уже совсем светло, когда Тилли постучала в дверь. Давид заснул прямо в кресле, не раздеваясь. Когда он проснулся от настойчивого стука в дверь, то не сразу понял, где он и кто он. Нарушение суточного ритма организма в связи с перелетом и общее истощение свалило его с ног, способствовало этому и выпитое спиртное.

Абсолютная нереальность того, что он находится здесь, и того, что его ждет, утрата привычной размеренной жизни, распад брака… каким бы он ни был, — воспоминание обо всех этих проблемах просачивалось в его сознание, как тоненькая струйка песка в песочных часах, заполняя оцепеневшее пустое пространство ужасом. Он, шатаясь, двинулся к двери.

— Доктор Вудрафф, — позвала Тилли из-за двери. — Я уже заканчиваю на кухне. Если хотите, приготовлю вам что-нибудь на скорую руку.

— Нет, спасибо, Тилли. Я перехвачу что-нибудь попозже, — ответил Давид.

За дверью помолчали.

— Но вы не выходили вчера на ужин… Не приготовить ли мне пару яиц и тостик с маслом? Я принесу прямо в номер.

Давид открыл дверь, Тилли глянула на его лицо и озабоченно нахмурилась.

— И чашку хорошего крепкого кофе? — добавила она заботливо.

— Да, спасибо. Но только кофе. — Давид потер подбородок — на ощупь как наждак, а глаза опухли так, будто он всю ночь плакал.

— С вами все в порядке? — Тилли шагнула к нему и положила крошечную ладошку ему на плечо.

— Ты очень добра, Тилли. Со мной не нужно особенно церемониться. Завтра утром я выйду вовремя. — Он замолчал и похлопал ладонью по маленькой руке. — Но чашка кофе спасет мне жизнь. И пожалуйста, зови меня просто Давид.

Глава 14

Давид провел пару дней в одиночестве, пытаясь адаптироваться к ситуации. Он старался сохранять спокойствие и благоразумие, убеждая себя, что никакой катастрофы не произошло. Он жив-здоров, Изабель жива-здорова, и пока никто не говорит о разводе. У него была работа, к которой он должен вернуться. Хотя, если вспомнить, как он ее оставил, перспектива была невеселая. Если не будет иного выхода, он достаточно молод и здоров, чтобы обеспечивать этих детей, по крайней мере финансово, еще много лет. Такое случалось с мужчинами во все времена. Его проблемы по сравнению с проблемами других людей довольно незначительны.

Он много гулял, уходя далеко за нынешние пределы городка, — гравийные дороги были проложены к будущим районам города. Большие участки леса были уже повалены, чтобы можно было готовить площадки под застройки. Давид не мог понять, кто захочет жить в таких уединенных местах, но потом представил, что все это со временем превратится в комфортабельные районы с освещенными улицами, жужжанием газонокосилок или ревом снегоходов и смехом детей. Тем более что некоторые люди готовы многое отдать за эту свободу от скопления народа и богатейшую девственную природу прямо у порога.

Давид ходил по новым барам. Как чужак, он мог сидеть где-нибудь в уголке, размышлять и в то же время смотреть и слушать. Местные жители обычно держались группами, но и они съехались из разных мест, поэтому здесь слышалась разноязыкая речь. Старики говорили на инуктитуте и славейе, были и иностранцы — немцы, итальянцы, американцы, а еще выходцы из французской Канады и ребята с юга, говорящие на английском со своеобразным акцентом. Это было уникальное место, плавильный горн человечества на краю цивилизации. Давид улыбнулся, когда в голову пришло сравнение с баром для пришельцев в фильме «Звездные войны». Его забросили на задворки родной безопасной вселенной, сослали на аванпост космических пришельцев по обвинению в преступлении, которого он не совершал. Он не знал, сколько пробудет здесь, как именно будет разбираться с тем, что произошло, и как приживется. Все было таким незнакомым, а ведь он работал тут, ему было знакомо это ощущение, этот вкус ссылки.

В четверг вечером он сидел в «Золотом самородке», пил ледяное «Лабаттс Блу», когда к нему подошел какой-то человек. Индеец среднего возраста, довольно толстый, с угрюмым выражением лица.

— Привет, — сказал он, снимая кепку. — Не помните меня?

— Нет, — признался Давид, — по правде говоря, не помню.

— Давным-давно вы были дружны с моим дедом. Однажды вы уложили его в больницу и, как я понимаю, спасли ему жизнь.

— Так вы внук Спящего Медведя? — обрадовался Давид. Он протянул руку, и индеец неохотно пожал ее. — Осмелюсь спросить…

— Он умер пять лет назад, вскоре после того, как ему исполнилось девяносто девять.

— Бог ты мой, девяносто девять! Не хотите присесть? Я угощу вас пивом.

— Нет, не надо пива, — возразил человек, но все же присел. — Дед любил спиртное, но, по-моему, это не делает чести моему народу… Народу динов.

— Подобное можно сказать о любом народе, — согласился Давид. — Это самая распространенная отрава в мире.

— Но для нас алкоголь особенно вреден. Мы не в состоянии с ним справиться. В генах этого нет. Как еще, по-вашему, белые могли так нас ограбить — отобрать и земли, и все права?

Явная враждебность по отношению к его соплеменникам коробила Давида, но в целом он был согласен с мнением этого человека. Белые грабили и обманывали повсюду.

— Расскажите мне о Медведе, — попросил он. — Я понимал, что он вряд ли жив до сих пор… Но девяносто девять… Это нечто удивительное.

— Да, — неохотно согласился собеседник, — он был крепким орешком. Просто однажды не проснулся. Собаки не позволяли к нему подойти. Мне пришлось пристрелить их, чтобы мы смогли предать тело земле.

— Так он что, жил в своей хижине до самого конца, как и обещал?

— Да.

— Потрясающе!

Они замолчали. Внуку Медведя было не по себе. Давид ломал голову, почему тот вообще решил подойти. Он никогда не выказывал своего расположения или благодарности за доброе отношение к старику.

— Я просто хотел сказать… — начал толстяк. Он оглянулся вокруг, готовый в любой момент встать. — Старик получал ваши письма. Он хранил их. Просил меня написать вам, постоянно об этом говорил, но я так и не собрался. Он уже плохо видел, к тому же плохо писал. Я даже не уверен, знал ли он грамоту.

— А вы знаете, о чем он хотел написать?

— Не знаю. Мне было не по себе, что я так и не сделал то, о чем он просил. Но теперь я вам об этом сказал.

Он посчитал, что исполнил свой долг, встал и, быстро попрощавшись, отошел.

— Как вас зовут? — спросил Давид вдогонку. — Я забыл.

— Джозеф, — ответил тот, не поворачивая головы.

Давид наблюдал, как он вперевалку, ни на кого не глядя, вышел из бара. Его позиция была совершенно понятна. Здесь было довольно много политически активных индейцев. Давид как раз сегодня утром читал в газете «Новости Лосиного Ручья», что они проводят своего рода кампанию протеста. Остальные девяносто процентов населения города считали это отличной шуткой. Да уж, надежды на успех у протестующих не было. Давид посочувствовал этому угрюмому человеку, который наблюдал, как культура его народа постепенно разрушается из-за постоянного вмешательства в их жизнь белого человека. К тому же существовала проблема саморазрушения нации: генетическая склонность приводила к тому, что мужчины и женщины его народа спивались до состояния полной апатии, ступора. А теперь еще и наркотики. Та молодежь, которая не принимала наркотики, не нюхала клей и бензин, попадала в зависимость от пустых, глупых компьютерных игр и телевидения. В то же время они разучились уважать эти бескрайние, невероятные просторы как землю своих предков.

Бредя домой по холодным улицам, освещенным веселыми желтыми фонарями, Давид думал о Спящем Медведе. Арвил… Джоунс или Дженкинс. Значит, старый ворчун все-таки пытался написать ему. Давид был рад этому запоздалому известию. Его письма доходили до старика и доставляли ему удовольствие. Давид вспоминал их путешествие, поездку, которую Медведь назвал своим последним походом. Он оказался значимым и для самого Давида. Несмотря на то что он получил огромный, очень важный опыт, Давид чувствовал острую печаль. Он несколько раз писал женщине с угольно-черными глазами и волосами, жесткими, как конский хвост, но ни разу не получил ответа. Вполне понятно почему. Нельзя жить только воспоминаниями и эмоциями, если хочешь выжить в этом жестоком мире. Это угнетало бы ее, выбивало из колеи. Там была ее земля и жизнь, которую она сама себе избрала. И все же, после того как он оставил ту женщину, он ощущал ужасную горечь и печаль. Давид тогда полагал, что его страстная влюбленность поверхностна, временна, но проходили месяцы, а он все думал только о ней. Потом постепенно боль притупилась, и воспоминание о ней превратилось в фантазию, образ, который он вызывал в воображении, а их страстное соитие… стало символом неисполнимых мечтаний.

Добравшись до гостиницы, он остановился и посмотрел на вывеску над дверью: «Счастливый старатель». Давид рассмеялся и покачал головой.

— Дело вовсе не во мне, — сказал он открывшей дверь Тилли, которая, очевидно, ждала его. Эта фраза явно сбила ее с толку. — Нет, твое заведение просто настоящий рай для заблудшей души, — добавил он быстро.

— Я перестелила твою кровать, Давид, — как всегда, заботливо сказала хозяйка. — Что-нибудь еще? Ты обедал?

— Да, все в порядке. Спасибо, Тилли. До завтра. — Но тут одна мысль заставила его остановиться и повернуться к ней. Женщина все еще смотрела ему вслед. — А вот интересно… Что стало с твоей коллегой, Брендой? Вы ведь дружили… Она все еще здесь?

На очаровательном лице промелькнула грусть.

— Да, ты ей тоже нравился, — признала она с легкой горечью в голосе. — Нет, она забеременела примерно тогда, когда ты уехал, и решила перебраться поближе к цивилизации. Она переехала к своей сестре, в Нью-Мексико, а потом вышла замуж за парня, который занимается нефтью. Он довольно богат, и, судя по ее рассказам, можно предположить, что она вполне счастлива. Трое детей вместе с тем, которого она родила до брака… Она всегда хотела иметь семью, настоящую семью, хотя об этом было трудно догадаться по тому, как она себя вела. Но сейчас она вполне респектабельна. Извини, Давид.

— Черт, нет! — смущенно воскликнул Давид. — Я ведь просто так спросил. Я и сам счастлив в браке.

— А!.. — подавленно произнесла Тилли, откровенно расстроенная.

* * *

Больница выглядела все так же. В ней совершенно ничего не изменилось. Ни единого нового мазка краски на тусклых серых цементных стенах. Давид пришел в больницу довольно рано — и просто из любопытства, и с определенной целью.

Он выяснил, что и Хогг, и Иен все еще работали; были и еще три других врача, которые обслуживали выросшее население города. Один из этих врачей был отставной армейский хирург, доктор Леззард, который мог провести любую, самую сложную операцию, выпив литр виски. Все это Давид узнал от Тилли, которая была кладезем информации.

Давид надеялся встретить Иена в одном из баров, но против обыкновения его нигде не было видно. Надо сказать, он с беспокойством ожидал встречи с другом. Иен был одного с ним возраста. Как он выглядит теперь, по прошествии четырнадцати лет? Изменения в Иене могут отразить и то, что произошло с ним самим.

Молоденькая медсестра остановила его в коридоре и спросила, не может ли она чем-нибудь помочь. Сейчас было не время посещений, а он был явно посторонним.

— Я ищу доктора Хогга или доктора Брэннагана.

— Вы пациент?

— Нет-нет. Бывший коллега.

— Доктор Брэннаган сейчас на больничном. Доктор Хогг на совещании, но скоро должен вернуться. Хотите подождать в приемной? Я скажу доктору Хоггу, что вы здесь… Мистер?..

— Доктор Вудрафф. Давид Вудрафф. — Девушка уже повернулась, чтобы уйти, но он окликнул ее: — Извините, мисс. А Джени Копка все еще работает?

Девушка повернулась и с любопытством посмотрела на него.

— Конечно. Это моя мама. — Она разглядывала Давида весьма нахально.

— Пожалуйста, передайте ей привет. Я позже постараюсь с ней встретиться.

Он сел в приемной, выкрашенной в солнечно-желтый цвет, на один из все тех же складных стульев для пациентов. Давид листал какие-то журналы для охотников и рыболовов, когда вошла Шейла.

— Что ты здесь делаешь?

— В чем дело, Шейла? — оборвал ее Давид. — Я свободный человек и могу ходить, куда захочу.

Давид не был уверен, но в выражении ее лица было нечто большее, чем просто раздражение. Она выглядела взволнованной, хотя и пыталась скрыть это за своей обычной властной манерой поведения на работе. Нет, она определенно была очень недовольна его появлением здесь.

— Ты что, опасаешься, что я скажу Хоггу о своем свежеобретенном отцовстве?

— Не смей! — запретила Шейла. — Это никого не касается. Мы с Хоггом старые друзья, но я не хочу, чтобы он знал об этом.

Шейла нервно переминалась с ноги на ногу, по обыкновению скрестив руки под грудью. Ее волосы были заплетены в тугую косу. В форменной одежде она выглядела старше и еще более жесткой, но все еще была довольно сексуальна в своей властной манере. Давид слегка улыбнулся, понимая, что ей, вероятно, не по вкусу, что он застал ее в таком виде.

— Так как ты объяснишь Хоггу, зачем приехал в Лосиный Ручей? — настаивала она.

— Возможно, я попрошу его о работе. — Ему доставляло тайное удовольствие злить ее. — Я слышал, Иен на больничном. Может, я смогу его заменить — временно, пока он не выздоровеет. Кстати, что с ним такое?

— Я бы на твоем месте с ним не связывалась, — резко произнесла Шейла. — В любом случае его не будет в городе еще несколько недель. — Она на мгновение закрыла глаза, и Давид заметил, как у нее на щеках заходили желваки от злости. — Даже не пытайся просить о работе. Я буду сопротивляться этому всеми силами. По-любому это будет нелегально. И я не колеблясь свяжусь с миграционными службами, если…

Давид поднял брови, чтобы намекнуть, что к ним приближается Хогг.

— Ба! Старый знакомый! — засмеялся Хогг, пожимая руку Давида. — Просто то, что нам нужно, правда, Шейла? Вы не представляете, как мы сейчас нуждаемся в вашей помощи… В отпуске?

Давид глянул на Шейлу.

— Да, путешествую в свое удовольствие.

— Очень хорошо, очень хорошо. — Он выглядел все также, хотя ему было уже около шестидесяти. Густые волосы, ни намека на седину… а может, он просто их красил. Его взгляд на Шейлу ясно давал понять, что он все еще без ума от своей старшей медсестры. Они поболтали о городских новостях несколько минут, потом Хогг вскочил: пора бежать. Он был по-прежнему полон энергии.

— Слушайте, старина, приходите в кафе для персонала, где-то около часа — перекусите с нами. Нам всем интересно, чего наши молодые врачи добились в жизни, что повидали. — Он замолчал и глянул на Давида. — Вы, как я понимаю, все еще занимаетесь медициной?

— Я консультирующий хирург в Кардиффе.

— Отлично, отлично! — заметил Хогг уважительно. — Кардифф — хорошее место. Я когда-то служил временным врачом в Хите. Кто бы мог подумать!

Прежде чем Хогг убежал, Давид улучил момент задать ему вопрос, из-за которого, собственно, и пришел.

— Хогг… Эндрю, вы помните, у вас был жилец в одном из трейлеров, Тед О’Рейли? Интересно, вы не знаете, где он может сейчас быть? Я понимаю, что это было очень давно…

— О’Рейли? Конечно, я знаю, где он. Он здесь.

— Где?

— Здесь, в больнице. Я сам его лечу. Ему ампутировали ногу из-за диабета… Я предупреждал его, что это произойдет, если он не будет беречься.

— Почему ты хочешь с ним повидаться? — осторожно спросила Шейла. — Он что, твой друг?

— Да. В какой он палате?

— Если он должен тебе денег или что-нибудь в этом роде, можешь не надеяться, — засмеялась Шейла, глянув на Хогга.

— Я бы хотел просто поздороваться, — настаивал Давид.

— Ты не можешь увидеть его прямо сейчас. Сейчас не время для посещений.

Хогг с обожанием смотрел на нее.

— Вы видите, кто поддерживает порядок в больнице, — сказал он Давиду, пожимая плечами и поднимая вверх пухлые ладони. — Что бы я без нее делал все эти годы?

Хогг извинился и стремительно вышел из комнаты.

— Он не изменился, — заметил Давид, обращаясь к Шейле, которая все еще стояла, скрестив руки, и следила за каждым его шагом. — Он всегда делал вид, что все держит под контролем, но это все притворство, не правда ли? Это ведь ты всем руководишь, да?

— Послушай, — Шейла шагнула ближе. — Держись подальше от места моей работы. Это совсем не твое дело. И не трудись приходить в кафе… — В ее голосе несомненно сквозила угроза.

Давиду стало интересно. У нее не было причин волноваться, куда он пошел и зачем; она никогда прежде не заботилась о том, что скажут о ней люди. Она должна была ожидать, что он приедет в Лосиный Ручей после того, как ему столь категорично сообщили, что он приходится отцом двух ее детей. Но очевидно, что его присутствие в городе сильно ее нервировало.

— Увидимся в субботу, не раньше, — выпалила она и ушла.

Спустя полчаса Давид позвонил в больницу из гостиницы Тилли и попросил к телефону Джени. Она была рада его слышать.

— Патриция сказала, что какой-то привлекательный доктор спрашивал меня. Она забыла имя или притворилась, что забыла. Я ломала голову, кто бы это мог быть.

Давид засмеялся:

— А может этот привлекательный доктор пригласить тебя куда-нибудь посидеть или его жизни будет угрожать какой-нибудь другой мужчина?

— Никакой опасности. Эдди будет рад возможности избавиться от меня на вечерок, чтобы попрактиковаться в гольфе перед телевизором. Как насчет вечера пятницы? Кафе «У расколотой скалы», в восемь? Мы с вами будем там самыми старыми, но кому какое дело?

— Отлично! — он записал это на клочке бумаги. — Джени, у тебя, случайно, нет номера телефона Иена? Шейла сказала, что его нет сейчас в городе. Это правда?

Джени помолчала какое-то время.

— Он в своей хижине. Я была там на прошлой неделе, проведывала его. Он в очень плохом состоянии, Давид. Вы будете шокированы, когда увидите. — Она дала Давиду номер телефона Иена.

— И еще одно… — продолжил Давид.

— Валяйте.

— Когда я могу навестить одного из ваших пациентов?

* * *

— Привет. Не думаю, что вы помните меня, — сказал Давид, обращаясь к сморщенному человеку, лежащему на кровати в полосатой пижаме. Единственное, что еще можно было узнать, — пышные усы, бакенбарды и длинные жирные волосы, теперь, правда, совсем седые.

— Будь я проклят! — произнес О’Рейли после того, как открыл глаза. — Я говорил вам, что у меня плохо с ногой, но вы мне не верили. — Его рот был похож на круглую дыру: ни губ, ни зубов — только глубокий «кратер» посередине.

Давид глянул на костлявую посиневшую ногу, которая заканчивалась культей со свежим шрамом.

— Да, я был не прав… Но с вашей памятью все в порядке.

— О, мисс Хейли была здесь и напомнила мне о вас. Имейте в виду, в этом городишке доктора приезжают и уезжают, как политики в бордель. Я не могу упомнить всех, но вы и вправду врезались в память. — Он ехидно подмигнул, и лицо прорезала широкая ухмылка.

Значит, чертова Шейла приходила к О’Рейли до него. Но знала ли она, зачем Давид хотел его видеть? Она никак не могла знать. Давид огляделся по сторонам и увидел только двух больных, с любопытством наблюдающих за посетителем.

— Послушайте, — Давид наклонился вперед, — через минуту я оставлю вас в покое. Я просто хочу задать вам один вопрос. Рассчитываю на вашу хорошую память. — Давид надеялся, что лесть поможет старику вспомнить. — Я понимаю, что прошла уйма времени, но помните ли вы ту ночь, когда я явился домой очень поздно и зашел в трейлер вместе с мисс Хейли? Мы были на рождественской вечеринке… Вы стояли у окна и видели, как мы… дурачились.

— К чему все эти воспоминания? — громко хохотнул О’Рейли — Мисс Хейли спрашивала меня о том же. Она строго наказала не болтать об этом. Так что извините, приятель.

Давид откинулся на стуле, понимая, что стараться бессмысленно. Конечно, прошло уже четырнадцать лет и О’Рейли наверняка не помнит ничего, с его-то пропитыми мозгами, но выбирать не приходилось — это был его единственный свидетель.

— Вы не из тех людей, которые подчиняются приказам женщины.

Старик пожал плечами.

Давид снова наклонился и сурово поглядел на него:

— Что она вам пообещала за то, что вы будете молчать? Я дам больше.

Это было ошибкой. Старик внезапно озлобился и оглянулся на своих соседей по палате:

— О чем это вы говорите? Послушайте… Она спросила меня, не видел ли я, как она заходила в ваш трейлер? Да, черт возьми, я видел. Ну и что? Все врачи, которые жили там до вас, делали то же самое.

— С Шей… С мисс Хейли? — уставился на него Давид.

— Я что, сказал это? — он холодно взглянул на Давида. — Именно поэтому я и запомнил. Я очень удивился, когда увидел ее там. Я-то думал, что она слишком хороша для того протраханного блохастого матраса, что лежал в вашем изъеденном крысами трейлере. Ну, сами на нее посмотрите!

Давид схватил его за руку:

— Вы правы, то, что вы видели в ту ночь, и впрямь не великое дело, но это происходило в машине, не так ли? Вспомните хорошенько и признайтесь честно! Она не заходила в мой трейлер, правда?

О’Рейли вырвал свою руку:

— Конечно, заходила. Я видел, как вы заходили вместе, обнимаясь так, будто не могли дождаться, когда сорвете друг с друга одежду, — сварливо огрызнулся старик. — В чем, собственно, дело? Почему бы вам не встретиться и не восстановить события? Подумайте, было бы весело! — он ехидно засмеялся. — И оставьте меня в покое. У меня своих проблем хватает, если вы еще не заметили.

Давид раздумывал, сколько денег потребуется, чтобы добиться правды, но почувствовал, что это ни к чему не приведет. Выбирая между силой убеждения Шейлы и его деньгами, О’Рейли, судя по всему, решит поставить на нее.

— От этого многое зависит, О’Рейли. Вас могут вызвать в суд как свидетеля, — попытался увещевать он, но у этого старого пропойцы не было страха перед законом. И если бы даже дело дошло до суда, О’Рейли отменный обманщик. Это тоже очень смущало Давида.

— И не вздумайте больше мне докучать, слышите! — крикнул старик вслед, когда Давид вышел из палаты.

* * *

Вместо того чтобы позвонить, Давид решил сразу поехать к Иену. У него было предчувствие, что Иен станет отговаривать его от визита, а Давид хотел увидеть, как поживает старый друг. Вокруг состояния его здоровья была какая-то тайна; никто не хотел говорить об этом. Давид поехал к хижине на такси и попросил водителя вернуться за ним через час.

Домик разваливался. Веранда почти разрушилась, на крыше местами не было кровли. Когда Давид взбирался по прогнившим ступеням, он услышал глухое рычание. Оно усилилось, когда Давид постучал. Через минуту Иен подошел к двери. Первое, на что обратил внимание Давид, — глаза друга. Там, где положено быть белкам, залегла грязно-желтая тень, а вокруг нее была розово-красная каемка. Кожа под глазами отвисла и сморщилась, на ней были жировые бляшки, как у человека с очень высоким уровнем холестерина. Лицо было изможденным и желтым. Волосы по-прежнему довольно длинные, но уже не пшеничные, а цвета гнилой соломы. Иен был похож на человека, который живет в темной пещере. От него исходил какой-то кислый запах. Они уставились друг на друга.

— Черт возьми… Ты!

— Да, я, — Давид протянул руку. Иен вяло пожал ее, задержав на мгновение.

— Заходи, ради бога. — Рычание внезапно стихло, и старый пес с трудом поднялся на искалеченные артритом задние лапы.

— Торн или один из его потомков?

— Странно, что ты об этом спрашиваешь… Он терпеть не может незнакомых людей. — Старый пес бешено колотил облезлым хвостом и облизывал руку Давида. У того запершило в горле, когда он погладил лобастую голову.

— Черт подери, а ведь он признал меня!

— И я тоже, старина, — засмеялся Иен, хлопнув его по плечу. — Заходи, выпьем.

В доме было грязно. Человеку, который здесь жил, было уже на все наплевать. Иен налил скотч по стаканам и вручил один из них Давиду. Друзья сели за кухонный стол, который был завален грязными пластиковыми тарелками с какими-то объедками и пустыми банками из-под собачьих консервов. Заметив, как Давид рассматривает стол, Иен взял мусорный пакет, сгреб в него все и запихнул пакет куда-то в угол. Торн неуклюже похромал к пакету и стал скрести его лапами.

— Он что, голоден? — не смог промолчать Давид.

Иен зажег сигарету и уставился на друга сквозь облако дыма, окутавшее лицо.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил он с нажимом на каждом слове. Он был тонкий, как тростник, и лишь живот, непропорционально раздутый, как воздушный шар, выпирал из его сморщенного торса.

— А ты не догадываешься?

Иен помолчал некоторое время, лицо его ничего не выражало. Глаза уставились в одну точку в притворном отчаянии или недоумении. Потом он заулыбался:

— Ты приехал, чтобы отобрать у меня работу… Просто ждал, когда удобнее выпустить когти.

Давид рассмеялся:

— На самом деле Хогг предложил мне что-то в этом роде.

— Нет, серьезно, что ты здесь делаешь?

Давид еще не решил, стоит ли говорить об истинной причине своего приезда. Но кто-то же должен об этом знать, и Иен, несомненно, лучшая кандидатура. Он был именно тем человеком, который знал Шейлу, знал очень хорошо.

— Я скажу тебе, если ты мне скажешь, что, черт возьми, с тобой происходит. Ты выглядишь серьезно больным, и ты не работаешь.

— Ничего особенного. Я просто слишком много пью… И иногда моя печень протестует. Я сейчас в отпуске, кто бы что ни говорил. У меня впереди еще три недели.

— Так, может, не нужно?.. — начал Давид, указывая на стакан, и тут же пожалел об этом. Это не его дело, и Иен был совершенно прав, проигнорировав его вопрос. Торну удалось разорвать пакет, содержимое мешка рассыпалось, и теперь он догрызал остатки еды.

— У тебя нигде не осталось собачьих консервов? — озабоченно спросил Давид.

Иен встал и порылся в шкафу.

— Да вроде нет, — с явным раздражением признался он. — У меня закончились все запасы.

— Я тебе вот что скажу: вижу, что ты не совсем здоров, поэтому я завтра проеду по магазинам и куплю все, что тебе нужно. Только скажи, что именно. У меня уйма времени.

— Спасибо, приятель. Буду очень признателен. — Иен тяжело плюхнулся на стул, движения явно утомили его. — Я сейчас не выбираюсь в город. Мне не нравится, что там творится.

— А что там творится?

— Везде шныряют эти засранцы. Я приехал сюда, потому что хотел быть подальше от всего. А теперь этот город наводнил бесконечный поток каких-то психов. — Он резко вытянул вперед руку. — Разве ты не видел, что творится в барах? Ты видел бары?

— Да уж. — Давид взболтал виски в стакане. Торн подошел, положил голову ему на колени и уставился глазами, полными печальной мудрости.

— Ну, давай, рассказывай, — допытывался Иен. — Какого черта ты приехал в Лосиный Ручей? Это неподходящее место для отпуска.

— А почему бы и нет? Я видел в городе много туристов.

— Но не таких, как ты.

— Ну, дело вот в чем: Шейла утверждает, что я отец ее близнецов. — Он помолчал, давая Иену время осознать сказанное. — Сначала я подумал, что это шутка или что она сошла с ума, но, когда она продолжала настаивать, мы сделали тест на ДНК. Он подтвердил, что она права. А ведь с результатами теста не поспоришь!

— Черт подери! — присвистнул Иен и покачал головой, глядя на Давида в остолбенении. Потом откинул голову назад и захохотал, демонстрируя тень прежнего обаяния. — Я знал! Я знал, что ты сгораешь от страсти к ней, как бы ты ни отрицал это! Так ты с ней переспал! — Он снова засмеялся, но вдруг стал серьезным. — Чего она хочет?

— Как обычно… Денег.

— Черт! — Иен провел рукой по жидким волосам. — А что ты будешь делать с детьми?

— Не знаю. — Какой смысл пытаться объяснять Иену, что ее беременность — это результат какого-то вероломного обмана, коварного похищения его спермы? Это вызвало бы еще больший взрыв веселья. И надо признать, идея того стоит. Было приятно видеть, как к Иену возвращается его прежняя эмоциональность. Изменения, происшедшие с ним, производили угнетающее впечатление, а изможденный вид и психическая деградация друга привели Давида в глубокое уныние. Глядя на Иена, он вдруг понял, как коротка человеческая жизнь.

Иен встал, извинился и скрылся в ванной. Минут десять прошло в полной тишине, не считая прерывистого сопения Торна. Давид уже собирался позвать Иена, когда зашумела вода в унитазе и очень бледный Иен вышел из ванной.

Он сел и налил себе чуть-чуть выпить.

— Забавно, — сказал он, — я почти поверил, что это мои дети. В городе многое болтали. Ее тогдашний бойфренд вышвырнул ее за ухо. Он знал, что это не его ребенок, но она ни в чем не признавалась. Я думал, может, Хогг виновник. С тех пор как Анита его оставила, он вился вокруг нее, как возбужденный кобель… Его не волновало даже, что люди начали сплетничать об этом. Но ведь он всегда ее любил.

— Завтра встречаюсь с детьми.

— Славная девчушка… Знаешь, такой нормальный дерзкий подросток. А вот мальчишка — темная лошадка. У меня такое чувство, что он очень умный. И выглядит странно — лицо, как у привидения. — Иен смотрел на друга с искренним сочувствием. — Уж лучше ты, старик, чем я.

— Я писал тебе несколько раз. Почему ты ни разу не ответил? — спросил Давид. В свое время ему было обидно, что Иен, вероятно не считая его достаточно близким другом, не захотел поддерживать переписку. Но, видя его нынешнее состояние, он понял, что у Иена совершенно отсутствовала инициатива. И потом, Иен всегда жил одним днем и, когда речь шла о людях, придерживался принципа «С глаз долой — из сердца вон».

Звук клаксона не дал Иену ответить на этот вопрос. Торн завыл, скорее по привычке. Ему явно было тоскливо.

— Это такси за мной.

— Эй, возьми мою машину. Ближайшие недели две она мне не понадобится. А так ты сможешь привозить мне продукты.

— Ты серьезно? — Машина, в общем-то, будет очень кстати. Он сможет вывезти детей на природу. А может, и сам уедет на день-другой… куда-нибудь в глушь.

Он заплатил таксисту за вызов и поехал в город на машине Иена, пообещав ему вернуться на следующий день с запасом продуктов, спиртного и сигарет.

Глава 15

— Это Миранда… А это Марк. — Шейла подталкивала мальчика в спину, пока девочка привстала на цыпочки и скромно чмокнула Давида в щеку.

За последние несколько недель Давид постепенно стал привыкать, что, как бы это ни было невероятно и как бы он ни надеялся на то, что когда-нибудь разберется во всем, но это все же его дети. У него не было к ним никаких чувств, кроме жалости и озабоченности. Он не ожидал, что встреча с детьми произведет на него какое-нибудь особое впечатление. Но на самом деле он был потрясен и взволнован, когда увидел их воочию. Сердце бешено застучало, ему вдруг стало очень жарко. Глаза наполнились слезами. Такая непрошеная реакция, такое саморазоблачение в присутствии Шейлы сильно разозлило его.

Миранда была очаровательной юной девушкой, чуть полноватой, с уже заметными признаками полового созревания, если, конечно, она не набила свой лифчик свернутыми в трубочку носками, как когда-то делала его сестра. Давид внимательно рассматривал ее лицо, пытаясь заметить какое-нибудь сходство с собой. У нее действительно были темные вьющиеся волосы и губы, полные, как у него, с загнутыми вверх уголками. Темные глаза под высоким лбом были широко расставлены. Ее рот немного напоминал рот его сестры — чуть кривоватая улыбка, обнажающая зубы. В то же время он не был уверен…

Мальчик настолько не походил на Миранду, что трудно было поверить, что они родственники. В нем не было ничего, в чем Давид мог признать черты своего клана, — он выглядел точно как Шейла. Огромная копна непослушных рыжих волос, довольно длинных, собранных в хвост. Лицо длинное и очень бледное. Он был нескладный и довольно высокий для своего возраста. Ему скорее можно было дать лет пятнадцать, чем тринадцать. Как и у матери, у него множество веснушек, глаза миндалевидные, но блекло-серые, как грязная вода, а не ярко-голубые, как у Шейлы. Мальчик старался не смотреть на Давида — неуклюже стоял, отказываясь даже поздороваться.

— Марк, не дури, — обратилась к нему Шейла. — Мог бы хоть притвориться, что у тебя есть манеры. Доктор Вудрафф — твой отец, и он приехал издалека, чтобы увидеться с тобой.

— Подожди, Шейла, — прервал ее Давид. — С какой стати ему восторгаться этим? Он не просил меня приезжать, и я не в обиде, что он считает меня занозой в… седалищном нерве.

Миранда захихикала, прикрыв рот руками. Давид тоже улыбнулся и протянул ей руку. Они обменялись рукопожатиями, и Миранда чересчур крепко сжала его руку, пытаясь сгладить нелюбезность брата. Потом он протянул руку Марку, который, растерявшись, на долю секунды прикоснулся своей влажной рукой к ладони Давида.

Дом был непривычно большой для этого городка, удобный и обставленный со вкусом. Шейла выглядела обворожительно в бледно-желтых джинсах и желтом свитере. На какое-то мгновение Давид представил картинку безупречной семейной жизни: он с этой красивой женщиной и их миловидными детьми в этом стильном доме. Отличная картина для утреннего сериала, реклама типичного счастливого семейства.

Они направились в гостиную, но Миранда схватила его за руку:

— Идем, посмотришь мою комнату. Я хочу показать тебе свои вещи.

Давид позволил утащить себя наверх, признательный Миранде за то, что она вела себя искренне и естественно. Они провели минут двадцать, разглядывая ее постеры, игрушки, коллекцию музыкальных записей и детские фотографии. Она предложила ему несколько фотографий, он взял пару снимков и сунул в свой бумажник. Потом Шейла позвала их вниз обедать.

Она приготовила жаркое.

— Вы ведь едите это у себя в Англии? — поинтересовалась она с ухмылкой, когда они расселись вокруг большого стола.

— Я нечасто ем мясо, только в перерывах между ящуром и коровьим бешенством…

Миранда закрыла лицо руками и рассмеялась.

— Ящур, бешенство?..

— Ну да. Эпидемия была несколько лет назад, и сейчас… Это заболевания, которые…

— Я вегетарианец, — внезапно сказал мальчик. — Мне отвратительна сама идея есть гниющую плоть мертвых животных. И еще я не пью секрета из коровьего вымени, не ем продуктов из молока.

— Ой, я тебя умоляю, — простонала Шейла. — Только не сейчас!

— А откуда ты получаешь протеин? — спросил Давид, стараясь быть серьезным.

— Бобы, тофу, орехи, зерновые, — ответил мальчик, первым накладывая себе в тарелку картофель и овощи. — В основном бутерброды с арахисовым маслом. В хлебе и орехах цельные белки.

— Но арахис — это бобовое, а не орех, — возразил Давид.

— Да, это так. — Мальчик впервые посмотрел на него. — Но он все же хорошо сочетается с хлебом.

Давид смотрел на Марка. Он удивительно, смущающе умен. Но выглядит очень странно — одновременно мрачный и уязвимый, мертвенно-бледное тонкое лицо и холодные глаза. В то же время он, скорее всего, очень ранимый парнишка, окруженный в этом доме сильными, напористыми женщинами. Давид не видел, чтобы брат с сестрой общались между собой. Было интересно, какие у них взаимоотношения. И внешне, и по характеру они были совершенно непохожи.

В конце концов, обед прошел вполне мирно. Миранда сглаживала все острые углы своими вежливыми вопросами и заразительным смехом. Даже Шейла казалась удивительно живой и общительной, пытаясь максимально разрядить обстановку. Пару раз Давид внимательно посмотрел на нее. Мать моих детей! Он обкатывал эту мысль в уме, стараясь абстрагироваться от своего мнения о ней как об опасной, мстительной, коварной стерве. Рассудительная мать, хороший добытчик, отменная хозяйка, эффектная женщина, сильная и достойная личность, если не обращать внимания на мелочи и не рыться в углах… гардеробов.

— Что теперь? — спросил он, когда дети на минуту вышли из комнаты.

— Теперь… Давай разберемся с деньгами и можешь катить домой. Приходи в пятницу. Дети в школе, а у меня выходной.

— Хорошо. Но я имею в виду, как я смогу проводить с ними время? — Он глазами указал в сторону кухни, где ребята возились с тарелками, тихо переговариваясь. — Я бы хотел встречаться с ними наедине. Может, с каждым в отдельности.

— Зачем это? — спросила Шейла. — Им не стоит слишком привыкать к тебе, ты же потом исчезнешь из их жизни. И тебе это, по-моему, ни к чему.

— Так не пойдет, Шейла! Либо я их отец, либо нет. Забыла, что сама мне говорила? Ты же все это затеяла, потому что Миранда хотела познакомиться со своим отцом.

— Ну хорошо, — прошипела она сквозь зубы и оглянулась на дверь в кухню. — Но ты должен быть осторожен. Я велела им никому не говорить, хотя Миранда не сможет хранить тайну, даже если от этого будет зависеть ее жизнь. Просто постарайся не появляться с ними в людных местах.

— В чем проблема? — понизил голос Давид. — Почему это так важно? Я подхожу на роль отца не хуже, чем кто-либо другой. Думаю, будет лучше, если они станут открыто говорить об этом. Иметь отца гораздо лучше, чем быть безотцовщиной, с точки зрения любого человека.

— Это мое дело! — выпалила Шейла в ответ. — Твоего мнения никто не спрашивает.

Они свирепо смотрели друг на друга, когда в гостиную вошли дети с фруктовым салатом и блюдом с мороженым. Марк с подозрением переводил взгляд с матери на Давида и обратно. Его бледно-серые глаза, казалось, проникали прямо в душу.

— Тебе что, уже пора уходить? — спросила Миранда, когда они закончили обед и Шейла появилась в комнате с курткой Давида в руках.

— Похоже, что да, — ответил гость. Миранда с легкостью вступила бы в пререкания с матерью. Она, несомненно, унаследовала ее сообразительность и была достаточно напориста и откровенна. Давид надеялся, что если она и его дочь, то, может, в ней есть что-то и от него — простота, скромные потребности, великодушие.

Он попрощался. Мальчик скрипучим голосом бросил «пока», а Миранда обняла его. Вот уж кто считал, что напал на золотую жилу! Она обрела отца, которого так хотела иметь! В ее глазах он должен быть самим совершенством. С этой ролью будет непросто справиться.

* * *

Давид взял за правило наведываться к Иену каждое утро, привозить ему газеты, продукты и, хоть и без особой охоты, виски, которое стало проклятием для друга. Было заметно, что Иен пытается уменьшить дозу, что в его случае означало выпивать одну бутылку в день, а не две. Давид хотел помочь ему побороть это пристрастие, но решил подождать, пока восстановятся их былые дружеские отношения. Иен плотно запер свои эмоции, и у него, по всей видимости, совсем не было близких людей.

Давид всю неделю не видел детей. Он звонил Шейле почти каждый день, чтобы уговорить ее не препятствовать их общению, но она отметала все его просьбы, требовала подождать до пятницы, а за это время «поговорить с моим адвокатом и обсудить детали выплат на содержание детей с моим банком». Давид ничего этого не делал. Она, казалось, надеялась, что ограничение в общении с детьми вынудит его разобраться с их финансовыми вопросами, но ее логика тут не срабатывала. Он никуда особенно не торопился. Чем больше она настаивала на ускорении процесса, тем больше он убеждался, что нужно подождать и посмотреть, что получится.

Прошло почти две недели с тех пор, как он приехал. Давид позвонил в отдел кадров больницы в Кардиффе и сообщил, что хочет взять отпуск за свой счет. Там были не в восторге, но он знал, что было уже несколько подобных прецедентов. Другие доктора так делали, причем некоторые по нескольку раз. Давид сослался на личные проблемы. А разве это не так? До того как он уехал, по больнице ходили разные слухи — о его аварии в пьяном виде, о ссоре с Пейн-Лоусоном и о том, что от него ушла жена… Все это обрастало какими-то удивительными подробностями. Он с радостью покинул больницу на время, чтобы эта пыль улеглась. Да и Изабель надо было все обдумать и принять решение — оставаться или уходить.

* * *

В пятницу Давид уехал от Иена раньше обычного, чтобы успеть на встречу с Шейлой у нее дома.

Снег повалил всерьез, хлопья величиной с перепелиное яйцо безостановочно сыпались с белого бархатного неба. Они падали медленно, но густо, и, пока Давид выбрался из машины и подошел к двери дома Шейлы, он успел весь покрыться белым пушистым слоем. Когда она впустила его в дом, он снял куртку и стал яростно вытряхивать ее за дверью.

— Почему ты сказала мне, что Иена нет в городе? — сразу спросил Давид.

— Я не хотела, чтобы ты с ним связывался. Он — из разряда плохих новостей. Но тебя ведь это не остановило, не так ли? Как я слышала, ты почти все время проводишь в его доме. Только никогда не вози туда детей.

— У меня такого и в мыслях не было. И потом, почему тебя так волнует, как я провожу свободное время?

— Ты прекрасно понял, что Иен — законченный алкоголик. Совершенно неизлечимый случай… и к тому же негодяй, — добавила она с холодным презрением, покоробившим Давида.

— Алкоголизм — это заболевание, Шейла. И ты, как медсестра, должна это знать.

— Да уж знаю! — насмешливо ответила женщина.

Они стояли в прихожей. Шейла по обыкновению скрестила руки и прислонилась к дверному косяку.

— Ты звонил МакКриди?

— Нет, но с ним связывается мой адвокат.

Она несколько минут смотрела на него, не произнося ни слова. Она выглядела как-то иначе. Ее обычно аккуратно расчесанные волосы были в полном беспорядке, на лице ни следа косметики, только блеск для губ, отчего ее рот выглядел влажным и жирным. На ней были потертые джинсы с двумя прорехами на левом бедре и облегающая футболка, сквозь выношенный хлопок которой виднелся белый кружевной бюстгальтер. Странный был вид, слишком будничный, почти неряшливый и, тем не менее, до жути сексуальный. Интересно, о чем она думала, когда вырядилась так, какой психологический трюк задумала исполнить на этот раз? Было заметно, что в душе у нее идет какая-то внутренняя борьба. Она была явно расстроена и сердита, но не хотела этого показывать. Хотя раньше ее ничто не могло сдержать. Наконец она прервала молчание.

— А ты не собираешься возвращаться домой? — задала она довольно резонный вопрос. — Я не понимаю, что тебя сюда привело. Думаю, нам нужно остановиться на сумме, предложенной МакКриди. — Шейла осмотрела его сверху донизу, откровенно задержав взгляд где-то на уровне пряжки ремня.

Давиду захотелось немедленно уйти. Оставаться на ее территории наедине с ней было опасно. Он не забыл, на что она способна. Это просто дьявол во плоти — миловидный, интригующий, даже очаровательный, пока не выльет на тебя злобу, ехидство, презрение или еще что похуже. Но он должен был с ней встретиться.

— Давай я повешу твою куртку возле обогревателя, — вежливо предложила она, протягивая руку к его куртке, но не двигаясь с места. Потом, разрушив иллюзию радушной хозяйки, опять уставилась на его ширинку. Давид ощутил, что шея зарделась привычными алыми пятнами, и проклинал себя за то, что допустил этот идиотский маленький спектакль.

— Приготовить тебе кофе? Или что-нибудь покрепче? — спросила она с улыбкой.

— Кофе, — холодно согласился он, чувствуя, как пылает шея.

— Устраивайся поудобнее, — сказала Шейла, подтолкнула его в гостиную и вручила газету «Новости Лосиного Ручья».

Гостиная была странно стерильна — никаких личных вещей, не было даже вещей, принадлежащих детям. Давид сел и попытался сконцентрироваться на статье о проблеме наркомании среди молодежи города. Он вдруг подумал: а сталкивались ли дети, его дети с этой проблемой? Через минуту он услышал, как хлопнула входная дверь. Он встал с дивана и подошел к окну. Он инстинктивно отшатнулся, когда увидел, что Шейла открывает багажник машины Иена. Что она там делает, видно не было. Он быстро вернулся к дивану и сел на место. Сердце бешено стучало. На ум пришла мысль о бомбе, но он с улыбкой отогнал ее прочь. Зачем его убивать, когда можно добраться до его денег? Нельзя погонять мертвого коня. Может, она просто что-то выслеживала? Странно!

Через минуту Шейла вошла в комнату, держа в руках две чашки, и села. Она испытующе посмотрела на него. Напротив окна, в слепящем свете снежного дня она выглядела очень усталой. Темные круги легли под глазами на белой как мел коже. Возможно, его присутствие в городе нервировало ее больше, чем он предполагал. Некоторое время она молча пила кофе, потом глубоко вздохнула и начала:

— Я хочу поговорить с тобой насчет Марка. Есть два варианта. Спецшкола в Виннипеге. Содержание в ней стоит двадцать две тысячи долларов в год, но это отличное заведение. Если ты не захочешь платить за нее, есть другие, менее привлекательные варианты.

— Спецшкола? О чем ты говоришь? — встревоженно спросил Давид. — Мне показалось, с интеллектом у него все в порядке.

— Более чем в порядке. Но есть еще проблемы с поведением, с которыми я не собираюсь больше мириться.

— Ты ничего не говорила об этом.

— Ну, так сейчас говорю.

— Но подростки склонны к перепадам настроения, с ними бывает трудно. Это нормально, — запротестовал Давид. — А Миранда знает об этом… о том, что ты хочешь его отправить?

Шейла уставилась на свои колени.

— Совершенно ничего не знает. И не вздумай ей об этом сказать, слышишь?

— Значит, она не захочет, чтобы его отправляли в какую-нибудь…

— Нет. Но меня это не волнует. В его характере есть темные стороны, и он возмутительно дерзок. Думаю, он не научит Миранду ничему хорошему. Она слишком сильно о нем беспокоится, а ей бы следовало веселиться со своими друзьями. Нормальными детьми.

— Хм. Темные стороны. Интересно, откуда это в нем?

— Послушай, — Шейла повысила голос, — я провела большую часть своего детства во всяких интернатах. Они были намного хуже, чем тот, в который можно определить Марка. Что в этом плохого? Вы, в Англии, тоже посылаете своих детей получать образование. Ты, наверное, и сам учился в школе-интернате. — Она гневно мотнула головой. — Поэтому не нужно мне тут читать морали.

— А чему ты хотела его научить в такой школе? — поинтересовался Давид.

— Заботиться о себе, прежде всего, — резко ответила Шейла. — Мне пришлось научиться, и это пошло мне на пользу. В таких заведениях учишься в первую очередь заботиться о своих интересах.

— Тут я тебе полностью верю, — согласился Давид. — Уж это ты умеешь отменно.

Шейла, казалось, готова была удавить его за оскорбление. Давид чуть не рассмеялся. Вот это была настоящая Шейла, такая, какой он ее знал. Его больше устраивал ее бушующий гнев, чем этот томный взгляд с поволокой.

— Слушай, тебе нужно быстро решать, иначе придется оплатить кучу счетов от адвоката. Я не хочу, чтобы ты тут долго болтался. В этом нет необходимости. Разве твоя жена не хочет, чтобы ты вернулся?

— О нет, не хочет, — засмеялся Давид. — Ты об этом позаботилась.

— Ну, на самом деле мне глубоко безразличны твои семейные проблемы. Я хочу, чтобы деньги были на моем счету к концу недели. Как я уже говорила, две тысячи в месяц — вполне посильная сумма для человека с твоими доходами. Так что действуй, или мне придется поступить иначе.

— А что ты, по-твоему, можешь мне сделать?

— Припечатать тебя судебным постановлением, вот что.

Давид встал, не прикоснувшись к кофе, и пошел в прихожую за своей курткой. Но Шейла знала, когда нужно отступить. Она пошла следом и остановила его, положив руку ему на грудь.

— Да ладно тебе, Давид, не нужно до этого доводить, — успокаивающе проговорила она. — Подумай. Давай не создавать друг другу трудностей… ради детей. Ты же хочешь, чтобы им было хорошо, правда? Просто будь благоразумен.

— Чтобы им было хорошо, говоришь? И поэтому хочешь отослать их в какую-то гнусную «спецшколу»?

Сама идея, что Шейла планировала использовать его, чтобы избавиться от своего сына, возмутила Давида.

— Я заеду за ними завтра в десять утра. Если тебя это не устраивает, я улечу отсюда ближайшим самолетом и тебе придется платить этому долбаному мистеру МакКриди за то, что он будет охотиться за мной и моей чековой книжкой по всему миру.

* * *

Он ехал по дороге к игровому полю. Толстый слой снега прикрыл несколько коварных выбоин, и он еле протолкал машину до стоянки. Давид вышел из машины и ступил на лед, тот проломился, и он по щиколотку погрузился в ледяную жижу. Давид громко чертыхнулся и обошел машину сзади. Багажник не запирался. Знала ли об этом Шейла? Он открыл его, но ничего не увидел, кроме пары грязных резиновых сапог, спущенной запаски и каких-то грязных тряпок. Давид поднял их по одной, но ничего предосудительного не обнаружил. Потом приподнял уголок насквозь промокшего коврика на дне багажника и нашел то, что искал. Это, конечно, была не тикающая бомба, а пакет размером с брошюру, завернутый в упаковочную бумагу, а сверху в целлофан. Он прощупал сверток. Внутри были маленькие твердые продолговатые предметы, которые, соприкасаясь друг с другом, цокали, как стеклянные. Интересно, зачем они здесь и для кого? Давид раздумывал, не развернуть ли сверток, но воспитанное в нем уважение к чужой собственности заставило его положить загадочный пакет на место. Он выехал с коварной дорожки и направился в гостиницу за сухими носками и ленчем вместо пропущенного завтрака, на чем настаивала Тилли.

* * *

Они втроем сидели в кафе здорового питания Бини и угощались соевым бургером. Расположившись у окна, они наблюдали, как горожане, уже нарядившиеся в теплую зимнюю одежду, осторожно семенили по скользкому тротуару. Пикапы с огромными шинами ползли по проезжей части, две брошенные машины загромождали дорогу напротив кафетерия Бини, на каждой из них высилась огромная снеговая шапка.

Они были единственными посетителями (заведение явно не процветало в этом необразованном обществе). Их обслуживал молодой человек с длинными волосами, вероятно, сам Бини. Одет он был в длинный восточный халат, полы которого развевались вокруг его длинных ног, постоянно угрожая запутаться. Миранда отвела взгляд от этого зрелища, опасаясь, что ее разберет смех. Она склонила голову и вгрызалась в свой бургер. Вдруг она что-то вспомнила и стала рыться в маленькой красной кожаной сумочке, потом вручила ему конверт:

— Мама просила передать тебе это. Оно пришло на наш адрес, но это для тебя. От кого?

— Разве твоя семья не знает, где ты остановился? — резко спросил Марк, прервав почти часовое молчание — все это время он был погружен в чтение какого-то журнала о музыкальных инструментах.

— Вообще-то, нет, — убитым тоном признался Давид. Он думал об Изабель почти каждую ночь, в полудреме вызывая в памяти ее лицо, лаская нежное тело. Ему не приходило в голову сообщить ей свой адрес, потому что она была непреклонна в том, что он должен уехать и не беспокоить ее до возвращения. Она знала, что может послать ему письмо электронной почтой, когда захочет, но почему-то этого не делала. И все же было неразумно не послать ей свой временный адрес и номер телефона на всякий случай. Ему вдруг отчаянно захотелось получить от нее хоть что-нибудь, хоть несколько строк.

— Вы не обидитесь, если я прочитаю его прямо сейчас? — спросил он детей.

— Нет, — хором ответили двойняшки. Давид разорвал конверт, и Миранда придвинулась чуть поближе, в надежде суметь прочитать письмо через его плечо.

Давид! Уже две недели, как ты уехал, а я не получила от тебя ни слова. Я думала, у тебя хватит совести связаться со мной и сообщить, что происходит. Я послала электронное письмо, но оно вернулось назад. Поэтому высылаю письмо на адрес Шейлы Хейли, поскольку ты не дал мне свой адрес.

У нас тут черт знает что творится, к твоему сведению. Дом был взломан и ограблен на прошлой неделе. Все разрушили и испортили. Грабители легко проникли в дом через зимний сад. Ущерб составляет несколько тысяч. В полиции говорят, что это подростки. Как ты знаешь, у нас особо нечего красть. Но они прошлись по дому с баллончиками красной и оранжевой автомобильной краски и загадили все — мебель, картины, одежду в шкафу, внутренность холодильника, полотенца, шторы и даже твою русскую икону. Просто от скуки. Я отнесла икону специалисту-реставратору — пока ничего неизвестно. Я не смогла найти твою гитару, так что, если ты не взял ее с собой, боюсь, ее украли.

В полиции говорят, что кто-то должен жить в доме, иначе это может случиться снова. Могут вселиться самовольно, и тому подобные ужасы. Если честно, меня сильно угнетает этот дом, да и Пол настаивает на моем присутствии в Лондоне до окончания работы.

Я звонила в больницу, и они сказали, что ты попросил месяц за свой счет после трехнедельного отпуска. (Было бы намного лучше, если бы ты сам сообщил мне об этом и мне не пришлось бы спрашивать секретаря о твоих планах.)

Чтобы избежать повторения этих неприятностей, может, найдем кого-нибудь, кто поживет в доме несколько недель? У Пола есть племянница, которая учится тут в университете и живет в какой-то гостинице. Она с удовольствием поживет в доме. Будь любезен, сообщи мне, как ты относишься к этой идее, чтобы я могла заняться этим вопросом. Весь дом нужно вычистить, отремонтировать, а она сказала, что сможет с друзьями и отремонтировать, и покрасить.

Пожалуйста, пришли мне ответ как можно скорее.

Изабель.

— О Боже! — воскликнула Миранда, которой удалось-таки прочитать часть письма, хотя Давид и пытался прикрыть его рукой. — Это ужасно! Я не приеду к тебе в гости в Англию, раз там живут такие кретины! Бедная женщина! Только представь себе, — обратилась она к брату, — какие-то ребята залезли в папин дом и испортили все вещи краской из баллончиков! — Она снова повернулась к Давиду. — У нее много одежды?

— Нет, она никогда особо не интересовалась одеждой, — осторожно проговорил Давид. — Но она всегда отлично выглядела, даже в самых простых вещах.

— Боже мой, я бы совершенно потеряла голову.

Марк шумно вздохнул и закатил глаза вверх, но было заметно, что его определенно заинтересовала идея проникновения в чужой дом и причинения серьезного ущерба. Он явно не отказался бы задать еще несколько вопросов, но при этом сохранить демонстративное равнодушие. Он снисходительно потрепал сестру по голове, потом встал и отправился поговорить с Бини. Он, вероятно, был тут постоянным посетителем — это было единственное место, где этот подросток, убежденный вегетарианец, мог перекусить, ожидая, пока мать придет домой. Казалось, этим двоим есть о чем поговорить. Миранда продолжала болтать, рассказывая Давиду о разных дизайнерских кроссовках и всевозможных способах, при помощи которых она собирается раздобыть деньги на их покупку. Давид слушал ее одним ухом, нацелив другое в сторону Марка, пытаясь уловить, о чем тот говорит с парнем в халате. В то же время он пытался подавить в себе возникшее сильное ощущение злого рока или неотвратимой беды. Оптимизм и надежда вдруг покинули его. Ему захотелось поскорее избавиться от детей и позвонить домой… Домой? У него больше не было того дома, который он знал и помнил.

Глава 16

Дорога замерзла, а затем лед покрыл толстый слой пушистого снега. Эффект был такой же, как у банановой кожуры на натертом паркете. Давид вытащил цепь из-под заднего сиденья старенького «форда» и с трудом закрепил ее вокруг шин. С ужасающим лязгом он двинулся к хижине Иена.

Пока он ехал, снова вспомнил о пакете в багажнике. Он мог предназначаться Иену. Но что могло понадобиться Иену от Шейлы? Может, он что-то заказал по почте на адрес больницы или на ее адрес? Но к чему такой таинственный способ доставки? Почему она просто не попросила его передать пакет Иену? Стекло, коротенькие стекляшки, стеклянные палочки, стеклянные трубочки, стеклянные пробирки… стеклянные ампулы. Стеклянные ампулы! Давид совершенно непроизвольно надавил ногой на тормоз, и, несмотря на цепи, машина юзом пошла к обочине, пока не остановилась у самого кювета. В этот самый момент он заметил стадо овцебыков, бредущих по узкой тропинке, которая вела к хижине. Давид удивленно выпрямился, он знал, что эти животные редко отваживаются выбираться из тундры, а она милях в семидесяти отсюда. Давид слышал, что иногда стаи волков гонят их на юг.

Ошеломленный, он медленно подъехал ближе, но при звуке тарахтящих цепей огромные животные обратились в бегство, потешно прижимаясь друг к другу — плечо к плечу, шеренга к шеренге, двигаясь как одно целое. Их длинные мохнатые юбки под брюхом красиво развевались, когда они мчались среди деревьев. Давид вспомнил, как Спящий Медведь когда-то рассказывал, что один фунт тонкого подшерстка овцебыка можно растянуть в нить длиной в десять миль.

— Ты видел этих потрясающих животных? — спросил он Иена, когда внес покупки.

Как обычно, Иен вручил ему двадцатку, которая не покрывала стоимости покупок, но компенсировалась арендой машины.

— Овцебыков? Один Бог знает, что они тут делают. Торн с ума сходил.

Иен налил выпивку из новой бутылки и вручил один стакан Давиду.

— Ты вчера не приезжал. А у меня нет твоего телефона, так что я не мог позвонить.

— А почему ты не посмотрел в телефонном справочнике или не узнал в справочной? «Счастливый старатель», помнишь?

— Я все ждал, ждал, а потом напился и забыл.

— Тебе что-то было нужно?

— Нет. Просто я привык, что ты приезжаешь каждый день.

Давид все ждал, когда Иен найдет повод порыться в багажнике.

— Как отношения с детьми?

— Все в порядке, спасибо. Миранда действительно милая и к тому же дерзкая. Марк… Не знаю. Шейла говорит, что у него проблемы с поведением. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Да ну, ради бога, у всех подростков проблемы с поведением. Эта женщина думает, что все знает. Она очень хорошо умеет манипулировать людьми, использовать их, но ничего не знает о человечности. Она как падальщик, росомаха. Знаешь, как их называют? Прожорливые твари. Это точно о ней.

Давида удивила горечь, с которой говорил Иен. Возможно, у него тоже были причины ненавидеть эту женщину. Свои причины. Между ними точно были какие-то сомнительные сделки. Давид больше не мог сдерживаться:

— Думаю, в багажнике есть пакет, который предназначается тебе.

Иен вздрогнул всем телом, будто от электрического разряда.

— Что она тебе сказала? — резко спросил он.

— Ничего. Просто я увидел, как она прячет его в машину.

Иен удивительно быстро вскочил и кинулся из дома, тотчас вернувшись с пакетом в руках. Какое-то мгновение он стоял посреди комнаты, с сомнением глядя то на дверь в ванную, то на Давида, то на пакет.

— Ради бога, какую гадость мне пришлось перевозить? Выкладывай! — сердито выпалил Давид.

— Демерол.

— Демерол?! — Давид уставился на друга.

— Я думал, ты мог догадаться. Раньше. Когда это все только началось. Я сижу на игле… уже много лет.

— Сколько ты колешь?

— Около тысячи в день.

— Тысяча… Боже мой! Как, черт возьми, ты их достаешь? — Давид знал нескольких докторов, которые подсели на иглу, двух-трех человек даже в Кардиффе, но чтобы больше чем за десять лет никто не узнал… Это слишком большой срок!

— Да ладно тебе! Где твои мозги? — Иен в раздражении готов был обидеть, но внезапно замкнулся и плюхнулся на ближайший стул. — Сам-то как думаешь?

— Но не Шейла же?!

Иен поднял голову и посмотрел на друга:

— Ты видел дом, в котором она живет… на свою сестринскую зарплату? Ее одежду, ее машину, ее мебель? Не говоря уже о ее банковском счете. — Он откинулся на спинку стула и стал с усилием разрывать пакет. — И посмотри, как я живу… на зарплату врача. Ты в состоянии вычислить, сколько будет дважды два?

— Но как ей удается делать это безнаказанно? Неужели никто не ведет учета?

— Конечно, ведет. Она сама. Она полностью отвечает за все заказы, распределение и счета. Ты никогда не видел маленькой связки ключей у нее на поясе? В аптеку никто, кроме нее, не входит. Даже Хогг должен просить ее, если ему что-то требуется. — Он зубами разорвал пакет. — Я живу в страхе, что она может уехать в отпуск.

Наконец он смог достать множество ампул из свертка. Они покатились по столу во всех направлениях, он еле успел схватить одну из них прежде, чем она упала на пол и разбилась.

— Хотя она с этим хорошо справляется. Если я плачу ей вперед, она заранее обеспечивает меня нужным количеством. Но все равно трудно рассчитать. — Он улыбнулся. — Я все-таки предпочитаю, чтобы она была на работе. Я иногда могу перестараться.

Он рефлекторно сжал ампулу в кулаке и стал закатывать рукав.

— Я сейчас, — сказал он, поднимаясь.

— Только один вопрос, прежде чем ты уйдешь, — сказал Давид, стараясь не допускать сарказма в голосе. — Ты мне именно поэтому дал машину? Чтобы самому не ездить? Или чтобы Шейла не ездила?

— О нет! Это никогда не приходило мне в голову. Правда! Обычно доставка — не проблема, но, честно говоря, она ненавидит приезжать сюда, да и люди обращают внимание. А когда выяснилось, что ты часто приезжаешь ко мне… Это была ее идея. Идиотская, как оказалось. Она никогда не была так неосторожна. — Он пожал плечами и направился в ванную.

Поддавшись импульсу, Давид встал и ушел. Он ехал, тарахтя цепями по льду. В зеркало заднего вида он заметил, как Торн несется следом за ним, отчаянно лая. Его гнев и отвращение внезапно исчезли, и он остановился, чтобы попрощаться с расстроенной собакой. Торн умоляюще глядел на него, прося не покидать хозяина. Не уезжай. У него нет друзей. Не покидай его.

Давид обнял старого пса, зарывшись лицом в теплую мохнатую шею. Он не имел права судить Иена. Этот человек был наркоман, а не злодей. Давид так и не узнал, почему Иен вообще приехал в Лосиный Ручей, какая нужда или преступление привели его сюда. В молодости Иен иногда бывал бесшабашным, даже безответственным, но он хороший, внимательный врач, честно выполняющий свою работу и даже более того. Но пагубное пристрастие теперь было сильнее его. И все же Давид решил, что он не имеет права контролировать дела Иена; то, как он справляется с обязанностями, касается только больницы.

Давид знал, что в Лосином Ручье работали люди и похуже; Джени рассказывала ему шокирующие истории. Настоящие автобиографии не были обязательным требованием при приеме на работу в здешнюю больницу, а потому сюда легко мог попасть и законченный алкоголик, и человек, употреблявший петидин, и кто-то с криминальным прошлым, и просто некомпетентный, опасный человек с сомнительной квалификацией. Иначе в этой глуши почти невозможно было заполнить вакантные должности.

Давид развернул машину и вернулся к Иену, пребывавшему теперь в счастливом опьянении.

* * *

Извини, что не отвечала на твои звонки. Я теперь очень занята. У меня новый заказ. Пол предложил мне поехать с ним в Дубаи, оформлять там сеть гостиниц. В основном я буду работать в Лондоне, но довольно часто придется выезжать на место. Надеюсь, ты за меня рад. Эта работа может растянуться на годы. У меня полная свобода действий — я буду делать все, включая рестораны, фойе и тому подобное. В связи с этим возникает такой вопрос. У Томпсонов есть друзья, которые заинтересовались нашим домом. Но они хотят не взять его в аренду, а купить. Они позвонили мне и назвали сумму в 290 000 фунтов. Марджори, должно быть, сообщила им обо всем, что случилось в доме (и с нами), и они решили, что мы захотим выехать из него. Из интереса я позвонила агенту, и он пришел взглянуть. Он подтвердил цену. Она была бы выше, если бы дом не был в таком состоянии. Я была потрясена. Честно говоря, я думаю, это наилучший выход. Сообщи мне, что ты думаешь по этому поводу.

На сем прощаюсь, всего наилучшего.

Изабель.

«Всего наилучшего!» Давид уставился на экран. Куда ушли любовь, поцелуи, объятия? Что произошло с желанием, со всеми этими «скучаю, жду»? Чертов Пол Деверо! Кто он такой, чтобы отнимать у него жену? Давида накрыла мощная волна печали. В груди появилась боль, тяжелая как камень, даже дышать стало трудно. Но он сидел в офисе Тилли, и хозяйка крутилась поодаль, притворяясь, что раскладывает бумаги в папки.

Ему отчаянно хотелось поговорить с Изабель, но она мастерски избегала этого. Возможно, он для нее уже так мало значит, что с ним не стоит и говорить. А может, ее отдаление — это своего рода наказание, чтобы показать, насколько он ничтожен. Он щелкнул мышкой на надпись «ответить».

Изабель!

Тон твоего письма причинил мне боль. Звучит так, будто мы с тобой просто бизнес-партнеры, а не партнеры по браку (мы все еще женаты).

Поздравляю с заказом в Дубаи. Очевидно, для тебя это очень хорошо, но, может быть, следует сначала сказать мне, как ты видишь наше с тобой будущее, если, по-твоему, оно у нас есть.

Решение в отношении дома мне кажется слишком поспешным с твоей стороны. Меня нет всего три недели, а ты уже полностью разрушаешь нашу жизнь. Это строение — мой дом, твой дом, наш дом. Но ради бога, избавляйся от него. Он все равно слишком велик для нас. Начать заново в новом доме, возможно, будет для нас даже лучше. Оставляю это на твое усмотрение. Я приму любое твое решение.

Но все же, будь любезна, поговори со мной лично как можно скорее. Позвони мне.

С любовью, Давид.

Он щелкнул мышкой на надпись «отослать», даже не перечитав написанного. Он высказал, что чувствует, она должна знать об этом. Спустя десять секунд его охватила паника, и он пожалел, что был так суров, так категоричен. А дом… Они прожили в нем шесть лет, и он думал, что это навсегда. На самом же деле он только что разрешил ей избавиться от дома. Если когда-нибудь Марк и Миранда захотят приехать к нему в гости или остаться с ним жить, куда он их привезет? Вся ситуация казалась совершенно нереальной. Тилли была где-то за его спиной, чутко следя за его настроением. Давид почувствовал, как ее рука на мгновение коснулась его плеча.

— С тобой все в порядке?

— Да, Тилли, спасибо. — Он вздохнул и встал. Поднимаясь наверх, он ощутил глубокую депрессию. Он находился за тысячи километров от супруги, и не было ни единого шанса на тесную связь, на взаимопонимание. Но что тут еще понимать? Нужно признать, что стать отцом — довольно значительное событие, но он не чувствовал ни возбуждения, ни энтузиазма. На самом деле идея познакомиться поближе с этими беззащитными подростками, а потом счастливо оставить их самих заботиться о себе теперь очень пугала его. Их будут разделять тысячи миль, как он сможет помочь детям, если им потребуется его помощь?

Он оглядел беспорядок, царящий в комнате. Безвкусный интерьер резал глаза, как яркие огни дискотеки, каждый раз, как он открывал дверь. Дня два назад Давид запретил Тилли прибирать в комнате — он инстинктивно чувствовал, что она не обязана складывать его вещи, убирать их на место, стирать, поправлять простыни и взбивать подушку. Он объяснил ей свое решение тем, что она и так делает для него слишком много.

Давид плюхнулся на стул и закрыл лицо руками, пытаясь отгородиться от противоречий и сложностей своей будущей жизни. Что бы он ни выбрал, все плохо! Он не мог остаться здесь ни в коем случае. Но что будет, когда он вернется домой? Каково ему будет, если Изабель решит бросить его из-за этого долбаного Деверо? Где он будет жить?

В дверь решительно постучали. Давид вскочил с розовой кушетки и заправил рубашку в джинсы. Так обычно стучала Шейла. Его вдруг разозлила собственная реакция. Она не может вот так просто, без предупреждения, приходить к нему в номер. Он снова сел, решая не отвечать. Стук повторился, на сей раз сильнее. Давид чертыхнулся и пошел к двери. Это был Хогг.

— Хогг! — воскликнул Давид. Гость нахмурился. — Эндрю… Пожалуйста, заходите.

Хогг зашел, бегло осмотрел комнату, замечая беспорядок и незастеленную кровать с пурпурным покрывалом.

— Прошу прощения за вторжение, я не мог дозвониться и решил, что проще зайти и поговорить с вами. Славный денек, но тротуары очень опасны. Мне сейчас только и не хватает, что поскользнуться и поломать ногу.

— Вам нужны муклуки, — посоветовал Давид, кивая на дорогие итальянские туфли на ногах гостя. — Они не скользят. Я и сам собираюсь зайти в Центр Дружбы и присмотреть их себе.

— Вы в обморок упадете, когда увидите цены. Изделия народных промыслов нам, обычным горожанам, совсем не по карману. И все из-за туристов.

Они стояли посреди комнаты, и Давид проклинал себя за то, что не попросил у Тилли несколько обычных стульев. Он указал Хоггу на кушетку, но тот, будучи безнадежно толстым, представил себе перспективу, как сначала утонет, а потом будет выбираться из этого хитроумного сооружения, и предложил:

— Почему бы нам не зайти в закусочную через дорогу? У них там готовят неплохой старинный яблочный пирог.

Давид быстро зашнуровал ботинки и натянул куртку. Он ломал голову, что заставило Хогга прийти к нему. Не в его привычках наносить визиты вежливости, к тому же они никогда не были друзьями. Хогг казался довольно поверхностным человеком, но он действительно любил Шейлу. Все это знали, и теперь Давид прикидывал, не связан ли его неожиданный визит с ней. Может, он что-то узнал. Может, она сама сказала ему.

Они зашли в кафе и сели в кабинку у окна. Хогг с преувеличенной вежливостью поздоровался с официанткой.

— Как обычно, две порции, — сказал он, подмигивая. — Мы жалели, что вы не пришли в кафе на прошлой неделе, — добавил он с напускной обидой. — Я был очень расстроен. Мне сказали, что вы, вероятно, останетесь тут… Это правда? — Он постучал толстеньким указательным пальцем по столу, требуя объяснений такого фривольного поведения.

Давид не был готов ответить. Шейла не хотела, чтобы причина его приезда стала достоянием гласности. С другой стороны, почему это она указывает, с кем ему говорить? Тем более детей следует защитить, а Хогг их лечащий врач. Конечно, он должен быть в курсе. Это же он брал анализ на тест ДНК.

— Это довольно сложно… Вы можете хранить секреты, Эндрю?

— Конечно, конечно. Давайте, выкладывайте!

— Судя по всему, я отец детей Шейлы. Точнее, я действительно их отец. Поэтому я и здесь.

Для Хогга это был такой удар, что кровь отхлынула от лица, и какое-то мгновение казалось, что он сейчас упадет в обморок. Он уставился на Давида, но глаза казались расфокусированными, будто он видел Давида сквозь туман.

— С вами все в порядке? — встревожился Давид. Он вдруг вспомнил, как Иен говорил, что Хогг ведет себя так, будто он отец этих детей. Возможно, он правда так считал.

— Конечно, в порядке, — выдохнул Хогг. — Просто… это так неожиданно.

— Извините, что вывалил это на вас, но вы сами спросили.

— Конечно, конечно.

Статная официантка, которая говорила с техасским акцентом, подошла к ним с двумя тарелками в руках. Вокруг нее витал аромат духов и запах горячего яблочного пирога. Она быстро принесла огромные, как ведра, чашки кофе латте, он был почти белый от сливок. Хогг насыпал большую порцию сахара и долго помешивал кофе ложкой, уставившись на вращающуюся пенку. Казалось, у него совсем пропал аппетит.

— Может, стоит провести тест на ДНК, — наконец произнес он, — прежде чем вы полностью поверите в это.

— Уже. Иначе я сюда не приехал бы. Для меня и жены это было ужасным потрясением. Я не имел ни малейшего представления об этом… какие-то три месяца назад.

У старика над бровью выступили жемчужины пота, и его мертвенная бледность сменилась лихорадочным румянцем. Давид подозревал, что у Хогга сердечный приступ или удар. Он выглядел серьезно больным.

— Я думал, что это вы брали анализ крови у Шейлы и Марка, — признался Давид. — Простите. Я просто так подумал.

— Не беспокойтесь. Я ни слова не скажу. — Ему явно было трудно дышать. Он достал большой платок и вытер лицо. Потом схватил сахарницу и по рассеянности снова насыпал сахар в уже сладкий кофе. Снова тщательно перемешал, пару раз постучал ложечкой о край чашки и аккуратно положил ее на блюдце. — Я даже не представлял, — добавил он.

— Ну, Шейла настаивала, чтобы никто не знал. И не спрашивайте почему. — Давид глотнул кофе из огромной чашки и откусил кусочек тяжелого пирога. — Я думал, вы хотели поговорить со мной именно об этом.

— О нет! Конечно, нет, — резко ответил Хогг, махнув рукой. — На самом деле я хотел спросить, не могли бы вы временно заменить Иена. Он, кажется, не спешит возвращаться. Последние два года он часто берет отпуск. — Хогг наклонился над столом и понизил голос: — Он не совсем здоров. У меня нет причин жаловаться, но… — Он закрыл глаза и покачал головой, будто колебался, насколько откровенно он может говорить.

— Думаю, я могу поработать пару недель, но как насчет разрешения на работу и прочих формальностей?

— О, не беспокойтесь. Я беру это на себя. У нас здесь есть такое понятие, как случай крайней необходимости, и я полагаю, сейчас именно такой случай. Могу предложить вам пять тысяч долларов за три недели. Это не очень много, но больше я дать не могу.

— Три недели?.. — Давид быстро подсчитал и понял, что это чуть позже, чем заканчивается его отпуск. Ну, еще неделя-другая не сыграют большой роли, хоть это немного некорректно. Его, конечно, не уволят, хотя можно легко представить надменное, неодобрительное выражение Пейн-Лоусона и слухи, гуляющие по больнице. Но ему это вдруг стало безразличным.

— Хорошо. Когда нужно приступить?

— Завтра, ровно в 7.45 утра.

Давид улыбнулся. Кое-что осталось неизменным. Он посмотрел на своего низенького собеседника, теперь энергичного и делового, как обычно; он полностью отошел от пережитого потрясения. Правда, не настолько, чтобы справиться с огромной порцией заказанного блюда. Он с сожалением поглядел на тарелку. Заметив, что Давид тоже на нее смотрит, смущенно признался:

— Мне не следует этого есть. Я говорю своим пациентам с излишним весом, что нужно сокращать рацион и вести себя благоразумно, но мне и самому следовало бы придерживаться этого совета. Нужно подавать пример. — Он неестественно засмеялся, будто сам себя насмешил.

Выйдя из закусочной, Давид повернулся к Хоггу:

— Думаю, Шейла будет против того, чтобы я работал в больнице. Вы должны сами поговорить с ней, Эндрю.

— А я думал, она будет счастлива, — с неожиданной горечью ответил Хогг. — Что может быть лучше, если вся семья собирается вместе, и ее будущий… ее бывший… Э… Отец ее детей работает рядом.

— Не все так просто.

— Понятно. Ну… Так в чем проблема?

— Ситуация не совсем безоблачно-идеальная. Поэтому не показывайте вида, что вы знаете… Пока, — попросил Давид. — Лично я не понимаю, почему вы не должны об этом знать. Вы довольно близкий человек и для нее, и для детей. Как мне кажется, вы ее единственный настоящий друг и она вам доверяет — она сама об этом говорила.

Настроение Хогга немного улучшилось после такого признания.

— Она упрямая женщина, но я постараюсь убедить ее, что вы крайне необходимы больнице… на данный момент.

Они пожали друг другу руки и расстались.

— Я получил работу, — вслух произнес Давид и засмеялся. Потом вздрогнул. Дежавю. Он опять здесь, в Лосином Ручье, присоединился к неудачникам после очередного прегрешения у себя на родине.

Глава 17

После двадцатого круга в бассейне болели шея и спина. Он проглотил, пожалуй, литра два воды с приличной добавкой детской мочи и огромной дозы хлора. Глаза щипало, слегка подташнивало. Давид остановился и попробовал сделать в воде несколько упражнений на растяжку. Он понял, что не только потерял форму за эти несколько недель, но к тому же стал зажатым и негибким, как бревно. Он дал себе зарок как минимум три раза в неделю по утрам отрывать задницу с кровати и приходить в бассейн.

Давид почувствовал, что за ним наблюдают — чья-то фигура маячила на краю бассейна. Единственный посетитель кроме самого Давида, потому что спортивный центр открывается в семь часов, а сейчас была только четверть восьмого. Он узнал неуклюжую фигуру в основном благодаря прическе — красновато-рыжей копне, которая, против обыкновения, не была стянута в хвост.

Давид подплыл ближе:

— Доброе утро, Марк. Ты так рано встал? Мы с тобой оба встали рано. — Его голос прозвучал неестественно весело и громко и эхом разнесся под сводами пустого зала бассейна. Давид встал в воде под внимательным взглядом холодных глаз.

— Мама сказала, что ты получил работу в больнице.

— Ну и что? Я могу помочь, пока доктор Брэннаган бол… в отпуске.

— Она взбесилась.

— В каком смысле? — осторожно спросил Давид.

Впервые губы подростка растянулись в подобие улыбки.

— Не в смысле сумасшествия, — снисходительно пояснил он, — просто от злости бесится.

— Ну, — протянул Давид, пытаясь придумать, как лучше отреагировать, — ей придется привыкнуть, как думаешь? Я постараюсь не путаться у нее под ногами.

— А почему ты просто не дашь ей денег и не улизнешь отсюда?

— Я здесь затем, чтобы познакомиться с тобой и твоей сестрой. — Давид почувствовал, как поднимается волна раздражения. Он ухватился за край бассейна, вылез и сел рядом с мальчиком, своим сыном. — Разве тебе не хочется узнать меня хоть немного? Конечно, к этому трудно привыкнуть, но я твой отец, даже если ты думаешь, что я просто чертов зануда.

Мальчик ничего не ответил, и Давид стал рассматривать их с сыном ноги. Оба сидели, болтая ногами и шлепая по грязноватой воде. Ноги у мальчика были длинные и узкие и так разительно отличались от ног Давида — у него ступня широкая, сужающаяся клином. Фактически между ними не было ни малейшего уловимого сходства. Тело Марка было болезненно-бледным, странно вытянутым и тощим, ни намека на мускулы, и каждый дюйм был усыпан веснушками. Тело Давида тоже худое, но плотное. В парнишке не было ничего от его массивности и компактности конечностей. Однако он еще слишком юн.

Марк наблюдал, как Давид рассматривает их различие.

— Ты мне не отец. Я это точно знаю, — бросил он и прыгнул в воду. Он поплыл прочь неожиданно грациозным кролем. Давид сидел онемевший, глядя, как мальчишка быстро плавает туда и обратно — гораздо быстрее, чем Давид когда-либо мог проплыть. Когда он наконец вылез из бассейна, Давид пошел за ним следом в раздевалку. Она тоже была пуста.

— Что именно ты имеешь в виду, когда утверждаешь, что я не твой отец? — спросил Давид.

Марк быстро вытерся, скрылся в кабину и стал одеваться.

— Я опаздываю в школу, — крикнул он через стенку.

— Да брось ты! — ответил Давид. — Сейчас только около половины восьмого. Я угощу тебя завтраком, если ты поторопишься.

* * *

Они сидели в кафетерии гостиницы «Северный отдых», всего в пяти минутах пешего хода от спортивного центра. Несмотря на то что шли сюда они быстро, у обоих были посиневшие носы и уши, ведь волосы были все еще влажными, а температура — минус двадцать.

— Тут, наверное, ничего нет из того, что я могу есть, — заметил Марк, исследуя меню.

— Как насчет большой тарелки овсянки с корицей и медом, хрустящих ржаных хлебцев с печеными бобами и жареными помидорами и грибами, тостика с маргарином и джемом плюс фруктовый салат? — бросил Давид, ровняя пальцами загнутые края пластикового меню.

Очевидно, есть брешь, через которую можно подобраться к этому мальчишке, и эта брешь — еда. При очевидном отсутствии понимания со стороны матери и не совпадении с общими пищевыми пристрастиями жителей города, бедный мальчишка переживал нелегкие времена в поисках вегетарианской пищи. Блеклые глаза загорелись, но потом плечи сгорбились, и он скептически произнес:

— Сомневаюсь, что у них все это есть.

Все это было, и Давид, который и сам любил всякие овощи, присоединился к этому пиру. Когда они закончили жадно поглощать все это в сосредоточенном молчании, Давид решил попробовать еще раз:

— Я понимаю, что все это свалилось на тебя вопреки твоей воле, но давай хотя бы попытаемся стать друзьями.

Марк глянул на свои массивные часы.

— Да просто посмотри на нас! — воскликнул он. — Мы совершенно непохожи. Ты точно не мой отец! Может, сестры, но не мой!

— Но это невозможно, — запротестовал Давид, — надеюсь, что ты это понимаешь.

— Я не твой сын. Я просто уверен в этом. Иди поищи кого-то другого. — Мальчик, казалось, пожалел о последних словах и добавил: — Как же я наелся!

* * *

Давид торопился в больницу. Теперь, спустя неделю, он понимал, что был прав, согласившись на совместительство. Пять тысяч долларов будут весьма кстати. В этом городе ничего не делалось бесплатно. Возможно, это было самое дорогое захолустье в мире, а ему еще предстояло начать выплачивать что-нибудь Шейле. Он ни на шаг не приблизился к выяснению истины; наоборот, кажется, ему придется-таки признать свое прямое родство с этими близнецами. Когда он пытался думать о времени их предполагаемого зачатия, память молчала. Может, потому, что он очень часто возвращался к этим воспоминаниям. И ни один человек, с кем бы он ни говорил, не мог ничего толкового ему подсказать. Миранда показала их свидетельства о рождении без всяких просьб с его стороны (но, может, по просьбе Шейлы). И даты полностью соответствовали. Но в любом случае, пока он не готов уехать, работа давала еще одну уважительную причину задержаться и не позволяла просто бездельничать и размышлять.

Марк был прав, Шейла бесилась от злости. Она не хотела, чтобы он находился в больнице, и точка! Однако Хогг лично нанял его, и это значило, что не в ее компетенции остановить его. Ее угрозы по поводу иммиграционных служб были пустым звуком. Хогг знал, как обойти это препятствие. Все дело в правильном оформлении бумаг.

— Ты сказал Хоггу, — шипела она, когда они готовились вправлять грыжу какому-то младенцу.

— Да, сказал. Он обещал никому не говорить. — Давид уже вымыл руки и теперь натягивал хирургические перчатки. — Ну и что? — добавил он раздраженно. — Он лечащий врач детей. Я поражаюсь, как ты сама ему не сказала. И потом, кто же тогда проводил забор крови на анализ у тебя и Марка?

Шейла отвела взгляд, сжатые челюсти выдавали ее напряжение.

— Какая разница? — фыркнула она. — Один из здешних врачей, который не задавал вопросов.

— А, значит, он, — заметил Давид, вычеркивая доктора Этайлан, женщину-гинеколога, и Надю Кристофф, молодого терапевта, только что окончившую обучение. Это не имело значения, но ему надоели секретность и таинственность и хотелось посмотреть, как она будет изворачиваться.

— Черт, ты настоящая заноза в заднице, — призналась Шейла. — Если это для тебя так важно, это был Иен. Но оставь его в покое. Он умирает, ему не нужны твои допросы с пристрастием.

Давид чуть не выпалил, что именно с ее помощью он дошел до такого состояния, но придержал язык. Не хотелось компрометировать Иена. Вместо этого он спросил:

— Умирает? С чего ты взяла, что он настолько болен?

— У него печень ни к черту, если ты не заметил.

«Его смерть будет большой потерей для твоего годового дохода, сука!» — подумал Давид, но ему пришлось проглотить свое отвращение. Он пытался подавить растущую враждебность по отношению к ней, такое отношение не улучшало ситуацию, но после того как он выяснил основную причину физического и духовного падения Иена, его финансового краха… У Давида появилась навязчивая фантазия, особенно когда он вспоминал, в чем Шейла обвинила его. Он хотел причинить ей боль. Давида очень беспокоила эта мысль; ему никогда раньше не хотелось сделать кому-нибудь больно. Иногда даже он задавался вопросом, не кроется ли за этой фантазией какой-то нездоровый сексуальный мотив? Но нет, он чувствовал только гнев, отвращение и возмущение. Шейла — само зло, он ненавидел ее такой, какой она стала.

Атмосфера во время операции была не очень хорошей. Давид попросил составить расписание его дежурств таким образом, чтобы, по возможности, не пересекаться с Шейлой, но ему сказали, что именно она и составляет расписание. И хотя они на дух не переносили друг друга, женщина, очевидно, чувствовала, что нельзя спускать с него глаз. Если бы не она, Давиду по-настоящему нравилась бы его работа, настоящие пациенты с настоящими проблемами. Тут встречались сложнейшие случаи, и он мог с ними справиться благодаря своему опыту, зрелому мастерству, приобретенному упорным трудом. Оглядываясь назад, он вспоминал свои опасения четырнадцатилетней давности. Он не совсем соответствовал тогда своей работе. Он сравнивал здешнюю практику с работой в Кардиффе, где постоянно появлялись все новые технические приспособления и доктора должны были учиться работать на них. Здесь все было иначе. Оборудование было устаревшим, и врачи работали, глядя на пациента, цвет его тела и лица, дыхание, частоту пульса, вместо того чтобы уткнуться носом в мониторы приборов, которые обезличивают процесс лечения и превращают людей в системы органов, которые нужно удалять или ремонтировать. Он открыл в себе кое-что новое: ему нравилась такая работа руками, нацеленная на человека медицина, лечение простых людей. Работа часто рискованная, порой пугающая, но иногда очень благодарная.

Его последним на этот день пациентом был Джозеф, внук Медведя. Он очень удивился, увидев Давида в приемной.

— Вот уж кого не ожидал здесь встретить! — воскликнул он, когда увидел Давида за столом врача. — Я думал, вы в отпуске. Меня обычно осматривает военный врач, Леззард. Он все знает о моем состоянии.

— Я тут только временно, заменяю… — Давид просмотрел записи в карточке. Он увидел, что у Джозефа гипертрофический диабет. — Доктор Леззард говорил вам о необходимости снижения веса? — спросил Давид, и в его памяти предстала высокая массивная фигура Брюса Леззарда — настоящий человек-гора!

— Нет, он просто прописывал мне уколы.

— То-то и оно. Вы можете обходиться и без уколов, если похудеете… Сильно похудеете. — Давид понимал, что реально такого никогда не произойдет, поэтому замолчал. Он осмотрел пациента и с удивлением обнаружил, что ему всего пятьдесят восемь лет. Климат здесь суровый, а продолжительность жизни небольшая. Он выписал назначения и вручил пациенту. Коротко поблагодарив, Джозеф направился к двери.

— Джозеф, у вас есть семья? — спросил Давид, глядя ему в спину.

— А почему вы спрашиваете? — тон Джозефа был осторожным, но он остановился и повернулся.

— Просто я ничего о вас не знаю, — пожал плечами Давид.

— Да уж. Точно, не знаете, — с сарказмом согласился Джозеф. — Я вам так скажу, даже мой дед этого не знал. Он никогда не видел моих детей. А у меня их четверо. Он не хотел их знать.

— Да, — признал Давид, пытаясь сделать так, чтобы пациент задержался. Ему было любопытно узнать, что заставило этого человека так разочароваться в мире и совсем потерять задор и жажду жизни, которые были свойственны старому Медведю. — Я помню, он говорил, что ваша жена его не сильно жаловала. Вероятно, Спящий Медведь не был желанным гостем в вашем доме.

— Спящий Медведь, — насмешливо повторил Джозеф. Он вдруг подошел и сел на стул, с которого только что встал. — Вы думали, что подружились с настоящим старым индейцем, да? Но он не был местным, он вообще родился не в Канаде. — Джозеф с триумфом смотрел на Давида. — Бьюсь об заклад, вы об этом даже не догадывались!

— Ну, на самом деле я знал, — ответил Давид.

Мимолетное выражение удивления появилось на толстом лице Джозефа.

— Не знаю, какое у вас осталось впечатление о старике, но он был далеко не идеал семьянина.

— Это я понял, — признался Давид. — Между вами было не все так просто, да?

— Минуточку, — Джозеф положил пухлую ладонь на стол. — Я о нем заботился. Присматривал за ним, как только мог. А он никогда мне спасибо не сказал. Эгоистичный сукин сын.

— Он был к вам привязан, — настаивал Давид. — Я знаю, что был.

— Нет, черт возьми! У него никогда не было привязанности к своей семье. Он не преминул разбросать свое семя по всей округе…

Теперь настал черед Давида удивляться. Он четко помнил рассказы старика о сложностях первых лет жизни в этих диких местах и о том, как он полюбил красивую индианку. Он с трепетом и теплотой берег воспоминания о долгом счастливом браке, часто говорил о своей жене — выносливой, веселой, преданной женщине, которая всю жизнь только и делала, что работала и заботилась о семье.

— Что именно вы имеете в виду? — спросил он Джозефа, который, казалось, злился сам на себя. Сердито насупив брови, он уставился на свои ботинки.

— Черт, я-то думал, хоть вы знаете! — ответил он печально.

Давид рассмеялся, пытаясь разрядить атмосферу:

— Я не знаю, но, ради бога, скажите! Старик много говорил о жене и детях, но никогда не упоминал никого другого…

Джозеф поднял отекшие глаза и уставился на Давида.

— Ну, например, я так понимаю, вы встречали его сына на Черной Реке. Вы наверняка помните то сумасбродное путешествие, в которое вы с ним отправились.

— Я не помню никакого сына! — удивился Давид.

— Конечно, помните, — Джозеф явно не верил ему. — У него там родился ребенок.

— Простите. Я ничего об этом не знаю.

— Да ладно вам. Вы именно поэтому и поехали. У него там была женщина.

— Нет, мы ездили навестить его старого друга, — честно признался Давид. Это просто смехотворно! К тому моменту Медведю было под девяносто, и его время «разбрасывать семя по округе» уже давно закончилось. Давид даже вспомнил, как старик сетовал, что ему не хватает сексуальной жизни, что он лишен плотских утех с тех пор, как умерла его жена. Хотя, конечно, Медведь вовсе не был образцом верности, и он когда-то тоже был молодым. Давид неловко моргнул. О нем тоже не скажешь, что он… разбрасывал семя по округе.

Хриплый голос Джозефа вывел его из задумчивости:

— Как по-вашему, что мы с женой почувствовали после его смерти? Я столько лет ухаживал за ним… А он оставил половину своих денег тому ребенку. Половину одному ребенку. Остальную половину разделил между мной и моей сестрой, у которой двое детей. — Он сжал правую руку в кулак и стучал им по столу в такт своим словам, подчеркивая свою мысль. — Я ему всегда говорил, что хочу, чтобы Макс пошел в университет. Он самый умный из всех моих детей, он хотел стать юристом. Он тот, кто стал бы бороться за наши права, за наши земли. В него стоило вкладывать деньги. Я ему много раз говорил. Но нет, деньги пошли совсем на другое. Я получил хижину, но она гроша ломаного не стоит…

— Мне очень жаль, — беспомощно произнес Давид. — Меня удивляет, что он не сказал мне об этом, о…

— Да ладно. Если вы и знали, я не ожидаю, что вы сказали бы мне. — Он замолчал и неожиданно встал. — Да и какой смысл об этом говорить? Я просто подумал, что смогу рассказать вам всю правду. Все эти романтические бредни о старике… Вы не единственный, кто считал, что он сын этой земли. Просто было столько всякой лжи!

— Мне жаль, что вы о нем такого мнения.

— Я думаю, он был обязан мне, был должен Максу. Он ведь знал, какие надежды мы возлагали на мальчишку. Он умница. Это чувство отравляет мне все воспоминания о старике, это я вам честно говорю.

— Мне тем более приятно, что вы подошли ко мне в баре и передали его слова. Спасибо большое.

— Я ведь всегда выполнял его требования, правда? И видите, к чему это привело?

Когда Джозеф ушел, захлопнув за собой дверь сильнее, чем нужно, Давид подождал несколько секунд, а потом расхохотался. Старый черт! Кто бы подумал, что Медведь рыскает по округе в поисках «острых ощущений» с женщинами и оставляет после себя отпрысков! Если это только было правдой, это, наверное, не самая похвальная его черта. Давид попытался представить дряхлого, не очень чистоплотного старика в процессе соблазнения и снова рассмеялся. «Ну что ж, — подумал он, собирая бумаги, — надежда есть у каждого».

* * *

Давид ехал к Иену, перенеся посещение больных с утра на вечернее время. Он остановился у кооперативного магазина, чтобы купить припасы. Он пару раз видел, как Шейла колдовала у багажника его машины на стоянке для машин медперсонала, но ничего не предпринимал по этому поводу. Он знал, что должен бороться, но как? Было чистым сумасшествием подставляться, его бы арестовали и депортировали.

Небо было угольно-черным, ни единой звезды, а фары у машины очень слабые. На прошлой неделе он врезался в лосиху посреди проезжей части, но кроме нее он лишь изредка встречал овцебыков. Лес был тих, темен, несмотря на снежную белизну, и лишен жизни. По мере того как снегопад усиливался, темнота сгущалась. Ему показалось, что он ехал до развалюхи Иена дольше обычного.

— Тебе нужно подумать о том, чтобы переехать в город, — сказал Давид после того, как разобрал привезенные из магазина сумки и пакеты. — Тебе, в конце концов, может понадобиться помощь, — он обвел рукой комнату.

— Мне здесь нравится.

— Послушай, — Давид сел за стол напротив друга и глубоко вздохнул. — У тебя осталось меньше двух недель… Тебе нужно привести себя в порядок. Для начала, я не думаю, что ты можешь и дальше здесь жить. Если хочешь, я тебе помогу. Мы можем снять тебе жилье в «Вудпарк Мэнор». У них есть свободные места. Квартиры светлые, чистые, а на первом этаже есть спортзал. Я бы и сам там остановился, если бы решил остаться в Лосином Ручье. Я помогу тебе нанять грузовик, чтобы перевезти вещи. Ты будешь жить возле больницы и…

— Притормози! — зло отрезал Иен. — Ты кто такой? Чертов самаритянин? Я никуда не поеду.

— Хорошо, хорошо, — согласился Давид и вздохнул. — Но моя временная замена закончится седьмого декабря. Ты будешь готов вернуться к работе? Должен сказать, ходят разговоры о том, чтобы нанять нового врача, на постоянной основе.

— Отлично, — угрюмо бросил Иен. — Я подумываю о том, чтобы пораньше уйти на пенсию.

— Но на что ты собираешься жить? — поинтересовался Давид. — Твоей пенсии надолго не хватит, и не думаю, что Шейла позволила тебе сделать сбережения.

Торну не понравился тон разговора, и он начал скулить. Пес подошел и прислонился к бедру Давида, требовательно навалившись на него. Иен понуро сидел на стуле. Выглядел он ужасно.

— Почему бы тебе не работать на моем месте? — спросил он. — Тебе, кажется, оно бы очень подошло.

— Не дури. Мне нужно вернуться в Уэльс, или я потеряю свою работу. Мне нужно попытаться спасти свой брак, хотя, думаю, тут я уже проиграл. Я хочу сказать, что не могу просто так остаться здесь навсегда. — Давид отодвинул мусор на столе в сторону. — Послушай, не нужно использовать меня как причину не возвращаться на работу. Ты ведь можешь с этим бороться. Тебе нужно лечиться. Черт, тебе ведь только сорок пять!

— Сорок четыре.

— Я тебе помогу. Кое-что организую, в Ванкувере или в Торонто, где-нибудь, где будут держать язык за зубами. Могу занять денег. Могу на какое-то время остаться… Черт, это все решается одним телефонным звонком. Но все это я сделаю только тогда, когда увижу, что ты готов за себя бороться. Тогда ты сможешь стать на ноги и вернуться с триумфом. Пошли ты Шейлу подальше, пусть проваливает. Почини свой дом. Съезди в отпуск…

Давид вдруг замолчал, когда увидел, как вздрагивают плечи друга. Торн прыгал, пытаясь лизнуть лицо хозяина. Иен молча плакал и вздрагивал, пытаясь справиться с эмоциями. Казалось, он был готов взвыть. Давид смотрел на приятеля, потрясенный его страданием. Он пытался найти какие-то слова, но Иен не тот человек, которого можно утешить банальностями, и он, казалось, избегал физического контакта. Тем не менее Давид протянул руку и положил ее на плечо друга, постепенно тот перестал вздрагивать. Иен достал старый бумажный платок и высморкался. Голова его все еще была опущена на грудь.

— Знаешь, что я нашел сегодня утром? — сказал он дрожащим голосом, тихо рассмеявшись. — Твои старые ботинки и лыжи. Я достал их из сарая, так что можешь прокатиться.

— Отлично, спасибо. Но Иен, ты слышал, что я сейчас говорил? — продолжал сердито настаивать Давид. — Ты не можешь постоянно прятать голову в песок. Что-то нужно делать. И я не могу позволять Шейле и дальше подкладывать мне наркотики. Вы оба готовы рисковать, но я не могу. Для меня это будет уже перебор неприятностей.

Иен замотал головой, будто отгоняя неприятный натиск. Он встал и налил выпивку обоим. Давиду хотелось закричать «Нет!» и вылить содержимое стаканов в грязное ведро, служившее умывальником, но он не стал этого делать. Он чувствовал усталость и безнадежность. Эмоциональный всплеск Иена заставил его задуматься о своей ситуации, казавшейся совершенно безвыходной. Кто он такой, чтобы раздавать советы? Друзья сидели молча некоторое время, Давид безразлично просматривал газету «Новости Лосиного Ручья», глаза Иена были устремлены куда-то вдаль — он был под действием дозы демерола, приправленной большой порцией виски с добавлением сигарет, которые он курил одну за другой.

— У меня когда-то была жена, — признался вдруг Иен.

— Ты был женат? — Давид отложил газету и уставился на Иена. — Ты никогда раньше не говорил.

— Ее звали Лизи. Я любил ее. Я любил ее до смерти, буквально.

— О Господи, нет! Что ты имеешь в виду, Иен?

— Она задохнулась от куска индейки, рождественской индейки, которую я собственноручно приготовил, — мрачно усмехнулся Иен. — Она как раз собралась стать вегетарианкой с первого января. Всерьез собиралась.

— Боже, Иен! Это просто ужасно, нет слов! — Давид протянул руку и коснулся колена приятеля. — Ты был… там, когда это случилось?

— Да, весь такой новоиспеченный врач. Но при всей моей медицинской подготовке я не смог ее спасти. Я пытался выполнить маневр Геймлиха, теперь это противоречит принятым нормам, поэтому, думаю, это только усугубило ситуацию. Я пытался достать эту чертову штуку пальцами, а потом, в отчаянии, даже пинцетом. Ее невозможно было ухватить. Наконец я сделал трахеотомию складным армейским ножом, самой острой штукой, какая у меня была. Она уже посинела, была почти при смерти, и я, должно быть, запаниковал. Я черт знает что натворил. Кровь была повсюду. Я никогда не смогу этого забыть! — Иен снова засмеялся жутким смехом, похожим на стон, сродни истерике и смертельной тоске. — Полиция арестовала меня за убийство и держала до тех пор, пока не было проведено вскрытие. Их не в чем винить. Я и сам чувствовал себя убийцей. Я растерялся, запутался, думал, что зарезал ее насмерть. Даже когда была установлена причина смерти, все по-прежнему косились в мою сторону. Им не хотелось меня отпускать.

Давид застыл от ужаса. Так вот в чем причина! Это все объясняет.

— Как давно это произошло?

— Месяцев за восемь до моего приезда сюда.

Боже, почему они никогда не делились этим раньше? И это называется друзья! По сравнению с трагедией Иена его собственная катастрофа была относительно несерьезной. В случае с Дереком ему всего лишь дали по рукам, и потом пришлось иметь дело только с собственным чувством вины и тоской. Но такое! Как вообще человек смог пережить такую чудовищную трагедию? Ответ очевиден. Это невозможно пережить.

— Но ведь ты сделал все, что мог! — выдавил из себя Давид, чувствуя себя совершенно беспомощным. Он наклонился и потряс Иена за плечо. — Что еще можно было сделать? Ты ведь только человек.

— Человек? — Иен посмотрел на него презрительно. — Предполагалось, что я врач!

Давид плюхнулся на свой стул:

— Да, я знаю, о чем ты говоришь.

Иен залпом допил все, что оставалось в стакане.

— Давид, старина, я все знаю. Шейла рассказала мне, что с тобой произошло. Черт возьми, ребенок…

Они снова надолго замолчали.

— У тебя где-нибудь остались родственники, Иен?

— Нет. Во всяком случае, я об этом не знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Мои родители погибли при пожаре, я, кажется, рассказывал тебе об этом когда-то. Меня усыновили. А после окончания медицинского колледжа я утратил всякую связь со своими приемными родителями. Мы… рассорились.

— Ты никогда не думал о том, чтобы разыскать их?

— Нет! Я… Я всегда был для них разочарованием, не пришелся ко двору. Я получил диплом, окончил интернатуру… — Он докурил сигарету и с силой потушил окурок в пепельнице. — Да и потом, они были достаточно старыми. Наверняка уже умерли, я уверен.

Они молча сидели, каждый погрузившись в свои мысли. Давид был потрясен нереальностью происходящего. История друга отбросила его еще дальше от собственной уютной жизни, которая теперь, казалось, безвозвратно, окончательно рассыпалась на кусочки. Но это же не так! Ему приходилось напоминать себе, что он должен вернуться, чтобы собрать все нити воедино. Какие нити? Его дом уже, вероятно, продан. Вскоре он должен будет предстать перед судом за вождение в нетрезвом состоянии. Его брак, по всей видимости, развалился. Неужели это все — правда? Неужели это случилось с ним?

— Я сегодня утром встретил Марка в бассейне, — сказал наконец Давид, возвращаясь к реальности. — Он довольно странный мальчишка. Настаивает, что я не его отец.

— Он ни на кого не похож, — признался Иен, зажигая еще одну сигарету и глубоко затягиваясь.

— Ты мне не говорил, что брал у него кровь на анализ ДНК, — тихо проговорил Давид.

Иен отвел глаза в сторону и сосредоточенно курил.

— Я понятия не имел, зачем ей это понадобилось. Она отказывалась говорить. — Он запрокинул стакан и шумно глотнул. Потом снова плеснул немного виски в стаканы.

* * *

Он дрожал от холода, наблюдая, как Миранда и восемь других девочек, которые были гораздо младше, чем она, катаются на катке позади спортивного центра в свете ярких прожекторов. Это составляло большую часть его общения с детьми; он водил их в различные секции и клубы по вечерам, а затем ждал, пока они освободятся, чтобы отвести домой. Шейла же могла в это время заниматься своими делами. Она, кажется, уже смирилась с тем, что люди судачат об их истории, да и Миранда не обратила ни малейшего внимания на ее предупреждение держать язык за зубами. А в городе действительно об этом судачили. Он замечал взгляды, подмигивания и кивки людей, которых совершенно не знал, но которые знали его — либо по работе в больнице, либо на него им указали другие. Беглый папаша вернулся, чтобы заняться воспитанием детей!

— Папа, посмотри! — позвала его Миранда. Она неуклюже сделала пируэт; ее оранжевый комбинезон совсем не сочетался с балетной пачкой на толстенькой талии. Давид старался не ухмыляться и молча хлопал руками в овечьих рукавицах. Она славный ребенок. С ней не было никаких трудностей, хотя своим упрямством и самоуверенностью она очень напоминала мать. Они с удовольствием посещали всякие кафе быстрого питания, когда Марка не было рядом, хихикая над огромными грудами кукурузных чипсов со сметанным кремом и расплавленным сыром, которые она так любила.

— Нужно быть осторожнее со всеми этими вредными насыщенными жирами, — пытался втолковать девочке Давид. — Ты же не хочешь стать настоящей толстухой!

— Дай мне побольше насыщенных жиров, — хихикала Миранда. — Ты не поверишь, какие у нас сражения дома из-за еды. Мама тоже хороша! Все хотят разного. Это кошмар! Можно мне молочно-шоколадный коктейль?

— Смотри, а то не влезешь вот в это, — он приподнял поникшую балетную пачку, — даже без комбинезона.

— Пап, помнишь, насчет тех кроссовок, о которых я тебе говорила?..

— Сколько?

— Тридцать восемь.

— Хорошо. Какие еще проблемы?

— Спасибо, папа… Пап?

— Что еще?

— А ты не хочешь… Ну, встречаться с мамой?

— Ой, Миранда! Ну ты и умница! Ты ведь и сама видишь, что мама меня недолюбливает. И потом, я ведь женат. Ты не забыла?

— Но если бы ты ей нравился и если бы твоя жена бросила тебя, тогда смог бы?

— Девочка моя! Буду с тобой откровенен. Моя жена может оставить меня вовсе не из-за вас, не беспокойся об этом. Ты, может, думаешь, что я — Мистер Славный Парень? Я могу быть полнейшим идиотом и совершать разные ошибки. Ты скоро это сама увидишь. Но встречаться с твоей мамой — это такая ошибка, которой ни я, ни твоя мама никогда не допустим. И не нужно расстраиваться. Это только к лучшему. Поверь мне.

— А мы с Марком… Мы тоже твои ошибки?

Давид посмотрел на ее хорошенькое личико. Глаза подозрительно сузились.

— Нет, Миранда, — ответил он. — Вы двое — особенные. Я смотрю на вас и поражаюсь, что имею какое-то отношение к вашему появлению. Я никогда не думал, что во мне есть такие чувства. Это просто чудо!

Глава 18

Давид, я получила твое письмо. Знаешь, что произошло? Я приняла предложение. Мистер и миссис Дженкинс приехали посмотреть на дом и захотели его купить. Им не нужен ипотечный кредит, и они хотят получить его как можно скорее. Сейчас, пока я пишу, они еще раз осматривают дом, а контракт я уже выслала тебе на подпись. Отправь его назад сразу же. Я снимаю склад у Барри, и, если ты не вернешься в срок, я просто перевезу твои вещи (то, что от них осталось) туда.

Теперь, боюсь, мне придется обрушить на тебя еще кое-то. Я бы хотела взять свою долю от продажи дома, чтобы выкупить у Пола долю в бизнесе и стать его партнером. Я не хочу быть его служащей, кроме того, это такое вложение капитала, которое я не могу упустить. Его бизнес процветает. Мы начинаем работу в Дубаи уже через несколько недель. На следующей неделе я вылетаю туда, чтобы встретиться с владельцами и архитекторами.

Наилучшие пожелания.

Изабель.

P. S. Очень хорошая новость: твоя русская икона полностью отреставрирована. Это было недешево, но я все оплатила. По словам специалиста, это очень редкая икона и она стоит сумасшедших денег.

Давид распечатал электронное письмо на принтере и удалил его с компьютера, потом быстро поднялся к себе — прежде чем Тилли смогла его остановить. Она так тонко чувствовала его настроение! Он не хотел, чтобы она видела его лицо. Было нелегко отвергать ее нежную заботу, невозможно сказать ей, чтобы проваливала и не задавала вопросов.

Он слишком сильно захлопнул дверь в своей комнате и рухнул на кровать. Снова прочитал письмо. Продан! Казалось, вся его жизнь ушла с молотка. Нет, он не должен был разрешать продавать дом! Где он будет жить? Куда привезет детей, если они захотят приехать в гости? Хотя, конечно, есть другие дома… или квартиры. Она ничего не сказала о том, где и с кем она сама собирается жить постоянно. Чертова баба! Тупая, блудливая потаскуха! Красивая, умная, необыкновенная Изабель… его любимая жена. Его нежная, его утраченная жена, его бывшая жена, женщина Пола Деверо… Он бил кулаком по подушке и старался напомнить себе, что у него нет никаких доказательств. Может, он просто все это придумал. Она ни в чем не признавалась, кроме того что утратила всякое уважение к нему. Но какая может быть любовь без уважения? Она не писала бы вот такие электронные письма, если бы все еще любила его. Есть у нее интрижка на стороне или нет, она просто больше не любит его.

Он скомкал письмо в ладони, стиснул зубы и зарылся лицом в пурпурное покрывало, чтобы Тилли не услышала приглушенных рыданий, вырывавшихся из его груди.

* * *

Ощущение было такое, будто плывешь, хотя скользишь по снегу. Иначе никак не опишешь это чувство. Давид натер лыжи, в остальном они были так же хороши, как прежде, в тот год, когда он ими пользовался. Условия были идеальными: казалось, не нужно никаких усилий, чтобы толкать тело вперед по хорошо накатанной лыжне. Плаванье помогло. Он снова был здоров и крепок. Торн сначала несколько минут неуклюже семенил следом, но потом сдался и вернулся домой. Солнце едва показалось над горизонтом, но полдень был чистый и свежий, и небо голубое. Было всего минус двадцать два, не настолько холодно, чтобы замерзла смазка на лыжах или кончики пальцев на ногах и руках. Он чувствовал веселое возбуждение от движения, и это возбуждение передавалось всем его чувствам: ум был ясным, зрение и слух — острыми. Солнце слабо поблескивало на кристальном снегу, и ослепительная белизна, казалось, заполняла Давида.

Через некоторое время он оторвал взгляд от кончиков своих лыж и заметил, что наступают сумерки. Как быстро! Он закатил рукава, чтобы посмотреть на часы. Без четверти два. Черт, позже, чем он думал. Он тотчас повернул назад и отправился в направлении, откуда пришел, только шел теперь быстрее. Давид почувствовал, что вспотел под теплой одеждой. И все же было хорошо, адреналин добавил всплеск энергии, который необходим, чтобы добраться до хижины Иена. Он зашел гораздо дальше, чем ему показалось.

Стемнело очень быстро, но все еще можно было разглядеть лыжню. Основная лыжня приведет его прямо к трассе, но по пути встречалась еще пара боковых следов, уходящих в стороны, петляющих между деревьями. Давид вдруг подумал, что случится, если он свернет не туда и потеряется. Веселенькая перспектива — заблудиться в темном глухом лесу при температуре, когда яблоко промерзает насквозь всего за несколько секунд. Теперь паника придала ему скорости. Становилось все холоднее, будто солнце, скрывшись за горизонтом, забрало свое хрупкое тепло. Мчась по лыжне, он смотрел строго перед собой на синеющий след, отыскивая борозды, оставленные снегоходами охотников, и лыжню — две полоски, от которых, казалось, зависела теперь его жизнь. Деревья возвышались над ним, черные и зловещие. Его гнал вперед страх потерять дорогу, и он покрывался потом от этого страха.

Наконец за поворотом он увидел трассу, а дальше — огонек в хижине Иена. Он с облегчением замедлил бег, а потом остановился, потому что совершенно обессилел. Брови и ресницы покрылись толстым слоем инея, даже слезы в глазах, казалось, превращались в лед… Он снова двинулся вперед, хотя и чувствовал слабость — гонка вытянула из него последние силы. Приглушенный лай Торна в хижине стал самым приятным и желанным звуком, который он когда-либо слышал. Слух и интуиция у старого пса все еще так же хороши, как в те времена, когда он мчался встречать Давида по дороге. Даже Иен выглядел взволнованным, когда Давид ввалился в дверь.

— Ты с ума сошел! Чертов идиот! — прорычал он. — Ты же даже фонарика с собой не взял!

— Я потерял счет времени и след тоже чуть не потерял. — Давид рухнул на стул и попытался расшнуровать ботинки, чтобы освободить сведенные судорогой ноги.

— На, глотни, — Иен вручил ему стакан виски и наклонился, чтобы помочь с замерзшими шнурками.

— Это не лучшее средство при переохлаждении и глупости, — заметил Давид, — но, если ты настаиваешь… — Он проглотил обжигающий напиток, пододвинул стул поближе к печке и принялся снимать одежду, слой за слоем. Паника схлынула, но он был как выжатый лимон. Он забыл о тех мерах предосторожности, которые необходимо соблюдать арктической зимой. Как легко можно найти смерть, ничего особенно не делая, — просто, находясь вне дома, потеряться и замерзнуть!

— Это называется смерть по причине халатности, — сказал Иен, будто прочитав его мысли. Торн был взволнован и бесцельно ковылял по комнате на искалеченных артритом лапах. Он тихонько поскуливал, будто от тоски, глаза его смотрели уныло и меланхолично.

— А вот интересно, ты кормил этого пса? — строго спросил Давид.

Иен не сказал ни слова, пошел в чулан и насыпал сухого корма в пластиковую миску. Поставил на пол, но Торн даже не глянул в ее сторону. Иен помешивал жаркое на печке. Оно остро пахло дичью. Он чайной ложкой взял на пробу, потом погрузил две кружки прямо в котелок и зачерпнул густого мясного навара. Одну из кружек он передал Давиду. С кружки капало.

— И Торну в миску налей, — посоветовал Давид. — Нельзя же все время кормить его опилками!

— Что-то ты сегодня щедр на добрые советы, — раздраженно ответил Иен.

Они пили мясной бульон без ложек. Давид чувствовал, что нужно снова завести речь о возвращении Иена на работу, но Иен, казалось, не хотел обсуждать никакие вопросы, связанные с его будущим. Теперь, когда Давид выполнял его работу, не было необходимости приводить себя в порядок. Казалось, он просто надеялся, что все разрешится без каких-либо действий с его стороны. Это было похоже на «жизнь по причине халатности». Предложение Давида о том, что нужно лечь в клинику, было отвергнуто и забыто. Количество потребляемого им алкоголя снова резко возросло. Не хотел он слышать и о переезде из хижины в город.

Тишина и спокойствие угнетали Давида. Когда-то хижина была для него приютом, убежищем, но теперь, когда Иен оставил всякие попытки поддерживать порядок в доме и просто беспробудно пил, атмосфера этого места стала скорее зловещей. Страшно наблюдать, как человек, твой друг, охвачен манией саморазрушения. Давида мучил вопрос, не он ли виноват в том, что все так происходит? Он, конечно, способствовал такому состоянию приятеля — и тем, что привозил ему спиртное и наркотики, и тем, что выполнял его работу.

— Я в семь встречаюсь с детьми, — прервал молчание Давид. — Веду их в кино.

— Так что, Шейла уже не возражает, чтобы ты появлялся с ними на людях?

— Не-а. Думаю, она смирилась. Даже в больнице, кажется, знают, — сонно ответил Давид. Его веки начали тяжелеть и подрагивать.

— Думаю, я должен тебе признаться по поводу образцов крови, — произнес вдруг Иен.

— Ты имеешь в виду образцы для теста на ДНК? — открыл глаза Давид.

— Я на самом деле не брал кровь. Я имею в виду, что не сам набирал ее в шприц.

— Не ты? А кто?

— Не знаю. Думаю, она сама. Мне она просто велела написать, что это их с сыном образцы крови. — Иен замолчал и уставился в свою кружку. — Навряд ли это имеет какое-то значение, но думаю, я должен сказать тебе об этом.

Давид наклонился вперед и протянул ноги поближе к печке.

— Это не имеет никакого значения. Невозможно было подделать мою собственную кровь. Сам тест проводился в Англии, сертифицированной компанией, с той кровью, которую я же им и предоставил. Какую бы коварную схему ни выдумала эта женщина, это невозможно подделать… К сожалению.

Иен кивнул и рассеянно потрепал Торна по загривку.

— Ты так к этому относишься до сих пор? С сожалением?

— Не знаю. Я запутался. Кажется, мой брак распался. Жена полюбила кого-то другого. А теперь она продала наш дом. И в то же время я начинаю смиряться с тем, что Марк и Миранда — мои дети. Вот ведь парадокс — потерять и обрести одновременно. Черт, кажется, у меня нет выбора в том, что со мной происходит. Но если я и есть отец Марка и Миранды, я обязан сделать так, чтобы с ними все было в порядке. Во всяком случае, мне бы этого хотелось.

— Единственно, как ты можешь этого добиться, — остаться здесь. Неужели ты действительно оставишь этих несчастных детей с ней? Это же все равно, что оставить ягнят на попечении оборотня!

— Они хорошие ребята. Думаю, с ними будет все о’кей. Шейла по-своему любит их.

Теперь Иен отрицательно замотал головой:

— Эта женщина не имеет совести. Ты должен остаться здесь.

Давид балансировал на грани сна. Все тело болело от усталости.

— Я знаю, — сказал он наконец.

* * *

— Миранда не хочет тебя видеть, — сказала Шейла, победно улыбаясь, — значит, пойдете вдвоем с Марком.

— Где она?

— Ночует у Касс.

На Шейле были облегающие замшевые брюки и красная водолазка. Ярко-красный цвет неприятно диссонировал с ее оранжевыми волосами. Давид удивился: она всегда была изысканно и продуманно одета. Черные круги вокруг глаз были заметны как никогда, и она была слишком сильно накрашена. Лицо было бледнее обычного, на нем особенно выделялись натянутые брови и неподвижная челюсть. Она наверняка знала, что выглядит не лучшим образом, потому что скривилась, как от боли, когда заметила, что Давид внимательно разглядывает ее лицо.

— Я ухожу, — отрывисто бросила она, — так что отошли его домой, когда захочешь. Ключ у него есть.

Давид ничего не ответил и стал поближе к входной двери. Когда он вступал с ней в какую-нибудь дискуссию, это заканчивалось тем, что они обменивались резкими колкостями. Он передал ей первый чек с припиской на обороте «Может быть выплачен Шейле Хейли». У двух операционных работников «Роял Банка» будет приятный денек. Вполне вероятно, что банк вообще откажется принимать его, но Шейла была готова попробовать, так как менеджер был ее знакомый. Но все равно, все виды трансфера, используемого банком, будут сразу замечены. Кажется, тут, далеко на Севере, конфиденциальность не входила в списки необходимых требований к персоналу. Давид улыбнулся, подумав об этом. Впереди было шушуканье в Лосином Ручье, творческая переработка и смакование пикантной информации! Оставалось только надеяться, что это не дойдет до детей, хотя сами они, похоже, не обращали никакого внимания на всю эту ерунду. На сложности взаимоотношений между взрослыми они уже насмотрелись, и не только дома.

Марк не торопясь спустился по лестнице. Джинсы были слишком велики для него, они болтались на бедрах и телепались по полу вокруг тяжелых кроссовок. Волосы были острижены.

— Что?! — воскликнул Давид. — Что случилось с твоим хвостом?

Марк глянул на мать и стал надевать куртку. Не было сказано больше ни слова. Они вышли из дома и побрели к городу.

— Так ты хочешь посмотреть фильм «Возвращение домой»?

— О том малолетнем идиоте, который стал чемпионом в гонках? Конечно, а почему бы и нет? — Марк пожал плечами.

— Или, может, хочешь пойти к Бини?

— Лучше бы у тебя был дом, тогда мы могли бы просто торчать у тебя и смотреть телевизор.

— Ну, мы можем заказать пиццу и посмотреть телевизор в моем номере.

— Как хочешь.

Спустя час они уже устроились на пурпурной кровати, подложив под спины свернутое покрывало. Их окружали тарелки с пиццей с артишоками и луком, но без сыра, попкорном, оливками, карликовыми помидорами и виноградом, все это довершал большой пакет ореховой смеси и двухлитровая бутылка кока-колы. Телевизор вытащили на середину комнаты, напротив кровати. Старый фильм «Последняя волна» с Ричардом Чемберленом в главной роли был в самом разгаре.

— Я точно знаю, что он гомик, — заявил Марк.

— Никогда об этом не слышал, — отозвался Давид с набитым ртом.

Через несколько минут Марк повернулся к Давиду и спросил, нахмурив брови:

— Ты что, собираешься вечно тут торчать?

— Если честно, я понятия не имею, что мне делать.

— Ты можешь купить дом. Или трейлер. Тогда можно приобрести компьютер, микроволновку и все такое…

— Да, я рассматриваю такой вариант как один из возможных. А как бы ты отнесся к этому, если бы я так поступил?

— Ну, это тебе решать, — пожал плечами мальчик с деланным равнодушием. — Мог бы купить машину, или пикап, или снегоход…

— Ты не обидишься, если я спрошу кое о чем? У тебя, кажется, нет других родственников, я имею в виду, кроме меня? Разве у твоей матери нет семьи?

— Мама велела не говорить тебе.

— Почему?

— Потому что это не твое такое-сякое дело.

— Это ее слова?

Марк на минуту задумался, ему явно понравилась эта идея. Потом посмотрел своими бесцветными глазами прямо в глаза Давиду.

— У нас есть бабка, мамина мама. Она живет во Флориде. — Он снова углубился в хитросплетения сюжета фильма, засунув по маленькому помидорчику за каждую щеку. — Они друг друга терпеть не могут — мать и она. Я жил с ней целый год. — Он руками надавил на щеки, выпустив струйку зернышек изо рта.

— Я не знал, — признался Давид и передал мальчику пачку салфеток. — А Миранда тоже ездила?

— Нет. Старуха ненавидит девчонок.

— А… И как тебе там жилось?

— Дерьмово. Меня она тоже ненавидит. Мама решила, что бабушка будет любить мальчишек, потому что она любила мужчин. Но это не так. — Он глянул на Давида и ухмыльнулся. — Бабушка отправила меня назад. А мать думала, что видит меня в последний раз. Она была просто в ярости.

У героя Ричарда Чемберлена были галлюцинации: он сидел в машине, которая оказалась под водой, и ему казалось, что вокруг машины плавают какие-то обломки и покойники.

— Не знаю, подходит ли такой фильм для…

— Тсс! Это самая интересная сцена!

Они сосредоточились на приключениях и несчастьях Ричарда Чемберлена. Он как достойный коренной житель Австралии предсказывал появление какой-то огромной приливной волны. Когда фильм закончился, они переключили телевизор на хоккейный матч.

— А как насчет твоего деда? Он что, умер? — спросил Давид, когда началась рекламная пауза.

— Не знаю, — ответил Марк, сосредоточенно отрывая заусенец. — Думаю, он, как и ты, англичанин. Он уехал, когда матери было лет десять. Он был ужасно расстроен, что она рыжая, так что наверняка и меня бы невзлюбил. — Марк пожал плечами с таким видом, будто это вполне нормально и объяснимо, если тебя ненавидят только из-за цвета волос.

Давид посмотрел на мальчишку рядом с собой с внезапным состраданием.

— А они больше ничего о нем не слышали?

— Ну, он, конечно, присылал чеки, чтобы мама могла учиться в школе-интернате, потому что бабушка не хотела, чтобы она вертелась под ногами и мешала жить. Но я подозреваю, что ее отец тоже не очень-то хотел, чтобы она была с ним. — Марк засмеялся вдруг неестественно высоким смехом. — Ты ведь тоже не очень ее любишь, правда? Это нормально, потому что я тоже не люблю ее большую часть времени. Бедная мама! Однако некоторые любят ее. Она все-таки довольно красива, несмотря на ее рыжие волосы. — Он умоляюще посмотрел на Давида. — Как ты думаешь?

Давид вздрогнул, услышав боль в голосе мальчишки.

— Да. Твоя мать очень красивая. И умная. И ты тоже. — Он легонько похлопал Марка по руке.

Они снова замолчали, так как начался хоккей. Давид внезапно вспомнил о давнем разговоре с Шейлой. Она говорила, что он напоминает ей одного человека, напыщенного, самоуверенного болвана, который вечно был ею недоволен…

— Я так считаю, что Миранда — твоя дочь, а я — нет, — вдруг резко объявил Марк.

— Да, ты уже говорил, — Давид посмотрел на мальчишку. — Но это невозможно.

Марк насмешливо ухмыльнулся:

— Посмотри в своих медицинских книгах. Такое может случиться, если женщина…

— Да, я знаю, — прервал его Давид. Его раздражало, что мальчик постоянно старался его унизить, точно так же, как его мать. — Но статистика показывает, что вероятность подобного — один шанс на миллион, может, даже на десять миллионов. — Он почувствовал, что это прозвучало глупо, и Марк смотрел на него с недоверием. Он шумно вздохнул и пожал плечами.

— Ну, если это так для тебя важно… папа, — сказал он и снова отвернулся к телевизору.

— В любом случае анализ именно твоей крови, а не крови твоей сестры доказал, что вы мои дети.

Марк ничего не сказал, только повторил трюк с помидорами, потом протянул пару помидоров Давиду, чтобы он тоже попробовал.

— Знаешь, мама тебя ненавидит.

— Бог ты мой, Марк! Ты так говоришь, будто весь город — какой-то котел ненависти. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто не испытывает ненависти ко всем остальным?

Марк глянул на него, но не удостоил ответом.

— Нет, не так. Сжимай их и внутренней стороной щеки тоже. Сильно дави, пока они не взорвутся.

— А ты приедешь ко мне в гости в Англию, если я все-таки уеду?

Марк вдруг перестал жевать и уставился на свои руки.

— Я вообще-то думал, что ты останешься здесь… У тебя есть работа и все такое.

— Моя настоящая работа там, в Уэльсе. Не знаю, смогу ли я навсегда здесь остаться.

Марк помолчал какое-то время.

— Ну, тогда проваливай, — сказал он и отвернулся. Узкая спина ссутулилась, голова, теперь трогательно лысая, опустилась на грудь. Он не реагировал на Давида до конца хоккейного матча. Когда он закончился, Марк быстро уснул. Давиду захотелось погладить костлявое плечо этого печального юного создания, чтобы поделиться с ним чуточкой человеческого тепла. Марк был самым мрачным и подавленным ребенком, которого он когда-либо встречал. Его единственной привязанностью была Миранда с ее грубыми шутками. Он, казалось, никогда не возмущался, когда сестра пихала его, ерошила волосы или лезла с глупыми неуклюжими объятиями. Было крайне необдуманно отсылать мальчика куда-либо, разлучать их. Она нужна брату, и он ей нужен.

* * *

Тилли стучала в дверь и звала его по имени. Он медленно пробуждался из глубокого, мрачного сна, всплывая из его недр из-за настойчивого шума. Он с трудом сосредоточился на происходящем. Спустя пару секунд он понял, что, хотя он и доктор по профессии, но поскольку находится в чужой стране, значит, он не на дежурстве. Тут что-то другое. Он вздрогнул и вскочил с кровати.

— Иду! — крикнул он и нащупал халат.

— Звонили из больницы, — сказала Тилли, когда он открыл дверь. — У них срочный случай, и там нужна твоя помощь. Они просили передать, чтобы ты срочно пришел.

Давид натянул джинсы, туфли без носков, надел свитер и куртку и помчался по ступеням. Машина Тилли уже стояла перед дверью, прогретая и заведенная.

— Спасибо, солнышко, — запыхавшись, проговорил он. — Ты, наверное, уже и не рада, что я у тебя поселился. От меня одни неприятности.

— Вовсе нет… Можешь оставаться хоть навсегда. — Тилли посматривала на него в зеркало заднего вида, пока подвозила его к больнице. Он безошибочно уловил звоночек страстной влюбленности и постарался не встретиться с ней взглядом. Короткий брак Тилли закончился, когда ее муж, который был много старше ее, скончался лет десять назад от старости. И теперь эта женщина, как личинка из куколки, из кокона жира превратилась в красавицу бабочку средних лет. Вероятно, она мало знала о страсти между мужчиной и женщиной. Давид посмотрел на ее изящный профиль, маленькое точеное личико и крошечные кисти на руле. В этом городе, должно быть, толпы одиноких мужчин готовы носить ее на руках с ее маленьким процветающим отелем. Но сам Давид должен любыми средствами убедить ее, что он — не один из них. Еще одно осложнение в его жизни — и ему обеспечен нервный срыв.

Тилли высадила его у дверей отделения неотложной помощи, и он поспешил в главную операционную, где его поджидала Джени.

— Тут недалеко гризли напал на охотника. Состояние стабильное, но кожа практически разорвана на клочки. Никаких выраженных внутренних повреждений. Несколько сломанных ребер и вывих плеча. Слава Богу, на нем было много одежды и он был с другом. У этого парня точно есть ангел-хранитель.

Она помогла Давиду натянуть перчатки, после того как он тщательно вымыл руки. Потом подошла ближе и прошептала:

— Сегодня дежурный Леззард, но он был на вечеринке. Жена даже не смогла его разбудить. Надя должна дежурить следующей, но я позвонила Хоггу, чтобы объяснить ситуацию, и он решил, что нужно позвонить вам. Она еще… неопытная. — Она отступила на шаг. — Вы ведь не возражаете?

— Конечно, нет, — ответил Давид. — Я так понимаю, анестезию проводит Этайлан?

Джени кивнула, потом тихо добавила:

— Шейлы нет, если вам интересно.

— Слава Богу!

Она глянула на него, но ничего не сказала.

Долгие часы Давид по кусочкам сшивал порванные лоскуты кожи в тех местах, где гризли рвал плоть бедняги своими чудовищными когтями. Давид спросил Джени, как такое могло случиться, чтобы гризли бродил по лесу в самой середине зимы.

— Может, парень побеспокоил его. А потом, гризли просыпаются время от времени, причем в самом скверном настроении.

Доктор Этайлан, тихая женщина-венгерка, вдруг заговорила из-под хирургической маски, у нее был сильный акцент. Она рассказала в ужасающих подробностях об испанском велосипедисте, которого порвал черный медведь летом 1998 года. Испанец хотел стать первым велосипедистом, проехавшим по всей трассе нового шоссе — от Волчьего Следа до Туктойактука. Местный житель ехал по дороге и милях в восьмидесяти от Лосиного Ручья увидел велосипед, валяющийся на дороге. Одно колесо все еще крутилось. Он остановился и услышал доносившиеся из-за деревьев крики несчастного, которого рвал медведь. Животное испугалось криков водителя, и отчаянный испанец был спасен. Ему наложили рекордное количество швов — больше четырехсот. Он до сих пор каждый год шестого июля присылает в больницу цветы из Бильбао, где работает учителем.

— А как насчет того мальчика из Коппермайна? — спросила Джени. — Он был в очень тяжелом состоянии. — Она повернулась к Давиду. — На мальчика-эскимоса напал белый медведь. Было очень трудно, потому что была снежная буря — это было в марте или апреле этого года — такая буря, какой вы никогда раньше не видели. Они собирались лететь в Йеллоунайф, но погода была такой плохой, что им пришлось привезти его сюда — мы ведь ближе.

— Полярный медведь! — воскликнул Давид потрясенно. — Я слышал, встречи с ним обычно заканчиваются летальным исходом.

— Говорили, его спасла собака.

— А как он выжил?

— Он пробыл здесь всего несколько дней. Мы были лишь перевалочной базой. Потом его отправили в Эдмонтон. Нужна была серьезная операция, он потерял ногу. Невероятно храбрый мальчик. Ни разу не закричал.

— И сколько ему было? — спросил Давид, склонившись, чтобы выполнить деликатную задачу, зашить глубокую рану в паху пациента.

— Двенадцать или тринадцать, — ответила Этайлан, оторвав взгляд от медицинского журнала, который она читала. — Большой для своего возраста. Такой красивый мальчик! Мы все над ним хлопотали, он был какой-то особенный.

— Дети довольно часто бывают лучшими пациентами, чем взрослые, — признал Давид. Он выпрямился, выгнул спину, чтобы снять напряжение после того, как, согнувшись, колдовал над незадачливым охотником. — Когда дело доходит до боли, дети гораздо более терпеливы. — В памяти всплыл образ Дерека Роуза, ребенка, в чьих прозрачных запавших глазах стоял вопрос, который он, по молодости лет, еще не мог сформулировать словами.

Спустя четыре часа бригада хирургов вышла из операционной, измученная, но воодушевленная. Давид насчитал двести восемьдесят семь швов, но остался доволен проделанной работой. Мужчина, молодой метис, у которого есть жена и маленький ребенок, будет весь покрыт шрамами, но не останется инвалидом на всю жизнь. По крайней мере, он остался жив и получил такую же медицинскую помощь, как если бы попал в крупную клинику.

Дочка Джени, Патриция, прошла в кафе и стала готовить завтрак и кофе. Вскоре весь персонал ночной смены собрался там, привлеченный запахом жареной копченой грудинки. Ощущалась атмосфера товарищества и командной сплоченности. «Может, потому, что нет Шейлы Хейли», — подумал Давид. Он успел заметить, что ее не очень любили, хотя у нее и были союзники.

Давид нечасто ел мясо, но сейчас он с жадностью съел большую тарелку грудинки с яичницей и хрустящие ржаные хлебцы. Кто-то приготовил блинчики, и Давид также съел несколько штук.

Во время еды он сказал доктору Этайлан, которая сидела рядом с ним:

— Знаете, много лет назад я был в районе Коппермайна, откуда родом тот мальчик, о котором вы рассказывали. Это самое пустынное место в мире, но в то же время невероятно красивое. А вы не помните, как называлось поселение? Там их совсем немного, насколько я помню.

Этайлан покачала головой:

— Думаю, небольшая деревушка. Наверное, какое-нибудь эвенкийское название.

— Черная Река, — отозвалась Джени с другого края стола.

Черная Река. Давид помнил, как собственной рукой подписывал конверты — Черная Река! Какое совпадение! Такое маленькое поселение. Может, он даже встречал родителей того мальчишки, хотя там было слишком мало молодых людей. Его мысли вернулись к той женщине, которую он имел счастье любить. Вспоминались ее длинные черные волосы, покрывавшие обнаженное тело, ее резьба по камню, фигурки, которые он вертел в руках, северное сияние над ее скромной хижиной. Живет ли она там до сих пор? Он отогнал эту мысль прочь. Разве в его жизни недостаточно неразберихи?

Глава 19

Давид!

Не знаю, что писать. Хорошо, что ты налаживаешь отношения с детьми. Это очень приятно. И с временной работой тоже тебя поздравляю! Значит, тебя не будет дома на Рождество. По правде говоря, я и не ожидала, что ты приедешь, так что не беспокойся. Оформление купчей на дом идет своим чередом. Закончится в начале января. В Дубаи все прошло прекрасно, спасибо, что спросил. Не беспокойся.

Всего хорошего.

Изабель.

Изабель уплывала, как корабль, который уходит в открытое море и становится все меньше и меньше, сливаясь с горизонтом. Давид думал о ней объективно — вспоминал ее харизму, ее горячность, красивый, четко очерченный профиль, необыкновенное очарование, даже ее ревность и упрямство, и понимал, что ему крупно повезло. Он благодарен судьбе за то, что был супругом такой женщины.

Удивительно, но он уже не был против расставания с ней. Интересно, не являлось ли это доказательством того, что его чувства неглубоки, свидетельством какой-то духовной скудости? От него уходит женщина, которую, как он полагал, он страстно любил; уходит, видимо, в надежде на лучшую жизнь, и теперь, даже не заметив изменения в своих чувствах, Давид больше не ощущал ни печали, ни страдания. Последний приступ острой боли сожаления разразился внезапным потоком слез, и после этого он почувствовал себя легким… почти очищенным. Давид заглянул в себя, анализировал свои чувства и мотивы и не мог понять, почему нет ни боли, ни сожаления. Возможно, причина в гневе. Ее предательство касалось того ошеломляющего потрясения, которого он никогда прежде не переживал, за исключением происшедшего с Дереком Роузом и последствий этой трагедии. Изабель не поддержала его. Она так и не смогла понять, что он верил в свою невиновность, искренне верил до тех пор, пока его заблуждение не опроверг тот злополучный отчет, подтверждающий его отцовство. Потом оказалось, что она отложила в дальний угол их брак и сосредоточила все свои надежды и чаяния на достижении новой цели — стать неотъемлемой частью мирового дизайна. Быть богатой и влиятельной, может быть, даже знаменитой.

В то же время все надежды и амбиции Давида, наоборот, сократились, съежились. Если Изабель опасалась, что его новоявленные дети уведут у нее мужа, она была права. В нем проснулось чувство родительской ответственности, и он не мог отвернуться, отмахнуться от детей, что бы ни сулило ему будущее. Его судьба теперь была связана с этим чувством, каким бы странным это ни казалось.

* * *

Давид подъехал к хижине Иена, и фары его автомобиля осветили широкий зад полноприводной машины Хогга, которая заблокировала въезд во двор. Давида кольнуло мрачное предчувствие. Он больше не ссорился с Иеном из-за необходимости перевозки демерола, но беглый осмотр багажника показал, что порочащие его пакеты больше не появлялись. И все же его пугало собственное халатное отношение. Он не мог просто игнорировать эту проблему. Иметь дело с ворованным товаром, да еще наркотиками, было уголовно наказуемым преступлением, и это ставило Давида в один ряд с Шейлой. Ему придется позаботиться о том, чтобы этого больше не повторилось.

Давида интересовало, что Хогг делает здесь и в каком состоянии был Иен, когда тот приехал. Было около семи, именно в это время Иен вкалывает вечернюю дозу. Давид понял, что ему придется присоединиться к ним: у него не было выбора, шум машины выдал его присутствие.

— Очень хорошо, очень хорошо! — воскликнул Хогг, когда Давид вошел. — Именно тот человек, который нам нужен!

Иен сидел за кухонным столом и выглядел хуже, чем когда-либо. Торн лежал на старой лосиной шкуре и тихонько поскуливал.

— Я пытаюсь убедить Иена, что мы ждем, что в понедельник он приступит к работе, поскольку срок вашей временной работы у нас заканчивается, — устало проговорил Хогг. — Ведь так? — добавил он, умоляюще глядя на Давида. Хогг выглядел уставшим, густая копна темных волос сочеталась с бледным отечным лицом, как дешевый, плохо подобранный парик.

Все трое смотрели друг на друга, ожидая, что кто-то другой разрешит проблему. Иен был пассивным и равнодушным, Хогг — уставшим и раздраженным, оставался только Давид. Когда они оба уставились на него, стало понятно, чего они ждут, и в то же время он понимал, что его согласие будет полной катастрофой для Иена. Тому было необходимо вернуться к какому-то подобию нормальной жизни. Нужна была четкая дисциплина рабочих будней, хотя в то же время Давид признавал, что в теперешнем состоянии беднягу, как никогда, опасно подпускать к пациентам.

Давид пытался сформулировать в уме хоть какие-то варианты, приемлемые в данной ситуации, когда Хогг вдруг нарушил молчание. Он повернулся к Давиду. Лицо его было напряженным от раздражения и досады.

— К чему ходить вокруг да около? Я думаю, сейчас Иен не в состоянии приступать к работе.

Он шагнул к Иену и уперся руками в пухлые бока:

— Послушайте, старина, мы проработали с вами много лет. Поэтому, думаю, я обязан быть… снисходительным. Как врач я полагаю, что так продолжаться не может. Как вы считаете?

— Ой, ну вас! — ответил Иен, глядя на него. — Вы не хуже моего знаете, что не можете избавиться от меня, пока я не напортачу в работе. Вам нечего выдвинуть против меня. Я имею право на отпуск по болезни — в нем я и нахожусь. И я не в состоянии приступить к работе в понедельник.

— Я вижу, — голос Хогга сочился сарказмом.

— Дайте мне время до Нового года. Я уверен, Давид не против поработать еще несколько недель. А, Давид? — в голосе Иена появилось что-то новое. В его вызывающем тоне слышался крик о помощи, скорбная мольба дать ему еще немного времени. Это так глубоко тронуло Давида, что ему захотелось кинуться к другу, умолять его бросить это ужасающее саморазрушение, собраться с силами, но он не мог сделать этого в присутствии Хогга. Теперь они оба смотрели на Давида, ожидая ответа.

— Ну, ладно, — произнес он, — до первого января… Но ни днем дольше! — он смотрел прямо на Иена, но тот уже уставился в пол.

— Вот и прекрасно, — Хогг двинулся было к двери, но потом заколебался и снова повернулся к Иену: — К сожалению, вам придется написать мне заявление. Вы ведь понимаете, что это последнее обращение за помощью. Мне все это очень не нравится. — Он беспомощно пожал плечами, но Иен ничего не ответил. Хогг глянул на Давида, и в его глазах светилось искреннее сострадание. Давиду было интересно, насколько Хогг понимал, что в действительности происходит? Как он мог быть настолько невнимателен ко всему, что творится у него под носом уже столько лет? Вероятно, страсть к Шейле заставляла его смотреть на все это несколько иначе.

Хогг застегнул пальто и вышел. Давид закрыл дверь, за которой была ледяная тьма, и услышал, как взревела машина Хогга, когда он объезжал «форд» Иена и выезжал на дорогу. Потом он выложил покупки на кухонную стойку и открыл собачьи консервы.

— Вот видишь, я не могу больше покрывать тебя, — начал он. — Мне придется вернуть тебе машину, чтобы ты мог сам заниматься своей жизнью. Я оказываю тебе медвежью услугу. Это очень глупо с моей стороны.

— Но мы же договорились до первого января! Почему бы не оставить все как есть до этого времени? Это очень подходящая дата, чтобы начать жизнь сначала.

— Нет! — воскликнул Давид. — Неужели ты не понимаешь, что это никуда не годится? Ты будешь в еще худшем состоянии, чем сейчас. Нужно использовать это время, чтобы завязать. Если не хочешь никуда ехать, можно сделать это прямо здесь. Я тебе помогу.

— Я завяжу со спиртным, но нет необходимости бросать демерол. Он не влияет на работу. Я нормально работаю под дозой.

— Иен! — Давид почти кричал. — Ты же знаешь, что нельзя работать под воздействием наркотиков. Ты ставишь под угрозу жизнь пациентов.

— Я не убил ни одного пациента! — крикнул Иен в ответ, вскакивая со стула. — Я вообще никого не убил, кроме своей жены!

Давид подошел к нему, схватил за плечи, заставляя сесть.

— Иен, послушай, похищение наркотиков — уголовное преступление. Тебе не всегда будет везти.

— Ой, брось! Это никому не мешает. И потом, их крадет Шейла.

— В таком случае, тебе понадобится машина, чтобы самому покупать припасы.

Иен встал и пошел в ванную. Торн обнюхал еду в миске и вернулся на свою подстилку. Давид оглядел хижину. Дом разрушался. На стенах, в тех местах, где бревна ссохлись и выкрошилась изоляция, была корка льда. Потолок казался мокрым и выгнулся, было ощущение, что он может обрушиться в любой момент. Уже невозможно было определить ни цвет ковра, ни из чего он был сделан — просто черная, лоснящаяся, местами протертая и порванная поверхность.

Иен вышел из ванной, пряча глаза.

— Я удивляюсь, как ты еще в вены попадаешь, — с горечью заметил Давид.

— Прекрати.

— Слушай, я вызываю такси. — Давид положил ключи от машины на стол. — Я больше не буду привозить тебе еду, выпивку и наркотики. Тебе придется самому добывать все, что тебе понадобится. Я помогу тебе, только если ты решишь сам себе помочь. Я сделаю все, что угодно… Но решение ты должен принять сам.

— Я подумаю.

Говорить больше не о чем. Иен апатично напивался, сидя в кресле, а Давид ждал такси. Через двадцать минут, когда машина появилась перед домиком, Давид поднялся. Он наклонился к Иену и, глядя на его унылое лицо, сказал:

— Я прошу тебя кое-что для меня сделать. Скажи мне свой пароль в компьютерной системе. Как у временного врача, у меня нет доступа к вашим данным, а мне нужно кое-что проверить.

Иен открыл глаза, встал, нашел ручку и написал несколько цифр на клочке бумаги. Потом молча передал его Давиду. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга.

— Бросай, Иен. Просто сделай это, — с сочувствием посоветовал Давид, положив руку на плечо друга. — Будет тяжело, но ты сможешь это сделать. Я приеду проведать тебя. Ты знаешь, где меня найти.

* * *

В офисе было темно, горела только настольная лампа. Давид закрыл за собой дверь, хотя едва ли кто-нибудь зайдет в это крыло больницы в столь позднее время. Он включил компьютер и стал ждать. Когда компьютер потребовал пароль, он набрал цифры, написанные на клочке бумаги, и просмотрел разные программы, высветившиеся на экране. Выбрал отделение интенсивной терапии и увидел список опций. «Причина поступления» подходила больше всего. Он напечатал: «нападение медведя», и появился список имен. Сердце бешено застучало, когда он изучал список. Всего было двадцать два имени — за несколько лет. Где-то во второй половине списка он увидел то, что искал: Чарли Ашуна, Черная Река, район Куглуктука (Коппермайн), Нунавут. Ближайшие родственники: Уйарасук Ашуна, мать.

Давид откинулся на спинку стула и уставился на имя. Экран ярко светился в темной комнате, и буквы буквально прыгали в глазах. На ум пришла странная идея — не этого ли мальчика упоминал Джозеф как сына Спящего Медведя? Возможно ли это? Он посмотрел на дату рождения: 5 декабря 1993 года. Давид никак не мог сосредоточиться и посчитать месяцы и годы, все сливалось в беспорядочный набор цифр. Он схватил ручку и написал все цифры в столбик на листке бумаги. Наконец он убедился, что время зачатия приблизительно совпадает со временем их визита на Черную Реку.

Могли ли Уйарасук и Медведь?.. Нет, в это он не мог поверить. Но Медведь оставил половину своих сбережений какому-то мальчишке на Черной Реке. Джозеф сказал, что он был отцом… Какая ужасная мысль! Он вспомнил, как тепло относились друг к другу Уйарасук и Медведь. Что он знал об их отношениях? Что он мог понимать в их образе мыслей? Предвзятое отношение к возрасту, сексу и морали в его культуре могло не срабатывать здесь, на арктических просторах. О Боже! Давид почувствовал, что тело перестало его слушаться, все эти странные мысли крутились в голове, как в сумасшедшем колесе рулетки, которое никак не останавливалось.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он подпрыгнул от неожиданности при звуке резкого голоса в темноте пустой комнаты. Он повернулся и увидел Шейлу, быстрыми шагами идущую к нему. Он отреагировал мгновенно, наклонился и вытащил вилку из розетки. Компьютер пискнул, и монитор погас.

— Ты не имеешь права рыться в больничных записях. Как ты вошел в систему?

— Я здесь работаю. Если мне будет нужно посмотреть на записи в истории болезни, я это сделаю.

— Ты можешь смотреть в карточках. Для твоих целей этого достаточно. Я точно знаю, что у тебя нет пароля к компьютерным записям. Они не для таких, как ты. Я доложу о тебе Хоггу.

— Докладывай, — холодно ответил Давид. — Почему бы нам троим не собраться и не поговорить начистоту. Я это организую. Накопилось много такого, о чем, я думаю, следует доложить.

— В самом деле? — Шейла немного изменилась в лице, хотя тон ее был по-прежнему агрессивным. — Что, например?

Давид не ответил, но и не встал со стула. Она подошла ближе и ткнула указательный палец ему в лицо:

— Если ты думаешь, что Хогг станет слушать все, что ты скажешь обо мне, ты сильно ошибаешься. — Ее глаза злобно сверкали, но на лице промелькнула тревога.

Давид подумал о Иене, и в нем вдруг вспыхнула ярость. Ему больше не нужно было бояться скомпрометировать Иена. Кто-то должен был это сделать, чтобы остановить ужасное самоуничтожение, в котором Шейла из корысти помогала ему. Он посмотрел на палец, который она все еще направляла ему в лицо.

— Прекрати тыкать в меня пальцем, — прорычал он, с силой отталкивая ее руку от своего лица. — Есть ли вообще предел твоей порочности? И на твоем попечении двое беззащитных детей! Их нужно защитить от…

— Берегись, — прошипела Шейла. — Если ты хочешь видеть своих детей, будь осторожен в своих поступках. Во мне нет ничего порочного, особенно если сравнивать с тобой. Ты сам заслуживаешь такого отношения к себе. Мужчины вроде тебя заслуживают. Думаешь, можешь носиться туда-сюда, пихать свой член, куда захочешь, и выйдешь сухим из воды?

— Я не это имею в виду, — огрызнулся Давид, прерывая ее. — Я говорю о том, что ты делаешь с Иеном.

Шейла уставилась на него, потеряв дар речи. Но потом быстро оправилась:

— Мне плевать, на кого или на что ты намекаешь. Что бы это ни было, это не твое дело. Убирайся из моей жизни, или ты никогда больше не увидишь своих детей. Я всем расскажу всю эту историю. Я могу доказать, что ты со мной сделал. Я расскажу детям… во всех грязных подробностях.

— Расскажешь? Ты сделаешь это со своими детьми?

— Да, и у меня есть доказательства. Поверь мне, тебе это не понравится. — Она улыбнулась, думая, что одержала победу. Сплела руки под грудью и смотрела на него сверху вниз. Ей всегда удавалось задеть его слабое место, и теперь она думала, что может использовать детей как оружие, но на сей раз ей будет не так просто это сделать. Он об этом позаботится.

— Я тебе не верю. Ты — полное дерьмо. — Давид отпихнул стул, перевернув его. — Ну хорошо. Делай что хочешь, но и я сделаю то, что посчитаю нужным.

Прежде чем она успела что-нибудь сказать, он резко повернулся и вышел из комнаты.

* * *

Утром в 8.55 он стоял перед маленьким офисом на боковой улочке на окраине города. Машина была ему необходима, а потому запрет на вождение терял в Лосином Ручье законную силу из-за насущной необходимости. Давид улыбнулся, вспомнив давний разговор. Кто же это сказал ему, что он никогда не будет ходить пешком по улицам этого города, так как тут всегда либо слишком жарко и пыльно, либо слишком холодно и скользко, либо он будет слишком пьян? Кто-то очень бесцеремонный. У него вытянулось от удивления лицо, когда не кто иной, как автор этих слов, появилась на улице рядом с ним. В руке у нее была огромная связка ключей. Марта Кусугак совершенно не изменилась, несмотря на то что прошло столько лет. Ее глаза вспыхнули, когда она увидела Давида.

— Сексуальный молодой врач! — пронзительно закричала она. — Точно говорю!

— Врач — может быть. Но сексуальный и молодой — сомневаюсь, — засмеялся Давид в ответ.

— Ну, на этот раз вы здесь останетесь, правда, молодой человек? Только Бог знает, как нам нужен кто-нибудь вроде вас, — выпалила она, энергично пожимая его руку. — Я искренне надеюсь, что вы займете место старика Хогга. Он не сдается, но ему уже давно пора уйти на покой.

— Эй… Полегче, Марта. Я тут только на время. Как ваши дела?

— Дайте-ка я сначала дверь отопру, а потом все расскажу.

Она покопалась со связкой, отыскивая ключ, попробовала несколько штук, прежде чем нашла нужный.

— Судя по всем этим ключам, у вас много интересов, — заметил Давид.

— Правильно поняли, — ответила Марта. — Старик бросил меня ради какой-то проститутки, и я нашла себе парня помоложе и с амбициями. — Она перепрыгнула за стойку и взяла в руки золотую ручку. — Так, прежде всего я выберу вам колеса. Они все очень надежны, уверяю вас…

* * *

Он не мог сосредоточиться на том, о чем болтали дети. Марк тянул его за руку. Миранда была позади них, толкала их санками и кричала, чтобы везли быстрее. Оба громко кричали и смеялись без причины, взбираясь на крутую горку по пояс в снегу.

— Что с тобой, Давид? — закричал Марк. — У тебя что, настроение плохое?

Давид был поражен неожиданным весельем Марка. Он схватил мальчишку за пояс и толкнул на землю, но Марк оказался сильнее, чем выглядел, и поставил ему подножку. Они, кувыркаясь, катились вниз довольно долго, прежде чем им удалось остановиться.

— Посмотрите на себя! — визжала Миранда. — Вы сто лет будете взбираться сюда. Я сама съеду. — Она плюхнулась на санки головой вперед и покатилась вниз с бешеной скоростью.

— Осторожней! — закричал Давид, когда его дочь пронеслась мимо него как пуля. Могло случиться все, что угодно, — перелом ноги, повреждение шеи. Вдруг Марк навалился на него, они снова упали и покатились по склону, снег забивался за воротники и в рукава. Миранда, как сумасшедшая, хохотала у подножия горы, в сугробе.

— Ну, хватит, — крикнул Давид, сидя в снегу. — Приводите себя в порядок. Вашу маму хватит удар, если она узнает об этом.

— Это не ее собачье дело, — сурово сказал Марк. — И потом, неужели ты думаешь, ее это волнует?

— Конечно, волнует.

— Ты такой наивный, — снисходительно заметил Марк, — а ведь вроде взрослый человек!

«А ведь маленький засранец прав, — подумал Давид, вытряхивая снег из волос и снова натягивая на голову шапку. — Ей наплевать, даже если я привезу их в машине «скорой помощи» с переломанными костями и гипотермией».

Они оба посмотрели вниз, на Миранду. Она лежала на снегу без движений. Марк кинулся к ней, покатившись по снегу вниз, и попытался поднять ее. Она весила килограммов на десять больше, чем он, и оказалась для него слишком тяжелой. Она обвисла мертвым грузом и начала стонать. Давид глядел на них и понимал, насколько сильна разница в их психологической зрелости. Он слышал, что обычно бывает как раз наоборот. Но Марк был, как сварливый старик, угрюмый и склонный к самоанализу, тогда как Миранда могла в одно мгновение стать абсолютно инфантильной.

Вот она истерически хохочет, потом притворяется умирающей, затем болтает ногами, как двухлетний малыш. Девочка замерзнет, если будет лежать на снегу, но у Давида не было сил вмешаться. Он посидел на склоне какое-то время. Он ни часа не спал этой ночью, думая о том, что удалось выяснить. Спящий Медведь никак не мог оплодотворить очаровательную молодую женщину во время их поездки, это совершеннейший абсурд. Как бы он ни упрекал себя в предубеждении и предвзятости, он не мог представить их в объятиях друг друга. Медведь был настолько стар, что годился ей в деды, а то и в прадеды. Мог, конечно, быть другой мужчина, хотя она сказала, что не была ни с кем уже очень давно. Но не будет ли слишком наивным верить этому? Почему у молодой женщины не могло быть любовников? Еще одна возможность, от которой у него закружилась голова, — сам Давид мог быть отцом ребенка. О Боже, возможно ли это? Даты говорят, что возможно.

Как и много раз в течение этих лет, перед его мысленным взором всплывали мельчайшие подробности их с Уйарасук соития, каждая деталь застыла в памяти его сердца и тела. Она тогда сказала, что у нее безопасный период, но он знал, что это ненадежно, поэтому надел презерватив. Ее мягкий жемчужный смех, его собственное веселье из-за неизбежной неэлегантности натягивания резинового наряда на напряженный пенис — он все это очень ясно помнил. Но презервативы иногда рвутся. Нечасто, но такое случается. Особенно если у них истек срок годности… Она была такая тугая внутри, а он такой большой… Она сама сняла с него презерватив в темноте…

Давид откинулся назад, закрыл глаза согнутой рукой, пытаясь унять волнение. Он не хотел думать об этом прямо сейчас. Не здесь, с детьми. Он посмотрел вниз. Теперь дети бросали друг в друга снежки, Миранда визжала и смеялась, а Марк действовал тихо и сосредоточенно.

Почему она не сказала ему? И почему Спящий Медведь не сказал ему? Может, он пытался. Необходимо связаться с Джозефом и задать ему вопросы о том письме, которое просил написать Медведь. Может, именно это Медведь и хотел сказать. Но он был слишком стар и не мог писать; Джозеф так и не выполнил его просьбу, поэтому Медведь решил оставить мальчику немного денег. Он ведь чувствовал ответственность за то, что произошло, а может быть, был сильно привязан к этой семье. В конце концов, он мог просто невзлюбить своего собственного внука. О Боже, он так далеко зайдет в своих размышлениях! Ему необходимо было знать. Он должен был знать!

Он почувствовал, как на плечо легла чья-то рука.

— Почему ты сидишь здесь вот так? — Миранда заглядывала ему в лицо. — Ты иногда такой скучный. Я ведь просто шутила. Пар спускала. Ты ведь не воспринял это всерьез? — Она нещадно терла его щеки своими заиндевевшими варежками. Давид схватил ее за руку и попытался запихнуть снег за воротник ее комбинезона.

— Па-а-ап! — взвизгнула девочка. Она никогда не упускала возможности назвать его папой. Казалось, для нее много значило, что у нее наконец есть отец, хотя он был далек от заблуждения, что она любит именно его. Безусловно, они очень подружились, и она видела, что он солидный, надежный, щедрый. И со временем, возможно, она почувствует, что он настоящий отец, которого ей так хотелось иметь. Слава Богу, она достаточно хорошо приспосабливающаяся девочка, вполне нормальная, несмотря на мать. А вот Марк был этакой вещью в себе, совершенно непроницаемый и непробиваемый. Как они отреагируют, если узнают, что у них, возможно, есть брат?

— О Боже! — застонал Давид.

— Боже… Что? — Миранда попыталась вырваться из его рук.

— Мы… опаздываем.

— Опаздываем куда? У тебя же даже часов с собой нет, глупый.

— Это кого ты называешь глупым? — Давид насыпал еще одну пригоршню снега ей за воротник, а потом крикнул Марку, чтобы тот поторопился.

Они побежали на горку, чтобы согреться, забрались в большой неэкономичный «бьюик», который Марта сдала ему в аренду с «большой скидкой», и он отвез их к Тилли.

* * *

Тилли не была шокирована, когда он сказал ей, что Марк и Миранда — его дети. У нее были свои источники — он никогда так и не узнал кто, — и она знала об этом еще за несколько недель до того, как он познакомил ее с детьми.

— Ты не первый западаешь на эту женщину, — чопорно произнесла она. — Кто-нибудь должен был сказать тебе, чтобы ты поостерегся. — Она многозначительно кивнула, намекая, несомненно, на какие-то разумные меры предосторожности, но в глазах светилась надежда. — Так, значит, ты здесь останешься?

И хотя Давид в глубине души понимал, что он беззастенчиво использует Тилли, она была в восторге, исполняя роль временной мамы. У нее не было собственных детей, и ей доставляло удовольствие готовить для Давида и двойняшек, а затем составлять им компанию за обедом в столовой. Миранда сразу привязалась к ней, полюбила торчать на кухне и печь с ней печенье и булочки, которых мать никогда не готовила. Гостиная Тилли с большим телевизором тоже была открыта для всех. Даже Марк, казалось, привязался к ней; иногда смешил ее своими острыми комментариями о человеческой природе, которые произносил в своей невозмутимой манере.

Давид обдумывал разные способы, как отблагодарить эту очаровательную женщину за ее доброту, однако в эти способы не входили секс и обещания, которые он был не в состоянии выполнить.

— Давид, ты выглядишь измученным, — заметила Тилли, когда он рухнул на диван и стал смотреть какое-то глупое игровое шоу, которое нравилось детям. — Давай я сделаю тебе джин с тоником.

— Тилли, ты ангел. Сделай побольше, пожалуйста. И не забудь внести его в мой счет. Напиши… «бутылка джина» — большими буквами.

— Что, так плохо? — Тилли весело засмеялась.

— Если ты напьешься, я уйду отсюда, — предупредила его Миранда. — Терпеть не могу пьяных.

— Твой драгоценный папочка такой же отвратительный, как и любой другой, когда напьется, — монотонно заговорил Марк, внимательно слушая шумное пустословие ведущего шоу.

— Ты-то откуда знаешь? — возмущенно воскликнула Тилли. — Твой отец не напивается.

— Ты просто не видела, — апатично сказал ей Давид. — Марк прав. Я такой же отвратительный, как и все.

Через полчаса Давид резко встал. Часы на стене в комнате Тилли показывали 4.30.

— Давайте, ребята, — позвал Давид, внезапно вспоминая, что с пяти часов он на дежурстве. — Собирайтесь. Я проведу вас домой.

— Нет, отвези нас, — заныла Миранда. — У меня ноги болят после того, как ты заставлял нас бегать на горку. И к тому же снег идет.

— Тебе нужны физические упражнения, — упрекнул ее Давид. Внезапно он устал от их общества, устал поддерживать беседу, устал от необходимости общаться, когда голова все равно занята совсем другим. — Мы не будем заводить этого механического монстра, чтобы проехать четыреста ярдов. Ну, сама посуди!

Тилли заботливо закутала их всех, как курица-наседка, и они отправились по дороге к дому Шейлы. Было темно, но из-за желтоватого света уличных фонарей на свежевыпавшем снегу город выглядел весело и по-рождественски нарядно. Две сверкающие снегоуборочные машины с мощными фарами расчищали дорогу в обоих направлениях, их гигантские лопасти сгребали смерзшийся снег, как огромные пласты масла, и оставляли их аккуратными сугробами на середине дороги.

Окна в доме были темными. Марк выудил ключ, и они вошли в дом.

— С вами все будет в порядке? — спросил Давид.

Марк посмотрел на него с таким выражением, будто хотел спросить: «А как мы, по-твоему, справлялись до этого целую тысячу лет?»

— Ну, тогда пока. — Давид наклонился, чтобы подставить замерзшую щеку Миранде для поцелуя, но она уже ушла, и дверь захлопнулась перед самым его носом. Он с минуту постоял, наблюдая за тем, как одно за другим зажигаются окна в доме. Во многих отношениях им было не тринадцать, а все двадцать три. Они вполне могли сами о себе позаботиться. Нужно признать, ему повезло, что он встретился с ними так поздно. Было бы мучительным все эти годы беспокоиться о маленьких детях, зная или, скорее, не зная, что их мать делает с ними, и при этом быть так далеко.

Давид повернул в сторону к центру, загребая ногами снег и засунув руки глубоко в карманы куртки. Тилли будет ждать его, нельзя же просто скрыться в своей комнате после такого приятного дня в ее гостиной. Так не годится. Ему нужно снять дом или что-то в этом роде, где дети могли бы дать себе волю, а он мог бы остаться в одиночестве, чего ему так хотелось! Да и вообще, как долго еще может тянуться эта история и чем все это закончится? Последний телефонный разговор с начальством в Кардиффе был не очень приятным.

— Что происходит, Вудрафф? Вы что, не собираетесь возвращаться к своим обязанностям? Врач, который вас замещает, готов продолжать работу. Он хороший специалист, и мы будем не против, если он останется.

Был ли это намек, чтобы он подал в отставку, или у него развивается паранойя?

— Мне нужно задержаться здесь еще на несколько недель, по личным обстоятельствам. Я вынужден просить о продлении отпуска. Это связано с тем, что у меня есть дети, о существовании которых я не знал раньше.

— Дети? Боже, Вудрафф! Следовало сообщить об этом раньше. Мы высоко вас ценим, но вы же не можете навсегда там остаться. Какой пример вы подаете своим коллегам здесь?

Давид усмехнулся. Он завернул за угол и тут же вступил в кучку собачьего дерьма. Если бы только они знали, о каком количестве детей идет речь!

Повинуясь порыву, Давид остановился возле гостиницы «Северный отпуск». Приземистый человечек яростно скреб и скалывал лед, чтобы драгоценные постояльцы не поскользнулись на входе. Давид кивнул ему и зашел внутрь.

Где-то глубоко в мозгу засела мысль о Иене. Он не созванивался с ним около трех дней и уже начал волноваться. В роскошном холле гостиницы было несколько обитых тиковым деревом телефонных кабинок, и он закрылся в одной из них. Он достал ручку, клочок бумаги, свою кредитную карточку и набрал номер телефона Иена, который помнил наизусть. Потом уставился на ручку и бумагу, гадая, зачем он их достал. Он вдруг ощутил слабость в коленях. Он нажал пальцем на кнопку телефона, отменяя звонок. Теперь он понял, зачем он пришел сюда на самом деле. Да, он беспокоится о друге, но вовсе не поэтому сидит в этой телефонной кабинке.

В справочной ему дали номер телефона, который он записал на клочке бумаги. Он узнал эти цифры, они промелькнули у него перед глазами, когда он искал имя в списке пациентов.

У бедняги дрожали пальцы, когда он медленно, одну за другой, нажимал цифры. Во рту пересохло. Один звонок, другой…

— Чарли у телефона, — раздался ломающийся голос подростка.

— Здравствуй, Чарли. Меня зовут Давид Вудрафф. — Он с трудом сглотнул, прежде чем смог продолжить. — Твоя мама дома?

— Конечно… Мам! — голос звучал глухо и хрипло, когда он звал мать. — Тут какой-то Дэйвид Волрусс звонит.

— Слушаю? — милый голос с очаровательным акцентом. Как же хорошо он его помнил!

— Уйарасук, это я… Давид из далекого прошлого. Четырнадцать лет назад.

— Давид! — Он с трудом услышал ее, так мягко повторила она его имя. — Ты где, Давид? Откуда ты звонишь?

— Я в Лосином Ручье. Я бы хотел с тобой встретиться. Как можно скорее. Я хочу приехать к тебе. Мне нужно с тобой поговорить. — Он говорил быстро, как будто боялся не успеть, хотя он знал, что должен спросить, как она поживает, поговорить о пустяках, быть вежливым и сдержанным.

— Это… Я… А почему ты здесь?

— Послушай, Уйарасук. Извини, но я должен тебя спросить. Понимаю, я, наверное, совершенно не в себе, но я должен это знать. Твой сын, Чарли, он ведь мой сын, да? Пожалуйста, скажи правду!

Женщина молчала, и Давид съежился, испугавшись, что все испортил своей бестактностью. Он совсем не хотел, чтобы это прозвучало грубо, но потерял самообладание. Не было смысла притворяться, что он спокоен.

— Уйарасук, прошу тебя, ответь! — снова взмолился он.

— Да, Давид… Чарли… твой сын.

— О Господи, женщина! — Давид почувствовал, как запылала шея; он весь покрылся холодным липким потом. — Почему ты мне не сказала?

— Мне показалось несправедливым взваливать на тебя все это. Может, ты забыл, но ты очень старался предотвратить всякие последствия.

— Конечно, старался, — он пытался успокоиться, говорить не так возбужденно. — Но это и для твоей безопасности, а не только ради себя.

— Ну, значит, я должна попросить у тебя прощения, — холодно сказала она. — Но, невзирая на все твои меры предосторожности, я забеременела. И я не жалею. Чарли — это самое лучшее, что у меня есть в жизни.

— Подожди… пожалуйста. — Ему вдруг стало страшно, что она бросит трубку прежде, чем он сможет выразить свою заботу и искренний интерес к сыну. Ощущения при этом у него были совсем не такие, как при известии о детях Шейлы, — этот сын был зачат в некоем подобии любви.

— Послушай, все это уже не важно. Я узнал, что у Чарли была серьезная травма несколько месяцев назад. Я бы хотел…

— Как ты все это узнал? — быстро спросила Уйарасук.

— В больнице. — Давид переступал с ноги на ногу. У него как-то сразу ослабли колени. В кабинке было так жарко и свет такой яркий, что ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Как бы он ни хотел поговорить с ней, расспросить обо всем, он чувствовал, что нужно заканчивать разговор, иначе он просто упадет в обморок. — Кто-то в больнице рассказал мне о Чарли. О том, как его привезли на самолете в Лосиный Ручей. Как мужественно он себя вел…

— Ах да, медсестра. Сестра Хейли, — тихо произнесла Уйарасук. Потом, помолчав, добавила: — Я хочу, чтобы ты знал. Она — единственный человек кроме моего отца и Спящего Медведя, которому я сказала, что ты — отец Чарли. Я чувствовала, что не нужно говорить. Знала ведь, что ты когда-то работал в Лосином Ручье, но мне показалось, что она не вспомнила тебя. Думаю, это она тебе все и рассказала. Ей не следовало этого делать. Я просила ее никому не говорить.

— Нет, на самом деле это мне сказала не мисс Хейли, — усмехнувшись, признался Давид. — Я услышал о нем в связи с его ужасной травмой и увечьем. Персонал больницы все еще говорит о нем. Я имею в виду, что это ведь произошло всего несколько месяцев назад, и все вспоминают о нем с большой теплотой. Я заинтересовался, потому что сказали, что он прибыл с Черной Реки. Поэтому я посмотрел в больничных записях — и там обнаружил, что это твой сын. А когда я увидел дату его рождения, то понял, что… несмотря на все меры предосторожности, он мог быть моим сыном. Не стану отрицать, это было шоком.

Уйарасук ничего не сказала, молчал и Давид, давая ей время осмыслить сказанное.

— Но… Значит, ты не поэтому приехал в Канаду, не из-за Чарли? Ты уже был здесь, когда узнал о нем? — Она была озадачена.

— Нет… Да… Но послушай, это совсем другая история. Все, что мне нужно сейчас, — это увидеть тебя и встретиться с Чарли. Как он? Выздоравливает?

— С ним все в порядке. Мы недавно вернулись от одного специалиста в Торонто. Ему сделали искусственную ногу. Этакое сложное устройство, а ему нравятся всякие технические новинки, так что он теперь с ним не расстается, все осваивает, — она засмеялась своим похожим на колокольчик смехом. Давид тоже рассмеялся. Слава Богу, она не разучилась смеяться после всего, что с ними произошло!

— Если ты не против, я куплю билет, или найму самолет, или что там еще летает к вам, — он тут же осекся, испугавшись своей дерзости. — У тебя… кто-то есть? Я никого не расстрою своим появлением?

— Нет, не волнуйся. — Он почувствовал, что она улыбается. — Некоторое время был один человек… но он не смог справиться с тем, что произошло с Чарли, выдержать то время, что я провела…

— Мне очень жаль.

— А мне — нет.

— Я позвоню тебе, как только найду способ добраться к вам.

— Есть почтовый… самолет, который прилетает раз в неделю.

Глава 20

Давид положил трубку телефона. Рука все еще дрожала. Правда о Чарли ошеломила его. Сын! Нет, еще один сын! Он обхватил голову руками и зажмурился. Глубоко вздохнул. Он нащупал ручку двери, складывающейся гармошкой, но ее заклинило. Он дергал, стараясь открыть дверь, и чувствовал, как поднимается паника — не от страха, а от сильного внутреннего напряжения. Что-то рвалось наружу из самой глубины души. Все казалось таким непонятным, запутанным, сумасшедшим. Он перестал дергать дверь и уставился в маленькое окошко на огромную люстру в фойе. Свет множества лампочек слепил глаза. Он отрешенно смотрел на них, мозг работал на пределе. Он старался дышать медленно… Важно было успокоиться. Какая-то мысль вертелась в голове, как слово, готовое сорваться с языка; она болезненно болталась в подсознании, а прямо перед глазами как будто что-то всплывало — только бы разглядеть…

Шейла! Она знала. Что это значит? Она единственная… Не может быть?.. О нет! Не может? Он задохнулся, когда внезапно догадался. Невероятная, немыслимая идея! Но когда все элементы головоломки стали на место, он понял, что это единственно возможное объяснение. Он съежился от шока, обхватил себя руками и прижался к стене.

Он быстро нащупал бумажник, достал кредитку, сунул ее в щель и развернул клочок бумаги с номером телефона. Пот заливал глаза. Он чертыхнулся и набрал номер.

— Ашуна.

— Извини, это опять я. Уйарасук, мне нужно спросить еще кое о чем. Я знаю, что это очень странный вопрос, но ответь мне. Шейла Хейли брала образцы крови у Чарли, когда вас доставили в больницу?

Уйарасук секунду помолчала.

— Там много раз брали анализ крови. Чарли нужно было переливание крови и…

— Извини, конечно. Но мне нужно знать следующее: брала ли Шейла Хейли собственноручно анализ крови у Чарли? И брала ли она его у тебя?

— Да, когда мы прилетели, она занималась абсолютно всем. Она все делала невероятно быстро и квалифицированно. Я ей очень благодарна за все, что она для нас сделала. Как мне показалось, именно она контролировала ситуацию, а не врач. А почему ты спрашиваешь?

— Послушай, я сейчас говорю сумбурно и невнятно, как маньяк, но твой ответ кое-что прояснил для меня. Это не касается тебя, меня и Чарли. Я все расскажу, когда мы встретимся.

— Хорошо, Давид.

— Скоро увидимся. Береги себя.

Он снова повесил трубку, на этот раз колени действительно перестали его слушаться. Зачем стоять, когда можно сесть. Опершись спиной о стену, он скользнул вниз, на пол, и просто сидел там, наслаждаясь возможностью побыть одному, в этом закрытом пространстве, похожем на безопасное горячее чрево. Должно быть, Шейла украла образцы их крови! Это было слишком сложно осознать.

В дверь постучали, и взволнованное лицо уставилось на него через окошко. Дверь затарахтела, но его ноги мешали ей открыться.

— Сэр! — позвала женщина. Он узнал в ней высокомерную служащую отеля, администратора с кроваво-красными губами и высокой прической. — Сэр… С вами все в порядке? Может, вызвать врача?

— Я и есть врач, — отозвался Давид и помахал рукой. — Более того, насколько я понимаю, я еще и дежурный врач.

* * *

Выпив стакан воды и наказанный полным осуждения взором администратора, он снова вошел в телефонную кабинку.

— Пожалуйста, сэр, не закрывайте дверь, — сказала она вслед колючим голосом, глядя на него поверх очков.

Давид позвонил в больницу и попросил Джени.

— Послушай, не задавай лишних вопросов, — твердо велел он. — Я никак не могу сегодня дежурить. Я бы так не поступил, если бы не обстоятельства. Не могла бы ты позвонить Леззарду, или Хоггу, или кому-нибудь еще, кто сможет подежурить за меня?

— Хорошо… — умная женщина, она поняла, что не нужно спрашивать о причинах. — Не беспокойтесь. Здесь Этайлан. Я попрошу ее.

Следующий звонок был Иену. Прежде чем тот ответил, Давид несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и разговаривать естественным, дружеским тоном.

— Брэннаган?

— Это я, Давид.

— Как дела?

— У меня прекрасно. А у тебя?

— Все в порядке.

— Ну а собаку ты кормишь?

— Да, — помолчав, ответил Иен.

— Почему бы тебе не приехать в город? Я в «Северном отпуске», в баре. Приезжай, составь мне компанию. Тут довольно мило и тихо. Мы можем выпить… кока-колы или еще чего-нибудь.

Иен громко рассмеялся, как когда-то.

— Какого черта, а почему бы и нет? Теперь, когда ты не приезжаешь, тут такая тоска, как в могиле. Я сейчас приеду.

Спустя полчаса Иен появился, и было заметно, что он пытался привести себя в порядок. На нем были облегающие черные джинсы со старой, хорошо знакомой серебряной пряжкой, чистая белая рубашка, он даже расчесал свои отросшие сзади волосы. Давид вдруг увидел друга именно таким, каким помнил. В тусклом свете бара Иен выглядел по-прежнему франтовато, худой и нескладный, как подросток, правда, с жестким, озабоченным лицом. Три женщины, сидевшие за соседним столиком, толкали друг дружку локтем в бок, с интересом посматривая на него.

Вблизи, однако, его болезнь была заметна: запавшие глаза, желтоватая сморщенная кожа. Вздувшаяся печень. В уголке губ торчала привычная сигарета, он дымил, не вынимая ее изо рта. Сразу заказал пива, а когда его принесли, попросил еще и двойной виски «Джек Дэниелс». Давид заказал то же самое. И ему требовалось что-то покрепче кока-колы.

В баре было довольно тихо. Иен был расслаблен, почти счастлив. Они сидели в красной бархатной кабинке и говорили о прошлом. Давид старался сдерживаться, просто ждать. Постепенно им стало казаться, что все в порядке, что они просто, как два старых друга, вместе выпивают. И тем не менее Давид чувствовал, как у него сжимает горло, когда Иен громко хохотал, и он так же смеялся, чтобы скрыть свою печаль.

— Иен, я хочу тебя кое о чем спросить, — сказал он после паузы в их воспоминаниях. — Я не могу думать ни о чем другом. Я только что выяснил, что у женщины, с которой я спал там, на Черной Реке, есть сын.

Иен уставился на него, лицо его вдруг стало хмурым.

— На этого ребенка, — продолжал Давид, — напал белый медведь, и его привозили сюда в больницу. — Давид щелкнул пальцами перед застывшим лицом друга. — Эй… ты слышишь? Брэннаган, ты понимаешь меня? Я думал, ты будешь рад… возможности повеселиться. Только представь, я, оказывается, столько детей завел в своей жизни! Может сложиться впечатление, что каждый раз, как только я прохожу мимо какой-нибудь женщины, она беременеет.

Иен не смеялся.

— Что ты хочешь знать?

— Что ты знаешь об этом мальчике? Его привезли сюда в конце марта. Ты его видел? Ты должен об этом знать!

— Да, я хорошо его помню.

— Продолжай… — пьяно засмеялся Давид, хотя был совершенно трезв, и ткнул Иена кулаком. — Расскажи мне об этом. Расскажи все, что знаешь о нем.

Глаза Иена сразу как-то потухли, он опустил голову, избегая взгляда друга.

— Я знал, что в конце концов тебе все придется рассказать, — тихо начал Иен. — Но надеялся, что это случится позже.

— О чем ты, черт подери? — снова спросил Давид.

— Тебе не понравится то, что я тебе скажу, Давид. — Он остановился и вынул сигарету изо рта. — Тот мальчик действительно твой сын. Где еще, по-твоему, Шейла могла взять кровь для анализа на ДНК?

Давид с силой сжал его руку.

— Так ты все-таки знал об этом?

Иен молча посмотрел ему в лицо.

— Как ты узнал? — спросил он чуть позже.

— Не имеет значения, — прорычал Давид. — Я хочу знать, как много ты знаешь об этом? Я искренне надеялся, что ты не принимал участия в этом заговоре.

— Я и не участвовал, — Иен еще ниже опустил голову — от стыда, или потому, что был пьян, или от того и другого вместе. — Не с самого начала.

— Как Шейле удалось это сделать? — Давид снова схватил его за руку и с силой потряс. — Говори же, черт возьми!

— Да брось ты, Давид, все очень просто. В ее обязанности входит брать образцы крови ребенка и матери при увечьях от несчастных случаев. В этом нет ничего необычного… Всегда же так поступают. Но на сей раз образцы не попали в лабораторию. Очевидно, где-то по дороге у нее созрел этот невероятный план, поэтому она забрала их себе домой, положила в холодильник или в морозильник — не помню точно.

— Но зачем она это сделала? — Давид в замешательстве покачал головой. — Она не могла знать наверняка, что мальчик — мой сын.

— Она сразу это узнала, как только они прибыли. Спросила мать, кто есть еще из ближайших родственников, но у женщины никого не было. Поэтому, весьма справедливо, Шейла попросила сообщить об отце… Ну, ты знаешь, как она умеет настаивать. Мать была в ужасном состоянии, вот и открыла тайну. У нее умирал сын, и ничто другое ее не волновало.

— Значит, Шейла узнала, что я отец мальчика. — Лицо Давида было всего в нескольких дюймах от лица Иена, в голосе его слышалась едва сдерживаемая ярость. — И она решила украсть кровь моего сына и его матери и выдать эти образцы за кровь Марка и свою собственную?

— Да.

— Черт возьми, зачем? Почему она хотела подловить именно меня? Я ведь был за тысячи миль отсюда!

— Появилась возможность свести старые счеты. Давняя обида. Деньги. Не знаю… Спроси ее сам. Может, просто хотела посмотреть, получится ли у нее.

Повисло молчание. Иен зажег новую сигарету и глубоко затянулся. Руки его дрожали, и он залпом выпил виски.

— Шейла совершенно неподражаема в этом. — В голосе Иена звучало восхищение. — Согласись, это была невероятно хитроумная схема. Я всегда считал, что эта женщина — просто ходячий учебник по психопатии. И она уж точно очень умна.

— Да, я полон восхищения, — ухмыльнулся Давид с сарказмом. — А когда ты об этом узнал? С какого момента?

— Не тогда, когда подписывал документы о том, что брал образцы крови, позже. Шейла очень переполошилась, когда ты приехал, она хотела купить мое содействие. Сказала, что собирается наконец подловить тебя. Я хотел рассказать тебе, но потом увидел, что ты поладил с детьми… И мне нравилось, что ты рядом. Ты знаешь, мы с Шейлой… давно стали сообщниками. У меня просто не было выбора.

— Дерьмо собачье! — рявкнул Давид. — Выбор есть всегда. Как ты мог так низко пасть?!

— Ну, так получилось. Я сам этому не рад.

— А как насчет Марка и Миранды? — Давид почувствовал, как что-то сдавило горло, стало трудно дышать. Было больно признавать то, что он уже осознал. — Эти несчастные дети не имеют ко мне никакого отношения. Вот что все это значит! — Давид снова потряс Иена за плечо. Голова бедняги безвольно болталась на шее.

— Похоже, что так… Мне очень жаль.

— О Боже! — Давид, пытаясь справиться с противоречивыми чувствами, глубоко и медленно дышал. Он успел привыкнуть заботиться об этих несчастных детях. Он практически поверил, что они его дети.

— Но… Бога ради, чьи же они тогда? Твои, да?

— Нет… Сомневаюсь, — Иен издал какой-то безразличный смешок. — Неужели ты не видишь? Она уже прибрала к рукам все мои деньги. Если бы это были мои дети, ей не нужно было бы снабжать меня наркотиками, можно было просто потребовать деньги на содержание детей.

Давиду не хотелось признаваться самому себе, что кроме ярости, которую у него вызывало это мошенничество, это беззастенчивое использование его доверчивости, он испытывал все же чувство облегчения. Именно поэтому еще больше его возмущало, как поступили по отношению к Марку и Миранде. Их собственная мать сыграла с ними жестокую, бессмысленную шутку, только ради какой-то ничтожной суммы, или чтобы отомстить ему за реальное или воображаемое прегрешение. А может, просто чтобы доказать свою изобретательность и находчивость. Давид так сильно стукнул кулаком по столу, что задрожали бокалы. Люди с любопытством смотрели на него. Бар постепенно заполнялся посетителями, становилось шумно и весело. Однако его порыв здесь не был чем-то необычным.

— Не может быть, чтобы для тебя известие об отцовстве стало таким уж сюрпризом, — Иен посмотрел на друга. — Ты что же, на самом деле никогда не трахался с ней?

В течение пары секунд Давид был очень близок к тому, чтобы ударить человека кулаком в лицо. Он даже предвкушал, как хрустнет сломанный нос, как осколки выбитых зубов вопьются в костяшки его кулака.

— Ты, ублюдок, — прорычал он, плотно сжав челюсти, пытаясь сдержать агрессию, — ты ведь знал, что я не могу оспорить результаты анализа на ДНК. Как же ты мог молчать и при этом смотреть мне в лицо день за днем?

Возле стойки бара возникла какая-то суматоха. Тщедушный лысеющий человек в помятом костюме пытался завязать драку с двумя индейцами. Люди отходили в стороны, громко смеясь. Оба друга посмотрели на потасовку, и напряжение между ними моментально исчезло.

— Понимаешь, — признался Иен более спокойно, — я знал, что рано или поздно все откроется. Я бы сказал тебе, поверь. Я даже написал это все и заверил. У меня в хижине лежат два письма, каждое в трех экземплярах. В тумбочке, возле кровати. Просто на всякий случай… ну, ты понимаешь.

— На случай если ты напьешься до смерти или умрешь от передозировки? Чтобы ты мог хотя бы после смерти очистить свою совесть? — холодно спросил Давид и отвернулся.

— Ну да. Что-то в этом роде. — Иен встал со стула. — Мне нужно ехать домой, а то я не смогу вести машину. Я ухожу, Давид. Поверь, мне очень жаль.

Давид не поднял головы, когда Иен ушел. Он просто не мог смотреть другу в лицо. Официантка принесла еще порцию, и он взял пиво. Давид сидел еще долго — час или два, не замечая времени. Сидел, будто парализованный, уставившись в сизую мглу, повисшую под потолком, который имитировал крышу деревенского сеновала. В общем, он ни о чем не думал. Последние события лишили его всех чувств. Будущее представало совершенно неопределенным, а позади — ложь прошлого. Непонятно, как двигаться дальше, но назад пути нет. Все, что у него было, — утрачено, безвозвратно разрушено. Давид подумал о жене. Как много значила бы для него эта информация несколько месяцев назад! Он смог бы доказать ей, что все это — ошибка. Что он не лгал: он действительно не спал с этой несносной женщиной… Теперь это не значило ровным счетом ничего. Он едва ли когда-нибудь потрудится объяснить Изабель, как все было на самом деле. Вероятно, она и не поверит ему. Впрочем, ее мнение теперь мало интересовало Давида. Что действительно было важно, так это как он скажет Марку и Миранде… И как они смогут справиться с этой новостью.

Потом он осознал, что что-то грызет, гложет его — какой-то резкий стук в груди. Давид попытался расслабиться, отрешиться, но не получилось. Этот стук, как неумолимое тиканье часов, становился все громче и резче. Сначала Давид решил, что это сердце, но, прощупав пульс, убедился, что это не так. Тогда он закрыл глаза, пытаясь угадать, что же это такое. И перед глазами сразу появилась маленькая лисичка, бегущая по темному лесу. Лапы глубоко проваливались в снег, но зверек все бежал вперед, стремясь к какой-то своей цели, тяжело дыша от напряжения… «Если научишься прислушиваться к тишине, маленькая лисичка будет приходить к тебе. И говорить то, что больше никто не скажет».

Давид распахнул глаза и потрясенно посмотрел по сторонам. Потом вдруг до него дошло, и он помчался, сметая со столиков стаканы, — люди кричали и возмущались ему вслед. Он бежал, на ходу ощупывая карманы в поисках ключей. Ледяной воздух вернул его к реальности.

* * *

Давид мчался настолько быстро, насколько позволяли дорога и машина. Наклонившись вперед, всматривался в темноту даже дальше света фар. Он был совершенно трезв, алкоголь не действовал на него, но от страха скрутило живот. Ему срочно захотелось в туалет, и еще нужно было избавиться от последней бутылки пива — нет, от всего выпитого сегодня пива. Но нельзя было терять ни минуты. Наконец он подъехал к домику Иена, резко затормозил на льду, машину занесло, и она врезалась в сугроб. Давид выскочил из машины и помчался к хижине. Лай Торна — громкий и настойчивый, не такой, как обычно, — заставил его содрогнуться от ужаса. Свет в хижине горел, и дверь была открыта нараспашку; он влетел внутрь, страшась того, что мог там обнаружить. Когда он убедился, что Иена там нет, то залетел в туалет, опустошил желудок и кишечник, как будто его внутренности спешили избавиться от всего прошлого.

Торн рвался как сумасшедший. Давид попытался успокоить собаку, но это было бессмысленно, он просто терял время. Он повсюду искал фонарь и в конце концов обнаружил его именно там, где он всегда и лежал. Давид старался взять себя в руки: паника — плохой помощник. Он надел всю одежду Иена, которую сумел найти, и с фонарем в руках отправился в путь. Теперь Торн резко и пронзительно завыл, а потом затих. Он целеустремленно трусил в темноту леса, и Давиду пришлось бежать, чтобы не отставать от пса.

Метров через пятьдесят Давид позвал Торна, побежал назад в хижину и стал суетливо собирать спички, газеты и щепки на растопку. Когда наконец нашел все необходимое, запихал в пыльный рюкзак, который висел на гвозде у двери. Торн неподвижно сидел на снегу, ожидая Давида. Они снова отправились в путь. Следов не было, и Давид полагался только на собаку. Через некоторое время Давид заметил четкий свежий след лыж. Иен взял лыжи… Его невозможно будет догнать. Давид не имел ни малейшего представления, сколько просидел в баре после ухода друга: два часа, может, больше. Под деревьями была полная темнота, но на небе в просветах хвойных лап слабо мерцали звезды. В нескольких ярдах перед собой Давид видел, как Торн с усилием передвигает тощие ноги. Несомненно, Торн пытался следовать за Иеном, но или тот приказал ему вернуться, или пес не смог догнать лыжника.

Вдруг Давид вспомнил, как они ходили по этому лесу жарким осенним днем. Торн, тогда еще проказливый щенок, поймал зайца. Блохи, раньше жившие на зайце и кормившиеся его кровью, стали покидать своего мертвого владельца и прыгать на ближайшее теплое пушистое тело. В мире животных нет преданности мертвым. О Боже… нет!

Его подгоняло чувство вины и страха. Если бы он обратил внимание на то, что говорил ему Иен, он бы знал, к чему все идет. Теперь все стало предельно ясно. Наверное, он и раньше это знал, просто не осознавал. Он был так чертовски погружен в свои проблемы. Но ни одна из них не была столь ужасной, как проблема Иена. Ни одна его проблема не несла угрозы для жизни… Иен просил еще немного времени, еще немножко, прежде чем произойдет неизбежное!

Торн стал бежать медленнее, потом перешел на шаг и в конце концов остановился. Пес не мог дальше идти. Давид обогнал его и даже не оглянулся. Он не мог сейчас думать еще и о собаке.

— Иен! — закричал он изо всех сил. И тут же глубокий вдох ледяного воздуха обжег легкие и заставил его закашляться. Не следует кричать. Нужно только стараться не потерять следы. Ему вдруг стало страшно. Даже если он сможет развести огонь, что само по себе представляло серьезную проблему, ему еще нужно найти дорогу обратно. Он на мгновение остановился и посмотрел назад. Его следы были едва заметны на плотно утрамбованном снегу. Если Иен решит сойти с лыжни, он никогда не сможет догнать его, особенно пешком. Давид проклинал себя за то, что не захватил снегоступы, которые висели в хижине на стене. Истерия затуманила мозги.

Он был рад, что это та самая лыжня, по которой он проехал пару недель назад. Он оглядывался по сторонам, светил фонарем в темноту между деревьями, чтобы определить, как далеко зашел. Если не считать нескольких полянок и небольших неровностей, на этой лыжне было мало ориентиров. Он пересек вырубку, которую запомнил с прошлого раза, — длинную ленту открытого пространства. За ней был массив дикого леса, охотничья тропа делала тут круг миль в тридцать-сорок. Давид задумался над тем, как далеко он сможет пройти. Очень скоро это станет опасно для его собственной жизни. Он был очень тепло одет, но никакое количество одежды не может позволить остановиться отдохнуть или поспать. Это был бы долгий сон! Холод уже пробирался к рукам и ногам.

Вдалеке послышался волчий вой. Давид продолжал бежать, но вдруг понял, что бежит прямо по направлению, откуда раздавался вой. Худший из его ночных кошмаров становился реальностью. Много раз, особенно в последнее время, ему снился один и тот же сон: капкан, красная кровь на снегу и… вой волчьей стаи. Предвидел ли он это или видел собственного сына… на пороге смерти, пойманного белым медведем в арктических широтах?

Давид замедлил бег, сказывалась усталость. Ему вдруг показалось, что решение действовать в одиночку было глупым. Следовало поднять тревогу, организовать поиски. Но Иен не переживет такой задержки.

— Иен! — отчаянно закричал Давид, прикрывая рот на вдохе перчаткой. Его затошнило, и в какой-то момент показалось, что он бежит и падает одновременно. Дальше идти он не мог. След лыж терялся вдали. — Иен, пожалуйста… ответь!

Снова завыли волки. Они были уже ближе. Нельзя кричать, это их привлечет. Он как-то читал, что волки нападают на людей, если только они голодают, больны бешенством или если человек уже находится на грани смерти. Они убивали и съедали собак, даже крупных хаски. Волки действуют сообща, стаями, к тому же они очень умны. О Боже… Он поднялся и побежал. Сама мысль, что на Иена могут напасть, порвать на части и съесть живьем…

И вдруг, в нескольких шагах впереди, в бешено скачущем луче фонарика Давид увидел, что след лыж резко сворачивает вправо, к деревьям. Снова забрезжила надежда. Иен не мог уйти далеко по глубокому снегу — это просто невозможно. Как только Давид сошел с накатанной колеи, то провалился по пояс. В некоторых местах снег был достаточно плотным и мог выдерживать его вес — таким образом он карабкался по сугробам на четвереньках каких-то десять-двадцать ярдов.

И тут он увидел Иена, прислонившегося к дереву. Во рту торчала наполовину выкуренная сигарета. Он сидел прямо, глаза были закрыты, голые руки лежали на коленях. Воротник куртки расстегнут, но капюшон надвинут глубоко на лоб. Рядом валялись лыжи с палками.

— Иен, слава Богу… Иен! — Давид упал перед ним на колени и прижал неподвижное тело к себе. — Поговори со мной, давай, Брэннаган, скажи что-нибудь! — Он отстранился и похлопал друга по щеке. — Просыпайся!.. Проснись! — Он с силой потряс беднягу за плечи, но ответа не было. Давид был в отчаянии. Иен, может, при смерти, а он ничем не может ему помочь. Его руки онемели от холода, было страшно снимать перчатки, чтобы развести костер. Но выхода не было. Он яростно сорвал их и торопливо вывалил бумагу и растопку из рюкзака. Казалось просто безнадежным пытаться развести костер, имея всего несколько газет и горстку сучков, но огонь был единственной возможностью спасти жизнь на таком морозе. И он решил попробовать. Осветил фонариком все вокруг в поисках веток и сучьев, которые могли бы поддержать огонь. Но все вокруг было покрыто прекрасным белым снегом, который он так любил! Выругавшись, Давид попытался справиться со слезами; он не мог позволить себе плакать. Его пальцы с каждой секундой все больше теряли чувствительность. Когда он возился со спичками, они почти все высыпались в снег. Он снова чертыхнулся. Сделал еще одну попытку, и на сей раз уронил в снег уже сам коробок. Он полез за ним в сугроб — ощущение было такое, будто опустил руку в бушующее пламя. Давид стиснул зубы и застонал от гнева и ярости. Попробовал снова, другой рукой. Когда он согнул пальцы в снегу, чтобы захватить коробок, в глазах потемнело от боли и перед ними заплясали крошечные ледяные иголочки. Он не чувствовал руки и не мог ничего схватить. Спички потерялись, и фонарь начал слабеть. Давид быстро надел перчатки, понимая, что для некоторых пальцев это было, вероятно, уже слишком поздно.

Иен не двигался. Давид стащил капюшон с головы и посветил ему в лицо. Выражение лица было умиротворенным — на самом деле, он выглядел почти счастливым, — но руки были белее снега. Если он выживет, ему придется обходиться без рук: циркуляцию крови в них не восстановить. Это будет непросто, но живут же люди. Не такая уж это и редкость здесь, в Арктике. Давид с ужасом заметил, что под курткой на Иене одна футболка. Он не собирался защищаться от холода. Давид вынул сигарету из замерзших губ и стал тереть лицо друга, кричать на него, хлопать по лицу перчатками. От одного сильного удара Иен стал заваливаться набок. И тут стало совершенно ясно, что с Иеном. Он был мертв, практически окоченел, превратился в лед. Подозрения уже давно закрались в душу Давида, но теперь это стало очевидным. Как и то, что и сам он играет со смертью. Давид сел на снег и уставился на друга. То, что лежало в неуклюжей позе в глубоком снегу, — только оболочка, съежившаяся, пустая оболочка. Как быстро замерзло его несчастное тело! Давид снова услышал голодный волчий вой, на сей раз он раздался дальше.

Оставалось только одно — спасаться. Какое-то мгновение он размышлял, не попытаться ли снять с Иена лыжные ботинки и надеть их на себя, чтобы можно было пойти на лыжах, но его пальцы на руках и ногах не справились бы сейчас с этой задачей. Поэтому он встал и придал такое положение телу Иена, в котором он его нашел.

— Прощай, друг. Ты наконец обрел покой, — сказал он, постоял несколько секунд перед застывшим телом и отправился в обратный путь.

Он бежал, спотыкался, размахивал руками, чтобы восстановить циркуляцию крови в замерзающих кистях. Стиснув зубы, он старался сдержать слезы. После всего выпитого у него пересыхало горло, оставляя привкус пива и виски, тело было обезвожено. Он уже много часов ничего не ел. Казалось, чаепитие с Тилли и детьми было тысячу лет назад. Все теперь будет по-другому и никогда не станет прежним.

Он остановился на просеке и повесил рюкзак на ветку дерева, чтобы утром было легче разыскать дорогу к телу Иена. Фонарь совсем разрядился, несколько раз мигнул и потух. Под деревьями было совершенно темно. Давид вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть просвет между деревьями. Он все еще неуклюже бежал, скованный сотней одежек, и старался не сходить с накатанной тропы. Наконец он заметил вдалеке огонек хижины. В этом свете не было радости. Какая-то часть его души была не прочь присоединиться к ледяному сну Иена. Не самый плохой способ закончить жизнь!

В хижине царил беспорядок — он разбросал вещи Иена, когда собирался. Он закрыл дверь и подошел к печке. Не было ни единого тлеющего уголька, чтобы развести огонь. Давид стащил перчатки и осмотрел свои пальцы. Они были красными и опухшими, вокруг вздулись большие водянистые пузыри. Боль была мучительная, но это радовало, потому что только омертвевшие ткани теряют чувствительность.

Ему снова пришлось разыскивать спички. Он нашел их и смог зажечь рулон туалетной бумаги. Он бросил сверху пакет кукурузных хлопьев со всем содержимым и осмотрелся вокруг в поисках других горючих предметов. Дров было много, но сучки и газеты он запихал в рюкзак. Неоплаченные счета, бумажные одноразовые тарелки, салфетки, поломанная плетеная корзина — все пошло в печь. Вскоре огонь горел, и он сунул в печку самое маленькое полено. Огонь — это драгоценность, за ним нужно было смотреть. Бог знает, что могло с ним случиться, не будь огня. Он почувствовал, что начинает бредить. Порылся в шкафах в поисках еды. Поставил на печку чайник, поел рассыпчатого творога прямо из пакета, стоя перед раскрытым холодильником. Холодильник рассмешил его. Самая необходимая вещь в этом климате! На дверце холодильника стояла полупустая бутылка белого вина. Зажав ее в ладонях, он вылил вино прямо в горло. Холодная жидкость пролилась по щекам, за воротник, по груди. Чайник закипел, и Давид снял его с печи. Подбросил в печку еще несколько поленьев. Потом пошел в маленькую спальню. К его удивлению, там было довольно чисто. Иен застелил постель. Давид снял покрывало — ему показалось, что он заслужил право на такую вольность. Он улегся полностью одетым, натянул на себя одеяло и крепко заснул.

* * *

Было еще совсем темно, когда он проснулся. Сначала он не мог понять, как сюда попал, но потом сразу все вспомнил. События этой ночи совершенно свалили его с ног, и он лежал неподвижно, глядя в потолок. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел, но он и не имел ни малейшего желания делать что-либо — хотелось просто неподвижно лежать. Мозги не работали. Руки бешено пульсировали. Наконец он повернул голову. На тумбочке стоял маленький электронный будильник. Было 5.37 утра. Через минуту до него донесся тихий шорох — легкий, как дыхание. Давид отбросил одеяло и вскочил. Его тут же накрыла волна тошноты. Схватившись за голову, он ринулся в гостиную.

Торн… Где Торн? Несчастный старый пес… Как он мог забыть? Оказалось, Торн все время был в хижине, он тихо лежал в уголке, впав в беспамятство от горя и боли. Давид упал на колени около собаки и потряс его безвольно опущенную голову. Торн не реагировал, но мудрые глаза старого пса были открыты и смотрели в пространство. Пес уже видел все, что хотел увидеть. Дыхание собаки было слабым, почти неслышным. Давид потер его задние лапы, и Торн тихонечко заскулил. Давид знал, что у Иена были таблетки от артрита для собаки, и в поисках их он пошел в ванную. Таблеток нигде не было видно, но в верхнем ящике зеркального шкафчика Давид нашел ампулы. Ампулы Иена. Давид уставился на них. Там было около двадцати хрупких стеклянных колбочек, заполненных ядовитой жидкостью. В приступе ярости он схватил коробку запястьями и хотел разбить о пол. Уже было поднял коробку над головой, набрал побольше воздуха для размаха, но тут замер. Потом осторожно поставил коробку на крышку унитаза. Огромными распухшими пальцами захватил несколько ампул. Осмотрелся в поисках шприца. Чистого не было, он поискал использованный в мусорном баке — тоже не было. Наконец нашел врачебный чемоданчик Иена, и там, среди бланков для рецептов и каких-то таблеток, нашел большой шприц и несколько иголок. Он старался не плакать, но слезы бежали по лицу. Пальцами, распухшими до размеров мяча для гольфа, он набирал одну ампулу за другой, пока не наполнил шприц.

Давид уложил тяжелую голову Торна к себе на колени и впрыснул все до последней капли в подрагивающий бок. Когда он закончил, Торн посмотрел на Давида и почти незаметно шевельнул хвостом. Спустя несколько мгновений он испустил глубокий вздох и скончался. Давил перестал сдерживаться и зарыдал. Он плакал так долго, что заболело в груди.

* * *

Из трех прибывших полицейских Давид знал только Майка Доусона, старшего офицера города. Он недавно лечил его хроническую язву на ноге. Майк был уже предпенсионного возраста, и Давид утверждал, что данный недуг — убедительная причина, по которой можно уйти на пенсию раньше срока. Но нет, Доусон был человеком ответственным и совестливым.

Они привезли с собой два снегохода и большие сани. Черный брезент был тщательно сложен и перетянут шестью нейлоновыми тесемками. Давид не смог заставить себя сказать им, что тело Иена будет непросто уложить на узкие сани, он просто старался не думать о том, как они будут это делать. Он предложил показать дорогу, но Доусон указал на его руки и сказал, что ему нужно отправляться не в лес, а в больницу. Он подробно объяснил полицейским, как найти тело, а сам остался в хижине. Просеку найти несложно, а там был его рюкзак.

Давид завернул тело Торна в одеяло Иена, потом пошел в спальню и открыл тумбочку, стоявшую у кровати. Там, среди бумаг и документов, лежало шесть конвертов, перевязанных в две стопки резинками. В одной из связок был небольшой пакет. В каждой пачке был конверт с надписью «Давид», выведенной четким крупным почерком. Давид с трудом открыл один из конвертов и медленно, внимательно прочел письмо, которое там лежало.

Я, Иен Брэннаган, настоящим свидетельствую, что являлся соучастником Шейлы Хейли, старшей медсестры больницы Лосиного Ручья, в совершении обмана с целью отправить образцы крови, якобы принадлежавшие Шейле Хейли и ее сыну Марку, на анализ ДНК для доказательства того факта, что доктор Давид Вудрафф приходится отцом Марка и его сестры Миранды.

Эти образцы были получены у У. Ашуна из Черной Реки (Нунавут) и ее сына Чарли. Данных людей не поставили в известность о цели забора крови. Доктор Давид Вудрафф приходится отцом Чарли Ашуна, данный факт был установлен Шейлой Хейли в то время, когда мальчик был пациентом больницы Лосиного Ручья. Это позволило ей совершить тщательно разработанное мошенничество.

Мое участие в этом деле состояло в том, что я написал имя Марка и мисс Хейли на образцах крови, забор которой не производил самостоятельно, и таким образом удостоверил их пригодность для анализа на ДНК. Позднее мисс Хейли призналась мне в обмане. Новый тест на ДНК может подтвердить истинность моего заявления.

Иен Брэннаган.

В постскриптум была добавлена записка, предназначавшаяся лично ему.

Дорогой Давид! Я искренне надеюсь, что, когда ты будешь читать эти строки, я уже соберусь с духом и лично признаюсь тебе во всем. Если же нет, надеюсь, ты меня простишь. Я гораздо слабовольнее, чем ты обо мне думаешь. Иен.

Два других конверта, вероятно, содержали то же самое и были подписаны «Тем, кого это касается». Давид открыл конверт из другой пачки.

Я, Иен Брэннаган, настоящим заявляю, что на протяжении тринадцати лет был лично причастен к краже демерола и других психотропных препаратов из больницы Лосиного Ручья. В течение всего этого времени я страдал наркотической зависимостью разной степени тяжести и часто нуждался в больших количествах наркотических средств. В данной краже мне помогала мисс Шейла Хейли, старшая медсестра вышеназванной больницы. Мисс Хейли была единственным человеком, который занимался распределением и ведением учета наркосодержащих препаратов в вышеупомянутой больнице, и она обеспечивала меня наркотиками в обмен на деньги.

В доказательство я оставляю коробку с несколькими тысячами пустых ампул, в основном из-под демерола. Их можно найти в двух деревянных чемоданах в моем сарае. Еще одним свидетельством являются кассеты с записью двух разговоров между мною и мисс Хейли (сделаны мною без ведома Шейлы Хейли). Они говорят сами за себя. Состояние моего банковского счета и банковского счета мисс Хейли также показывают снятие и отправление вкладов с моего счета на ее, в счет вознаграждения за соучастие в краже.

Причина, по которой я пишу это письмо, заключается в том, что я считаю, что мисс Хейли злоупотребляла своим служебным положением и использовала вымогательство и шантаж в своих корыстных целях. Я ручаюсь, что все написанное мною является абсолютно истинным.

Доктор Иен Брэннаган.

Давид долго сидел на кровати. До него медленно доходило, какая чудовищная ответственность ложится на человека, владеющего этими письмами. Письмо, уличающее Шейлу как изворотливую воровку и безжалостную торговку наркотиками, почти наверняка обозначает длительное тюремное заключение, ее дети останутся сиротами — и ими займется жуткая служба попечительства.

Разглашение же содержания письма, в котором велась речь о краже крови и необычном мошенничестве, которое она организовала, означало бы, что Давид уже никак не сможет помогать двум несчастным детям. Как только станет известно, что он не их отец, у него не будет никаких прав на Марка и Миранду, поскольку он — постороннее для них лицо.

Давид смотрел в окно и соображал, как давно отправилась поисковая экспедиция. Теперь он понял, почему Иен написал два разных письма. Он оставлял право выбора за Давидом. За считанные минуты ему нужно было принять решение, какое из писем отдать Доусону, оба или вообще ни одного. Возможно, Иен предвидел всю ситуацию и то затруднительное положение, в которое он вместе с детьми попадает в таком случае.

Давид снова ломал голову: могли ли это быть дети Иена? Может, Иен унес с собой эту тайну? Может, именно поэтому он так поощрял в Давиде преданность детям? Он знал, что ему осталось недолго, и предвидел, что из Давида получится хороший отец, во всяком случае он постоянен и добр.

Давид услышал слабый гул моторов. Сейчас или никогда. Внутренний голос подсказывал: пусть вся тяжесть закона падет на голову Шейлы за все ее преступления. Другой голос внушал: покроешь Шейлу, и дети будут под присмотром, у них будет мать, а ты освободишься от нее. Был еще и третий голос: пусть Шейла поплатится за то, что воровала и распространяла наркотики, и пусть все думают, что ты отец детей, но эту роль тебе придется играть до самого конца…

Давид все смотрел на письма, по одному в каждой руке, а шум моторов был все громче и ближе.

Глава 21

— Думаю, вам следует взглянуть на это, — сказал Давид Доусону, пока они наблюдали, как два младших офицера погружали громоздкие сани в фургон. Они стояли во дворе хижины, которая теперь выглядела такой унылой развалюхой, будто в ней никто не жил уже многие десятилетия. Давид, с перевязанными самодельными бинтами руками, передал конверт Доусону.

— Брэннаган оставил это письмо в трех экземплярах, в спальне, — объяснил он офицеру, — одно из них было предназначено мне. Теперь понятно, что послужило причиной трагедии.

Доусон снял перчатки и открыл конверт, потом порылся во внутреннем кармане куртки в поисках очков; нашел и водрузил на нос. По мере того как он читал, его лицо становилось все напряженнее, сурово нахмуренные брови говорили о серьезности дела. Полицейский, без сомнения, был потрясен размахом противозаконных действий Шейлы.

— Бог ты мой! — воскликнул он наконец. — Если все это правда, просто потрясающе, как ей удавалось оставаться безнаказанной?

— Я понимал, что с Брэннаганом что-то происходит, — без усилий солгал Давид. — Я корю себя за то, что не понял, что он был на огромных дозах наркотиков. Похоже, я слишком давно не занимался общей практикой.

Доусон печально покачал головой:

— Эта женщина… Я не могу вам всего рассказать, но за эти годы у меня возникали кое-какие подозрения.

— Правда? Какие?

— Давайте поговорим о Брэннагане, — поколебавшись, попросил полицейский. — Я слышал, вы довольно часто навещали его в последнее время. Как по-вашему, доктор Вудрафф, это мог быть несчастный случай? Я хочу спросить: эта зависимость — достаточно ли серьезный мотив, чтобы человек покончил жизнь самоубийством?

Давид посмотрел на Доусона. У того было открытое лицо человека, которому можно доверять. Казалось, он многое знал обо всех и каждом, но в таком городишке, после стольких лет, проведенных здесь, это было вовсе неудивительно. Но в любом случае это был вполне справедливый вопрос.

— Скорее всего, нет. Но доктор Брэннаган страдал длительной депрессией, поэтому я и заглядывал к нему. Печально, но он отказывался от всякой помощи. Возможно, он боялся разоблачения.

— А он еще и прикладывался к бутылке, не так ли? — Доусон поднял голову, показывая, будто пьет из горла. — Из моих источников мне стало известно, что он выпивал до двух бутылок в день.

— Ну, — резко ответил Давид, — ваши источники немного преувеличили, но да, вы правы.

— И все же интересно, — задумчиво произнес Доусон, — что может заставить человека решиться замерзнуть насмерть?

Давид с содроганием подумал о другом письме, лежавшем в его кармане. Он сознательно пошел на сокрытие улик. Он еще не знал, к чему это приведет, но понимал, что Шейлу могут посадить в тюрьму, и, если у него не хватит сил дойти до конца в своем внезапно принятом решении, дети будут отданы органам опеки.

— Мы должны тщательно все обыскать, — сказал Доусон, будто почувствовав его смущение. — Может быть, что-нибудь обнаружим.

— Почему бы вам не начать с того места, которое указал сам Брэннаган? — Давид кивнул в сторону сарая, и Доусон позвал своих коллег следовать за ним. В сарае было много всякого старья, скопившегося за долгие годы жизни в хижине. Но то, что они искали, лежало в двух больших чемоданах. Доусон открыл защелку и откинул крышку одного из них. Внутри было огромное количество стеклянных ампул — годы и годы страданий, возможно, краткого удовольствия, — это объясняло и подтверждало падение Иена Брэннагана. Полицейские открыли другой чемодан, и все трое принялись записывать что-то в своих блокнотах, не снимая тонких кожаных перчаток, чтобы не отморозить руки.

— Мы забираем это с собой, — сказал Доусон, и молодые полицейские потащили чемоданы в фургон. Доусон собирался идти в хижину, но Давид остановил его.

— Я не очень разбираюсь в канадских законах, но, должен сказать, меня беспокоит, что станет с детьми? Какое наказание может быть назначено Шейле Хейли за такое преступление? Конечно, у детей есть я, их отец, но им все равно будет очень трудно.

— Это будет очень серьезное наказание, — покачал головой Доусон. — Несколько лет. Ей надо бы нанять какого-нибудь ушлого адвоката.

Давид не смог сдержать улыбки:

— Одного такого она уже умудрилась нанять. Настоящий хищник!

— Ну, — полицейский с сочувствием похлопал Давида по плечу, — поскольку вы сами об этом упомянули, я, с вашего позволения, знаю, почему вы сюда приехали. До меня такие сведения доходят. Я, когда услышал, очень вам посочувствовал. Оказывается, вы ничего не знали об этих детях до недавнего времени, не так ли?

— Да, это так, — Давиду стало не по себе, и он попытался сменить тему. — Есть еще кое-что. Я сделал укол собаке Брэннагана сегодня утром, просто из сострадания. Он был уже при смерти. Очень старый пес, глубоко преданный Брэннагану. Думаю, он бы сам умер, если бы я ему не помог. Вы не могли бы его тоже забрать? Было бы отлично, если бы их можно было не разлучать…

Полицейские получили приказ осмотреть хижину и отнести мертвого пса в фургон. Доусон настаивал, чтобы Давид поехал с ними в больницу, чтобы показать обмороженные руки, но тот отказался. После того как полицейские уехали, он в последний раз зашел в хижину, раздумывая, есть ли там что-нибудь, что он хотел бы оставить себе на память о друге. В конце концов он взял лыжи с палками — горькое напоминание о последнем путешествии Иена — и запихал их в «бьюик». Потом закрыл дверь хижины, надеясь больше никогда не видеть этого печального места.

«Бьюик» совершенно заглох. Давид ругал себя за то, что не попросил людей Доусона помочь ему. Подстелив под колеса собственную куртку и все, что смог найти во дворе, он наконец-то сдвинул чертову машину с места и уехал прочь, ни разу не обернувшись.

* * *

Пока Давид ехал к больнице, он размышлял о теории главенства сознания над материей. Он все утро орудовал обмороженными руками, игнорируя боль, но теперь она заявила о себе в полную мощь, и он чувствовал тошноту и опустошенность.

— Кто сегодня работает? — спросил он у Вероники, новенькой медсестры из Виннипега, которая встретила его в коридоре. Она выглядела бледной и сильно расстроенной.

— Хогг, Леззард, Кристоф, — ответила она, косясь на грязные тряпки на его руках. — Этайлан только что ушла. — Она подошла ближе и прошептала: — Они все только что вернулись из морга. Думаю, вы не знаете… Иен Брэннаган замерз насмерть вчера вечером.

— Я знаю, — Давид легонько похлопал ее по плечу.

— Я его совсем не знала, — всхлипнула девушка, — но это так ужасно!

— Вы привыкнете к таким вещам. Тут такое часто случается. Я довольно хорошо знал Иена, и, поверьте мне, он обрел покой.

Девушка кивнула, вытерла глаза платочком и пошла по коридору.

Хогг удивленно посмотрел на Давида, когда тот, бледный и взъерошенный, вошел в его смотровой кабинет, выставив вперед руки.

— Да, это я нашел Иена, — сказал Давид, предвосхищая все вопросы. — Я все вам расскажу потом, но сначала осмотрите, пожалуйста, мои руки.

Их взгляды на мгновение встретились, потом Хогг быстро снял повязки.

— Боже-боже, — причитал он, — нехорошо, нехорошо!

Они вдвоем рассматривали руки, будто куски печени в лавке мясника. Хогг ощупал темные водянистые пузырьки и покачал головой.

— А как насчет этого? — Давид обратил внимание Хогга к безымянному пальцу левой руки, кончик которого уже почернел.

— Да, я смотрю на него, старина. Очень плохо, очень плохо. Действительно, очень серьезно. — Хогг поскреб подбородок. — Сухая гангрена. Боюсь, эту часть лучше удалить.

— Но не весь палец, надеюсь? — вздрогнул Давид.

— Только часть, всего часть, — Хогг успокаивающе похлопал его по плечу. — Только одну фалангу. Мы можем сделать это сейчас. Чем скорее, тем лучше. Это не займет много времени. — Он позвонил медсестре. Появилась Вероника, и Хогг послал ее за необходимым инструментарием.

Давид безучастно смотрел, как Хогг скальпелем быстро делает надрез вокруг кончика пальца, хирургическими щипцами отделяет кость, а потом зашивает лоскуты кожи на ране. Хогг — настоящий профессионал, он сделал множество подобных операций. Давид посмотрел на жалкий кусочек мяса, изуродованный гангреной, который еще недавно был его пальцем. Он сиротливо лежал в металлическом лотке — на него не польстился бы и голодный пес. Давид молча попрощался с ним. Это было угнетающее зрелище, он ведь знал, что это значит. Но его гитару украли, и эта часть его прошлого теперь казалась нереальной. Оперировать же это не помешает, поскольку он правша.

— Надеюсь, с остальными будет все в порядке.

— Остальные в порядке, старина. Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Судя по вашему виду, вам следует отдохнуть. Я хочу расспросить вас о Иене, но мы можем поговорить позже. — Он перебинтовал обе руки и ввел внутривенно антибиотики. — Вероника, возьмите мою машину и отвезите доктора Вудраффа домой.

— Одну минуту, я позову вас чуть позже, — сказал Давид Веронике.

Оставшись одни, мужчины посмотрели друг на друга. Давид чувствовал невероятную усталость, но нужно было сделать и это дело, прежде чем он сможет наконец забраться в свой пурпурный грот, нырнуть с головой под одеяло и двадцать четыре часа ни с кем не разговаривать.

— Эндрю, вы не могли бы достать письмо в левом кармане моей куртки и прочитать его, — попросил Давид.

Хогг, озадаченный и настороженный, выполнил просьбу. Он достал письмо, открыл его, прочитал и побледнел.

— О нет! Шейла бы никогда… Это все Иен! — это все, что он смог сказать, и закрыл лицо руками.

— Прекратите, Эндрю! Думаю, вы все знали. Шейла снабжала Иена годами. Не пытайтесь уверять меня, что вы не подозревали!

Хогг ничего не отвечал и по-прежнему закрывал лицо руками.

— Посмотрите на меня, Хогг! — Давид повысил голос. — Не пытайтесь отрицать это. Иен умер частично по ее вине!

Вдруг Хогг поднял лицо:

— Кто-нибудь еще видел это письмо? Оно ведь было запечатано.

— Боюсь, что да. Письмо существует в трех экземплярах, все подписаны Иеном. Одну копию я отдал Доусону вместе с магнитофонными записями. В общем, для Шейлы игра закончена.

— Как вы могли? — взорвался Хогг. — Как вы могли поступить так с детьми, вашими детьми?! Вы понимаете, что они останутся без матери? Шейла пропала, она пойдет в тюрьму…

Давид потрясенно уставился на Хогга. Даже после всего случившегося Хогг хотел, чтобы Давид покрывал Шейлу.

— Как вы можете продолжать покрывать эту женщину? — с презрением спросил Давид, — После всего того, что она сделала с Иеном, да и с вами тоже? Вы могли быть признаны виновным в этом преступлении, неужели вы не понимаете?

— Я знаю, — Хогг опустился на стул и снова закрыл лицо руками. Глухо всхлипнул, потом еще раз. Он плакал. — Я знаю, что она… может… доставлять неприятности. Вы должны понять, она очень сложный человек, много перенесший… Я очень привязан к ней… — простонал Хогг. Он вынул большой носовой платок и высморкался. Давида тошнило от этого душераздирающего тона. Но в то же время ему было жаль этого человека. Давид никогда не осознавал, насколько Хогг боготворил Шейлу, хотя было ясно, что он влюблен в эту женщину. Неудивительно, что Анита его бросила. Для него существовала только одна женщина.

И Давид внезапно решился. Почему бы и нет? Хогг должен об этом знать.

— Я вам покажу, что еще она сделала. Посмотрите во внутренний карман, там другое письмо. Его я утаил от Майка Доусона. А вам показываю только для того, чтобы вы знали: я очень беспокоюсь о том, что может случиться с детьми. Я делаю это только для того, чтобы они не попали в руки какой-нибудь ужасной воспитательной организации или, что еще хуже, в какой-нибудь приют.

Хогг беспомощно смотрел на него. Казалось, он был не в состоянии воспринимать еще что-то, но медленно поднялся и порылся в куртке Давида в поисках еще одного письма, на этот раз запечатанного. Он вскрыл конверт ножом для бумаги со своего стола.

Давид наблюдал за Хоггом, пока тот читал письмо. Выражение его лица изменилось. Он глубоко вздохнул, брови его перестали хмуриться, и он с искренней теплотой посмотрел на Давида.

— Спасибо, — просто сказал он.

— Спасибо? — взволнованно вскрикнул Давид в ответ. — Я буду заботиться о них, но я не могу обманывать их все время. Я не могу притворяться, что я их отец. Вся эта ситуация — сплошное сумасшествие! Разве вы не видите? И все это — дело рук Шейлы! Она разрушила мой брак, вообще все!

Казалось, благодарность Хогга не знала пределов.

— Вы не совсем правильно поняли меня, Давид. Я благодарен вам не за то, что вы соглашаетесь присматривать за детьми. Я благодарен вам за… Вы не поверите, как много это для меня значит, Давид! — он наклонился вперед, опершись на локоть. Глаза его были красными и опухшими. — Понимаете, Миранда и Марк мои дети, — медленно произнес он.

Давид долго смотрел на Хогга, потом рассмеялся:

— Я не верю. Только не говорите, что и вы вовлечены в этот фарс. Почему, ради всего святого, вы не сказали мне об этом там, в кафе, когда я сказал, что я их отец?

Хогг выглядел оскорбленным:

— Это не повод для шуток. Я был в смятении. Когда вы оглушили меня своим заявлением, я подумал, что Шейла врала мне все эти годы и просто доила, вымогая алименты. — Он откинулся назад, под мышками расплывались большие пятна пота. — Думаю, вам следует знать… У Шейлы была связь с одним человеком в период их зачатия. Вероятнее всего, она надеялась, что именно он является отцом детей, но вскоре выяснила, что это не так. — Хогг грустно рассмеялся и покачал головой. — Если бы только она спросила меня, я бы ей тут же сказал. Ведь именно я делал ему вазэктомию. К тому времени, когда она это выяснила, было поздно делать аборт. Слава Богу! Она бы вытравила моих детей. А я так их хотел! Я готов был на все! Я бы даже согласился сам их воспитывать, если бы это было возможно. В конце концов мы договорились. Я пообещал Шейле, что всегда буду помогать финансово, всегда буду рядом, когда понадоблюсь… буду любить их… даже на расстоянии, если она будет настаивать на этом. И тут появились вы… Как я мог спорить с результатом теста на ДНК? — Хогг пожал плечами несколько раз, как будто старался сбросить с себя воспоминания об их встрече в кафе. — Это было очень неприятное открытие.

Давид был ошарашен услышанным. Он был убежден, что отцом детей является Иен, но, оказывается, ошибался.

— А дети… Они знают об этом?

— Конечно, нет! Шейла не захотела. Сначала потому, что я был женат. Это я мог понять. Ну а когда… Анита оставила меня, я думал, мы наконец-то заживем одной семьей, но Шейла не захотела. Со своим ужасным прошлым она не хотела никаких обязательств. Я это полностью принял. Тем не менее я надеялся, что когда-нибудь она изменит свое мнение. Мы всегда были… достаточно близки.

Давид потрясенно покачал головой:

— Неужели вы не понимаете, она обирала всех и каждого: у вас брала алименты, у Иена — деньги за наркотики, я должен был стать следующей жертвой. Неудивительно, что она всю жизнь провела в этом городе. А я никак не мог понять, почему такая женщина, как она, тратит свои лучшие годы на жизнь в Лосином Ручье, но теперь все стало предельно ясно. Она копила деньги. Вы должны были все ей передать. Она выдающийся жулик… настоящая мошенница.

Давид с некоторым удовлетворением наблюдал, как Хогг съеживается на кресле.

— Пожалуйста, Давид, разрешите мне оставить это письмо у себя.

— А что вы собираетесь с ним делать? — спросил Давид. Бедняга, должно быть, в полном смятении. Письмо является дополнительным свидетельством криминальных наклонностей Шейлы, и ей вполне могли добавить срок еще и за ложный иск об установлении отцовства. В то же время, передав его в полицию, Хогг может доказать свое собственное отцовство — и это его законное право.

— Конечно, оставьте эту чертову бумагу у себя, но учтите, у меня есть копии, — ответил Давид.

— Мне нужно время, — заныл Хогг. — Нам нужно время все хорошенько обдумать.

— Слушайте, Хогг, это ваши дети, а не мои. В первую очередь вы должны беспокоиться о них, а потом уже о Шейле. Позвольте мне отдать письмо Доусону.

Хогг тихо всхлипывал, и все же Давид уловил изменение в его настроении. Его слова точно попали в цель.

— Вы нужны этим детям, Эндрю, вы должны заботиться о них. Давайте… идите к Доусону сами. Скажите ему правду.

Внезапно у Давида закончился запас энергии. Он почувствовал головокружение и слабость. Поднявшись, он пошел к двери. В коридоре Вероника чопорно сидела на стуле и ожидала его.

— Вот теперь отвезите меня, — сказал он девушке и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

— Давид, подождите, — позвал его Хогг, тон его был робкий и озабоченный. — Когда прекратится действие анестезии, вам будет очень больно. Позвольте мне хотя бы сделать вам укол демерола.

Давид остановился.

— Хорошо, — согласился он, пряча улыбку, — если необходимо, делайте.

* * *

Глаза у Тилли округлились, когда он, шатаясь, прошел мимо нее по лестнице.

— Давид, что случилось с твоими руками? Где ты был?

Давид не нашелся что ей ответить, поэтому молча шел, нащупывая ключи в кармане, но он не смог засунуть руку в карман, чтобы достать их.

— Помоги мне, — попросил он слабым голосом, и Тилли побежала к нему.

— О Боже мой! Что с тобой случилось?

— Ключи в кармане, — сказал он, поднимая руки, чтобы она могла залезть в карман. Она поискала и достала их. Открыв дверь, она помогла ему дойти до кровати. Он упал на покрывало и застонал. Тилли стала развязывать шнурки на его ботинках, и, пока она с ними возилась, он впал в сумеречное состояние, где было голубое небо и он взвивался ввысь, раскинув руки, как крылья. Давид чувствовал, как Тилли расстегивает его брюки, и не сопротивлялся, когда она стащила их с него. Другое дело свитер. Он должен был проснуться хотя бы на чуть-чуть, чтобы она могла осторожно снять его с забинтованных рук.

— О Боже! — воскликнула она. — Давид, дорогой, что ты сделал?

— Где же твой источник информации? — пробормотал Давид. — Он что-то запаздывает.

— Так что же случилось? — продолжала допытываться Тилли, расстегивая его рубашку.

— Мой друг умер, — ответил Давид, не открывая глаз. — Мой брак распался. Мои дети — не мои дети, и я никогда не смогу снова играть на гитаре — ее у меня украли, и дом мой продали каким-то ужасным людям, и я под огромной дозой демерола. Отличная штука. Я столько лет потерял… Проклятье!

— О Давид! — Тилли взяла его лицо в свои крошечные ладони и несколько раз поцеловала в лоб. Это было очень приятно, и он улыбнулся. Теперь она уже целовала его в губы — короткими, быстрыми поцелуями, от одного уголка к другому. Он обхватил ее руками, и она страстно обняла его в ответ. Потом он зарылся в ее мягкие волосы и утонул в ее объятиях, теряя сам себя.

В следующее мгновение они оба были под пурпурным бархатом, и женщина все еще покрывала его поцелуями, и он стал целовать ее в ответ. Было так приятно, так тепло, так влажно. Он смутно осознавал, что он почти раздет, вероятно, он и был голым. Не страшно, по крайней мере она одета. Он чувствовал, как ее руки гладили его спину, ягодицы, бедра. Это было так приятно, что ему не хотелось ее останавливать. Что-то зрело у него в паху, пульсировало, и он привлек ее ближе и прижал к себе сильнее. Она перекатилась на него сверху, и его возбужденное естество оказалось где-то между ее колен. Ее тело было таким коротким, таким маленьким. Очень странное ощущение, будто обнимаешь ребенка. Это несоответствие ее детских форм и желания зрелой женщины вдруг резко привело его в чувство, и он осознал, что еще мгновение — и он был готов зубами сорвать с нее одежду и овладеть ею. Так хотелось глубоко погрузиться в женское лоно, утонуть, перенестись в какое-то иное место, но это было сумасшествие. Завтра он проснется… с Тилли. Это неправильно. Он знал, что сильно пожалеет об этом.

— Нет, Тилли, — с трудом выговорил он, — мы не должны!

— Почему? — возразила она, продолжая покрывать горячими поцелуями его губы.

— Ты пользуешься моей беспомощностью. Это нехорошо. Я накачан наркотиками по самую макушку.

— Это хорошо, — усмехнулась Тилли.

— Нет, не очень. — Он уже полностью проснулся и легонько оттолкнул ее от себя плечом. — Руки ужасно болят, — солгал он. — Тилли, мне ампутировали палец. Пожалуйста, Тилли! Я не могу. Мне очень жаль, правда!

Она посмотрела на него сверху вниз и нахмурилась.

— Ампутировали? О, это ужасно, Давид! — Он видел, что она поняла, что он на самом деле имел в виду. Он просто не хотел делать этого, потому что не мог завязать с ней отношения. Было заметно, как она расстроена. Она откатилась от него и привела свою одежду в порядок. — Я приготовлю тебе чай, — тихо сказала она и вышла из комнаты. Спустя несколько секунд он был уже очень, очень далеко.

* * *

Давид медленно брел по городу. Если бы не бесконечные мысли о том, что произошло за последние два дня, и не предстоявшая встреча, ему бы очень нравилось всеобщее оживление, связанное с Днем жителя Крайнего Севера. Этот ежегодный праздник, проводимый накануне Рождества, обычно состоял из гонок на собачьих упряжках и других не менее удивительных мероприятий. По всему городу раздавалось тявканье, поскуливание и злобный лай собак, привязанных к столбам или запряженных в сани, которые стояли на специально расчищенных участках земли в ожидании начала соревнований. Погонщики собак и их семьи со всех Северных территорий, включая Юкон, Аляску и Альберту, были желанными гостями. Атмосфера веселья, спортивного азарта и всеобщей радости стала еще заметнее из-за ярких, безвкусных рождественских украшений, которые в одночасье появились по всему городу.

Давид постарался настроиться на встречу. Майк Доусон сидел в машине перед домом Шейлы. Давид пришел ровно в одиннадцать, как и договаривались. Он кивнул офицеру полиции. Тот выглядел мрачным. Он знаком позвал Давида сесть в машину.

— У меня не было выхода, — признался он извиняющимся тоном. — Я должен был привезти ее сюда. Это не мелкое нарушение, а серьезное преступление. Ее обвинят в похищении собственности больницы, продаже наркотиков и мошенничестве. И в довершение всего сегодня пришел Эндрю Хогг с новой уликой. Я так понимаю, вы уже знаете?

— Да, поэтому я и хотел поговорить с детьми. Уверяю вас, это стало для меня серьезным потрясением, — честно признался Давид. — Я уже почти свыкся с мыслью, что я — отец.

— Мне очень жаль вас, доктор Вудрафф. Должно быть, все это совершенно разрушило вашу жизнь. План, который она состряпала, действительно потрясающий. — Доусон выглядел озадаченным. — Думаю, вам тоже понадобится адвокат. Это простая формальность; она уже во всем созналась. Вам нужно будет представить только те письма или электронные послания, которые вы от нее получали, и свидетельство о проведенном анализе на ДНК. Возможно, какие-то еще показания, но об этом вам подробно расскажет адвокат. Я говорю это, чтобы вы могли начать действовать.

Давид тяжело вздохнул и открыл дверцу машины.

— Всего один час, — напутствовал его Доусон. — Не больше. Если можете, напомните ей, чтобы собрала все необходимое, ну, все, что положено. Я буду здесь, а Хопвуд — у задней двери. Чтобы не возникало вопросов…

Давид позвонил, ему открыла Шейла. Марк и Миранда с волнением выглядывали из-за ее спины, вероятно, они знали, что произошло что-то серьезное. Как только за ним закрылась дверь, Шейла отправила детей наверх, к их большому возмущению и удивлению. У нее не было настроения предлагать ему выпить. Она просто махнула в сторону гостиной. Они сели напротив друг друга.

— Что ты им сказала? — тихо спросил Давид.

Шейла была непохожа сама на себя. Веки опухли, лицо бледное и изможденное. Никакой косметики. Обычно ее наряды были тщательно продуманы, выгодно подчеркивая достоинства ее фигуры. Но теперь на ней был бесформенный спортивный костюм из грубого бледно-голубого хлопка.

— Они знают, что ты не их отец. Я им сказала об этом сегодня утром. Неужели ты думаешь, что такое можно утаить в Лосином Ручье дольше, чем на один день? Не будь идиотом.

Он проглотил поднимающееся раздражение и гнев, который мог легко захлестнуть его. Он вдруг вспомнил, как однажды, очень давно, в приступе гнева ударил ее. С каким бы удовольствием он сделал сейчас то же самое! Но нужно сдержаться в этом последнем споре с Шейлой. В то же время он был поражен, почти восхищен полным отсутствием раскаяния. Не было ни намека на стыд или унижение оттого, что открылось все, что она натворила.

— Я знаю, что их отец — Хогг, — сказал Давид. — Ты этого не станешь отрицать?

— Это не твое дело, — раздраженно ответила она. — Зачем ты вообще пришел? Почему ты не катишься к себе домой? Здесь тебя больше ничего не держит. — Она бросила на него насмешливый взгляд. — Так что свободен!

— Нет, я пока никуда не уеду, — рассудительно ответил Давид. — Я хочу убедиться, что о Марке и Миранде заботятся… как следует. Я совершенно уверен, что Хогг с удовольствием примет их, если они захотят. Я с легкостью могу и сам их усыновить, поскольку они уже меня хорошо знают. Я выяснял, в их возрасте они уже могут выбирать, с кем жить.

— Ты шутишь! — прервала его Шейла с издевательским недоверием. — Ты именно такой трогательно мягкосердечный, как я и предполагала. Ты предлагаешь принять моих детей, зная, что они не твои!

— А почему нет? Я могу поселиться здесь на время. Тогда они не будут так страдать.

Шейла уставилась на него:

— Отвали. Неужели ты и вправду надеешься, что я позволю тебе въехать в мой дом и забрать моих детей?

— Хорошо. Вычеркиваем этот вариант. Какие у тебя альтернативы? Будут жить с Хоггом, своим настоящим отцом, здесь, в Лосином Ручье, или еще где-то, или поедут к твоей матери во Флориду?

Шейла саркастически рассмеялась:

— К моей матери? Откуда ты знаешь, что у меня есть мать? Скорее в аду наступит оледенение, чем она захочет взять к себе детей. Она мстительно ненавидит детей. За это я могу поручиться.

Он ничего не ответил. Просто смотрел в окно на Хопвуда, молодого коллегу Доусона, который стоял во дворе, наблюдая за черным ходом и морозя зад в чересчур короткой курточке. Давид старался не рассмеяться над молодым парнем — тот, не зная, что за ним наблюдают, хлопал себя по ягодицам и бегал на месте, пытаясь согреться.

— Ну, ладно, — сказала Шейла через некоторое время. — Хогг — самый вероятный вариант, поскольку он их отец. Я с ним не говорила, но уверена, что он будет только рад. — Шейла улыбнулась своим мыслям.

— А дети знают?

— Что он их отец? Нет еще. Им скажет кто-нибудь другой. Я уже довольно наслушалась от них за утро. Больше не хочу.

— Ну, хотя бы раз, Шейла, всего один раз ты можешь оставить свою чертову самовлюбленность? — сердито взорвался Давид. — Речь идет не о тебе и твоих нуждах. Мы пытаемся продумать, что будет лучше для детей, твоих детей!

— Ты о них не думал, когда доносил на меня, правда? — криво ухмыльнулась Шейла.

Давид смотрел на нее. Ее себялюбие просто невероятно!

— Какая же ты подлая! — огрызнулся Давид. — То, что ты сделала с Иеном, — такая низость! Ты самая мерзкая преступница! А я был почти готов уничтожить улики против тебя своими собственными руками! — Он с горечью посмотрел на свои забинтованные руки.

— Ну, хватит! — Шейла подняла на него взгляд. — Убирайся из моего дома!

Давид не двинулся с места. Он улыбнулся, глядя на нее:

— Прямо сейчас, пока мы тут разговариваем, газета «Новости Лосиного Ручья» печатает кое-что очень пикантное о тебе… ну и обо мне, конечно. Я пытался поговорить с мистером Джейкобсом сегодня утром, остановить его ради детей, но он отказался. — Давид с деланной беспомощностью пожал плечами. — Новость есть новость!

Полицейский в саду выглядел сильно замерзшим и постоянно посматривал на часы. Он украдкой зажег сигарету и с усердием пыхтел ею, будто она была источником тепла.

— У нас мало времени, — заметил Давид, глядя на замерзающего парня. — Я хочу поговорить с детьми.

— Они не хотят с тобой разговаривать, — отрезала Шейла.

— Я хочу! — возразил Марк, выходя из прихожей. Он с презрением посмотрел на мать. — Мы сидели на ступеньках и слышали каждое чертово слово, что вы тут произнесли. — Он повернулся к Давиду и рявкнул: — Я же говорил тебе! Я знал, что ты не мой отец. Какого черта ты мне не поверил?

— Я действительно думал, что я твой отец, — признался Давид, протянул руку и попытался прикоснуться к руке Марка. — Но послушай, Марк, мои чувства к вам не изменились.

Марк отпрянул назад. Дрожа всем телом, он уставился на Давида, лицо его исказилось, он с трудом сдерживал злые слезы.

— Мне не нужен никакой дурацкий отец! — крикнул он. — Теперь нам придется проходить через все это дерьмо с Хоггом.

Миранда показалась в дверях, глаза ее были большие и испуганные. Давид вскочил и ринулся к ней.

— Мне очень жаль, солнышко, — сказал он и обнял девочку. Она стояла неподвижно, ее сильно потрясло то, что она услышала. Потом девочка заплакала и неуклюже обняла Давида. Внезапно она отпихнула его и подбежала к Шейле. Сжав кулачки, она наклонилась к матери и закричала:

— Я ненавижу тебя… Ненавижу со всеми твоими потрохами. Надеюсь, ты пропадешь навсегда и меня удочерят. Ты дерьмовая мать. Надеюсь, ты останешься в тюрьме до самой смерти и никогда не вернешься. Ты ужасная, уродливая, отвратительная…

Миранда продолжала выкрикивать поток оскорблений и злобных упреков в лицо своей ошеломленной матери, Давид быстро подошел к телефону в прихожей.

— Тилли, здесь кризис, — прошептал он, как только женщина подняла трубку. — Ты слышишь? Ты сможешь приютить еще двух постояльцев на несколько дней? Двух очень нежных и ранимых постояльцев?.. Отлично. Спасибо, Тилли. Мы приедем через полчаса.

Глава 22

Давид стоял у дороги и наблюдал, как погонщики готовились к пятнадцатимильной гонке. Это была очень серьезная гонка, на подготовку к ней ушло несколько месяцев. Собаки были большие, сильные и выносливые, но от шума, который они устроили, можно было оглохнуть.

Давид бродил в толпе, он искал человека, которого видел всего раз в жизни. Ему нужен был уроженец Британской Колумбии по имени Баптист Штенке, владелец и пилот четырехместного «чероки», который за умеренную плату готов доставить пассажира в любую более-менее доступную точку. Давид встречал его однажды, когда тот приходил к нему в кабинет, чтобы выписать рецепт. Это был высокий широкоплечий мужчина, примерно одного с Давидом возраста — сорока пяти лет или около того, индеец с грубо очерченным лицом и большим ртом, который, казалось, никогда не улыбается.

Люди кутались в теплые одежды, спасаясь от низкой температуры, а когда время перевалило за полдень, небо начало быстро темнеть. С сумасшедшим шумом, в который слились собачий лай, людские крики и громкие выстрелы из какого-то оружия, первая упряжка отправилась в путь, вскоре за ней стартовала вторая, потом еще одна, и еще — и каждый старт сопровождался одинаковым шумом. Давид ходил между зрителями, пытаясь разглядеть лица под плотно застегнутыми капюшонами курток. Он не смог найти нужного ему человека и пошел к спортивной площадке возле развлекательного центра. Там как раз проходили соревнования по переносу мешков с мукой — странному виду спортивных состязаний, когда огромные спортсмены переносили на спинах мешки с мукой весом от пятисот фунтов. Давид тут же забыл, зачем пришел, и с восхищением уставился на человека, с трудом несущего восемьсот фунтов муки на плечах и спине.

— О! Привет, доктор! — закричала Марта Кусугак, перекрывая шум болельщиков, подбадривающих спортсменов. — В следующем туре я поставлю на вас. Вы отличный образчик мужчины — симпатичный и в хорошей форме. Да, поставлю на вас несколько долларов! — Она окинула его взглядом с головы до ног. Кажется, она уже была слегка навеселе.

— Что, Марта, вы сегодня не командуете в своем офисе? — Давид подошел к женщине. — А я думал, вы такая трудяга!

— Не-а, — насмешливо ухмыльнулась Марта. — Рождество же! Сегодня Хабби заправляет. А то мой муж стал слишком мягкотелым. Он разленился за моей спиной. И, кажется, перестал понимать, что почем. — Марта громко икнула.

— Марта, а вы не видели Баптиста Штенке из форта Святого Джона, высокого такого, владельца «чероки»?

— Конечно, видела, солнышко. А что? Хотите прокатиться?

— Ну да.

— Так катайтесь на «бьюике», который я вам дала. Он-то чем плох?

— В том месте, куда я хочу попасть, нет дорог.

— Так что ж вы сразу не сказали? — сварливо спросила Марта. — В последний раз я видела этого пилота в «Медвежьей берлоге». Но учтите, он уже изрядно нагрузился спиртным.

Давид пошел прочь, и Марта крикнула ему вдогонку:

— Эй, не хотите потягаться со мной в распиливании бревна? Я в этом сильна! — Он улыбнулся, оглянувшись на сбитую маленькую фигурку, крепко стоящую на широко расставленных ногах. Она ни на мгновение не сомневалась в своих силах. — Хотя эти руки ни на что не годны, разве что пошалить. — Она громко расхохоталась, указывая на его забинтованные руки людям, стоящим вокруг нее.

Давид нашел Баптиста Штенке в «Медвежьей берлоге». Тот сидел за столиком и печально смотрел на двух женщин в платьях с оборками и сетчатых чулках — то ли актрис, то ли посетительниц, которые отплясывали канкан на одном из столиков. Рассмотрев их поближе, Давид решил, что они все же посетительницы. Хотя представление само по себе было неплохим, можно сказать, зрелищным, девушки были определенно староваты для этой профессии, чересчур широкозады и к тому же обе были пьяны. Тем не менее десятки мужчин толпились вокруг, смотрели с вожделением и аплодировали.

— Простите, мистер Штенке, можно с вами поговорить?

Баптист Штенке медленно повернул голову. Он пытался сфокусировать взгляд на лице Давида, но ему это никак не удавалось, поэтому он закрыл глаза.

— О чем?

— Вы можете отвезти меня завтра на Черную Реку?

— Черт! Это ж так далеко! — Баптист стоически вздохнул. — Во сколько?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил Давид с возросшим оптимизмом. — Если вы очухаетесь к утру.

* * *

Двойняшек поселили в комнату рядом с Давидом. Он покинул их в девять часов, когда они играли с Тилли в скребл за кухонным столом, на котором стояли остатки обильного завтрака. Из-за его отъезда они особо не расстроились и вообще едва оторвали взгляд от игры.

— Послушай, Марк, — Давид потянул мальчика за рукав свитера. — Я хочу напомнить, что Хогг придет сюда сегодня вечером. Он просто хочет повидаться и поговорить. Кое-что объяснить. Вам необязательно что-то решать. Как я уже говорил, вы можете оставаться здесь, сколько захотите.

— Вот я еще не готова, — раздраженно сказала Миранда, — и хочу остаться здесь с Тилли. Вроде как оправиться…

— Марк? — Давид легонько потряс мальчика за плечо. — Ты в порядке?

Марк повернулся и посмотрел Давиду в глаза:

— В порядке ли я? Ты что, шутишь? Только из-за того, что мы дети, взрослые нас пихают от одного к другому. По крайней мере, моя чертова мамаша ушла с дороги. Один — ноль, — он оглянулся вокруг, — и еще десять тысяч осталось.

— Пусть остаются… еще на немного, — твердо сказала Тилли, избегая взгляда Давида.

— Тилли, я тебя не имел в виду, поняла? — тихо сказал Марк, повернувшись к ней.

Они обменялись понимающими взглядами. Давиду было приятно видеть, что Марк способен на теплое отношение к какому-то человеческому существу, помимо своей сестры. Если диагноз Иена в отношении Шейлы как психопатки верен, то ее устранение пойдет на пользу детям, хотя она, несомненно, успела сильно навредить им.

Тилли тоже, очевидно, была рада скрасить свое одиночество. Эти трое, казалось, вопреки всему тянулись друг к другу. Давид посмотрел на них с неожиданной нежностью; им очень не повезло, они были лишены даже подобия нормальной семейной жизни. Но в этих детях чувствовалась выносливость. Прошло всего несколько часов после ужасной сцены с их матерью, а они уже нормально болтали и объедались за обедом, который заботливо приготовила Тилли. Они уже знали о самоубийстве Иена, об обвинениях, выдвинутых против их матери, о том, что Хогг подал в отставку. Знали, что он их настоящий отец хочет стать их опекуном.

А Тилли… Вся ее жизнь строилась вокруг ее бизнеса и необходимости защищать себя от посягательств мужчин-хищников. Она была истинной дочерью Севера — сильной, выносливой, замужем за тяжелой работой, но все еще женственной. Давид с угрызением совести вспомнил, как он отверг ее попытки соблазнить его. Он не хотел поступать с ней так несправедливо, но зашел слишком далеко и не знал, как выйти из этой ситуации тактично.

— Спасибо, Тилли. — Повинуясь импульсу, он подошел к ней и крепко поцеловал в лоб. Их глаза встретились на какое-то короткое мгновение. Потом он подошел к Миранде, которая подставила ему щеку для поцелуя, не отрывая взгляда от букв, и коротко обнял Марка за плечи. Давид отправлялся в путешествие, мысли о котором не давали ему уснуть этой ночью.

Баптист ждал его в гостинице, как и договаривались. Веки его сильно опухли, а алкоголь буквально сочился изо всех пор, создавая ауру токсичного испарения вокруг тела. Хотя было видно, что Баптист пытался привести себя в порядок: он был свежевыбрит, а длинные черные волосы влажны и зачесаны назад с широкого нависающего лба.

— Значит, все готово? — спросил он усталым монотонным голосом. Они пошли к его пикапу — до летного поля было миль пять. — Это будет стоить семьсот долларов, вас это устраивает? — спросил он. — В одну сторону.

— Отлично, — ответил Давид, не имевший представления, чего ожидать. — Но я могу задержаться на день-два.

— Я могу подождать, если там условия позволяют, — согласился здоровяк. — Там сухой закон?

— Думаю, да, — ответил Давид, радуясь тому, что хоть один перелет будет на трезвую голову. — Во всяком случае, был, когда я летал туда в прошлый раз. Но учтите, это было много лет назад.

Время полета с трудом вписывалось в те пару часов, когда было светло. Это было относительно безопасно, так как пилот был опытный, но ему доставляло удовольствие рассказывать Давиду, что он знаменит по всей западной Арктике тем, что был списан с трех самолетов…

Давид почти не вспоминал о том, что боится летать, — они летели так низко над землей, что можно было наблюдать за одинокими медведями, лосями и стадами карибу, которые бросались прочь, испуганные шумом самолета. Лес становился все реже, деревья по берегам замерзших рек все ниже и тоньше, и, наконец, они уже летели над пустынной тундрой, простиравшейся, казалось, на сотни миль, — плоской и унылой, как ничто другое на земле. Единственные живые существа, встретившиеся им на пути, — стадо из десяти овцебыков, которые бросились наутек, испуганные шумом мотора «чероки». Они бежали, плотно прижимаясь друг к другу, их косматая длинная шерсть развевалась в грациозном медленном движении. А еще дальше, на берегу Северного Ледовитого океана, одинокий белый медведь неуклюже брел по просторам слепящего снега.

Черная Река выглядела совсем не так, как запомнилась ему. Несколько старых строений осталось, но появились новые дома, соединенные между собой странной системой переходов, были видны и служебные водопроводные постройки. Он увидел шпиль белой дощатой церкви — по-прежнему единственного строения, устремленного в небо, правда, теперь к нему пристроили какую-то уродливую ретрансляторную антенную мачту. Баптист покружил над поселком и растерянно покачал головой.

— Да, это место я вижу впервые, — признался он, хотя до этого утверждал, что знает каждый городок от Доусона до Черчилля.

Баптист мастерски снижался к совершенно незаметной посадочной полосе. Давида тотчас охватил страх, в животе все оборвалось. Каких-то несколько месяцев назад он и представить себе не мог, куда приведет его долгий путь, который начался в тот далекий день, когда он получил письмо Миранды, и как глубоко это его затронет. Оказывается, здесь, на берегу замерзшего моря, в окружении айсбергов стеклянной голубизны, где зимой почти не бывает дневного света, у него есть ребенок — сын, который успел повидать больше опасностей, чем выпало на долю Давида за всю его жизнь, молодой мужчина, охотник в этой ледяной пустыне.

Уйарасук и Чарли ждали его. Они увидели или услышали самолет издали и поспешили к летному полю. Давид выпрыгнул из самолета и побежал к ним, но потом как-то не мог подобрать слов, и они все трое стояли и смотрели друг на друга; казалось, нет смысла торопиться с приветствиями или объяснениями. Наконец он подошел к Уйарасук, стремительно обнял ее, потом пожал руку мальчика в перчатке своей забинтованной рукой. Чарли был хорошо развитым юношей, довольно высоким для своего возраста. Давид сразу заметил в его симпатичном лице какие-то свои черты, неподдающуюся определению общность характера. Глаза черные, немного раскосые, как у матери, ее же высокие скулы, но рот и лоб были отцовские. Волосы темные как ночь, но завивались на висках хорошо знакомым Давиду образом. Когда он внезапно улыбнулся, Давид улыбнулся в ответ, узнавая улыбку. Все сомнения исчезли. Это был его сын.

После того как Баптисту рассказали, как найти дом, где сдается комната, они все медленно двинулись домой. Крепкой фигурой Чарли пошел в материнскую породу, а ростом — в Давида и его родню. Этот мальчик в своей решимости не показать, как страшно он искалечен, выглядел несгибаемым и непобежденным, хотя и хромал, тяжело опираясь на палку. Он сосредоточенно вышагивал рядом, стараясь держать равновесие. Время от времени он поглядывал на Давида и кивал, будто подтверждая, что все идет хорошо. Давид согласно кивал в ответ, стараясь не смотреть на него неотрывно, но не мог удержаться и тайком рассматривал женщину и мальчика по очереди, пока они шли рядом.

Зимняя бледность Уйарасук была отражением белых снегов и льдов ее родины. На каждой щеке горело по красному пятну величиной с монету — эти участки кожи на выступающих скулах замерзали чаще всего. При ближайшем рассмотрении Давид понял, что это крошечные лопнувшие капилляры, но на расстоянии они выглядели как румяна, наложенные неумелой рукой. В мире Давида это все быстро удалялось лазером, но Уйарасук, вероятно, ничего не знает о таком лечении или ее не сильно беспокоят эти свидетельства нелегкой жизни. Ее волосы были все еще густыми и жесткими, как лошадиный хвост, они струились каскадом из-под шерстяной вязаной шапочки, как блестящая черная река, и заканчивались гораздо ниже талии. Во всех других отношениях она не изменилась, казалось, время не властно над ней. Кожа гладкая, как у подростка, а зубы белые как снег. Только одежда другая. На ней были изящные шерстяные брюки и затейливо украшенная белая шерстяная куртка, отороченная каким-то мягким белым мехом, — сама по себе она являлась настоящим произведением искусства. Перчатки и сапоги выглядели дорогими, сочетались между собой и, несомненно, были ручной работы.

Они не встретили ни одного человека по пути, хотя, конечно, за ними наблюдали из-за оконных занавесок одинаковых домов, выстроившихся в ряд. Давид с некоторым страхом представлял, как они разместятся в однокомнатном домике, где прошла его самая страстная ночь в жизни и где был зачат его сын. Или они живут в другом доме? Она, должно быть, унаследовала домик своего отца.

Оказалось, ни то и ни другое. На краю деревни стояло здание на стальных опорах, очевидно, глубоко уходящих в землю. С двух сторон были большие окна, и дым поднимался прямо из большой цилиндрической металлической трубы. Давид взобрался по винтовой лестнице, ведущей к входной двери; он был заинтригован необычным дизайном строения. Уйарасук улыбнулась ему.

— Только не говори, что ты забыл, как выглядит мой дом, — подтрунивала она.

— Ты его слегка прибрала, — ответил он, ломая голову, сколько же денег оставил Спящий Медведь единственному внуку своего друга, единственному сыну своего незадачливого врача? Не много, если верить словам Джозефа. Половину крошечной суммы.

Пока Уйарасук помогала сыну снимать куртку и сапоги, Давид прошелся по открытой гостиной, стараясь не выглядеть слишком любопытным. Очевидно, эти двое ни в чем не нуждались. Мебель была простая, но зато в доме были все последние новинки техники. Везде были поделки из камня — более выразительные, чем те, которые он видел много лет назад. И еще они были темнее, некоторые просто пугающие.

— Этот дом не наследство от отца, если хочешь знать, — с гордостью сказала Уйарасук, заметившая его интерес. — И деньги, которые завещал сыну Медведь, тут тоже ни при чем. Я отложила их Чарли на образование.

Давид снял куртку и сел на резной деревянный стул, глядя на нее. Женщина стояла перед ним, скрестив руки. Ему хотелось улыбнуться, такой по-детски вызывающей была ее поза, но он скрыл улыбку.

— Это деньги каблунайтов, — сказала она и заулыбалась.

— Бога ради! — засмеялся Давид. — Сядь. Это совершенно не мое дело, но все равно, расскажи мне об этом.

Они выпили чайник чаю, съели тарелку бутербродов и устроились на диване. Женщина ответила на все вопросы о своем набирающем силу успехе. Белые люди покупали все работы Уйарасук. Две галереи в Ванкувере и Торонто дрались за ее поделки. Зимой она работала в доме отца, который теперь был переоборудован в мастерскую. Летом она резала из камня более крупные фигуры на бетонной подставке на открытом воздухе, и Чарли с двумя другими молодыми людьми помогали ей. Ей предлагали сделать персональную выставку в маленькой, но перспективной галерее в Нью-Йорке, но Чарли все еще нуждается в ней и она пока не решается оставить его на попечение друзей.

Чарли, с шумом плюхнувшийся на кресло-мешок, все это время только слушал, но тут запротестовал:

— Ой, мам, ну это несправедливо! Я не нуждаюсь в опеке. Я тебе тысячу раз говорил, Нью-Йорк — гораздо важнее моей дурацкой ноги. — Он постучал костяшками пальцев по своему протезу, чтобы продемонстрировать его твердость и надежность.

Давид посмотрел на Чарли.

— Если выставка настолько важна, я могу побыть здесь с тобой. Или мы можем поехать вместе, — Давид повернулся к Уйарасук, понимая, как бесцеремонно он, должно быть, себя ведет. — Если, конечно, это тебе поможет.

Мальчик в раздражении закатил глаза:

— От этого предложения она уже отказалась.

— Да ладно, — сказала Уйарасук, — будут другие. К чему спешить? И потом, я едва ли успею. Резьба занимает много времени; все работы всегда в одном экземпляре.

Было заметно неудовольствие Чарли. Он посмотрел на Давида в поисках поддержки.

— Моя мать — технофоб. В продаже есть потрясающие машины — пневматические молотки, высокоскоростные шлифовальные машинки, дрели, электрорезки — но мама настаивает на том, чтобы все делать по старинке. Когда я окончу учиться резке, я собираюсь делать это по-другому и обязательно куплю необходимое оборудование, чтобы успевать воплощать свои идеи.

— Правильно, — Давид старался не принимать чью-либо сторону в споре.

— У меня полно идей.

— Я бы хотел их услышать.

Давид смотрел на юношу, своего сына, стараясь сдерживать свой пыл, свое восхищение ребенком, которого он и не надеялся когда-либо иметь. И вот он здесь, перед ним, во плоти, и черты Давида в нем яснее и заметнее, чем что бы то ни было. Чарли смотрел на него выжидающе, хотел, чтобы Давид подтвердил необходимость технических приспособлений и изобретений. Давид видел, что мальчику нужен был этот баланс между мужским и женским началом. Ему и самому этого не хватало, когда он рос с овдовевшей матерью и сестрой. В памяти всплыло бледное лицо Марка. Еще один мальчишка без отца… И все же какая разница между этим храбрым молодым человеком, полным желания выжить, вырасти и преуспеть, и несчастным сыном Шейлы с его наплевательским отношением к жизни!

Давиду вдруг стало стыдно за свое вновь обретенное ощущение чуда. Привязанность и нежные чувства по отношению к Марку и Миранде соединялись с гневом, который вызывала в нем Шейла. Гнев вспыхнул в нем на мгновение, и кулаки непроизвольно сжались. Но он исчез так же быстро, когда Давид понял, что именно ее подлому мошенничеству он обязан этим потрясающим открытием.

Чарли поднял голову и, сузив глаза, смотрел на Давида: он изучал его черты и явно был озадачен вспышкой эмоций, замеченной на лице гостя. Потом он улыбнулся, что-то для себя решив.

— Думаю, я оставлю вас поболтать, а? Мне тут нужно кое-что сделать.

— Нет. Не уходи, — вырвалось у Давида, и он отругал себя за рассеянность. — Я хотел спросить тебя… Я хочу все о тебе узнать.

— Не беспокойся, старик, — ответил Чарли. — Как только я начну болтать, ты тут же пожалеешь, что я начал. — И низким голосом он в шутку пригрозил: — Я вернусь!

Он грациозно выгнул ногу дугой, позволяя кинетической инерции толчка веса тела привести протез в стоячее положение. Потом рассмеялся:

— По крайней мере, это помогает удерживать баланс, я могу придерживать протезом дверь или писать на нем заметки.

Когда он закрыл за собой дверь, комната будто опустела. Она вдруг показалась гораздо больше и просторнее. Давид посмотрел на Уйарасук и засмеялся, и она тоже рассмеялась, угадав его чувства.

— Как мог такой удивительный человек вырасти на такой унылой земле? — спросил Давид, покачав головой.

— Ты многого не понимаешь об этой земле.

— Ты права, — уступил он, — в людях, которые на ней живут, нет никакого уныния.

Давид поднялся и пересел на диван рядом с ней. Довольно долго они молча смотрели друг на друга. На него тут же нахлынули воспоминания о тех чувствах, которые он когда-то здесь пережил. Давид боролся с желанием обнять Уйарасук и крепко прижать к себе, чтобы поделиться частью сил, которые смертельное испытание, выпавшее на долю Чарли, отняло у нее. Он готов был обещать ей все, что угодно, предложить все, чем он владел, всю его заботу и время. Но он понимал, что должен сдерживать себя, чтобы не испугать ее своей бурлящей сентиментальностью. И все же он должен был сказать что-то, выразить свои чувства.

— Думаю, дело в тебе. А вовсе не в земле. Ты родила совершенно необычного ребенка. Я не знаю, как выразить глубину своих чувств. Я очень благодарен, я тронут, глубоко потрясен…

Уйарасук опустила глаза, взволнованная его заявлением.

— Эй, — усмехнулась она, — ты же его еще не знаешь. И даже если ты прав, думаю, ты сам тоже имеешь к этому кое-какое отношение.

— Совсем небольшое. — Он глубоко вздохнул. Руки его дрожали, в груди все сжалось. Боясь какого-то эмоционального всплеска, он откинулся назад и попробовал сменить тему. — Расскажи мне об этом, — попросил он и обвел жестом комнату.

— А, дом, — поняла она с очевидной гордостью. — Я встретила молодого архитектора в Ванкувере, и он спроектировал для меня этот дом в обмен на одну из моих работ. Мы встретились на открытии выставки, и он как-то проникся моими работами. Я думала, что это больше, чем просто честная сделка, особенно после того, как он добился для меня средств на его строительство. Это прототип домов, которые теперь стоят на вечной мерзлоте.

Давид смотрел на нее и ломал голову, сколько мужчин было в ее жизни с тех пор, как родился Чарли. Молодой архитектор, вероятно, был очарован ею, и Давид ощутил острый укол чувства ревности к тем годам, когда он ничего не знал о ней и об их замечательном сыне. Он вдруг осознал, что в некотором роде она сильно изменилась: стала заметно более опытной и уверенной; побывала во многих местах и встречалась со многими людьми; хорошо зарабатывала — а деньги означали влияние, независимость и возможность выбора. Однако сущность ее осталась неизменной: она по-прежнему легко краснела, легко смеялась веселым смехом своего отца, и в ней все еще была та природная женственность, которая так привлекала его.

Она не боялась молчания, в отличие от многих женщин в «быстром» мире. И они сидели, погруженные каждый в свои мысли в сгущающихся сумерках. Давида зачаровывал огонь, который женщина развела в чугунном камине. События нескольких последних дней вымотали его, и он задремал на какое-то короткое время. Когда он открыл глаза, у женщины на коленях был кусок шкуры, и она точила свои инструменты для резьбы на гладком овальном камне. С другой части дома доносились неумелые гитарные аккорды, Чарли пел старую песню Дилана. Давид сидел неподвижно, прислушиваясь. Совсем недавно он и сам играл и пел ту же самую песню, но после того, как лишился кончика пальца и гитары, поклялся себе никогда больше не играть. Голос мальчика как раз менялся, и вибрирующий бас перемежался резким фальцетом. Давид был готов истерически расхохотаться, и в то же самое время в нем просыпалась тревожная нежность.

— Я тебе когда-нибудь говорил, что играю на гитаре? — спросил он.

Уйарасук оторвалась от работы.

— Не говорил, — покачала она головой.

— Какое странное совпадение, правда?

Она усмехнулась и вернулась к работе, и оба слушали, иногда улыбаясь, иногда съеживаясь. Вдруг послышался недовольный крик, и гитара затихла. Неудовлетворенность… как хорошо Давид знал это чувство!

Снова стало тихо, и он опять стал следить за скольжением резца по овальному камню плавными круговыми движениями. Пальцы Уйарасук направляли резец привычным движением, с бесконечным терпением, будто ей не было знакомо понятие времени и не имело значения, как долго придется точить инструмент. Давиду очень хотелось пойти поговорить с сыном, поиграть на его гитаре, послушать его то детский, то мужской голос, но у него остались вопросы, на которые он хотел получить ответы. В разорвавшейся тишине его вопрос прозвучал резче, чем он того хотел, и это испугало женщину.

— Почему ты мне не сказала? Я отправил тебе несколько писем. Ты ни разу не ответила.

Она молча положила инструменты и завернула камень в шкуру. Потом встала и некоторое время смотрела в окно. Миллиарды звезд пронизывали темный купол небосвода.

— Я чувствовала, что это неправильно. Ты не хотел, чтобы это произошло, — сказала она наконец и повернулась к нему. — Помнишь, ты пришел подготовленный? — Она покраснела и попыталась скрыть улыбку при воспоминании о его «подготовленности».

— И все же я хотел бы знать, — настаивал он. — Я бы помогал тебе, делал бы что-то, подготовил…

— Именно поэтому! — прервала она его, нахмурившись. — Я не хотела ничего «подготовленного». Когда я поняла, что беременна, вся моя жизнь изменилась. Я хотела этого ребенка. Была у меня и еще одна причина: я должна была наполнить смыслом последние годы моего отца. Он жил, чтобы увидеть, как внук пойдет, как он заговорит, и это наполнило его последние годы радостью. Это уже само по себе стоило того.

— Я имел в виду не это, — хмуро заметил Давид. — Я имел в виду, что помогал бы тебе в той форме, в которой бы ты захотела. Я бы тоже хотел видеть, как растет мой замечательный сын. — Он почувствовал, что снова появилось напряжение в груди, и несколько раз сглотнул. Невозможно было скрыть от нее эмоциональное потрясение от этой встречи. Но тут вдруг он задал себе вопрос: а смог ли бы он тогда все оставить и вернуться к женщине, которая носила его ребенка? Наверное, нет. Это было бы слишком рискованное путешествие в совершенно неизвестную область. Но теперь невозможно узнать, что бы он чувствовал в связи с этим. В конце концов, он любил ее. Он так сильно тосковал по ней!

Видя, как сильно он расстроен, женщина подошла и села рядом с ним. Легко коснулась его щеки:

— Прости, Давид. Я думала, что несправедливо взваливать на тебя такое. Я считала, что сама должна нести всю ответственность за это.

— Я уверен, ты могла воспользоваться моей помощью.

— Мой отец был старым, но он мне помогал. Поддерживал меня. Он и сейчас нам помогает, с небес. В ту ночь, когда ты позвонил, ко мне во сне приходил отец. Он сказал, что Чарли пошел во льды специально, чтобы встретиться с медведем. Его дух именно таким образом взывал к тебе. Он звал своего отца через океаны, и ты прошел весь этот путь, чтобы найти его. Только угроза его смерти была настолько сильна, что смогла дойти до тебя и привести сюда.

Давид был потрясен. Это было очень необычное объяснение. Может, Шейла была просто пешкой в этой большой игре? Он исподволь покачал головой.

Уйарасук неправильно истолковала его жест и с вызовом посмотрела на него:

— Мой отец живет в мире духов, и он разбирается в таких вещах. Он был настоящим ангаткуком! Уж ты-то, как никто другой, должен верить в это! Тебе самому помогли его знания.

— Почему ты не попыталась найти меня? — вскричал Давид. — Ты могла попытаться. Если ты верила этому сну, верила словам своего отца, то, значит, страдания Чарли были напрасны, и то, что он потерял ногу…

Он внезапно остановился, когда Уйарасук разрыдалась.

— Откуда я могла это знать? Я же не ангаткук, — всхлипывала она. — Я так долго ждала, когда Чарли спросит меня, кто его отец. Я боялась этого вопроса, того, что придется сказать, что ты очень, очень далеко, что у тебя совсем другая жизнь и что ты ничего о нем не знаешь. Но дело не в том, что он не хотел знать. Он такой чуткий… Он ждал, чтобы я сказала, давал мне возможность самой решить, говорить или нет. Боже, как я жалею о своем молчании! Сначала из-за Чарли… а теперь и из-за тебя. — Она вытерла нос платком, который Давид подал ей, достав из кармана. — Отец мог мне сказать об этом. Но он всегда говорил, что мы идем тем путем, который предназначен каждому из нас. Некоторые выбирают самый болезненный и трудный. Мой путь, должно быть, — путь абсолютной тупости.

Давид хотел разозлиться — у него вроде бы были на то все основания, — но что он понимает в этом ее безвыходном положении? Он неотрывно смотрел на потрескивающие поленья в очаге.

— Твой отец был настоящим ангаткуком, — произнес он наконец. — Он действительно поделился со мной своими знаниями. Хотя, думаю, я был слишком молод, чтобы понять это… или, может, просто не готов.

— Но ценишь ли ты эти знания? Ты веришь в них? — она спрашивала довольно сурово, невзирая на слезы.

— Верю, — ответил он. — Я хочу найти их в себе. И то, что я приехал сюда, мне помогает. Во всяком случае, это место напоминает, что выше моих сил, а что — по силам.

Ее лицо смягчилось, и она засмеялась:

— Мне тоже нужно это напомнить. Не ставь мне в вину мое молчание, Давид. Я уже заплатила за него ужасную цену.

— Хорошо, — согласился Давид и улыбнулся. — Но никогда больше не делай так.

Глава 23

Мужчина и мальчик стояли у окна. Было позднее утро одного из самых темных дней в году. Они молча смотрели, как свет дня медленно разрастается с запада. Невидимое за горизонтом солнце двигалось на юг. При температуре почти пятьдесят градусов ниже нуля все вокруг было тихим и совершенно неподвижным.

— Надеюсь, ты будешь здесь, когда солнце вернется на нашу землю, — сказал Чарли.

— А когда это будет? — спросил Давид.

— В конце января.

— Думаю, теперь тебе не удастся от меня отделаться.

Чарли собирался сказать еще что-то, но, заметив неуверенный взгляд Давида, смолчал. Хотя будущее казалось большим, бесконечным и полным надежд, слишком рано говорить об этом. Давид надеялся, что Чарли доверяет ему. Чарли понимающе кивнул и улыбнулся — его улыбка была очень похожа на улыбку Давида, и они стали снова смотреть на арктическое утро.

— Это случилось где-то там? — спросил Давид, глядя на пустынное бесцветное замерзшее море.

— Я бы хотел показать тебе это место, — ответил Чарли. Он не отводил взгляда от открывавшейся панорамы, но голос его немного дрогнул, выдавая страх. — Но только приблизительно. Мы с мамой поставили там одну из фигур, чтобы отметить место, но, когда лед лопался, она утонула в море. Я назвал ее «Ледяная западня». Это была одна из лучших работ, но довольно пугающая. Я запомнил ее, чтобы когда-нибудь вырезать самостоятельно.

— Я бы хотел увидеть ее, а еще лучше — иметь ее, — признался Давид.

Чарли повернулся и посмотрел на него. Темные глаза были печальны. Давид видел в них глубину и силу, нетипичную для мальчишки его возраста. Он был на грани смерти, и это сделало его старше, превратило в мужчину.

— Я скоро вырежу ее и подарю тебе, — сказал он, — за то, что ты меня нашел.

— Я буду ее беречь, — пообещал Давид и положил руку на плечо мальчика.

— Я приблизительно прикинул расстояние. И вообще, я хорошо запомнил место.

— Если ты хочешь показать его мне, — серьезно сказал Давид, — мы должны туда пойти.

— Давай прямо сейчас? — оживился мальчик.

— Ты уверен? — переспросил Давид, заметив легкую дрожь подбородка мальчика и внезапный неестественный блеск в его глазах.

— Ага, — он мрачно улыбнулся. — Теперь, когда ты приехал, мне нужно попытаться еще раз, а?

— Хочешь, чтобы мать пошла с нами?

— Нет, давай не будем ее будить, — возразил мальчик. — Я слышал, как она работала над «Топором старого охотника» всю ночь. Иногда мне кажется, что она никогда не спит. Я говорил ей, что кухня — это запретная зона, по утрам она выглядит чертовой каменоломней. Бог ты мой, у нас на завтрак всегда каменная пыль!

Давид фыркнул:

— Тогда нам лучше поторопиться, пока не стемнело. Давай оставим маме записку.

— Называй ее Уйарасук. Я уже не маленький.

Блеклый полуденный свет не давал тени, когда они с трудом карабкались через нагромождения ледяных глыб, вмерзших в берег. Острые зубцы прозрачного льда устремлялись в небо под немыслимыми углами. Чарли сражался со своим бионическим протезом, бормоча под нос невнятные проклятья на своем языке. Он принял помощь Давида лишь один раз, ему было необходимо проделать весь путь самостоятельно. У него были сильные руки, и это компенсировало немощь нижней части тела. Чаще всего он подтягивался, опираясь руками в выступающие глыбы льда, и перебрасывал ноги вперед. Давид нес его палку и ружье под мышкой. Даже для физически здоровых людей было непросто пересечь береговую линию, в некоторых местах она была очень опасна, с прикрытыми снегом трещинами и расщелинами и скользким, как масло, льдом. Но в то же время эти силовые упражнения не давали им замерзнуть.

Как только они вышли на чистые замерзшие воды, идти стало легче. Они медленно передвигались в полном молчании, Чарли шел впереди и хромал все заметнее, по мере того как уставал. Через полмили путешествия по морскому льду он остановился, чтобы свериться с компасом, потом повернул на сорок градусов западнее, и они прошли еще около трехсот ярдов.

— Здесь, — внезапно сказал Чарли. — Вот здесь меня нашли.

Давид осмотрел унылую пустынную местность. Он чувствовал себя очень неуютно на этом бескрайнем арктическом море. Каждую минуту что-то трещало и грохотало, как гром, лед поднимался или опускался с приливом. Треск, похожий на выстрел, испугал Давида, так же, как и шипение в трещине, пробежавшей по льду. Чарли не обращал внимания на все эти звуки, и Давид пытался следовать его примеру, но открытое пространство, отсутствие барьеров и желание побежать и спрятаться где-нибудь все больше угнетали его.

Еще дальше в море поднимался покрытый льдом остров, и далекие айсберги, стоящие неподвижно плотным занавесом замерзшей морской воды, выглядели зловеще, невзирая на свою сверкающую красоту. За этими айсбергами могло скрываться сколько угодно белых медведей, изголодавшихся за долгую темную зиму. Давида вдруг охватил ужас, когда он представил чудовищную беспомощность Чарли, ему отчаянно захотелось подхватить мальчика на руки и бежать по льду назад.

— Ты хочешь рассказать мне об этом? — спросил Давид, стараясь скрыть охватившую его панику. Он старался дать Чарли возможность самому контролировать ситуацию. В конце концов, именно на мальчика охотился медведь, именно его тело рвали на части челюсти огромного зверя. Ему нужно было услышать об этом. И все же было страшно выслушать рассказ сына о его схватке со смертью.

— Я хочу тебе рассказать, — признался Чарли, — но не сегодня. Сейчас мы просто посмотрим на это место, ладно?

— Хорошо, Чарли. Отличная идея. Когда ты будешь готов, я хочу услышать об этом, узнать, что случилось, каждую деталь.

— Я не боюсь, — поспешил заверить его мальчик. — Мне не трудно говорить об этом, и я не боюсь снова идти на охоту в одиночку. Я пойду, как только смогу полностью доверять своей новой ноге.

— Правда? — Давид с опаской посмотрел на него. — А как ты будешь защищаться, если… такое случится еще раз?

— Собаки, — ответил Чарли. — Я собираюсь завести себе хорошую свору сибирских хаски, самых выносливых собак на свете.

— Хорошая идея, — признал Давид. В конце концов, одна-единственная раненая собака победила большого самца белого медведя и спасла Чарли от участи быть съеденным живьем. Вселялся ли в нее дух Ангутитака или нет, но она задержала свою собственную смерть до тех пор, пока медведь не сдался. Собака отдала свою жизнь за хозяина. Медведь, возможно, все еще бродит где-то там, и, несомненно, он помнит собаку, которая разорвала ему жилы на задней ноге.

— Но ни одна собака не заменит ту, которая меня спасла, — признал Чарли. — Я бы отдал свою вторую ногу, чтобы вернуть ее.

Давид кивнул. Он подумал о Торне, который пытался показать ему дорогу к своему умирающему хозяину. Лучший друг человека на этой бесплодной опасной земле.

— Но я никогда не буду охотиться на медведя, — добавил Чарли. — На самом деле, не думаю, что я хочу кого-нибудь убить. Разве что буду умирать с голоду. Как тот медведь. Когда голоден, нужно поесть, — засмеялся Чарли. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я не держу зла на того медведя.

Поднялся ветер, и крошечные снежинки закружились вокруг их щиколоток. Они еще немного постояли там. Давид обнял своего сына за плечи. Но с ветром мороз мгновенно пробирался под одежду, и тело коченело.

Быстро, как только могли, они зашагали к берегу. На этот раз Чарли позволил Давиду подсаживать его через самые крутые ледяные торосы. Они пробирались через них в молчании. Лицо Чарли было напряжено и сосредоточено, они с трудом держались друг за друга руками в толстых перчатках. Быстро темнело, ветер усиливался, и резкими порывами мел мелкий сухой снег по земле. Замерзшие, ослепшие от мелких льдинок, они, спотыкаясь, брели по направлению к студии Уйарасук. Отдаленное эхо ритмичных ударов молотка по долоту давало понять, что они вернулись домой, живые и невредимые.

* * *

Внушительное тело Брюса Леззарда удобно развалилось в кресле Хогга. По ту сторону стола торчали его длинные ноги, обутые в огромные дешевые коричневые туфли, которые были на него велики и выглядели так, словно он вступил в огромные коровьи лепешки. Его большие руки в шрамах и пятнах почему-то напоминали Давиду пиццу с кусочками помидоров и черных маслин. Они лежали перед ним на столе, как пара пластов раскатанного теста, утыканные какой-то начинкой. И вид у него при этом был весьма довольный.

— У Хогга всегда находилось для вас хорошее словечко. «Отличный хирург, пунктуальный человек». — Он подмигнул и раскатисто, по-мужски расхохотался. — Да, жаль его. Он был самым толковым врачом, которого я когда-либо встречал, беззаветно преданным своей работе. И все же, думаю, он понимал, что должен уйти… Учитывая все, что произошло… Как вы считаете?

Давид не ответил. Столько народу пыталось вытянуть из него подробности о самоубийстве Иена, об аресте Шейлы и отставке Хогга! Он понял, что лучше всего хранить молчание. В таком городке, где скандалы, слухи и сплетни были основной темой разговоров, быть непосредственным участником всех событий — весьма сомнительное удовольствие.

— Думаю, и ему, и близнецам будет очень хорошо в Йеллоунайфе. Я слыхал, там прекрасные школы. — Он снова наклонился к Давиду и дохнул на него чесноком и виски. — Ему придется долго ждать эту женщину, судя по тому, что мне сказали. — Лицо его расплылось в довольной ухмылке, и живот затрясся от смеха, причем впечатление было такое, что сам Брюс тут ни при чем и живот прыгал сам по себе. — А она та еще штучка, правда? Смех, да и только! Прямо под самыми нашими носами! Хотя нам обычно всегда не хватало демерола. И вероятно, она продавала не только его. Вы знали, что она организовала тут свой маленький бизнес и снабжала несколько проверенных человек еще и кокаином? Это же само собой вылезает наружу.

Давид улыбнулся и пожал плечами, показывая, что ему неизвестны и совершенно неинтересны пересуды, касающиеся Шейлы. Он слышал о торговле кокаином и не удивился. Хорошо, что Миранда и Марк уехали из городка и не страдали от бесконечных сплетен и косых взглядов.

Леззард снова заговорил, на сей раз о самом Давиде:

— А вы не думали о том, чтобы остаться? Мы все знаем о том, другом вашем ребенке. Вам наверняка захочется быть где-то поблизости и наблюдать, как у него идут дела? А может, даже перевезти мать с сыном сюда? — он подмигнул, прикрыв глаз красноватым веком.

— Ну, и что вы можете мне предложить?

— Ну-у… — протянул Леззард, наслаждаясь непривычным еще удовольствием принимать серьезные решения, — я думаю, мы можем удвоить вашу ставку временного врача, — он наклонился вперед и заговорщически понизил голос: — Скажу прямо, это значительно больше, чем мы платим нашим женщинам-врачам. Это, скажем, другой калибр.

— Хм. По-моему, это неправильно.

— Чепуха, — фыркнул Леззард, перекладывая с места на место бумаги на столе. — Эта девчушка, Кристофф — прямо из детского сада. И потом, она начала встречаться с каким-то парнем, так что скоро начнет рожать одного за другим, только мы ее и видели. А Этайлан… Ну, вы же знаете, она училась в Венгрии.

— Насколько я мог заметить, Этайлан очень компетентный специалист… Я думал, она будет замещать Хогга.

— Ну как же, еще бы, — саркастически ухмыльнулся Леззард, — но она пользуется не бог весть каким авторитетом и первая с этим согласится. Думаю, нам с вами придется принять на себя управление больницей. После такого скандала тут требуется жесткое руководство, а две головы лучше, чем одна, — он снова подмигнул и усмехнулся. — Послушайте, я через пару лет ухожу на пенсию. А на это место нужен хороший человек.

— Я вам вот что скажу, — ответил Давид, — я поработаю немного в качестве временного врача. Скажем, полгода, если вы мне немного повысите ставку. Если все пойдет хорошо, мы с вами можем обсудить возможность постоянной работы. Как вам такой план?

— А-а-а… — Леззард искренне огорчился. — Вы нам очень нужны, Вудрафф. Ужасно сложно заманить сюда хороших специалистов… А я порядком устал. Я уже сорок лет тяну лямку… Сорок лет! По всему миру. Ну, — он решительно хлопнул ладонью по столу, — думаю, это сложное для вас решение, и мы пока должны довольствоваться этим. Считайте, что вы наняты на работу. — Он протянул огромную конопатую ладонь для рукопожатия.

Давид вышел из бывшего кабинета Хогга, голова кружилась, как после контузии. Он сделал это!

Последние два дня он жил как в тумане. Ему необходимо было дать выход этому внутреннему напряжению. Временами он не знал, то ли ему хочется разрыдаться, то ли запеть. Изабель наконец позвонила и честно во всем призналась. Она поговорила с ним начистоту. Давид не стал рассказывать ей странную историю о подмене крови для анализа — это было некстати. И все же ему нужно было как-то попрощаться с ней. Телефонный разговор — не совсем подходящий способ расставания. Может, ее это и устраивало, но не Давида. Он напишет ей письмо. Поблагодарит за шесть прекрасных лет, пошлет огромный букет цветов за каждый прожитый совместно год. Скажет, что она великолепна и сможет многого добиться в жизни. Пожелает ей счастья с Полом Деверо.

А потом? Что осталось от его прежней жизни? Работа, которая ему порядком надоела? Это все, что у него есть. Он уволится с работы. И будет совершенно свободен, первый раз в жизни. Может поехать куда угодно, быть кем угодно. Давид уже чувствовал себя свободным. Поистине свободным.

Джени шла навстречу ему по коридору, и только она открыла рот, чтобы поздороваться, как он обхватил ее голову руками и звонко чмокнул в лоб. Женщина рассмеялась. Кажется, она все поняла, но все равно спросила:

— Что случилось, дорогуша?

* * *

Йеллоунайф

26 января 2007 года

Дорогой Давид!

Спасибо за письмо. Это здорово! Я чуть не расплакалась.

Мы уже три недели здесь, и я очень по тебе скучаю. Хогг, наверное, классный, но не такой симпатичный, как ты. Но он потрясающе готовит и любит поесть. Школа нормальная. Ты не поверишь, я встретила тут одну девочку, с которой училась вместе в классе мисс Басияк. Она замечательная. У меня появились и другие приятели. Тут есть один мальчик, которого зовут Шторм (круто, правда?), и девочка по имени Британи. Я решила, что свяжу свою жизнь с лошадьми, и Хогг отвел меня на одну конюшню. Именно там я с ней и познакомилась. Мы вместе катаемся на лошадях два раза в неделю. Правда, тут так холодно, что можно отморозить попу. Хогг говорит, что, если у меня будут хорошие оценки, он купит мне пони.

У Марка все хорошо. Они с Хоггом прекрасно поладили. Все время играют в шахматы (по-моему, такая скучища!), ну да ладно. Марк считает, что Хогг классный, потому что позволил ему снова отращивать волосы. И потом, он готовит хлеб с орехами и всякие такие штуки с овощной начинкой. И они все время говорят о рецептах — тоска смертная! Ты хоть модой интересовался и все такое!

Напомни Тилли, что мы собираемся приехать к ней на пасхальные каникулы. Мы с ней все время переписываемся по электронной почте, но я не хочу слишком уж надоедать ей. Иногда мне хочется, чтобы она была моей мамой, но ты можешь представить ее и Хогга вместе? Ужас!

Ну, мне пора бежать. До скорой встречи.

Целую.

Миранда.

* * *

Январь приближался к концу. На Черной Реке дни незаметно становились длиннее. Свет медленно разливался по краю неба с востока и исчезал за горами на западе. Долгие месяцы солнце совсем не показывалось, хотя небо над головой часто отражало свет солнца, которое висело где-то, невидимое за горизонтом на юге. Морозный воздух был недвижим, ни дуновения, и только время от времени доносились глухие удары тяжелых морских льдин, которые вздыбливались и крошились во время прилива. Мороз стоял под пятьдесят градусов, и земля спала глубоким сном.

Давид уже третий раз приезжал на Черную Реку, и в этот раз было особенно тяжело уезжать. Нужно выходить на работу в Лосином Ручье, но он все откладывал свой отъезд. Еще пару дней, чтобы увидеть первый в году рассвет. Уйарасук настаивала, что ради такого зрелища стоит задержаться.

— Теперь солнце может вернуться на нашу землю в любую минуту, — убеждала она, когда они стояли у окна. — Смотри внимательно, и ты можешь первым увидеть его.

— А как же Чарли? — спросил Давид. — Ты не хочешь, чтобы он увидел это?

— Он, конечно, очень расстроится, — ответила женщина, — но у меня рука не поднимается его будить. Он очень плохо провел ночь. Его все еще не отпускают кошмары, хотя отец приходит к нему и пытается помочь. Чарли слышит старика, и это его успокаивает. Только не говори ему, что я тебе рассказала. У него должны быть свои секреты.

Она глянула на Давида, будто проверяя, не относится ли он скептически к тому, о чем она говорит, потом тихо, но уверенно добавила:

— Мой отец умел сливаться с духом животных. Он вселился в ту черную собаку, которая спасла Чарли. Мой отец был настоящим ангаткуком. И ты получил часть его знаний, правда, Давид?

Давид уставился в небо, вспоминая старика Ангутитака, и то неуловимое превращение, которое вызвала в Давиде его сила. Старик приручил дух ребенка, который преследовал Давида, и превратил маленькую полярную лисичку в его союзника. Давид знал, что лисичка всегда с ним, прячется на краю его внутреннего зрения и ждет, когда он успокоится и притихнет, прислушается. Может быть, пришло время научиться. Научиться слушать тишину.

— Да, твой отец был настоящим ангаткуком, — наконец признал Давид. — И я действительно получил от него некоторые знания, и я очень ценю их.

Высокие перистые облака тонкой вуалью затянули восточный край небосвода. Люди у окна стояли и смотрели, как облака медленно плывут, складываясь в какой-то узор. И тут оно пришло. Тоненький розовый лучик ударил прямо в небо. Потом появился еще один, и еще, до тех пор пока все небо на юго-востоке не запылало переменчивым алым туманом, который, постепенно сгущаясь, превратился в красный. Над просторами тундры, к югу, вспыхнула яркая корона желтого сияния, стирая с неба другие цвета, и все очертания этой земли обрели четкость в бледных, постепенно набирающих силу лучах молодого солнца.

Давида это зрелище обрадовало меньше, чем женщину, стоящую рядом с ним. Всего через два часа он сядет на почтовый самолет, который доставит его в Лосиный Ручей через Йеллоунайф, где он задержится на один день, чтобы навестить Хогга и близнецов.

Он повернулся, посмотрел на Уйарасук, и сердце в груди больно защемило. На тонком красивом лице были следы изнуряющей усталости долгих месяцев полярной ночи, переживаний о здоровье сына и тяжелой работы, которой она была так страстно увлечена.

— Привози Чарли в Лосиный Ручей. Приезжайте и оставайтесь. Я снимаю дом.

Он взял ее правую руку, погладил кончиками пальцев твердые мозоли резчика по камню.

— Посмотри на эту руку. Она так натружена! Тебе нужен отдых. Я как врач настоятельно предписываю тебе отдохнуть.

Уйарасук сжала его руку и указала вдаль. Солнце едва тронуло горизонт, двигаясь по острому краю земли, и теперь снова спряталось туда, откуда появилось. Последний луч вспыхнул ярко и жадно, подарив холодной земле надежду на весну.

Content

Китти Сьюэлл
Западня

Об авторе

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23