Анна Старобинец

Икарова железа (сборник)

© А. Старобинец

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Икарова железа

Началось с мелочей. Задерживался, иногда допоздна, – и как ни наберешь его, абонент недоступен, хотя, вроде бы, не ездил в метро. А дома, по вечерам – не каждый день, но все же бывало, – уходил с телефоном в дальнюю комнату или в ванную и плотно закрывал дверь, «чтоб Заяц не мешал говорить по работе». А Заяц давно уже вырос и не мешал говорить. Он вообще не мешал. Сидел в своей комнате, за компьютером, в мохнатых наушниках; ему было тринадцать… Когда-то Заяц все время перебивал, и не давал звонить по телефону и смотреть телевизор, и вламывался в семь утра в спальню – он был веселым и приставучим, и постоянно хотел, чтобы они пришли в его комнату и посмотрели на что-нибудь абсолютно обычное, но почему-то его вдруг восхитившее. «Смотрите, как я поставил своего космонавта», «смотрите, как мои тигры прячутся за углом», «смотрите, как я рисую желтое солнце», «смотрите», «смотрите»… Когда они были заняты и не хотели смотреть, или просто в педагогических целях его игнорировали, Заяц нервничал и начинал прыгать на одном месте. За это его и прозвали Зайцем. Теперь ему было не важно, смотрят они на него или нет, он больше не прыгал и не звал в свою комнату, но прозвище так и осталось, как напоминание обо всем, чего они не увидели и уже не увидят…

– Не впутывай Зайца, – сказала как-то она, когда он вышел из ванной с телефоном в руке. – При чем тут Заяц. Понятно, что ты закрылся там от меня.

Она ждала в ответ отрицания, раздражения, кислой мины, чего-нибудь насчет паранойи; она и сказала-то не всерьез, а так, для разминки, скорее в том духе, что он невнимателен к сыну, и к ней невнимателен, и вообще толстокожий – но он вдруг начал краснеть, как ребенок, – сначала уши, потом щеки и лоб. И только потом уже – отрицание, раздражение, мина. Она испугалась.

Когда он уснул, она вошла в социо и набрала в поисковой строке: «Мне кажется, что муж изменяет».

У других было так же. Те же «симптомы», те же страхи и подозрения. А у некоторых и куда хуже: «нашла в мобильнике мужа SMS от любовницы», «нашла в его почте фотографию голой девушки», «нашла в кармане презервативы». Стало легче. Как-то спокойнее. Она не одна, и вместе они справятся с общей бедой.

К тому же ее беда пока еще не доказана.

…Прочитала совет психолога. «Если вам кажется, что муж изменяет, не бойтесь обсудить с ним эту проблему. Говорить нужно спокойно, без истерики, криков и ультиматумов, даже если подтвердятся ваши самые плохие догадки. Истерикой вы только отпугнете вашего Мужчину и толкнете его в объятия любовницы. Будьте мудрой. Не злитесь на него, посочувствуйте. Неверность – своего рода болезнь, но, к счастью, она излечима».

Совет ей не понравился, он был не по существу. Вопрос ведь не в том, как вести себя, когда «подтвердятся догадки». Вопрос в том, как вытянуть из него правду. Она вбила другой запрос: «Как узнать, изменяет ли муж?»

Сразу же вылез социо-тест: «Изменяет ли муж». Всего десять вопросов. Розовым, нарядным шрифтом. На все, кроме пятого, седьмого и десятого, она ответила быстро:

1. Сколько тебе лет?

а) меньше 30 б) от 30 до 40 в) больше 40

2. Сколько ему лет?

а) меньше 35 б) от 35 до 45 в) больше 45

3. Он прооперирован?

а) да б) нет

4. Вы занимаетесь сексом

б) чаще 1 р./нед. б) от 1 р./нед. до 1 р./2 нед. в) реже 1 р./2 нед.

5. Он оказывает тебе знаки внимания?

а) да б) нет

6. У вас есть общие дети?

а) да б) нет

7. Он занимается детьми? (пропустите вопрос, если детей нет)

а) да б) нет

8. Он часто задерживается на работе?

а) да б) нет

9. Он проводит выходные с семьей?

а) всегда б) не всегда

10. Ты привлекательная женщина?

а) да б) нет

Пятый, седьмой и десятый вызывали сомнения. Оказывает ли он знаки внимания – это как понимать? В смысле: дарит ли цветы? – ну, разве на день рождения; подает ли пальто – да, конечно, он ведь интеллигентный; какие-то приятные сюрпризы, духи, украшения, билеты в кино? – чего нет, того нет… Зато по выходным он всегда приносит кофе в постель. С бутербродиком – он готовит вкусные горячие бутербродики… Это приятно. Так что «знаки внимания» – да. Но вот дальше…

Занимается ли он с детьми? Некорректный вопрос: Зайцем поди займись. Он самостоятельный, самодостаточный такой Заяц. У него есть компьютер, социо-игры, длиннющая френд-лента, он сам себя занимает. Если бы вопрос звучал «любит ли», «заботится ли» – тогда да. Однозначно да. Он очень любит ребенка. Состоял даже в школьном родительском комитете, но потом его исключили… Потому что когда всех мальчиков из класса организованно отправляли на плановую операцию и нужно было подписать разрешение – простая формальность, – он отказался поставить подпись, и Заяц в клинику не пошел. Одна мамаша, самая активная в комитете, сказала тогда, что они безответственные эгоисты. Подвергают ребенка риску из-за каких-то своих заскоков – или, может быть, им просто денег жалко на такое важное дело. Но ведь деньги тут ни при чем! Она-то знала: он не отпустил Зайца в клинику, потому что боялся. Минимальная вероятность – сколько-то десятых процента, – что что-то пойдет не так. Все эти истории о подростках, которые потом всегда спят. Он не хотел. Он сказал: «Мне не нужен плюшевый Заяц». Она не спорила. В конце концов, у Зайца спокойный характер, он в основном сидит дома, все друзья у него круглосуточно в социо. Не так уж они и рискуют… Словом, да, пожалуй: он занимается сыном…

Последний вопрос не понравился ей совсем. Привлекательная ли она женщина – это с чьей же, блин, точки зрения? Разозлившись, ткнула мышкой розовенькое «да». Но при этом думала про морщину – ту, которая вертикальная, на переносице. Очень заметная. Но если ботоксом ее накачать, может стать еще хуже, как будто лицо дубовое.

И еще седые волосы на висках. Каждый месяц красит отросшие корни японской краской, но он-то знает. Рассказала сдуру сама. Не сказала бы – не заметил.

Результат теста расстроил: «Не исключено, что муж действительно вам изменяет. Возможно, у него кризис среднего возраста. Тем не менее, у вас хорошие шансы одержать верх над соперницей и сохранить брак. Добровольная операция, скорее всего, решит все проблемы».

Она в третий раз перечитывала свой результат, когда услышала звук. Тихий всхлип его мобильного телефона. Пришла эсэмэска. В два ночи.

Что-то больно колыхнулось внутри – будто кто-то резко дернул за ниточку, и привязанный к ниточке ледяной шар подскочил из живота в горло – и снова обратно.

Мобильный она вытащила у него из-под подушки еще час назад. На всякий случай. Посмотрела «входящие» и «отправленные». Не нашла ничего подозрительного. Но теперь там что-то пришло.

Это «Билайн», сказала она себе. Просто «Билайн». О том, что нету кредита….

Не «Билайн». Одно новое сообщение от абонента «Морковь».

Морковь?.. Что за бред… Заяц любит морковь… Это, что ли, учитель Зайца?…

Она ткнула одеревеневшими пальцами в горячие кнопки. Открыть сообщение.

«Спишь?» И все. Всего одно слово. С вопросительным знаком.

Она ответила: «Нет».

Доставлено.

«А она?»

Ледяной шар бешено запрыгал внутри и застрял в горле. Все было ясно. Все ясно. Но зачем-то она снова ответила. «Спит». Чтобы доказать, – вертелось у нее в голове. Чтобы наверняка доказать, чтобы точно, чтобы доказать точно…

«Позвони, – сообщила Морковь, – а то я скучаю».

«Сука», – написала она.

Без истерики?

Без обвинений?

…Не получилось. Зашла в спальню, включила свет, швырнула прямо в лицо телефон. Проснулся всклокоченный, припухший, нелепый, как во французской комедии. Заслонялся от света и от нее. Зачем-то прикрывал одеялом живот.

– Почему Морковь?! – визжала она. – Почему, почему Морковь?!

Отчего-то казалось, что это самый важный вопрос. Так и было.

– Потому что… как бы… любовь. Ну, любовь-морковь, понимаешь…

– Понимаю. Ты ее трахаешь. Ты трахаешь овощ.

Ледяной шар, распиравший горло, соскользнул вниз, и она, наконец, заплакала. Он тем временем натянул трусы и штаны. Отвернувшись. Как будто стеснялся. Как будто она у него там что-то не видела.

Она сказала: катись! Он послушно стал одеваться.

Догнала уже в коридоре, вцепилась в куртку, остался.

Без истерики, – повторяла она себе, – без истерики, криков и ультиматумов. Сели на кухне, даже налила ему чай, как будто все было в порядке, разговаривали, она держала себя в руках, спокойно спрашивала: как давно? как часто? насколько серьезно? и что, правда любишь?.. а меня? меня-то? меня?

Он ответил:

– Тебя тоже люблю. По-своему.

«По-своему». Она слишком хорошо его знала. Мягкий характер. Он просто не умел говорить людям «нет».

– По-своему? – хрипло переспросила она.

И вдруг швырнула – хорошая реакция, увернулся, – синюю Зайцеву чашку. Прямо с чаем, или что там в ней было. Осколки разлетелись по кухне, бурая жижа заляпала стену многозначительными пятнами Роршаха.

…Чужие, убогие, из телевизора, пошлые, готовые фразы поползли к языку, как муравьи из потревоженного сгнившего пня. Всю жизнь поломал… Столько лет отдала… Верни мою молодость…

– Тише… ребенок, – затравленно сказал он.

На пороге кухни стоял заспанный Заяц. Босиком. В одной майке.

Еще одна порция муравьев высыпана наружу. Она не хотела, но они лезли сами:

– О ребенке раньше бы подумал, кобель!.. Когда нашел себе эту!..

– Пап, ты что… – басовито произнес Заяц, а потом закончил по-детски пискляво: – Нас бросаешь?

«Голос ломается», – подумала она отстраненно, а вслух сказала:

– Ну что же ты. Ответь сыну, папа.

– Не смей, – белыми губами прошептал он, – …его впутывать.

Вскочил, пошел в коридор, снова стал натягивать куртку; молча, трясущимися руками, долго, гораздо дольше, чем нужно, застегивал молнию.

Она кричала:

– Если уйдешь, обратно не возвращайся!

И еще что-то кричала.

А Заяц сказал:

– Зачем он нам нужен, если он с нами не хочет.

Потом она ушла плакать в спальню, а он о чем-то беседовал с Зайцем, стоя в дверях. Потом он ушел. К своей. К этой. Куда еще он мог пойти в пять утра? Но вещи никакие не взял, только телефон и бумажник.

Она отправила ему SMS: «Придется выбрать – она или мы». Ответа не было. Тогда она написала еще: «С ребенком видеться не будешь вообще». Пришел ответ: «Гуля, это шантаж». Глотая сопли, она набрала: «А как с тобой еще, сволочь?»

С утра позвонила мать, безошибочным инстинктом стервятника учуяв свежее горе:

– Что случилось? У тебя голос плохой.

Все в порядке, сказала Гуля. Мать не сдавалась. Она все кружила вокруг да около, настаивая, предполагая, поклевывая, сужая круги, – пока не добралась до больного места:

– Игорь, да? – она по-хозяйски погрузила клюв в Гулину рану. – Бабу, что ли, нашел?

Накатила усталость, сопротивляться не было сил, она все рассказала.

– Доигрались, – удовлетворенно сказала мать. – Вот если бы ты меня уважала…

– При чем тут ты? – застонала Гуля. – Господи, при чем же здесь ты?!

– Потому что нужно слушать, что мать говорит. А ведь мать говорила, что опасно без операции. И что теперь? Доигрались в свободу личности? И где теперь шляется эта свободная личность?… Вот посмотри на Аркадия Германовича…

…Аркадий Германович, Гулин отчим, достался матери немолодым и потрепанным, с язвой желудка, зато славно прооперированным. Вместе с матерью он прилежно вил трехкомнатное гнездо в спальном районе, мужик он был, в сущности, неплохой, но Гуле не нравился, потому что глупо шутил, а изо рта у него тухло пахло.

– …и жили бы душа в душу… а теперь вот кусай себе локти, что вовремя мать не послушала… должна выполнить долг… заняться ребенком… пока не поздно… а вдруг случится… сына погубишь… помяни мое слово… срочно решать… не запускать… есть прекрасный врач… золотые руки…

Гуля повесила трубку.

Была суббота. От него ни слуху ни духу. Пыталась звонить – недоступен, эсэмэски не доходили. Весь день провела как будто в мутном аквариуме, Зайца не покормила, он сам там чем-то гремел на кухне. Сидела в социо. Читала про неверных мужей, про развод и про железу. Зарегистрировалась на форуме www.jelezy.net, обрисовала ситуацию, попросила совета. Народ на форуме оказался отзывчивый – накидали кучу полезных ссылок, в один голос советовали «вырезать срочно».

gulya-gulya: так ведь он ушел!

4moki: вирнецца куда он деницца

mamakoli: надо верить в лучшее тем более у вас есть ребенок

feya33: +100 если есть деть, они всегда возвращаются!

schastlivaya_koza: телефон клиники скинула вам в личку. даже если не вирнеться все равно сама сходити посмотреть для общево развитие

Вечером он пришел. Заяц не поздоровался и захлопнул дверь в свою комнату.

От Игоря пахло табаком и спиртным, и чужой нежной самкой. Она хотела его обнять, обнимать долго и крепко, прижиматься намокшей под мышками кофтой, и волосами, и ртом, чтобы заглушить этот неправильный запах и пометить своим, домашним.

Она конечно же к нему не притронулась. Устало спросила:

– Зачем пришел?

Он сказал:

– Потому что выбрал.

– Кого? – спросила она, уже предчувствуя, уже торжествуя.

– Тебя и Зайца, – сказал он с ученической интонацией, как будто отвечал на уроке литературы.

Весь вечер его тошнило: слишком много выпил и намешал; подходил Заяц, петушиным голосом спрашивал – ты там как, пап; она тоже спрашивала и скреблась в дверь помочь. Заодно, на автомате, прислушивалась, не говорит ли по телефону.

Когда ему полегчало и Заяц выключил у себя свет, сели на кухне поговорить. Просил прощения. Говорил, что семья для него это все. Обещал, что изменится.

Она слушала со специальным «скучным» лицом. Потом сказала:

– Не верю.

– Почему?

– Ты вчера говорил, что любишь другую.

– Перетерплю, – ответил.

Она взбесилась. Это был неверный ответ.

– Это так, не серьезно, – послушно поправился он. – Я тебя люблю. Тебя и Зайца.

Она села к нему на колени.

Сидели долго, как раньше, как когда-то давно. Она сказала:

– Только у меня есть условие.

– …Операция? Что за бред! Не нужна операция. Я не мальчик. Сам решу. А по-моему, мне решать. Да перестань ты, никуда меня не потянет! И через год не потянет. Я себя контролирую. Не передергивай. Да не борюсь я с собой! Не звонил. А я знаю, что нет. Вот, пожалуйста, можешь посмотреть телефон. Не стирал. Я ничего не стираю! Хочешь, влезь в мою почту. Нормальное слово. Не стирал. Не общаюсь. Нет. Не скрываю. Да зачем тебе это надо?! Гуля, милая, ну зачем операция? Я же здесь, дома. Я же, Гуля, ну я же и так с тобой! Не понимаю. Нет, правда, не понимаю. «Перестраховаться»?! Да ты хоть знаешь, как это опасно? В моем возрасте… Ты готова подвергать меня риску?! Безопасно? Это где написано? В социо?! А ты больше читай свое социо! А если там напишут, что мне из окна надо прыгнуть? Да не хочу я смотреть!..

Заставила его прочесть статью на jelezy.net. Очень умная, правильная статья, написана, между прочим, специалистом. Читали вместе, он возмущенно посапывал носом, ей было почти хорошо.

Она убедит. Заставит. Шантажом, слезами, – не важно, это ведь все во благо, ради Зайца, ради семьи, ради него самого.

Все наладится.

Он снимет с себя грехи.

Она поймет и простит.

Главное – чтобы хорошая клиника.

www.jelezy.net

Удаление икаровой железы:

заблуждения и факты

читать

Икарова железа – железа внутренней секреции, присутствует в организме человека и некоторых животных. У человека икарова железа небольшого размера (не более 2 см в диаметре), расположена в области солнечного сплетения и является атавистическим органом. У женщин железа практически атрофирована, оставшиеся фрагменты сращены с верхним брыжеечным узлом и отходящими от него нервами. У мужчин железа до сих пор сохраняется как самостоятельный орган. Выделение данной железой гормонов начинается у мальчиков в возрасте 11–12 лет и продолжается до 60–65 лет. Гормоны икаровой железы не являются значимыми для обмена веществ в организме и не способствуют работе жизненно важных органов. Однако секреция икаровой железы зачастую отрицательно влияет на человеческую психику и темперамент. Медики рекомендуют всем лицам мужского пола удалять железу. Провести плановую операцию по удалению икаровой железы можно как в государственной, так и в частной клинике.

В нашей клинике операция стоит недорого и проводится квалифицированными докторами.

К сожалению, недостаточная осведомленность населения о сути операции и досужие домыслы нередко заставляют людей откладывать визит в клинику и доводить ситуацию до критической. В этой статье мы хотели бы перечислить основные факты:

Факт № 1

У животных икарова железа выполняет важные функции. Так, выброс выделяемого железой гормона в кровь хищника (волк, лисица, тигр и т. д.) запускает у него так называемый инстинкт преследования, то есть помогает выслеживать и загонять жертву, а также вызывает специфическую жажду крови непосредственно перед атакой.

Замечено, что у перелетных птиц максимальная концентрация соответствующего гормона в крови наблюдается во время сезонных миграций – судя по всему, железа помогает пернатым ориентироваться в воздухе при перелете через большие водные пространства или в темное время суток.

Своеобразный аналог икаровой железы наблюдается также у большинства насекомых с полным циклом превращения (например, сетчатокрылые) – она помогает им осуществлять метаморфоз.

Факт № 2

Для человека икарова железа совершенно БЕСПОЛЕЗНА. Судите сами: человеку не нужно гнать дичь, а затем раздирать ее зубами и когтями, человек не летает ночью над морем и не окукливается O

Факт № 3

Для человека функционирующая икарова железа ОПАСНА. У подростков вырабатываемый ею гормон вызывает вспышки агрессии, выбросы адреналина, немотивированную тягу к риску, аффективные и суицидальные настроения и различные психические расстройства. У взрослых мужчин: тягу к оружию, тягу к риску, тягу к бродяжничеству, наркотические зависимости, супружеские измены. У непрооперированных мужчин 35–40 лет нередко наблюдается специфический «кризис среднего возраста».

Факт № 4

Во многих странах – например, в странах ЕС – удаление икаровой железы является обязательной операцией для всех лиц мужского пола.

Факт № 5

В нашей стране операция является добровольной и проводится на основании заявления (несовершеннолетним требуется письменное согласие обоих родителей). Однако следует заметить, что для непрооперированных лиц мужского пола существуют существенные профессиональные ограничения. Человек с функционирующей икаровой железой никогда не сможет стать политиком, врачом, педагогом, сотрудником правоохранительных органов и т. д.

Факт № 6

Икарова железа удаляется у лиц мужского пола в возрасте от 10 до 60 лет.

Факт № 7

Операция никак не отражается на здоровье мужчины, его половой и детородной функции.

Факт № 8

Плановое удаление икаровой железы способствует сохранению брака, мирному урегулированию геополитических конфликтов и ядерному разоружению O

…и распространенные заблуждения (составлены по результатам мониторинга социо-форумов).

Заблуждение № 1

«Без икаровой железы я стану ленивым, толстым, тупым и нелюбопытным, буду только есть и спать».

Таким можно стать и с железой – и тому есть масса примеров. Статистически доказано, что прооперированные мужчины не просто не теряют интерес к жизни, но являются более целеустремленными, последовательными, ориентированными на успех и карьерный рост, чем их зависимые от гормональных всплесков сограждане.

Заблуждение № 2

«Без икаровой железы я потеряю интерес к сексу».

См. факт № 2: половая функция никак не страдает. Здоровый мужчина испытывает и реализует потребность в регулярном супружеском сексе.

Заблуждение № 3

«Если удалить мужу икарову железу, он утратит способность любить и сразу меня разлюбит».

Ничего подобного. Супружеская любовь – своего рода рефлекс, она заложена в мозгу и операция никак на нее не влияет. Зато операция наверняка оградит вас от мужских измен и долгих командировок.

Заблуждение № 4

«После операции у мужа испортится характер. Он будет мне мстить за то, что я уговорила его удалить железу, станет агрессивным».

Мужчина не будет мстить вам за то, что вы сделали его жизнь спокойнее и проще. Характер прооперированных мужчин, как правило, не меняется, а если и меняется, то в лучшую сторону. Мужчина становится более домашним, ласковым, проявляет заботу о доме и детях, интересуется кулинарией, телевидением, интерактивными социо-путешествиями и социо-играми.

Заблуждение № 5

«Удаление икаровой железы – это грех. Я слышал(а), что икарова железа – это все равно что душа. Если ее удалить, то после смерти человека его душа не сможет отправиться в рай».

Это антинаучные суеверия, распространяемые сектой икароборов. В действительности икарова железа не имеет никакого отношения к религиозным верованиям и загробной жизни. Не имеет она отношения и к «душе». Судите сами: неудаленная железа умирает вместе с телом и в нем остается, а не возносится к небесам (спросите патологоанатома).

Кроме того, наличие икаровой железы у многих кровожадных (шакал, волк, гиена), безжалостных (росомаха, стрекоза) и попросту неприятных (гусеница) существ однозначно опровергает нелепую икароборскую теорию «железы как искры Божией».

Заметим, что в развитых цивилизованных странах, таких как Британия и Франция, икароборы являются запрещенной сектой.

Заблуждение № 6

«После этой операции часто бывают осложнения».

Нет. Операция по удалению икаровой железы относится к категории простых и в 99,9 % случаев проходит без каких-либо осложнений.

Заблуждение № 7

«Я боюсь удалять железу, потому что мне будет больно».

Операция совершенно безболезненна. Более того, она не полостная и не инвазивная. В течение нескольких минут доктор облучает икарову железу специальным лучом (все, что вам нужно сделать, – это раздеться до пояса, чтобы обнажить область солнечного сплетения). Затем в течение трех (3) дней икарова железа отмирает сама. Процесс необратим. Прооперированный пациент в эти дни нуждается в специальном уходе (см. раздел «постоперационный уход»).

Заблуждение № 8

«Моему соседу/брату/свату вырезали железу, а он все равно изменяет жене. Значит, железа вырастает повторно?!»

Не значит. Икарова железа НИКОГДА не восстанавливается. Крайне редко после операции в солнечном сплетении могут остаться «живые» фрагменты железы, которые приходится удалять повторно. Такое бывает только в случае низкой квалификации проводившего операцию врача. В нашей клинике подобное не случалось никогда.

Решилось просто. Грустно и просто. Через два дня он сорвался. Позвонил своей этой, не выдержал. Гуле сказал, что пойдет покурит на лестнице. Она не курила, но вышла через минуту за ним. Почувствовала.

Не стала мешать, убедилась, что он понял, что она поняла, и тихонько ретировалась обратно. Вернулся с побитым видом.

И сам сказал:

– Хорошо.

Зайцу решили сообщить уже после, по факту.

Клиника была чистенькая, опрятная, персонал весь улыбчивый. Ждали в коридоре, листали журналы, перед ними была одна молодая пара и подросток в сопровождении матери. Молодые все время перехихикивались и целовались с утробным чавканьем. Жених с невестой, наверное; перед свадьбой многие оперируются.

Подросток сидел ссутулившись и ковырялся в своем социоподе. Выражение у него на лице было из серии «мне все пофигу», но ноги, если приглядеться, дрожали. Мать листала журнал «Всё в дом».

Игорь был белый и молчал, руками вцепился в подлокотники кресла, как будто он в самолете, а самолет падал.

Наконец вызвали. Оказалось, сначала нужно к психологу. Зашли вдвоем. Психолог резиново улыбался и в глаза не глядел.

– Какие вопросы? – спросил он Гулину переносицу.

Вопросов у нее, в сущности, не было. Из вежливости и для порядка спросила, не отразится ли на здоровье, на трудоспособности.

– Ни в коем случае не отразится, – с воодушевлением ответил психолог, в зрачках его мерцали бусинки скуки. – Наоборот. Вот лично я после операции простужаться стал реже. И устаю меньше. Одним словом, на здоровье не жалуюсь!

Она взглянула в его кукольное лицо, довольное и здоровое, потом невежливо оглядела фигуру – крепенький, но не толстый. Не растолстел.

– Обмен веществ никак не страдает, – психолог перехватил ее взгляд. – А вы, Игорь, что же отмалчиваетесь?

– У меня нет вопросов. Я подпишу, что там надо, – сказал Игорь бесцветно.

– Э-э-э, да что ж это вы, – психолог весело погрозил пальцем. – Как будто завещание писать собрались! Давайте-ка… Гуля, да? Давайте-ка, Гуленька, вы пока выйдите, в коридорчике подождете, а мы тут с вашим супругом поговорим по-мужски.

Она испуганно поднялась – не дай бог все отменится, – но психолог был парень грамотный, незаметно так подмигнул – мол, не волнуйтесь, хуже не сделаю. Она ушла.

Психолог выдержал паузу, потом доверительно, уважительно даже спросил:

– Что, измена была?

Игорь кивнул.

– Жена настояла? На операции-то?

Снова кивнул. И добавил:

– У нас, понимаете, Заяц…

Психолог недоуменно напрягся.

– …ну, мы так называем ребенка.

– Понятно, – психолог неодобрительно покачал головой. – Не прооперируешься – не увидишь ребенка, так?

– Так.

– Стандартная манипуляция. Нехорошо.

Трепыхнулась надежда: неужели отсоветует удалять?..

– Ну, а та что, другая?

– Другая, – Игорь устало прикрыл глаза, – сказала: уйдешь ко мне, я тебе десять рожу… И под нож никогда не отправлю.

– «Под нож» – это что значит? – психолог недоуменно наморщился и стал похож на ученую обезьянку.

– Она имела в виду операцию.

– Ах, вот оно… – лицо его мгновенно разгладилось. – Ну, мы ножи не используем! Что за страшилки такие? У нас неинвазивная техника…

Он помолчал, с интересом глядя Игорю в лоб. Словно пытаясь найти следы от лоботомии.

– Манипуляция, – сказал он наконец. – И с одной, и с другой стороны – манипуляция. Вы не свободны. Вы, Игорь, человек несвободный. Зависите от женских истерик, от своей железы, от гормонов. Гормоны и женщины решают за вас. Не пора ли освободиться?

– Но разве… – Игорь встряхнул головой, чтобы согнать со лба назойливый взгляд. – Разве после этого я смогу выбирать?

– Вот только после этого вы и сможете выбирать. Решать, чего вы сами хотите, – он протянул клиенту бланк заявления. – Заполните в коридоре.

– Спасибо, до свидания, – клиент суетливо, как курица, засеменил к двери.

«Марионетки, – подумал ему в спину психолог. – Ограниченные, несвободные люди. У них виски уже седые, а они только идут удалять».

До дома смог дойти сам, и даже водички попил – обедом запретили кормить, – но потом сказал:

– Что-то… пойду прилягу.

Лег на спину и остался лежать.

Она знала, что будет так и бояться не стоит. Доктор дал ей подробные инструкции, все расписал на бумажке, и для верности она еще полазила в социо.

Три дня, пока отмирает железка, будет лежать на спине неподвижно. Это нормальная реакция организма на изменение гормонального фона. Глаза будут открыты. Моргать не сможет.

увлажнять слизистую глаз каплями «искусственная слеза» каждые 1,5–2 часа

свет в комнате должен быть приглушен

Будет мерзнуть.

хорошо укрыть, к ногам приложить теплую грелку

Будет нуждаться в жидкости.

во избежание обезвоживания выпаивать кипяченой водой из шприца каждые 2–3 часа

Будет ходить под себя.

для опорожнения мочевого пузыря и кишечника использовать памперсы для взрослых; менять не реже 1–2 раз в день

Она все делала по инструкции, очень ответственно.

– Он что, умер?! – Заяц вернулся с занятий. – Папа умер? Мой папа умер?

Он включил свет, смотрел в распахнутые стеклянно-голубые глаза, и подбородок его мелко дрожал.

– Ну что ты, что ты… – она улыбнулась и щелкнула выключателем.

свет в комнате должен быть приглушен

– …У него просто была операция…

– Операция… та? – Заяц машинально заслонил руками живот. – Та, которую он не хотел?

– Мы решили, – строго сказала она, упирая на мы, – что так будет лучше. Операция безопасная…

Заяц пошел к себе, не дослушав.

Она все делала по инструкции, все три дня, а Заяц не помогал. Сидел в социо, жрал какие-то чипсы, выходил только в туалет и на нее не смотрел.

На третий день утром столкнулись в кухне. Она сказала:

– Заяц, ты бы хоть поздоровался…

Процедил «здрасти», сплюнул прямо в раковину с немытой посудой и ушел к себе в комнату.

На третий день днем он очнулся.

Застонал, попробовал встать, стошнило, упал обратно, закрыл глаза и заснул, она все убрала.

Через час встал с постели и куда-то побрел, глаза все в красных прожилках, не узнавал, молчал и шатался как пьяный. Вышел Заяц, наблюдал, прикусив губу, не дыша, потом шарахнулся в угол и тоненько заскулил. Хотела утешить – махнул рукой и пропищал «отойди».

Услышали звук – будто в ванной что-то упало, – побежали туда вместе с Зайцем, нашли его, спящего, на полу. Оттащили обратно в спальню. Уложили, укрыли. Заяц сказал спокойно:

– Что ты с ним сделала?

А в принципе, все было вполне в рамках нормы, не хуже, чем у других. Вот и в социо…

mamakoli: отходняк бывает тяжелый у них. мой шатался, рвало, засыпал на ходу. ночью что творил – сказать не могу! зато с утра потом – как огурчик

schastlivaya_koza: сразу как просыпаются тяжко им. нужна забота, тепло. Любите своих мужчин! дарите нежность и уважение, вособенности на третию ночь. и все будет ок!

4moki: 3 ночь это жесть. не подпускать к окнам!!! и слидите как дышет.

Про третью ночь доктор тоже предупреждал. Типичный психоз – они хотят вниз. Как можно ниже. Инстинкт самосохранения не работает. То есть вот окна, балконы – все закрывать, загораживать, чтобы не выпрыгнул… А если частный дом – может пойти спать на земле, это тоже опасно: сейчас не май месяц, обморожение, почки, простата, ну, вы понимаете… Она понимала, но у них дом был не частный. И девятый этаж. Она загородила балкон табуретками, одна на другой, чтобы загремели, если попробует подойти. Все окна зашторила, а на шпингалеты подвесила колокольчики, даже в Зайцевой комнате.

Решила не спать. Но он вроде бы посапывал так хорошо, ритмично, уютно, и этот уют ее убаюкал…

…Проснулась от грохота, босая побежала в гостиную – так и есть, табуретки!

Он был на балконе. Не прыгал вроде бы, нет, но вниз смотрел, свесив голову.

– Ты что тут делаешь? – закричала она. – Игорек, Игорь, господи, ну ты что же тут делаешь?!

Как будто проснулся. Посмотрел на нее удивленно. Зашаркал послушно в спальню, улегся, мгновенно уснул.

Явился Заяц, шепотом то ли спросил, то ли объяснил:

– Он хотел покончить с собой.

Она разозлилась, зашипела, стараясь тихо, чтобы не разбудить:

– Что за бред ты несешь?! Я же говорила тебе, они хотят вниз. Такая реакция на операцию…

– Врешь.

– Ты… что это?.. Да ты как с матерью?…

Заяц ушел. Она с отвращением заметила, что говорила о себе в третьем лице. И в этой чудовищной старославянской манере, как ее собственная мать. Мать-сыра-земля. Матерь. Праматерь…

Снова – тяжко, будто сверху засыпа́ли землей, – начала погружаться в сон. С усилием выбралась, как из свежей могилы, и потом уже не спала. Вдруг снова к балкону пойдет. Или к окну. И потом, в эту третью ночь у них еще бывает апноэ. Остановка дыхания.

просто забывают дышать – ну, знаете, как младенцы

Она прислушивалась. Но дышал он мерно и ровно. И больше не вскакивал.

Утром начал узнавать, говорить. То есть – молчал, но если спросишь его: «Игорек, ты меня узнаешь?», отвечал: «Конечно, ты Гуля».

– А это кто?

– Это Заяц.

Сразу стало спокойнее. Но Заяц почему-то заплакал.

Потом – много дней – было плохо.

Если не спал, то сидел часами уставившись в стену. Когда скажешь ему: вставай, пересядь, – вставал, пересаживался. Скажешь: ешь, – все съедал. Обними! – обнимал. Не скажешь – не шевельнется.

Телевизор включали – вроде, смотрел. Но если выключить – продолжал смотреть в темный экран, как будто без разницы.

Заяц садился с ним рядом, брал за руку, потом перестал. Сказал однажды, грубо и зло:

– А че с ним сидеть? Ты его все равно что убила.

Она и сама понимала: что-то неправильно. Что-то пошло не так.

Полезла в социо: «муж изменился после удаления железы» – и вдруг пооткрывалось такое… Она не видела этого раньше. Не читала, не знала. Она ведь делала раньше другие запросы в искалке…

tatusik: прооперировались, теперь всей семьей жалеем. стал какой-то бессмысленный. спит все время и жрет.

vampiressa: помогите! сын не восстанавливается после плановой операции. Общая слабость, апатея и в полной депрессии. говорит ничего не хочу.

неизвестный пользователь: девочки, послушайте умный совет, не делайте никогда этого!! без железы муж стал злым, агрессивным. весь день орет на меня и детей. Ссыт мимо унитаза спецально.

Агрессивным он не стал, нет. Ни малейшей агрессии. Но апатия, безразличие – это да.

спит и жрет

ничего не хочу

Неужели так все и будет?!

Купила фильм – пронзительный, грустный, – любимого режиссера. Смотрел внимательно.

– Понравилось?

– Да.

– А что понравилось?

– Игра актеров. Сценарий.

Она опустилась перед ним на колени. Взяла в ладони лицо.

– Ты прости меня…

Будто не понял:

– За что?

– За то, что я с тобой сотворила.

– Да ничего. У меня уже не болит.

– А что, болела? – она потрогала его живот там, где была железа.

– Конечно, болела.

– У нас же есть кетанол, анальгин… Ты почему не сказал, что болит?

– Я говорил.

У нее вдруг сжалось выше пупка. Там, где солнечное сплетение. Где ее атрофированные, сросшиеся с нервными стволами остатки…

Она заплакала. Он чуть заметно поежился, как будто на сквозняке.

Так было стыдно, жалко, непоправимо, что готова была на все. Даже отдать. Вернуть той, гадине, если только это поможет. Ведь так бывает. Ведь пишут, пишут, что «после операции все равно изменял»… Еще читала, что все-таки иногда вырастает заново. А может быть – и очень даже вполне, – что там остались еще фрагменты. Живые фрагменты – и если дать ему шанс, он, может быть, еще оттает, еще отойдет…

Звонила врачу – сказал, не волнуйтесь, подождите, наладится.

Ждать не могла. Смотреть на него не могла – как он сидит, с журналом в руке, и час, и два, и не листает.

Взяла его телефон – разряженный, выключенный, как он сам, – зарядила, включила. Нашла ее номер. Морковь. Потому что любовь. Чтоб ты заживо сгнила, овощная культура…

Позвонила.

– Да?! – та ответила сразу; голос свежий и звонкий.

Не чувствуя губ, не чувствуя языка, представилась, сказала, Игорю плохо. Сказала – можешь прийти, увести, отпущу, если он только захочет.

– Когда зайти? – спросила Морковка, нахально, будто договаривалась с его секретаршей.

– Да хоть сегодня.

В тот же вечер пришла.

Такая юная – господи, да ей девятнадцать! – и так некстати нарядная. Как будто в театр. Глубокий вырез, черное что-то там, обтягивающее, блестящее, тонкое. Смешная мордочка, как у глазастого пушного зверька. И эта шея. Такая длинная шея.

Что было делать с ней – не понятно.

– Да вы входите…

Усадила за стол.

Сидели молча, как на поминках, все четверо. Была нарезка – ветчина, колбаса и сыр. Никто не ел, кроме Игоря. Ни на одну из них не смотрел.

Зато Морковка смотрела на него, – и было заметно, под этим обтягивающим, как колотится сердце.

– Хотите кофе? – пробасил Заяц.

Гуля вздрогнула. Она про него и забыла.

А Заяц, Заяц ее сидел, оказывается, весь красный, и поедал эту Морковку глазами. Цепочку с крестиком, ускользавшую в вырез. И шею. И твердые, обтянутые черным, сосочки.

– Спасибо, кофе было бы хорошо, – улыбнулась тварь.

Заяц вскочил и ломанулся на кухню. Гуля смотрела вслед.

Какая-то новая, незнакомая ревность толкнулась внутри, как ожидающий рождения младенец.

– Ну что, пойдешь с ней? – спросила мужа, пока Заяц возился на кухне.

– Куда?

Она съязвила:

– Что, адрес забыл?

– Пойдем со мной, да, Игорь, пойдем?… – как песня сирены.

Как загово́р на любовь. Как колыбельная на ночь. Этот голос, тихий и вкрадчивый, он обещал ему жизнь. Он обещал ему пот, и громкие удары в груди, и кислый привкус на языке, и пахучую слизь, и горячую женскую хватку. Она понимала, его жена понимала, что предлагалось ему. Подумала с ужасом: сейчас согласится.

Вернулся Заяц с кофейными чашками.

– Я не пойду, – сказал Игорь. – Прости. Мое место с семьей.

Она смотрела в деревянное родное лицо и пыталась по-прежнему чувствовать стыд, а не эту злорадную щекотку победы.

А та ушла, такая нарядная, тонкая овощ, а Заяц дал ей с собой упаковку бумажных платков.

Потом вернулся за стол и сказал:

– Обоих вас ненавижу.

А потом вдруг – наладилось. Где-то дня через два, прямо начиная с субботы.

Проснулась утром – а он принес кофе. И маленький теплый бутербродик с помидором и сыром.

Дождался, когда допьет и доест, и подлез к ней под одеяло.

– Ты хочешь снизу или сверху? – спросил.

Она сказала:

– Сначала так, потом эдак.

…И не сидел больше, уставившись в точку, всю посуду помыл. А после обеда смотрели вдвоем сериал про вампиров, пугались, смеялись.

А Заяц – только лишь из упрямства, лишь бы не признать правоту, – все повторял, что ничего не наладилось. Что он все равно «ненастоящий» и «неживой».

Игорь не обижался. Шутливо таращил глаза, вывешивал мягкий язык, страшным голосом шепелявил:

– Я зомби, я зомби…

Зайцу не нравилось. Взбесился, ушел.

Среди ночи вернулся в крови и пьяный.

– Доигрались! – ахнула Гуля.

Разговор завела исподволь, издалека. В том духе, что с ребенком творится неладное. Переходный возраст. Опасно. И, может быть, все же… нам стоит подумать… о плановой… ну…

Боялась закончить. Боялась реакции.

А реакция была замечательная.

– Оперировать обязательно, – сам сказал! – А то мало ли. С железой неспокойно. Тем более, в его возрасте.

Записали на через два дня. Сообщили похмельному Зайцу.

И тут началось.

Визжал, бился: не хочу операцию! Пытался, прямо голым, сбежать. Куда-то звонил, кого-то просил, за ножи и вилки хватался. О боже, господи, да они ведь совсем его, совсем запустили… И как давно он в таком состоянии?.. Повезло еще, что жив до сих пор. Нет, время не ждет. Удалять, срочно, срочно!.. Перезаписали прямо на завтра.

На ночь Зайца пришлось запереть в его комнате. Жестоко – во благо. Потому что он был не в себе и мог преспокойно сбежать, неизвестно куда, в ночь.

Она страшно устала. Мешки под глазами.

– Ты иди, поспи, – сказал Игорь.

Она пошла. С ног валилась.

Он сидел в гостиной, включил ноутбук, поехал в социо-путешествие в Африку. Заяц бился в дверь – его комната была смежная – и орал, что нужно в сортир.

– Там горшок у тебя, – сказал Игорь.

Он порылся в останках древних людей гоминид, побродил-погулял, ткнул в Вельвичию, эндемик пустыни Намиб.

отращивает два гигантских листа всю свою жизнь (более 1000 лет) – объяснило социо.

корни уходят на глубину до 3 м; растение способно выжить в сухих условиях, используя росу и туман как источник влаги

– Открой дверь! – орал Заяц. – Открой, открой, открой дверь!

Вельвичия понравилась Игорю. Она была похожа на морковку с двумя длинными зелеными ушами.

– …Не откроешь – я в окно выпрыгну!

…Игорь смотрел, как берберские женщины ткут цветные ковры… Манипуляция.

– …Клянусь, выпрыгну!

Примитивная манипуляция…

В Зайцевой комнате с треском распахнулось окно; коротко икнул колокольчик. Потом все затихло.

Дверь нельзя открывать, решил Игорь. Откроешь – он еще убежит. Ведь вряд ли выпрыгнул. Скорее всего, притаился. Ждет, что открою. Сейчас опять завопит.

Но Заяц больше не завопил.

Проверить надо бы, – думал Игорь. – Но в гостиной балкон не на ту сторону, не увижу. На улицу придется идти. На улице холодно. Одеваться, застегиваться, спускаться, обходить здание… Лень и холодно.

Решил не идти.

Ведь Заяц, скорее всего, просто спал…

Сити

Все Хотят Попасть в Сити…

…Неоновые слова на фасаде напротив горят так ярко, что больно смотреть. Можно заслониться от них жалюзи, но это не помогает. Потому что, когда я закрываю глаза, я вижу эти слова, отпечатавшиеся на моей сетчатке, выжженные красным по черному на обратной стороне моих век: «Все хотят попасть в Сити. Не всем удается. Тебе удалось».

По ночам я почти не сплю. Слишком душно, слишком шумно, слишком светло. И зудит вся кожа. Через порванную москитную сетку пролезают полупрозрачные мошки. Насосавшись крови, они становятся темно-багровыми. Если их убиваешь, они лопаются, как волчьи ягоды. На стене остаются бесформенные бурые пятна.

Жалюзи неисправны, невозможно задернуть их плотно. Через грязные стекла, через длинные щели на месте отломанных пластин жалюзи этот город сочится в комнату ядовитым жирным сиянием. Он выкладывает блестящие сальные полоски на стенах и простыне, на подушке, на моем лице. Он грохочет музыкой, ревет моторами и сиренами пожарных машин. Очень много пожарных машин, днем и ночью – интересно, зачем? Я ни разу не видел в Сити пожара. Но они постоянно курсируют по улицам города, завывая и вращая горящими циклопьими зенками, создавая ощущение близкой беды. Жалюзи отвечают сиренам жестяным перезвоном.

По ночам я рассматриваю сияющие полоски на стенах и страшно чешусь. Укусы мошек похожи на следы от засосов.

Это город присосался ко мне и целует своим жадным, испачканным в крови хоботком.

Пока рядом со мной была Саша, я переносил это легче. Она целовала меня поверх поцелуев Сити. Целовала укусы, чтобы они меньше зудели. Но теперь ее нет.

Все хотят попасть в Сити. Трудоустроиться, эмигрировать, приехать в тур на уик-энд, принять участие в культурной программе, выиграть Сити-купон, лететь транзитом, уснуть в аэропорту и пропустить самолет, остаться навсегда нелегалом, делать деньги, копаться в мусоре, жрать бифштексы, жрать падаль, жить в небоскребе с видом на Великие башни, ночевать под мостом. Как угодно – лишь бы попасть. Хотя бы на время стать ситизэном, стать частью народа Сити, состоящего исключительно из приезжих, в том или ином поколении (да, я знаю, есть еще пять процентов коренного населения, их суровые ястребиные лица можно видеть в Великом кино, но на улицах города их не встретишь). Все хотят. Я тоже хотел. И Саша хотела.

По ночам я лежу и думаю – там, дома, на другой стороне планеты, художники по-прежнему продают картины с изображением Сити на разбитой мощеной площади нашего убогого города. «Сити днем» – подвесные мосты в золотистом коконе солнца; «Сити ночью» – огни машин и неоновые скелеты высоток во тьме. Наивные. Они ни разу не видели Сити. Я-то знаю, какие здесь дни: все мосты, все улицы и площади облеплены ситизэнами, ленивыми и прожорливыми, как личинки стрекоз, а гигантские башни всегда заслоняют солнце. И я знаю, какие здесь ночи: они светлее, чем дни. Той спокойной и непроницаемой тьмы, что малюют наши художники на картинах, в Великом городе не бывает… Сияющие слоганы, неоновые заклятия повсюду. «Ты не обязан жить в Сити. Но если ты живешь в Сити, ты обязан быть счастлив». «Великий город: толерантен к твоим богам, взыскателен к твоей обуви». Этот город не рекламирует себя, он собой упивается.

…А там поэты по-прежнему пишут про Сити томительные верлибры. Там писатели отправляют героев, лирических и не очень, на улицы Великого города. Там студенты изучают «образ Сити» в творчестве классиков. Там философы рассуждают о роли Сити в истории. Там политики и экономисты рассуждают о роли Сити в финансовом кризисе. И ни у кого из них в паспорте нет действующей визы Сити, а тем более вида на жительство.

У меня пока есть.

Молодые режиссеры снимают про Сити кино на киностудиях в Праге или Мумбаи. Там, дома, мы не смотрели молодых режиссеров, мы смотрели сериалы, произведенные в Сити. В основном они были сделаны в павильонах – говорящие головы, бесконечные диалоги, снятые обычной «восьмеркой». Но мы ждали, что промелькнет в каком-нибудь кадре Великий город. И мы слушали диалоги без перевода – учили язык, ловили сленговые Сити-словечки, чтобы потом использовать их в социальных сетях…

У меня в фейсбуке каждый третий пост был про Сити. Кто-то просто выкладывал фотки с видами Сити, сворованные у тех, кто действительно видел Сити. Креативные стареющие пацанчики – из тех, что носят потасканные футболки с принтами (Сити днем, Сити ночью) под дорогим пиджаком, – остроумно и тонко описывали свою причастность к неким простым житейским коллизиям, которые вряд ли могли быть возможны где-то еще кроме Сити. И вворачивали сленговые Сити-словечки из сериалов.

И я тоже носил футболки. И вворачивал Сити-словечки. Теперь я знаю: на самом деле здесь так не говорят.

Там, на родине, в теленовостях на фоне статичной картинки с изображением города (Сити днем, Сити ночью), пергидрольные дикторши каждый день раздраженно докладывают, как плохо жить в Сити. Забастовки, перестрелки, голодовки, катастрофы, болезни, ожирение, смерчи, коррумпированные полицейские, продажные женщины, развращенные дети. Голоса пергидрольных дикторш дрожат от злости. Им отказано в визе в Сити, они невъездные. Они врут, эти стервы. Великий город – это город, погрязший в счастье. И если кому-то в нем плохо – то плохо вовсе не из-за смерчей.

Они врут – и врут их картинки. Сити днем. Сити ночью.

По ночам я лежу и слушаю хохот, и музыку, и крики боли и наслаждения, и визг шин по асфальту, и вой, и скрежет. Это город поет мне свою страшную колыбельную. Настоящие колыбельные всегда страшные. Спи, усни, а не то придут из чащи дикие звери. Спи, не плачь, а не то твоя мать отдаст тебя ведьме… У всех народов песни на ночь – самые грозные песни, не заснешь – погибнешь. Что уж говорить о народе Сити; здесь все умеют доводить до предела, выкручивать громкость на максимум.

Но я чужой, я не прошел ни одной Проверки, и страшная песня Сити не усыпляет меня. И нет больше Саши, которая своим шепотом умеет заглушать эту песню.

Я лежу и считаю дни – сколько их остается до конца моей жизни в Сити. До конца моей «творческой программы». До конца аренды этой сраной квартиры. До дня обратного вылета.

Я уже купил сувениры. Подумал: лучше сделать это заранее, пока на Сити-кредитке остались хоть какие-то деньги. Матери подарю альбом «Искусство народа Сити». Брату – вискарь. А Шлуинскому подарю кеды. Настоящие Сити-кеды, неприметные, цвета сигаретного пепла, но стильные, – не ту шнягу, которую он там таскает, уверенный, что это крутая обувь из Сити.

Вспоминаю, как он сидел тогда на террасе кафе, закинув ногу на пустой стул. В тот день, когда мы забрали из консульства паспорта. Шлуинский всегда старался задирать ноги повыше, при каждом удобном случае, у него просто рефлекс: логотип Сити располагается на подошвах. Там, где обувь нужно снимать – например, у нас дома, – он небрежно скидывал кеды с ног в коридоре. Так небрежно, что они переворачивались подошвами вверх… Ярко-зеленые, цвета незрелого помидора, синтетические такие. Здесь похожие, в принципе, есть – но они считаются дурным тоном… Он сидел, закинув ногу на пустой стул, и носок ее мелко подергивался. Он сказал:

– Ты ведь знаешь, там обязательно будет Проверка.

Неприятно сказал, недобро, незаконченно как-то. Словно в последний момент проглотил конец фразы: «…и ты облажаешься».

Он завидовал. Считал, что на моем месте должен быть он. Год за годом мы заполняли анкеты на визы, и стояли в километровых змеящихся очередях у посольства, отвечали на унизительные вопросы («Вы планируете заниматься проституцией в Сити? Вы планируете просить подаяние в Сити?»), и надеялись выиграть Сити-купон, и пытались придумать Проект, получить Сити-грант, поучаствовать в какой-нибудь культурной программе. Год за годом мы заказывали столик заранее, в дорогущем кафе напротив посольства, чтобы напиться после очередного провала. Очередного отказа.

И вот мне дали визу, да еще с пометочкой «плюс один», а ему нет. Я пил умеренно, и без того себя чувствовал пьяным. Я не хотел, чтобы избыточный алкоголь разрушил мою гармонию – всю эту химию, эндорфины, летучие вещества, сложившуюся внутри меня формулу счастья. Он нажирался тяжело и остервенело и не смотрел мне в лицо.

– Ну что, Сашку с собой берешь?

– Конечно.

– Ну и дурак.

До меня вдруг дошло: он, возможно, надеялся, что «плюс один» – это будет он. Но я конечно собирался взять с собой Сашу. С другом приятно отправиться в увеселительный тур на пару недель. Но на полгода с собой берут не друга, а бабу. Готовить еду, мыть посуду, пылесосить, трахаться и т. д.

– Ты знаешь, в Сити, – он наконец посмотрел мне в глаза. – Говорят, в Сити все расстаются. Там распадаются пары.

– Мы не расстанемся, – сказал я. – И не распадемся.

Я Саше тоже купил подарок – на случай, если я ее отыщу. Или мы встретимся в аэропорту. Или она уже дома, вернулась раньше меня. Я подарю ей амулет от злых духов – тот, из витрины, опаловый, на который она подолгу смотрела. Иногда ночью я вынимаю его из бархатной синей коробочки и зажимаю в руке. Не знаю, зачем. От ненасытного духа города он меня не спасает.

…Лишь под утро Сити выплевывает меня в сон, насосавшись.

Этот сон натужный и монотонный, как работа фабричной швеи. Я как будто стою у станка и строчу, строчу расползающуюся, как некачественная китайская синтетика, ткань моих снов. Это город заставляет меня работать на него даже во сне. Приторочивать друг к другу темные лоскуты, соединять их грубыми швами. Сон про птицу, которую я должен ощипать заживо, к сну про мать, которая зовет меня чужим голосом, и оба их – к сну про Сашу, у которой из языка торчит что-то острое…

Просыпаюсь уставшим, как рабочий, вернувшийся с ночной смены.

Потом, днем, когда я выхожу искать Сашу, в витринах больших магазинов я вижу уродливые черные и красные шмотки. Они похожи на мои сны.

Я не знаю, куда ушла Саша. Она ничего не сказала. А дней до отъезда, дней на поиски остается все меньше.

Шлуинский был прав. Я облажался, по полной программе. Я потерял мою пару. И не прошел ни одной Проверки.

Первая Проверка была, кажется, сразу же по прилете. Я не о паспорт-контроле, я о той самой Проверке. Я не ожидал, что она случится так быстро, поэтому даже не понял. Уже потом, когда Саша предположила, что это была она, меня как током ударило: ну конечно. У выхода из аэропорта, рядом со стоянкой такси, по раскаленному асфальту ползала кошка. Мы подумали, ее сбила машина – какое-нибудь из этих такси и сбило: задние лапы у нее не работали, она ползла и волокла их за собой, и хвост тоже, ползла по кругу, рывками, толчками, как будто пыталась выбраться из своего наполовину умершего тела. А крови не было. Потом я понял, как это странно, что крови не было… Саша сказала, что мы должны отвезти ее в ветеринарную клинику. Это был бред – мы с самолета, усталые, потные, после бессонной ночи, и вот она предлагает, вместо того чтобы ехать в отель, заняться спасением больной грязной кошки. И неизвестно еще, какие у этой кошки бациллы. И так противно к ней прикасаться. Я сказал: нет. Никаких клиник, едем в гостиницу, эта кошка все равно сдохнет.

Подъехал таксист. Я закинул чемоданы в багажник и сел в машину. Саша не села. Она сняла с себя джемпер и заворачивала в него кошку, неумело, как будто впервые пеленала младенца.

– Оставь мне адрес, – сказала Саша. – Адрес гостиницы на бумажке.

– Брось ее и садись в машину.

Кошка орала, надсадно и жалобно, действительно как младенец.

– Запиши адрес. Я приеду потом.

Я разозлился. Не стал ничего ей записывать, сказал, уезжая:

– Название отеля ты знаешь.

Она приехала поздно вечером. На ее джинсах были следы чего-то присохшего, желто-бурого. Пошла в ванную отстирывать эти пятна.

– В этом городе три гостиницы с похожим названием. Я еле нашла.

– Как твоя кошка? – спросил я.

– Они ее усыпили. Сказали, я правильно сделала, что ее привезла. Иначе она бы еще долго мучилась, – она кинула мокрые джинсы на пол и разделась совсем.

Я сидел на кровати и смотрел, как она моется в душе. Стена между спальней и ванной была стеклянная. Другая стена – между спальней и городом – тоже. Я встал и задернул шторы.

– Зачем зашторил? – прокричала она через шум воды. – Мне нравится вид из окна.

Гостиница была дорогая, и вид действительно впечатляющий. Целый лес вросших в асфальт Сити-башен.

– Не хочу, чтобы люди видели тебя голой.

– Оттуда не видно. А даже если видно, плевать.

Вот это меня бесило. Эта ее манера ходить голой по дому и «плевать» на то, что кто-то посторонний увидит.

– …Ты слышал? Они сказали, я правильно сделала! Я думаю, это была Проверка…

Я лег на кровать и закрыл глаза. Представил себе увечную кошку. Парализованную. На автостоянке. Без крови.

Проверка. Ну да, конечно. И я ее провалил.

– …если они сказали, что правильно, это значит, что я прошла, да? – она выключила воду и, не вытираясь, зашла в спальню.

– Ты правда думаешь, что у тебя здесь будет Проверка? – я выдавил из себя свистящий, стариковский какой-то смешок.

Она закивала. С мокрых волос на меня полетели брызги. Она засмеялась и закивала еще быстрее.

Я вытер лицо, ощущая, как наливается горячим бешенством кожа под пальцами.

– Проверки здесь у меня, Сашенька. Ты просто «плюс один». Так что особенно ни на что не рассчитывай.

Она по-прежнему улыбалась, но ее соски стали вдруг маленькими и острыми, как будто собирались меня уколоть.

Потом я как-то смягчил сказанное, потом мы занимались любовью и пили виски, но я вспоминаю, как она стояла передо мной, в мурашках и каплях, с твердыми сосками, с улыбкой, и понимаю, только теперь с опозданием понимаю, что в первый же день Сити устроил проверку именно ей, и она впустила в себя этот город, отдалась ему просто и кротко, и впитала первую каплю его отравы. И в первый же день между ней и Сити возникла связь. В первый же день она изменила мне с этим городом. Он взял ее подло, как ребенка подманив больной кошечкой. Взял ее у меня.

Она легко все переносила. Шум. Свет. Толпу. Жирную пищу. Жару. Укусы. Ну и что, подумаешь, что невкусно. Подумаешь, чешется, что в этом такого страшного. Она спала по ночам. Ей не мешал ядовитый свет. Ей не мешала музыка ночью и днем. Она ходила по магазинам, искала какие-то волшебные гели, увидев, какие гладкие ноги у здешних женщин. У нее была белая, тонкая кожа, и на ногах после бритья оставались воспаленные бугорки. Она скупала разноцветные тюбики и бутылочки и по нескольку раз в день втирала их в кожу, и от этого номер наполнялся запахом мяты, лаванды, кокоса и чего-то медово-сладкого, а красные бугорки на ногах действительно становились все меньше, но ей казалось, они исчезают недостаточно медленно. Я говорил ей, что мне все равно, что ее ноги нравятся мне и такими, но она отвечала: здесь так не принято, здесь так не ходят. Ей больше не интересно было нравиться только мне. Ей хотелось нравиться Сити.

Ей было весело. Она говорила, ее возбуждает энергия города. Даже когда из пятизвездочного отеля мы переехали в однокомнатную халупу-«студио», ее по-прежнему все устраивало.

Никто не предупредил нас, что гостиница – не на весь срок пребывания. Просто однажды портье оставил на тумбочке у кровати конверт – гнойно-зеленый конверт цвета денег и с запахом денег, прошедших через множество влажных и сальных рук. «Дорогой гость! Вот и подошла к концу официальная часть Вашей творческой программы в Сити. Мы надеемся, что она была интересной и познавательной и что за это время Вы успели написать не менее половины Произведения, посвященного нашему городу. На вашу Сити-карту мы перечислили сумму, необходимую для проживания в Сити в течение оставшегося срока Вашего пребывания. Мы рекомендуем Вам и Вашему +1 расходовать средства экономно и снять одну из маленьких уютных студио из списка ниже. Мы надеемся, что это позволит Вам на некоторое время почувствовать себя ситизэном и успешно завершить Произведение, посвященное Сити. Желаем Вам творческих успехов и благодарим за участие в мероприятиях в рамках творческой программы».

Последнее «мероприятие» состоялось как раз в тот день, когда пришло письмо. Оно называлось «Открытая встреча писателей Восточной Европы с читателями Сити». Мы пришли за пятнадцать минут до начала. В конференц-зале центральной библиотеки, рассчитанном на тысячу человек, нас было шестеро. Четыре писателя (я, детективщик Сохин, фантаст Артемов и какой-то прыщавый польский прозаик), одна переводчица (парадно одетая дама с пышной прической и беспокойным взглядом нелегальной иммигрантки, ожидающей депортации в любой момент) и один ведущий (гладкий холеный дядечка с рыбьими глазами). Мы поднялись на сцену и заняли места перед микрофонами. Ведущий, даже не глядя в нашу сторону, спросил через переводчицу, собираемся ли мы что-то читать из своих книг, и тут же, не дожидаясь ответа, добавил, что это имеет смысл, только если мы представим отрывки из своих будущих произведений про Сити, над которыми работаем в рамках творческой программы, потому что все остальное местную аудиторию не заинтересует. Писатель Артемов энергично закивал и тут же принялся копаться в своем ноутбуке в поисках «самого убийственного», как он выразился, куска. Нашел. Ведущий брезгливо скользнул взглядом по монитору и равнодушно кивнул. Писатель Сохин читать скромно отказался, а мне доверительно сообщил на ухо, что к Произведению еще даже не подступался и что хорошо бы сейчас пожрать.

Я решил, что прочту кусок про Высокий Путь – автостраду, которую ситизэны превратили в городской парк, символизирующий симбиоз людей, природы и мегаполиса; она проходила прямо под окнами нашего номера. Тогда мне все еще нравилась эта штука: дорожная разметка, всякие там указатели, ночная подсветка, ограждения сохранены, и кое-где, прямо на дороге, стоят ржавеющие остовы машин, но на разделительных полосах высажены цветы, а по краям платаны – бог знает, как они там растут, как поджимают, куда просовывают свои мощные корни, – и пальмы, и кустики… Гуляешь там, или на лавочке сидишь, кофе пьешь, а под тобой Сити, и над тобой Сити, и ты словно бы в самой главной артерии, ведущей в сердце Великого Города, и чувствуешь, как оно бьется. Тогда мне все еще так казалось, или, может быть, уже не казалось, но я очень старался, чтобы образ Сити был позитивным. Теперь мне плевать на образ, к тому же терять уже нечего, и я позволяю себе писать правду. Высокий Путь – это кольцами нависший над городом змей, покрытый асфальтовой мертвой коростой. Внутри него – сплетенные в плотную гниющую массу корни растений. Нет и не может быть никакого симбиоза людей, природы и города. Людей и природу этот город сожрал и безостановочно перемалывает. Высокий Путь – не артерия, ведущая к сердцу, а пищевод, ведущий к желудку. Или, возможно, кишечник…

…В тот день в центральной библиотеке я так и не прочел свой позитивный кусок про Высокий Путь (позднее я стер его, как и многие другие фрагменты). Мы ждали десять минут, пятнадцать, и еще десять – никто не шел. Когда прошло полчаса, появилась одна читательница – сухая, болезненная, убого одетая тетушка. Единственный человек в Сити, которого заинтересовали писатели Восточной Европы. У нее был не билет, а бесплатный купон с правом на посещение мероприятий библиотеки. Она зачем-то показала его нам, словно контролерам в автобусе, потом долго изучала его сама, после чего, постоянно сверяясь с купоном, отыскала свой ряд в абсолютно пустом зале и стала пробираться на свое место, плотно прижимая к телу острые локотки, словно опасаясь кого-то задеть. Наконец уселась, сложила руки на груди и упрямо поджала губы.

С минуту мы молча смотрели на нее, а она на нас. Потом она медленно и старательно, точно дрессированная мартышка, стала хлопать в ладоши. Хлопки были трескучие и звонкие, как будто ломались сухие ветки.

– По правилам нашей библиотеки, мы не начинаем мероприятие, пока в зале не наберется больше трех человек, – скучно сказал ведущий, рассматривая заусенец на пальце.

– Я подожду, – отозвалась тетушка.

– Если в течение следующих десяти минут никто не придет, мы расходимся, – сообщил ведущий.

– У меня купон на мероприятие!

– Сожалею. Таковы правила.

Тетушка покорно кивнула.

– Оно и к лучшему, – сказал громко писатель Сохин. – Сейчас пойдем поедим.

– К китайцам, – поддержал Артемов. – Тут, кажется, китайский квартал, должно быть аутентично.

– Или к корейцам… Господа, вы с нами? – спросил Сохин ведущего и переводчицу.

Переводчица отвернулась.

– Я предпочитаю китайский ресторан, – жеманно сообщил польский прозаик. – Тут на углу есть такой, где платишь только за вход, а дальше ешь сколько сможешь.

Ссутулившись в кресле, тетушка напряженно слушала – с таким видом, словно это была литературная дискуссия, суть которой она никак не могла уловить.

– Спасибо всем, кто пришел на нашу открытую встречу, – ведущий поднялся. – Ждем вас на других мероприятиях нашей библиотеки, – коротко кивнув, он покинул зал. Переводчица молча просеменила за ним.

– Ну что, к китайцам? Есть сколько сможем?

– Не хочу есть, – сказал я. – Я бы просто кофе попил.

– Ну смотри, – Сохин заторопился к выходу. – А мы пойдем пожрем.

Я оглянулся на тетушку. Она сидела в прежней позе. На голове у нее был седой ежик с редкими вкраплениями черных волос. Она вызывала брезгливость и жалость. Я решил, что жалость должна перевесить:

– Хотите кофе?

Она нерешительно поднялась:

– Это будет встреча писателя и читателя?

Я сдержал смех. Это убогое, плохо одетое пятидесятилетнее существо, стриженное под машинку, кажется, всерьез опасалось – или надеялось, – что я могу испытывать к ней интерес как к женщине.

– Да, это будет встреча писателя и читателя, – сказал я.

Она кивнула и опасливо затрусила ко мне, как бродячая собачка, которую подманили свистом и которая не знает, побьют ее или дадут кусок колбасы.

Зачем я ее позвал? Просто из вежливости и жалости? Или заподозрил, что это Проверка? Скорее второе. Вот маленький сирый человечек, на которого все плюют. А ты не плюй, а ты уважь, обогрей, продемонстрируй, какой ты простой, открытый, без лишних понтов, без спеси – глядишь, и тебя оценят.

Писатели Восточной Европы отправились в ресторан, а она повела меня в какое-то «хорошее место» по вонючим тесным задворкам. На ней была зеленая синтетическая водолазка, заправленная в брюки. На ногах – уродливые китайские туфли. Она шла быстро, но как-то криво, скособочившись, деревянной походкой Пиноккио.

– Китайцы, китайцы… – бормотала она. – Всю улицу захватили китайцы. Когда я переехала, тридцать три года назад, их здесь еще не было. Но они же как тараканы, вы понимаете, стоит одному приползти на запах еды – и вот уже их целая стая, и все на ходу размножаются…

Я шел и молчал. Возможно, это проверка. Все эти неполиткорректные выпады. Не следует соглашаться.

Она привела меня в крошечную китайскую забегаловку, настолько дешевую, что там не принимали Сити-карты – так что я не смог расплатиться за кофе. Я попросил ее за меня заплатить. Сказал, сниму деньги с карточки в банкомате, как только мы выйдем, и верну ей. И за свой кофе, и за ее. Она кинула на меня колючий, обиженный взгляд, а потом долго рылась в свой клеенчатой сумке, выковыривая монеты.

– Писатели часто бедствуют, – сказала она, расплачиваясь. – Я вас угощаю. Наверное, вы голодны? Ваши друзья вас не пригласили. Я знаю такой тип людей…

– У меня есть деньги на карточке, – повторил я. – И я совершенно не хочу есть.

– Ну конечно. На карточке, – она шумно отхлебнула из чашки, отставив в сторону костлявый бледный мизинец.

Кофе был отвратительный, растворимый. Чашки нечистые, с коричневыми разводами и следами губной помады.

– Ну, рассказывайте, – сказала она деловито.

– Что рассказывать?

– Рассказывайте про жизнь за пределами Сити. Я эмигрировала тридцать три года назад. За это время у вас там, должно быть, стало совсем плохо.

– Ну, я бы не сказал. Наоборот, во многих отношениях стало лучше, многое изменилось в…

– Я вас не спрашивала про «лучше», – сказала тетушка жестко. – Мне про это неинтересно. Я хочу услышать про несчастных людей. У вас там.

– Вы считаете, я должен говорить только то, что вы хотите услышать? – осторожно спросил я.

– Я за вас заплатила. Так что да.

Может, все-таки не Проверка, – подумал я. – Просто вздорная, ущербная баба. Несчастная. Бедная. Плохо одетая. Возможно, больная.

– Везде, в сущности, есть несчастные люди, – я включил режим умудренного опытом писателя. – И у нас там, и вас тут…

– Тут, в Сити? – она захихикала, оскалив желтые крысиные зубы. – В Сити нет несчастных людей. Здесь все обязаны быть счастливы и все счастливы. Поэтому все хотят попасть в Сити. Не всем это удается. Но мне удалось, тридцать три года назад. Работы у меня нет, но мне платят пособие по безработице. И я счастлива. Я люблю этот город. А вы здесь разве не счастливы? Расскажите, как вам все нравится в Сити и как не хочется уезжать обратно домой.

– В Сити интересно, – промямлил я и тут же на себя разозлился. И на нее тоже. Ничего себе методы. Какое-то вымогательство – хлебни вонючего кофе и тут же, по команде, залейся соловьем и воспой Сити! Это не входит в мои обязанности. В мои обязанности входит Произведение, посвященное Сити.

– Мне не все нравится в Сити, – сказал я.

Она прищурилась:

– Что именно не нравится?

– Вы собираетесь на меня настучать?

Ее землисто-серые щеки покрылись багровыми пятнами. Я мысленно поздравил себя с провалом.

– Глагола «настукивать» в нашем языке не существует, – сказала она на языке Сити с чудовищным славянским акцентом. – Отвечайте на мой вопрос. Что именно вам не нравится.

– Например, мне не нравятся ваши методы.

– Какие методы?

– Все эти Проверки. Вопросы. Постоянное напряжение, в котором вы держите человека. Подлавливаете на каждом углу. Нечестные методы.

– Не понимаю, о чем вы, – изо рта ее вылетела коричневая от кофе слюна и повисла на подбородке. – В Сити все честно. В Сити уважают людей.

– Это из уважения мне задавали в анкете такие вопросы?! – взбесился я.

– Какие такие?

– «Собираетесь ли вы заниматься проституцией и просить подаяние в Сити?» Я известный писатель, а меня спрашивают, занимаюсь ли я проституцией! По-моему, это неуважение.

– А по-моему, это вы не уважаете других людей. Почему вы ставите себя выше других? По-вашему, простую кассиршу можно об этом спросить, а вас почему-то нельзя?

– Кассирше тоже… – я несколько растерялся. – Кассиршу тоже не следует унижать такими вопросами.

– Почему унижать? Вы, значит, не уважаете нищего человека, который вынужден просить милостыню? Или падшую женщину, которая торгует собой? Им, по-вашему, не следует давать Сити-визу?

Я вдруг почувствовал, что от этого разговора меня укачивает. От ее приставучести, ее тупого напора, ее сбоев в логике. Как будто мы прямо в этом душном шалмане едем по колдобинам и ухабам, то разгоняясь, то тормозя, то резко сворачивая.

– Моему другу не дали Сити-визу, – сказал я, совершенно невпопад. – Он тоже писатель.

– Значит, не заслужил. И вам зря дали. Вы приезжаете сюда, на всем готовеньком хаете наш Великий Город, который оплачивает вашу поездку, и не уважаете людей. Вы мне не нравитесь. Вы не заслуживаете Сити.

– Это ваш будущий отзыв обо мне?

Она молча встала и пошла к выходу своей походкой сломанной куклы.

– Подождите, я должен отдать вам деньги!

Она обернулась. Высунула длинный, с серым налетом, язык, облизнулась.

– Я вас угостила.

Я вскочил и бросился в туалет. Меня стошнило кофе и желчью.

Когда я вернулся, тетушки уже не было. Китаянка раздраженно указала рукой на дверь – то ли объясняла, куда она делась, то ли хотела, чтобы я пошел вон.

…А вечером того же дня – письмо о выселении из гостиницы. «Вот и подошла к концу официальная часть вашей творческой программы…» Ну да, конечно. Вот так взяла и подошла. Любому идиоту понятно, что эта «читательница» на меня донесла куда следует.

– По-моему, у тебя паранойя, – сказала Саша. – На Проверку это совсем не похоже. Обыкновенная городская сумасшедшая, здесь таких много.

– Тебя там не было.

– Но ты же мне рассказал.

– А это? – я потряс у нее перед носом письмом. – Это, по-твоему, никак с ней не связано?

Она посмотрела на меня с фальшивым недоумением:

– Никак не связано. Это просто уведомление о переезде. Нам нужно собрать вещи, чтобы утром быть наготове.

Мы паковали чемоданы, потом меня снова тошнило, и идти ужинать я отказался. Саша предложила остаться со мной, но я сказал, что не надо. Не так уж мне плохо, чтобы я не мог посидеть один. Она долго вертелась перед зеркалом, примеряла наряды, красила ресницы, мазала маслянистыми зельями свои недостаточно гладкие ноги. Она сказала, что пойдет в кафе на углу, но я понял, что она собиралась в бар на девятнадцатом этаже, по вечерам туда набивалась модная молодежь.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – спросила она в дверях.

– Да. Иди.

И она ушла.

Я был в бешенстве. Спрашивать, все ли со мной в порядке. Так беспечно, так лицемерно. А потом просто взять и уйти, оставить меня среди раззявленных чемоданов. Когда ясно, что со мной все совсем не в порядке, что мне плохо, меня выворачивает наизнанку.

Не стоило пить тот отвратительный кофе. Не стоило каждый день питаться всухомятку – вся эта уличная Сити-еда, такая восхитительно ароматная, такая вкусная, такая нежная, пока теплая. Но чем больше она остывает, тем более несъедобной становится. Как будто жуешь какую-то неорганику, муляж из мягкого пластилина… Я вдруг понял, что в последний раз ел день назад. Нужно поесть. Настоящая, хорошая, горячая пища, вот что мне нужно, горячий кусок мяса. Выходить из гостиницы не было сил, и я заказал ужин в номер. Отбивную и рис. Портье вкатил дымящуюся тарелку под крышкой на серебристой тележке, и я заплатил Сити-картой какую-то невероятную сумму. Сожрал – давясь и глотая большие неразжеванные куски, пока горячее, главное, съесть все, пока горячее. Потом я лег под одеяло, прямо в одежде, и свернулся калачиком. Представил, как горячее мясо остывает внутри меня, превращается в холодную, тугую резину. Меня снова скрутило. Сухие, бесплодные спазмы. Что-то твердое вцепилось в меня изнутри и не хотело выбираться наружу.

Саша вернулась ночью, пьяная и с размазанной вокруг рта помадой. Я сделал вид, что сплю. Она поцеловала меня в лоб, как ребенка. От нее пахло виски и почему-то клубникой.

«Студио» оказалось грязной вонючей комнаткой с электроплиткой, холодильником и душевой. По ночам через порванную москитную сетку пролезали полупрозрачные мошки. Насосавшись крови, они становились темно-багровыми. Я прихлопывал их газетой, и они лопались, как волчьи ягоды. На стене оставались бесформенные бурые пятна.

– Не убивай их, – шептала Саша. – Все равно придут новые.

Я плохо спал, плохо себя чувствовал, весь чесался, мы больше не занимались любовью. Саша целовала мои укусы и мурлыкала в ухо: «Ничего, все пройдет… Потерпи, это все скоро кончится, это не навсегда…» От ее шепота становилось немного легче, и я засыпал.

Я почти не ел. Я обошел все окрестные аптеки в поисках какого-нибудь желудочного лекарства – безрезультатно. Аптеки в Сити – это аптеки для здоровых людей. Огромные залы, заваленные кремами, духами, дезодорантами, презервативами, фенами, фаллоимитаторами, салфетками, полотенцами, расческами, тониками, бритвенными приборами, биодобавками, витаминами.

– Вам чем-то помочь? – улыбались мне продавщицы с длинными и гладкими ножками, такими, о которых мечтала Саша.

– Мне нужно лекарство.

– Лекарство?

– Ну да, лекарство.

Улыбки сползали с их лиц.

– Вы что, больны?

– Мне нужен отдел лекарств.

Они вели меня, стараясь держать дистанцию, через весь зал, и дальше по каким-то захламленным коридорам в подвальное помещение, где пахло стариками и плесенью и где на полках действительно стояли какие-то пузырьки и коробочки, и быстренько сматывались. Я долго ждал, когда ко мне кто-то выйдет. Как правило, никто так и не приходил, и я выбирался оттуда. Иногда приходила какая-нибудь толстая старая негритянка, оглядывала меня подозрительно и недобро, выслушивала мою просьбу и требовала рецепт от врача. Рецепта не было – моя медицинская страховка покрывала только физические травмы и сердечные приступы, а остававшихся на Сити-карте денег на прием не хватало, – и негритянка сварливо желала мне удачного дня.

– Я нашла тебе недорогого врача, – сказала Саша.

– Где нашла?

– Знакомые дали адрес.

Знакомые. Это меня резануло. У нее здесь «знакомые».

– Мужского пола?

– Что?

– Мужского пола знакомые?

Она посмотрела на меня каким-то непонятным, слегка сочувственным взглядом. Как на сбежавшую подопытную лягушку с отрезанной лапкой. Мне стало страшно. Я спросил ее:

– Саша, у тебя кто-то есть?

Еще один сострадательный взгляд.

– Здесь все не так, – сказала она.

– Что не так?

– Здесь… как тебе объяснить? Всегда кто-то есть. Самцы и самки. И каждый берет кого хочет.

– Ты тоже берешь? И тебя берут, шлюха? – меня трясло крупной дрожью. Как будто кто-то во мне, кто-то чужой и безумный, больно кусался и прогрызал себе дорогу наружу, чтобы наброситься на нее и убить. Перекусить ее тонкую шею.

Я закурил. Сигарета погасла. Я поджег ее снова. Чертов табак в этом Сити. Так плохо горит. Ненастоящий табак.

Она смотрела, как я курю и как трясется моя рука.

– Нет, я не беру, – сказала она с ученической интонацией. – И меня не берут. Я не шлюха. Я просто нашла тебе недорогого врача.

Я целовал ее руки, просил прощения, она терпеливо кивала. Я закурил еще одну сигарету, предложил ей, она сказала, что бросила. Я затянулся – сигарета погасла.

– Правильно бросила. Здесь все равно ненастоящий табак.

Нахмурилась непонимающе:

– Табак хороший. Просто это вредно для организма. Тебе тоже следует бросить.

«Недорогой врач» оказался старухой из коренных, с горбатым носом и кожей смуглой и сморщенной, как вяленый финик. Она приняла нас в каморке, увешанной амулетами, звенящими цацками и пропахшей ароматическими свечами. Когтистыми пальцами она ощупала мой живот, прильнула ухом к груди, заглянула в глаза. Ее глаза были как гнилые оливки в масле – иссиня-черные, в бельмах и слезились.

– Внутри него живет демон, – сказала она Саше на языке Сити. – Злой дух. Он пожирает твоего человека. Я могу прогнать злого духа.

Я засмеялся. Но Саша не засмеялась, в ее глазах был испуг.

– Я прогоню злого духа за деньги, – старуха сложила пальцы в щепотку и потерла большим об указательный и средний, потом повторила: – Деньги.

– Пойдем отсюда, – сказал я Саше. – Это разводка.

– А может, заплатим? – она смотрела на старуху с сомнением. И на меня так же.

– Нет. Мы уходим, – я потянул ее за собой.

– Это демон говорит за него! – прокаркала старуха нам вслед.

Как ни странно, после того похода «к врачу» мне стало гораздо лучше. Вероятно, все это было психосоматикой. Я справился простым усилием воли – просто чтобы доказать Саше, что никаких демонов во мне нет. Но все равно я был усталым и раздражительным, возможно, от недосыпа. Я целыми днями работал над Произведением, она старалась помочь. «Ты хочешь кушать, давай я сбегаю, принесу пиццу, тебе какую?» Я огрызался: «Принеси какую угодно, не видишь, я занят?» Она приносила. Я говорил, что за мерзость. Она шла за другой. Я так жалею, о господи, теперь так жалею, что плохо с ней обращался. Она была как ангел-хранитель, а я ее оттолкнул. Однажды я заставил ее бегать за пиццей раз пять за вечер. Последняя, что она принесла, была вегетарианской, с грибами.

– Ты что, не знаешь, что я ненавижу грибы?

Она сказала:

– Не хочешь грибы, не ешь.

– Тогда вытаскивай их из моих кусков.

Она сказала:

– Я тебе не прислуга.

Мне нужно было остановиться. В тот момент я должен был замолчать, я и хотел замолчать, но почему-то не получилось, и я говорил, говорил чужим хриплым голосом:

– Ты шлюха. Ты иждивенка. Ты плюс один. Живешь за мой счет. Ходишь на блядки за мой счет. Пустое место. Без меня бы ты никогда не попала в Сити.

Она улыбнулась – холодной, пустой улыбкой, от которой мне стало страшно.

Она сказала:

– Такие вещи решает город. Я бы попала сюда по-любому, с тобой или без тебя.

Она сказала:

– Сити – мой город. Я люблю Сити.

Она сказала:

– Я чувствую себя ситизэном.

Она сказала:

– В Сити я счастлива.

Она говорила, как та тетка-читательница из центральной библиотеки. Она была похожа на куклу, с этим своим Сити-патриотизмом, на длинноногую грудастую куклу.

Она сказала:

– Я почитала, что ты пишешь про Сити. Произведение. Оно просто ужасно.

Она сказала:

– Там столько ненависти. Столько темного, грязного.

Она сказала:

– Сити – город любви, а ты смешал его с грязью.

Она говорила, а я смотрел, какие гладкие у нее стали ноги. И загорелые. Идеальные ноги.

В тот же вечер она ушла. Без вещей, без денег, без Сити-карты. Она не сказала, куда идет. Поцеловала меня в лоб на прощанье. Пары расходятся. Меня ведь предупреждали. Я должен был побежать за ней, целовать ее гладкие ноги, остановить, умолять. Я должен был уберечь ее. Не дать ей уйти в этот похотливый, ненасытный, гремящий, гремучий город. Но я сказал ей:

– Катись.

Я знал, что пары расходятся.

Братишка Жирный сидит, как обычно, у входа в подземку на своей разодранной картонной коробке и собирает с прохожих дань. Он совершенно не жирный, наоборот, голодный и тощий, просто очень любит рассказывать, что когда-то был страшно жирным: «Прикинь, братишка, когда-то я жил в лучших отелях Сити и жрал с утра до ночи, и был вот таким вот жирным, братишка!» Никто не знает – да никому и не интересно, – каким он был раньше. Но все называют его Братишкой и Жирным, потому что он любит эти слова.

Увидев меня, Братишка начинает возбужденно покачиваться и причмокивать ртом. Братишка привык получать от меня монету или немного еды, так повелось с первого дня нашей жизни в студио. Саша считала, мы обязательно должны давать ему милостыню: нищие в Сити на особом счету, отношение к нищим может быть частью Проверки. Братишка Жирный протягивает мне руку ладонью вверх, но сегодня у меня ничего с собой нет. Я устал, я не знаю, где искать Сашу, и у меня совсем мало денег, дотянуть бы самому три дня до отъезда.

– Прости, Жирный, – говорю я и прохожу мимо.

Он возмущенно сопит.

– Эй, братишка! В этом городе нищих принято уважать.

Я иду дальше.

– Я слышал, ты пытаешься найти свою бабу? – кричит он мне в спину.

Я останавливаюсь. Возвращаюсь к нему.

– Ты знаешь, где Саша?

– Все знают, где твоя телочка. Сладкая телочка. Все ее знают.

– Где она? – Я беру его за плечи и встряхиваю. От его одежды воняет, и на ощупь она какая-то сальная. Жирный лыбится:

– Ты не там ее ищешь. Искать нужно в Красном Квартале. Среди блядей.

Я бью его кулаком в лицо, под пальцами что-то хрустит. Он коротко взвизгивает, а потом затягивает, заунывно и громко, как городская кликуша:

– Ударил! Он нищего ударил, ой ударил, ударил!..

Он орет, и все на нас оборачиваются, и кровь течет из его носа вместе с соплями и капает на картонку. Мимо нас проезжает машина полиции, и я жду, что сейчас они меня схватят, заломят мне руки, но они проезжают мимо, им все равно.

– Все, конец тебе! – подвывает Жирный. – Не видать тебе больше Сити! Ты сам не знаешь, кого ударил, братишка! А я не прост, ой не прост, дух города во мне, и я тебя проверял!

– Да плевал я на ваши Проверки! – ору я в ответ, и все снова на нас оборачиваются.

Жирный встает и, капая кровью, шатаясь идет в подземку.

За день до отъезда из Сити я перечитываю готовое Произведение. Оно ужасно, так она говорила. Ну что ж, пожалуй, она права. В нем столько ненависти. Столько темного, грязного. Великий Город, смешанный с грязью… Мне все равно. Пускай читают и ужасаются, в каком проклятом месте живут. Пускай поставят мне в паспорт вечный невъезд. Я все равно не собираюсь сюда возвращаться. Я отправляю файл с Произведением на адрес Дирекции Творческих Программ Сити.

Вечером накануне отъезда из Сити я все-таки приезжаю в Красный Квартал. Завтра вылет, и я обязан удостовериться, что Саши здесь нет.

Или что она здесь. Я обещаю себе, что не буду ее обижать, оскорблять, орать, – просто возьму ее за руку и уведу. И завтра мы улетим домой.

Проститутки – женщины, мужчины, транссексуалы – смотрят на меня равнодушно, я явно не кажусь им перспективным клиентом. Я показываю им фотографию Саши. Никто ее здесь не знает.

Я брожу по кварталу много часов, без всякого результата. Я и счастлив, и убит горем: ее здесь нет. Братишка Жирный соврал. Ее здесь нет. Здесь нет моей Саши.

Я уже подзываю такси, когда меня окликает какая-то девка.

– Стой-ка, парень! Я ее знаю. На фотографии. Хочешь снять ее, да?

Я заставляю свои заледеневшие губы пошевелиться:

– Да. Я хочу. Ее снять.

Девка жестом зовет меня за собой. Она прихрамывает, но идет достаточно быстро. Мы заходим в магазин «Игрушки для взрослых», пересекаем зал, спускаемся в прокуренную подсобку.

– Жди здесь, – говорит она шепотом и скрывается за занавеской.

Я готовлюсь увидеть Сашу – в кожаной юбке, в золотой чешуйчатой майке, с размалеванным опухшим лицом, с загорелыми гладкими ножками – но та девка возвращается в подсобку одна. Она голая. Ее правая нога от колена и ниже – деревянный протез.

– Где Саша?

Она смеется.

– Не знаю никакой Саши. Зачем тебе эта шлюха? Иди ко мне, я дам тебе совершенно бесплатно…

Она ковыляет ко мне, протягивает ко мне свои руки:

– …Я дам бесплатно… Потрогай, какая я мокрая, у меня три года не было секса!

Я отталкиваю ее, и она падает, громыхнув протезом. Он отваливается и катится по полу, прямо ко мне.

Я бегу между стеллажами с искусственными фаллосами и увенчанными клубничкой вибраторами, бегу по улицам, расталкивая шлюх и пьяных клиентов, я бегу, а в ушах стоит этот грохот. Деревянная нога, катящаяся по деревянному полу.

Я оставляю ключ от студио на столе, беру чемоданы – свои вещи и Сашины – и захлопываю эту дверь навсегда. «Она там будет, – говорю я себе. – Она приедет в аэропорт. Она не пропустит наш рейс».

Аэропорт – как раскуроченный в трухлявом пне муравейник, все мечутся, разбегаясь и сталкиваясь, со своими пожитками, и я напрасно пытаюсь высмотреть Сашу.

– Мой плюс один, – говорю я девице на регистрации, сдав чемоданы. – Со мной в поездке был «плюс один».

– И что? – девица раздраженно приподнимает нарисованную ниточку-бровь.

– Я хочу знать, прошла ли она уже регистрацию.

– Такой информации я предоставить вам не могу.

– Но это моя жена!

– Мне жаль, но таковы наши правила.

На паспорт-контроле мрачный и пузатый, как грозовое облако, негр изучает мои документы. Несколько раз сличает меня с моей фотографией. Щелкает мышкой, что-то долго просматривает на мониторе. Наконец лицо его проясняется:

– Поздравляю! Вы остаетесь.

– Как это остаюсь?

– Очень просто. Только что пришло имя победителя конкурса произведений о Сити. Это вы! – он скалит белые зубы. – Теперь я аннулирую ваш билетик… вот так! Желаю удачного дня.

– Но… я же не прошел ни одной Проверки, – мямлю я. – Это какое-то недоразумение… Посмотрите у себя в базе…

– Проверки? – он скалится еще шире. – Какие такие Проверки?

– Мне нужно уехать! – я пытаюсь протиснуться мимо него. Он перестает улыбаться и загораживает проход. Кладет мне на плечо тяжелую черную пятерню.

– Пустите, – канючу я, как ребенок. – Я не хочу оставаться в Сити. Я хочу уехать домой.

– У нас свободный город, – брезгливо говорит негр. – Уедешь, когда захочешь.

– Хочу сейчас.

– Нет проблем, покупай билет и вали.

– Но у меня был билет.

– Это был билет, оплаченный из бюджета Сити. Если вы не хотите быть ситизэном, вы должны сами оплатить свой отъезд. Таковы наши правила.

– У меня нет денег, – говорю ему я. – На моей Сити-карте. И наличных нет тоже.

Он хитро прищуривается и похлопывает меня по плечу:

– Ага, братишка. Я вижу, в тебе дух Сити. На вот, возьми, – он протягивает мне пару монет. – Купи себе выпить.

Меня зовут Братишка Писатель. Мое место – у входа в метро, на картонках. Хорошее место. Всегда много людей. Они дают мне монеты и пакеты с объедками. Взамен я рассказываю им историю про то, как я был писателем в Сити и как выиграл конкурс. Я говорю:

– Ты знаешь, братишка, я был таким дураком, что собирался накопить денег на обратный билет и улететь из Великого Города. Но потом я все-таки поумнел и смекнул: ведь все хотят попасть в Сити, но не все попадают. И раз уж мне повезло попасть в Сити, братишка, значит, я здесь останусь и буду здесь счастлив.

Еще я рассказываю, что когда-то у меня была женщина, красивая женщина, я позабыл ее имя:

– Она ушла, представляешь, братишка, а я ходил и искал ее, как последний дурак. Потом я смекнул: зачем мне та женщина, если хромая девка в Красном Квартале дает мне совершенно бесплатно?

Я подставляю руку, ладонью вверх, и получаю монету. Я говорю:

– Братишка, давай-ка еще одну. Дух Сити во мне.

Поводырь

Нас заинтересовала ваша заявка. Хотелось бы срочно встретиться и все обсудить.

– Очень рад. А вы, простите, еще раз?..

– Креативный продюсер.

Он звонил из метро, или, может, из какого-то подвального помещения – слышно было ужасно. Я изо всех сил прижимал телефон к уху – надеялся, что он повторит название кинокомпании или хотя бы свое имя, но он замолчал. В трубке что-то неуклюже ворочалось, жужжа и потрескивая, будто там перегорал большой электрический жук. Дрыгал лапами, опрокинувшись на спину… Название было какое-то мутное, из нескольких слов, кажется, что-то звездно-английское… стар-трек?.. стар-даст-пикчерз?.. стар-медиа-груп?.. Плохая связь. А его имя я, по-моему, даже расслышал, но тут же забыл. Когда я нервничаю, со мной такое бывает, не удается сосредоточиться. Уху стало влажно и горячо, будто я прижимал его к пароварке. Я сделал глубокий вдох, отлепил мобильник от ушной раковины и сказал:

– Хорошо, спасибо за ваш интерес. Готов встречаться и обсуждать. Сегодня и завтра у меня, к сожалению, все расписано, – я заставил себя сделать паузу, чтобы это прозвучало весомо.

Тут все просто, эту ролевую игру я уже освоил – тут важен статус. И важно, кто кому больше нужен. То есть, продюсер звонит мне, талантливому сценаристу – он мне, а не я ему, – со своим предложением. Талантливый сценарист дает понять, что готов к сотрудничеству, но не может же он нестись по первому свисту? Сценарист – человек занятой, человек востребованный. У него плотный график. У него переговоры, проекты…

В трубке медленно жарился жук. Креативный продюсер молчал. Предполагалось, что, пока я держу паузу, он предложит встретиться послезавтра, или, там, в выходные, или просто спросит, какой мне подходит день… Он не спрашивал. Пауза затянулась.

Чтобы мое молчание звучало более правдоподобно, я принялся громко листать блокнот, зажав мобильник между плечом и ухом.

– …А вот в пятницу есть окошко, – проблеял я. Он молчал. – Да и, в сущности, практически весь день… то есть все достаточно гибко, так что в пятницу я мог бы подстроиться…

– В пятницу не хочу, – сказал он. Электрический жук на том конце провода наконец сдох, и его «не хочу» прозвучало отчетливо и брезгливо в образовавшейся тишине.

– Ну тогда, может быть, в выходные? – я даже зажмурился, до того просительно прозвучало. Телефон, горячий и влажный, опять прилип к уху. – Или, знаете, я вот сейчас тут смотрю и вижу, что завтра вечером… э-э-э… вечерком у меня тоже есть время…

– Я вас услышал, – сказал креативный продюсер и снова умолк.

– То есть как бы завтра вечером вам подойдет? После пяти я как раз буду в центре, так что без проблем…

– Час ночи, – сказал креативный продюсер.

– Простите?

– Сегодня в час ночи подъезжайте ко мне домой. Адрес пришлю эсэмэской.

* * *

– Это к чаю, – я протянул ему ягодный торт из «Азбуки вкуса». Я долго думал, что лучше купить – бутылку виски или что-нибудь сладкое. В конце концов остановился на сладком – а то ведь, мало ли, некоторые люди не пьют. Кроме того, продюсер мог расценить бутылку как неуместное панибратство. А к чаю – это к чаю, всегда актуально.

Он развернул пакет, оглядел прозрачную пластиковую коробку, и на лице его проступила такая скука, словно внутри был не торт, а пачка моих школьных сочинений, написанных много лет назад на отлично. Я пожалел, что не принес виски.

– Сергей, – я бодро протянул пятерню, надеясь, что он тоже представится. Он молча коснулся моей влажной ладони и тут же отдернул руку. С таким выражением, словно вляпался в мой ягодный торт.

С моих ботинок текла кофейная грязь на его светлый паркет. Я суетливо снял их, поставил на половик и тут же наступил носком в бурую лужицу.

– Тапок для вас нет, – сказал креативный продюсер.

– Ничего, я так…

– Пол с подогревом.

Его голос звучал густо и низко – ниже, чем по телефону, – и как-то не сочетался с сутулым коротким телом. Он выглядел то ли больным, то ли просто похмельным: опухшие веки, пористая серая кожа, мутные пуговички глаз. Лицо без возраста – от тридцати пяти до пятидесяти, короткий черный ежик волос, на макушке проплешина.

– На кухню, – пробасил он, глядя куда-то мне под ноги. Я машинально опустил голову посмотреть, нет ли там, скажем, какой-нибудь маленькой незаметной собачки, к которой он обращался. Он развернулся и, тихо шаркая мохнатыми тапками, побрел по длинному коридору. Собачки не было. Он обращался ко мне.

Квартира оказалась огромной – пока мы шли, я насчитал двенадцать дверей, некоторые были приоткрыты; мелькнули темные, скучно обставленные комнаты, похожие на гостиничные номера класса люкс.

Помещение, которое он считал кухней, было размером с бальную залу. Одна из стен представляла собой сплошное окно – с видом на Фрунзенскую набережную. У окна за захламленным круглым столом, ткнувшись лбом в прозрачную столешницу, спал человек. За окном гнойно-желтые груды льда лоснились под фонарями в черной маслянистой воде. Огрызок луны, висевший напротив окна, был в точности такого же цвета, как лед. Хотелось снять его и кинуть на место, в реку.

– Хороший вид, – шепотом сказал я.

Креативный продюсер посмотрел на Москву-реку так, словно она мелькала за окном автобуса, в котором его укачивало, и поставил на стол мой ягодный торт, нарочно хрустнув коробкой. Человек проснулся и отнял голову от стола. У него были сияющие пшеничные кудри и огромное брюхо.

– Это Жора, – сказал креативный продюсер. – Директор проекта. Это Сергей.

Жора скорчился, изображая улыбку. Я хотел спросить: «Какого проекта?», но промолчал, не желая тревожить гнездившийся под сердцем зародыш надежды – вдруг речь о моем проекте?

– Это тот, про которого мы вчера?.. – спросил Жора; у него был грудной бабий голос. – Ему налить?

Креативный продюсер кивнул. На столе стояло бутылок шесть или семь спиртного. Жора обнял пухлыми пальцами горлышко «Ямазаки»:

– Японское виски. Премиум-класс.

Я тихо порадовался, что не принес «Джеймесон». На этом столе он смотрелся бы беспонтово – хуже, чем ягодный торт.

– Ты лучше ему настойки налей, со змейкой, – сказал продюсер и поставил передо мной замусоленный пузатый бокал.

– Отличный выбор, – Жора одобрительно меня оглядел, как будто выбор был мой, поставил виски обратно на стол и взял бутылку со скрючившимся на дне белесым червем. Разлил по бокалам мутное пойло.

Я отпил. Оно было сладковатое, с металлическим послевкусием.

– Нам нравится ваша заявка, – капризно сообщил Жора.

– Какая именно? – спросил я.

Вопрос прозвучал как-то резко и явно привел Жору-директора в замешательство.

– Дело в том, что проектов у меня сейчас несколько, – сказал я как можно более ласково. Особенно нежным получилось слово «проект». Важное слово. С такими людьми следует употреблять его чаще, если хочешь, чтобы тебя принимали всерьез.

– Нам нравятся все ваши проекты, – великодушно сообщил Жора.

– Особенно крайний, – уточнил креативный продюсер. – Он, кажется, называется «Нелюди».

– «Не люди», – машинально уточнил я, сделав паузу после «не». – Раздельно. Но разве я отправлял?..

Сценарных заявок я наплодил за последнее время много, штук семь или восемь. Некоторые – по зову сердца, другие – под гипотетический «запрос рынка», а большую часть – под совершенно конкретный заказ. Заказ, впрочем, в последний момент всегда отменялся или вежливо подвисал, и я перенаправлял заявки другим продюсерам, вместе с теми, что по зову сердца и под запрос рынка.

«Не люди» были как раз из категории «по зову». Мой самый сильный, самый интересный сериальный проект. Идея пришла буквально на днях, я сразу же оформил ее в заявку – только вот никому пока что не отправлял. Или все-таки уже отправлял? Возможно, кому-то на канал «ТНТ»? Когда я нервничаю, все вылетает из головы.

– А как?.. – я хотел было уточнить, как называется их компания или телеканал, но подумал, что буду выглядеть несерьезно: взял и примчался по первому свисту на Фрунзенскую набережную, даже не зная, к кому. Я уткнулся в бокал, судорожно подбирая обтекаемую формулировку. Бурая жидкость приятно защипала язык и горло.

– Как к вам попали мои заявки?

– …У нас хорошие связи, – креативный продюсер сделал богатырский глоток «змейки». – Нам пересылают все, что по теме.

– По теме? «Не люди» подходят вам тематически?

– «Не люди» нам не подходят, – продюсер даже не попытался изобразить сожаление. – История слабая, персонажи картонные, идея, прямо скажем, не новая… Короче, нам не годится.

Зародыш надежды безропотно превратился в дохлого червяка – такого же, как змейка на дне их бурого пойла. Почти физически я вдруг ощутил, что этот бледный неподвижный червяк теперь разлагается там, в глубинах моей души, вместе с другими издохшими в зачатке надеждами. Во рту стало мерзко и сухо. Я влил в себя все, что оставалось в бокале, но это не помогло. Вьетнамская «змейка» отдавала прозекторской. Жора налил мне еще.

Идея не новая им! Так хрена ли они меня сюда пригласили? Зачем звонили, зачем договаривались? Понятно, зачем. Сначала унизить, потом посидеть-попиздеть, покреативить, напиться моей энергии. Продюсеры ведь питаются энергией сценаристов, обычное дело. Со мной уже не в первый раз происходит.

Все эти заявки, синопсисы, поэпизодные планы. Сюжетные повороты, неоднозначные персонажи, детально продуманные мизансцены. Все эти истории, которые срочно, срочно нужны, и под которые уже есть бюджет, и для которых лучшего автора, чем я, не найти, – в итоге они всегда отправляются в мусор, мои истории. Они не нужны. Или, возможно, нужны кому-то не здесь. Возможно, их используют для демиургического творения параллельного мира. Да из моих синопсисов даже самое ограниченное и тупое божество уже могло бы создать пару вполне правдоподобных вселенных!

– Не соглашусь, – сказал я с достоинством. – История в «Не людях» сильная.

– Я вас услышал, – сказал креативный продюсер.

– Да там вообще истории нет! – Жора махнул толстой лапкой. – Говорить даже не о чем.

– Но вы сказали, что заявка вам нравится! – заканючил я, как в детском саду.

– Нам нравится общее ощущение, – поощрил Жора. – Чужие под маской своих. Инопланетные твари в человеческой шкуре. И вот что важно – они ведь вовсе не так плохи. Даже из этой вашей недокрученной заявки понятно – они не монстры. В них есть какая-то правда… В чем правда, брат? Это… Это «Девятый район» meets «Брат-два»! – Жора по-вороньи закаркал, имитируя смех. – Вот это нам нравится. Что в нелюдях нету зла. Они часть той силы, которая, это самое… Они очень… – Жора подвис.

– …очень амбивалентны, неоднозначны, – услужливо ввернул я.

– Вот то-то и оно, – с какой-то учительской интонацией сказал креативный продюсер. – Мы движемся в правильном направлении.

– Ход мысли, Сергей! – с воодушевлением завыл Жора. – Ход мысли вашей – вот что действительно обнадеживает!

– Ты видел, что он принес ягодный торт, – сказал зачем-то креативный продюсер.

Жора вдруг помрачнел:

– Любишь ягоды?

– Ну… так, – я глотнул еще «змейки». – Иногда. Так все-таки вам интересны «Не люди»?

– А мы ягоды не едим, – сказал Жора. – Да, брат?

– Да, – подтвердил креативный продюсер, странно чавкнул и потянулся рукой ко рту.

– Что, опять? – спросил Жора заботливо и от этого совсем уж по-бабьи.

Креативный неопределенно мыкнул и вынул изо рта зуб.

– Мы не будем здесь сейчас обсуждать «Не людей», – сказал он, раздраженно вертя свой зуб – кажется, клык – в пальцах. – Потому что сейчас мы будем обсуждать другой проект. Наш. Идеологически вы для него очень подходите. Устроим мозговой штурм.

Я почувствовал подступающий спазм тошноты и сделал глубокий вдох. Может, это не зуб, а какой-то кусочек еды у него там застрял? Да, конечно, не зуб. Зубы просто так изо рта не вытаскивают. Закусить, вот что нужно. Слишком мало сегодня ел. Слишком много выпил этой их дряни.

– В двух словах история такова, – креативный бросил клык в пепельницу. – На земле апокалипсис. Эпидемия страшного вируса.

– Или бактерии, – сказал Жора.

– Под действием вируса или бактерии люди превращаются в мутантов.

– В отвратительных мутантов! – сказал Жора, нарочно выделив голосом «отвратительных».

…И эти люди называют мою идею вторичной. Я слабо хихикнул – вежливо, чтобы мой звук можно было счесть проявлением интереса.

– Как скажешь, брат, – кивнул креативный продюсер. – Хотя лично я не стал бы с ходу использовать такое резкое слово с однозначно отрицательной… отрица… ца… ца… – звук «ц» получался у него шепелявым; продюсер нахмурился, – …коннотацией.

«Ци» в «коннотации» прозвучало еще шепелявей, как английский определенный артикль. С озабоченным видом продюсер полез пальцем в рот и принялся ощупывать зубы.

– Передний шатается? – заботливо спросил Жора. – Ничего, скоро все пройдет. А насчет отвратительных, – он повернулся ко мне. – Понимаешь, мы немного обманем зрителя. Создадим впечатление, что мутанты опасны и отвратительны, – а потом, р-раз! – и перевернем представление зрителя с ног на голову. Это будет взрыв мозга.

– В нашем проекте мы не подстраиваемся под зрителя, под его ожидания, – воодушевленно подключился продюсер. – Мы создаем своего собственного зрителя! Такого зрителя, который способен разделить наше ви́дение. Такого зрителя, которому южлы и офтансы покажутся совершенно убогими! А вот метаморфы – в них есть своя красота, своя уяз… – он выпучил глаза – …уязвимость…кхе! кхе!

Согнув пополам тщедушное тело, продюсер закашлялся.

– Постучать? Подавился? – не дожидаясь ответа, Жора двинул ему по спине.

С тихим звяком на теплый пол из продюсера выпал верхний передний зуб.

Не бывает. Так не бывает. Закусить, закусить… Я пошарил глазами. Никакой закуски на столе не было, кроме, собственно, моего подношения.

– Спасибо, брат, – продюсер вежливо кивнул Жоре. – …Я остановился на том, что наша задача – создать своего зрителя. Работаем тщательно. Каждую сцену, каждого персонажа мы проверяем на фокус-группе…

Он наклонился и поднял с пола свой зуб.

Теплый пол. Слишком теплый пол. Он обжигал мне ступни. Я как будто па́рил ноги в тазу. Я как будто задыхался от пара…

«Это просто паническая атака», – сказал себе я. Просто чувство нехватки воздуха. Сердцебиение. Необоснованный страх. У меня такое бывает. Так ведь? Бывает. Помогает… что помогает?… Если на что-то отвлечься. Если что-нибудь пожевать…

– И вот группа людей пытается спасти землю от вируса. И что они делают?

– Да, что они делают?

Креативный продюсер и Жора-директор уставились на меня, ожидая ответа.

– Пытаются создать антивирус, – отозвался я механически и очень громко: мне казалось, голосовые связки нужно напрячь дополнительно, чтобы голос мог пробиться наружу сквозь войлочное облако обволакивающей меня дурноты.

Мой ответ их явно разочаровал. Жора прикрыл глаза и издал тонкий ноющий звук. Креативный продюсер звонко цокнул чем-то во рту. Жора тихо забулькал, словно полоскал горло.

– Но влажное тепло помогает метаморфам завершить цикл! Это благоприятный микроклимат для них! – сказал продюсер с горячностью, явно продолжая какой-то спор, начало которого я упустил.

– Но странджерам-то он не показан! – тряхнул золотыми кудрями Жора.

– Отлично. Это будет почвой для очередного конфликта. Часть группы хочет оставаться в тепле. Другая часть стремится отключить термослоты и снизить…

– Может, тортику? – перебил я. – Есть нож? Я нарежу.

– Мы ягодный не едим, – сказал креативный продюсер. – Витамины не употребляем.

– Ножей в доме не держим, – добавил Жора.

Я снял с торта прозрачный пластиковый купол и, сам себе поражаясь, принялся пальцами выковыривать и кидать в рот багровые ягоды.

Пару секунд они молча за мной наблюдали.

– Ты сказал, он носитель, – Жора обиженно захлопал золотыми ресницами.

– Никогда не знаешь наверняка, брат. Пока лично не встретишься, не поговоришь. Но все проекты у него были латентные. Все до единого! Так что, может, он еще перестроится. Помнишь пошлого поводыря? Тоже не сразу вник…

– Хорошо, дадим ему еще шанс. Но эти ягоды… Прямо тошно смотреть.

Я жрал ягоды, не в силах остановиться. Они были вкусные и ароматные. Они пахли лесом, шишками, мохом, болотной гнилью…

– Мы рассчитываем на твое участие в проекте, Сергей, – сказал Жора-директор. – Ты человек талантливый. Человек опытный.

Они были скользкие и прохладные, кисло-сладкие… Я не мог заставить себя оторваться от ягод и на него посмотреть, но голос его звучал уютно и задушевно, как у бабушки, потчующей домашней сметаной и нахваливающей приехавшего к ней погостить внучка.

– …В нашем проекте главное – поворот в конце первого сезона, – сказал креативный. – То, что все считали эпидемией и катастрофой, оказывается скорее вакцинацией населения. Мы называем это Изначальной Метаморфозой. А реальная катастрофа – она еще впереди. Мы тут с Жорой набросаем арку сезона, а ты все это дело распишешь. Так нам видится. Ты будешь интерпретатором. Наше ви́дение ты будешь превращать в сценарную запись. Вот, к примеру, как нам видится Первичное Заражение…

Ягоды кончились – так что я смог, наконец, поднять голову и посмотреть на продюсера. Высунув от усердия кончик языка, он вдохновенно чертил на листе бумаги какие-то закорючки. Жора кивал и вытягивал губы в трубочку.

– Это японский иероглиф? – спросил я.

– Нет, – неприязненно сказал Жора.

– Китайский?

– Мы ищем интерпретатора, – продюсер сунул мне в нос листок с иероглифом. – Понимаешь, о чем я? Мы ищем поводыря. Пусть зритель слеп – но сценарист должен видеть. Ну?

Я посмотрел на значок. В нем не было смысла – ни прямого, ни символического. Просто набор точек и изогнутых линий разной длины. Но в том, как они сочетались, как обвивались друг вокруг друга, как перекрещивались, в том, как крепились к тонким усикам линий жирные черные точки, чудилось что-то недоброе. Не то чтобы враждебность – но какая-то иная, насекомая логика.

Мне вдруг показалось, что очень важно отвернуться от знака и больше никогда на него не смотреть. Хотелось ягод. Просто ужасно хотелось ягод. Я опустил глаза, чтобы не видеть листок, и стал сковыривать с торта пропитанные лиловым соком влажные крошки и скатывать их в комочки, потому что так они походили на ягоды. Я делал комочки, выкладывал их на стеклянном столе и, когда набиралось штук семь, собирал в пригоршню и пожирал.

– Ты думаешь, из него получится Поводырь? – с сомнением спросил Жора.

– Не факт. Смотри, как иммунная система сражается… Требует витаминов… Деньги хорошие, – продюсер заговорил громко, как будто обращался к глухому, и резко отодвинул от меня торт. – По деньгам не обидим, Сергей. Финансирование у нас есть. Только дело ведь не в деньгах, мы все это понимаем, так ведь? В первую очередь проект должен быть тебе интересен. Должен вставлять. Тебе нравятся «Метаморфы», брат? Можно я буду тебя так называть, ты ведь брат наш?

Уже дожевывая последнюю горсть комочков, еще пока он говорил, я видел, боковым зрением видел: что-то не так. Что-то неправильное возникло на этой кухне. Что-то исчезло – и что-то неправильное возникло взамен. Зажмурившись, я долго облизывал пальцы, оттягивая момент, когда мне все-таки придется взглянуть.

Потом с того места, где сидел креативный продюсер, раздался невыносимый – ножом по тарелке – металлический визг, и я посмотрел.

Продюсера не было.

Большой, покрытый шипами шар со стальным отливом вращался неуклюже, рывками. Каждый раз, оборачиваясь вокруг себя, он задевал длинным тонким шипом стеклянную столешницу, производя этот самый звук. Иногда он замирал в воздухе неподвижно и с мучительным клацаньем раскрывал игольчатую пасть. Иглы в пасти росли в три ряда кривыми пучками.

Шар на месте, где сидел Жора-директор, был пористо-губчатым и осклизлым. То есть, я его, конечно, не трогал – но видел, как сочится жемчужная слизь. Он не вертелся, как тот, другой шар, а медленно сокращался, ритмично и мягко пульсировал. Почему-то я понял, что этот шар – женский, а шипастый – самец.

Страха не было. В их позах я не заметил угрозы. Они тихо надо мной нависали – один вращался, другой пульсировал – и явно не собирались нападать. Позади них, через окно во всю стену, я видел водянисто-лиловое ночное московское небо, и ледяную луну, которую хотелось сдернуть и швырнуть в реку, и редкие огоньки домов на том берегу.

В несколько глотков я допил бутылку вьетнамской настойки – прямо так, из горла. Сам не знаю, что на меня нашло. Страха не было – было что-то совсем другое. Просто я вдруг решил, что эти твари не должны жить. По крайней мере, рядом с этой рекой и этой луной. И что я обязан избавить от них человечество.

Аккуратно взяв бутылку за горлышко, я ударил ею о стол, чтобы сделать «розочку». От удара столешница раскололась (ее я разбивать, вообще-то, не собирался – просто забыл, что она из стекла), бутылка тоже. Трупик змейки скользнул по мне и шмякнулся в груду осколков. Я занес руку с розочкой, намереваясь пырнуть пульсирующий шар-самку, но шипастый оказался проворнее. Угрожающе гудя и потрескивая, он метнулся ко мне, выставив вперед длинный шип, и воткнул мне его прямо в солнечное сплетение. Шип прошел насквозь. Розочка выпала. Женский шар издал пронзительный бабий визг – и стало темно.

* * *

– А ты буйный, брат, – сказал креативный продюсер. – Всю кухню мне разгромил. И Жорика напугал. Жорик теперь к тебе подходить боится.

Я очнулся в жестком матерчатом кресле, руки на подлокотниках, в большой комнате с плотно зашторенными окнами. Слева и справа от меня были другие кресла, выстроенные в ряд. Красные, как в кинотеатре. Я не помнил, как меня сюда переносили, как усаживали, как клали руки на подлокотники. Я залез рукой под рубашку и ощупал живот. Раны не было. Просто гладкая волосатая кожа.

– Мне показалось, шип прошел насквозь, – пробормотал я.

– Ши-и-ип? – протянул креативный продюсер с издевательским изумлением. – Какой такой шип?

– Шары на кухне. Большие живые шары, я видел! Ваш шар был с шипами. Я видел.

– Я вас услышал, – продюсер осклабился, демонстрируя неполный комплект зубов. – Вы видели большие живые шары. Мои шары, безусловно, с шипами.

Он издевался. Он просто надо мной издевался.

– Это «змейка», да? – на секунду мне показалось, что я все понял. – Это были просто галлюцинации, – на секунду мир снова стал простым и доходчивым, как заявка на сериал. – Вы мне что-то туда подмешали, – я попытался встать, но не смог.

Как будто из тела извлекли позвоночник. Как будто тело стало мягкое, как желе, и растекалось по креслу.

– Что вы мне подмешали? Что. Вы. Мне. Подмешали?!

– Боже, как скучно, – сказал креативный продюсер. – Параноидальная реакция. Самая скучная из возможных. Вы безнадежный офтанс! А я ведь и правда рассчитывал, что в нашем проекте вы будете участвовать как сценарист-поводырь.

Паника кончилась. Я вдруг почувствовал, что упускаю что-то жизненно важное.

– Как сценарист я не вижу проблем…

Он резко меня оборвал:

– Вы не Поводырь. В данном качестве вы нам, к сожалению, не подходите. Но наше сотрудничество все равно может быть плодотворным, просто в иной форме и на иных условиях. Мы это обсудим, только, пожалуйста, перестаньте дергаться в кресле, вы мешаете тем, кто сзади.

Осторожно, чтобы никому не мешать и, главное, чтобы снова не ощутить эту свою отвратительную желеобразность, я повернул шею и посмотрел назад. Там был еще один ряд красных кресел. В креслах сидели люди.

У женщины прямо за мной был мокрый, раскрытый рот с белой гадостью в уголках и темные глазки-буравчики. Своими буравчиками она смотрела вперед, кажется, сквозь меня, и легонько покачивалась из стороны в сторону. Слева от нее совершенно неподвижно сидел прыщавый подросток в очках; его глаза за толстыми линзами казались огромными и слегка удивленными, но в целом бессмысленными. Он не моргал. Справа от тетки ритмично похрипывал бледный, с мучнистым лицом индивид; из носа его свисали какие-то трубки… Рядом с ним – девушка. Спутанные желтые волосы, сильно отросшие корни. Лицо этой девушки и лица всех остальных, кто сидел в заднем ряду, я не успел разглядеть, потому что свет вдруг погас.

Креативный продюсер плюхнулся в кресло рядом со мной и стал ковырять экран своего планшета.

– Я предлагаю вам стать членом нашей замечательной фокус-группы, – доверительно шепнул он мне в ухо; изо рта у него пахло чем-то застарело-аптечным – а может, морскими водорослями. – Уверен, что вам понравится. Отличная команда. Креативная работа. Важнейшая миссия. Трехразовое питание…

Указательным пальцем он корябал на экране какую-то сложную закорючку в режиме «дзен браш».

– …Только в следующий раз сядете во второй ряд вместе со всеми. В первом у нас вип-места…

Пару минут мы сидели практически в полной тьме. Я видел только этот серебристый прямоугольник и указательный палец, выводивший тонкий черный иероглиф. Как росчерк бога. Как след изысканной водомерки на поверхности ртутного озера…

И до того – да, до того, как перед нами зажегся большой экран и креативный продюсер вывел на него картинку с планшета, и до того, как он озвучил тему просмотра, – я понял смысл этого великого знака. Я все вдруг понял – и этот знак, и другие, и боль их формы, и судьбу изогнутых линий, и суть их Проекта.

Я аплодировал, я смеялся и плакал – вместе с другими из фокус-группы. Я был так счастлив. Я шепнул продюсеру в ухо:

– Я понял.

– Я вас услышал, – сказал продюсер в ответ и поднялся с кресла.

Он уходил, он хотел уйти, а я хватал его за рубашку и кричал «Понял! Понял!» – пока меня не оттащили ребята из фокус-группы…

* * *

Я в фокус-группе. Мое место – во втором ряду, третье справа. Нас кормят три раза в день. Еду привозят на таких специальных тележках, как в самолете. И пластиковые упаковки – они тоже как в самолете. Когда я ем, я представляю, что лечу на луну. Моя луна похожа на круглую льдину, плывущую по черному небу.

Обычно нам дают лежалое мясо, креветок, насекомых и их личинки. На третье дают настойку.

Спим мы кто где. Лично я сплю прямо здесь, в зале. А у ходячих есть свои комнаты, они уходят туда по ночам.

Когда наступает ночь, звучит специальный сигнал. Иначе нам не понять, что день уже завершился, ведь шторы всегда задернуты.

Нам каждый день показывают какие-то кадры или даже целые сцены, а мы реагируем. Реакция фокус-группы чрезвычайно важна для продюсера и для директора.

Я в фокус-группе. Но я уверен, что способен на большее. Я все понимаю. Я каждый день говорю продюсеру, что все понимаю. Что я могу быть Поводырем. Но он не верит. Он мне не доверяет. Он говорит, что мое место – во втором ряду, третье справа.

А я не такой. Я странджер, я не такой, как другие из фокус-группы. Они все южлы. Южлы и офтансы, что бы они о себе там ни мнили. Они слепые. Они смотрят на экран и не видят. Я – вижу.

Я могу быть Поводырем.

Я знаю, что рождается внутри, в темноте.

Паразит

Мы едем к самому главному храму, мимо толпы. До сих пор мы в коломенском НЦИЦ жили, но презентацию Отец решил проводить здесь. До презентации еще сутки, но очередь уже выстроилась – мы едем по Москве часа два или три, а очередь все тянется за металлическим ограждением.

Наш микроавтобус старенький, с черными занавесками на окнах и с надписью «Ритуал». Я сначала все удивлялся, я-то думал, что нас торжественно повезут, но потом догадался, что это хитрый обманный ход: чтобы люди в толпе не поняли, кто мы и кто с нами, и не кинулись бы нам под колеса.

Едем ночью, но все равно очень медленно из-за пробок, так что я эту очередь могу хорошо разглядеть. Я вижу, что там у них ужасная давка, не развернешься; одни стоят безвольно, опустив головы, как будто лошади в стойле, другие толкаются, третьи падают, их топчут, и кто-то тянет к ним руки – не то ударить, не то поднять и обнять. Еще я видел, как какая-то девушка с большим животом пыталась оттуда выбраться, перелезть через ограждение, но полицейский ее ударил дубинкой, прямо по животу, а ведь там, наверное, ребеночек был.

Полицейских на улицах много, через каждые метров десять они стоят. А вдоль дороги – автозаки рядком и «скорые».

И так это все вместе нехорошо выглядит, как будто не на чудо люди идут любоваться, а что-то дурное задумали. И даже как будто не люди они вовсе, а змей многоголовый, которого поймали в ловушку, чтобы он не съел город. Когда-то мне кто-то рассказывал сказку про многоголового змея, который напал на город, но я не могу ее вспомнить, поэтому хочу, пока едем, придумать свою для Павлуши, да только вот Отец меня с мысли сбивает криком:

– Дурак, закрой занавеску!

Чего кричать. Они все думают – раз я немой, значит, еще и глухой, да к тому же еще и дурак. А я все слышу, просто язык мой не подчиняется мне, таким уж меня создал Господь, в которого они тут все верят или, по крайней мере, делают вид. Сам-то я не уверен, есть на свете Бог или нет, не видел я его никогда, а если просил его о чем-то в молитвах, он не откликался и просьбы не выполнял. Возможно, я молился как-то неправильно, и он меня поэтому не услышал, хотя вот Павлуша всегда меня понимает, когда я говорю про себя, так что, я думаю, Господа либо нет, либо он меня очень не любит и не хочет, чтобы я с ним говорил. Зато Павлуша любит меня, он только от меня принимает водичку и слушает мои мысли и сказки. Я их рассказываю у себя в голове и знаю, что он все понимает.

А несколько раз, когда мы с Павлушей оставались одни, он позволял моему языку шевелиться, и я на самом деле произносил какое-то слово – к примеру, «холодно», «больно» – как будто бы это он за меня говорил. Но это только после гигиенических процедур или когда ему еще пытались делать питательные инъекции – он ведь не кушает у нас ничего, – а я потом оставался, чтобы все там прибрать. Павлуша на инъекции реагировал плохо – что бы ни вкалывали, даже простую глюкозу, он тут же скрючивался, как будто болел живот, и срыгивал серебристую слизь. Они уходили, а я подтирал и говорил ему – у себя в голове: «Павлуша, ну что же ты, мальчик, ведь это глюкоза, нам доктор объяснил, что это просто как сахар, она полезная, нельзя ведь совсем не кушать»… Никто другой не хотел за ним убирать, прикасаться к густым и блестящим лужицам – а по мне так обычная рвота или, скажем, мышиный помет ничем не лучше и даже хуже, потому что воняет, а его эта слизь была похожа на ртуть из разбитого градусника и пахла яичком, оттиралась быстро и хорошо. Я прибирал, а ему было больно и холодно, и он смотрел на меня своими немигающими глазами и пел – гудел чуть слышно, с закрытым ртом, как будто стонал, но очень красиво и мелодично. Павлушина песня была как мед, она втекала в меня и наполняла густым, янтарным, горько-сладким блаженством, во рту появлялся привкус, какой бывает, когда пожуешь пчелиные соты. Потом язык начинало покалывать, как будто его легонько кусали пчелы, и я понимал, что это Павлуша своим пением оживляет мой мертвый язык, чтобы я мог сказать за него какое-то слово или даже несколько слов.

– …Задерни, кому говорю! – ревет Отец еще громче.

На самом деле никакой он мне не отец, отец мой умер давно от пьянства, а просто поп в рясе. Но все его называют отцом – он сам так требует, – а я хотя и не могу сказать вслух, но про себя зову так же. В каком-то смысле он похож на отца – такой же шумный и злой.

– Не видишь, убогий, оно на улицу боится смотреть!? – Отец трясет меня за плечо, потом тянется было сам задернуть черную штору, но на повороте качает, Павлуша подается вперед, и Отец отдергивает мясистую лапу, испугавшись, что случайно коснется Павлушиной кожи. А чего тут бояться? Не понимаю. Кожа у него сухая и гладкая, со стальным отливом, как спинка жука. Я лично жуков люблю. Они не кусаются.

– Не понимает он вас, Отец, – подает голос Доктор с заднего сиденья. – Он глухонемой. А оно от ваших криков пугается.

Павлуша и правда нервничает, глаза его отсвечивают лиловым. Но, мне кажется, ему все же хочется смотреть в окно, поэтому я не задергиваю черную штору. И еще потому что я обиделся, что они про меня сказали «глухонемой», а про Павлушу – «оно». Почему-то они по имени его не зовут. А по мне так если у мальчика было имя, то оно никуда не денется, даже если с мальчиком что-то и сотворили… Вот у Доктора – у него действительно имени нет, эти доктора у нас на проекте постоянно меняются, не запоминать же мне каждого. Только Василевского, самого первого, я запомнил. Это он придумал проект, он был известный ученый. Правда, при нем проект назывался не «Божественная метаморфоза», а просто «Метаморфоза». А Отец уже потом к нам приехал, на стадии куколки. Он сказал, такие проекты можно только под эгидой церкви вести, а иначе получается богохульство. А Василевский ему сказал, что бог тут вообще ни при чем, это просто научный эксперимент, и не надо тут, сказал, кропить мне подопытного этой вашей водой, для кокона брызги вредны. Этот спор я собственными ушами слышал, я как раз отмершие корочки с кокона собирал, а они при мне не стеснялись, они думали, раз я немой, значит, еще и глухой и вообще дурак. А я не дурак. Я все понял. Отец после того разговора Василевского из проекта прогнал, и всю его научную группу прогнал, как будто и не было их никогда. Он и меня бы прогнал – да только больше никто не хотел в одной комнате с куколкой жить и корочки с нее собирать, а я был не против. К тому же Отец думает, раз я немой, значит, ничего неправильного в телевидении не скажу. Да и не зовут меня в телевидение.

Наш НИЦ переименовали в НЦИЦ – Научно-Церковный Исследовательский Центр это значит, – а раньше он был просто научный, не церковный. А Василевского вроде как в тюрьму посадили, только никто не знает, за что, а может быть, знают, но не говорят. Про Василевского сейчас запрещено говорить, только я могу говорить, что хочу, в своей голове, потому что меня никто, кроме Павлуши, не слышит.

Потом Отец и других докторов прогонял – сам на работу брал и сам прогонял, если ему не нравилось, что они в интервью говорят. Отцу нравится, чтобы доктора всегда с ним всю научную часть согласовывали, а потом уже на радио или в телевидение шли. На самом деле никакие они и не доктора, в том смысле, что не врачи, они ведь не лечат ни людей, ни зверей, а просто всех изучают и ставят эксперименты. Доктора у нас на проекте это все равно что ученые.

Хотя Василевский – он все-таки Павлушу, как я понимаю, хотел вылечить. Я помню, как Павлушу к нам привезли. Он был очень худенький, как будто бы невесомый, а кожа прозрачная, все жилки под ней просвечивали. Глаза голубые, огромные, и кудри золотые на голове, и так он всем хорошо улыбался, как ангел. Болезнь у Павлуши была какая-то неизлечимая, ничто ему не помогало и становилось все хуже, поэтому его из детдома привели к Василевскому добровольцем, чтобы он в нашем эксперименте участвовал и, бог даст, поправился. Это я так говорю «в нашем» – на самом деле я сначала к проекту отношения не имел. Я в коломенском НИЦ тогда младшим лаборантом служил, ухаживал за подопытными зверьками – лягушками, мышками, а еще у нас маленькие мухи жили… В мои обязанности входило зверушек и насекомых кормить, убирать за ними, чистить террариумы и клетки, ну и трупики убирать. Утилизировать. Так это называлось. Работу свою я любил, все, кроме утилизации. Зверушки у нас жили хорошие, добрые, я с ними про себя разговаривал, давал им разные имена, и некоторые мышки у меня ели с рук.

А с Павлушей я познакомился так: он ко мне приходил на мышек глядеть. Уже после того, как ему лекарства ввели, но эффекта тогда еще не было видно. Каждый день приходил, со всеми крысами, мышками говорил, и со мной говорил, и вовсе не думал, что, раз мы не отвечаем, бессловесные твари, значит, не слышим. Особенно Павлуша одну мышку любил. Она ему: «Пи-пи-пи», а он ей: «Бедная мышка, не бойся, все будет у тебя хорошо, Степан Иваныч о тебе позаботится». А мне говорил: «Вы ведь не дадите эту мышку в обиду, Степан Иваныч?», а что я мог ответить, только мычал, я даже кивнуть не мог, ведь это было бы все равно что соврать, ведь я-то знал, что не сегодня, так завтра ее от меня заберут, а потом мне ее придется утилизировать. Ну разве что я мог ее не утилизировать, а в земле схоронить, а больше ничего я для нее сделать не мог. И вот я стоял перед ним, мычал, а он смотрел мне в глаза и тихо так говорил: «Все будет хорошо, вы не бойтесь, Степан Иваныч». Хорошие у него были тогда глаза, голубые, с синими искорками, и ресницы длинные, загнутые, как у девочки. Я смотрел в них и верил, что все будет хорошо. И мышка, наверное, верила. Жаль, что теперь у Павлуши нету ресниц, и искорок в глазах нет, глаза у него теперь такие темные, выпуклые… Так вот, он каждый день приходил, в одно и то же время всегда, у него там какой-то перерыв в процедурах был, так что когда однажды он не пришел, я сразу понял, что что-то с моим Павлушей не так, и пошел на пятый этаж, где его палата была.

К Павлуше меня в тот раз не пустили, хотя я очень просил, и знаками показывал, и на бумажке писал – «пустите!». И в тот же день забрали у меня Павлушину любимую мышку и с ней еще трех, я потом те три трупика утилизировал, а Павлушину рядом со свалкой зарыл и палочку в то место воткнул.

А через неделю Василевский ко мне сам пришел и жест рукой сделал – иди, мол, за мной. И вот привел он меня в палату, где раньше Павлуша был, а там на больничной койке что-то под одеялом лежит, но по форме на тело совсем не похоже, а скорее, как будто большое яйцо.

Василевский, когда увидел то одеяло, ужасно стал злиться, в коридор сразу выбежал и долго на кого-то кричал:

– Кто накрыл? Почему накрыл? Сколько раз говорить, что подопытного нельзя накрывать!

А в ответ там голос бубнил – молодой, перепуганный:

– Не могу смотреть на него… ну не могу я смотреть… и слышать я его не могу… через одеяло не слышно… а так все время там у него что-то булькает и хрустит… я не могу… не могу я…

А я, пока они спорили, одеяло тихонько снял – а там и правда как будто большое яйцо, только снаружи не гладкая скорлупа, а багровое что-то, бугристое, вроде коросты – как на ране бывает, если, например, коленку сдерешь.

Помню, я тогда к этой корке щекой прижался. Если б мог я кричать, закричал бы: «Павлуша! Что они с тобой сделали?» Но язык мой не подчиняется мне, такой уж я от рождения. Так что я просто тихо, прижавшись к нему, сидел, а потом почувствовал, что щеке моей и уху стало тепло и что будто он меня с той стороны утешает, как раньше, только без слов. Вместо слов услышал я морской шум – я на море никогда не был, но однажды мне ракушку давали послушать – так вот там, под Павлушиной скорлупой, звучало похоже, словно волны гладят песок и нашептывают тихую колыбельную. А еще как будто бабочка шуршит крыльями.

Я, наверное, под эту колыбельную задремал, потому что даже и не заметил, как в палату кто-то вошел. А очнулся я от женского голоса:

– И не страшно тебе с ним сидеть? Отодвинься!

Это Лена была, медсестра, она какой-то аппарат с экранчиком рядом с Павлушиной койкой настраивала. Мне Павлуша про нее говорил, что она очень добрая и красивая, и уколы не больно делает. За спиной у Лены стоял Василевский и что-то говорил ей научное, но смотрел при этом не на экранчик, а на Ленину шею. У нее была красивая шея, длинная и тонкая, как у лани. Хотя, вообще-то, я лань никогда не видел, так что, может быть, у лани шея совсем другая, но я слышал, что про красивых женщин так говорят. Шея как у лани и глаза как у лани, испуганные. Я хотел ей ответить: «Почему же должно быть страшно, разве ракушка морская или куриное яйцо – страшно?» Но сказать ничего, как обычно, не смог, только отодвинулся, как она просила, замычал и головой помотал.

– Слабоумный он, что ли? – спросила Лена у Василевского, и глаза у нее сделались злые. Я не знаю, бывают ли такие у лани, по-моему, нет. Зато такие точно глаза я видел у лишайной собаки, которая на свалке рядом с нашим НИЦ раньше жила. Я ей иногда кости кидал, но руками не трогал – и правильно. Она потом заболела бешенством, и ее сторож убил, а мне труп велел утилизировать.

– Он немой, – сказал Василевский. – Может быть, возьму его к нам за куколкой ухаживать… Ты УЗИ начинай.

Я его понял: «куколка» – это теперь Павлуша, и кивнул. Слово было детское, ласковое, мне понравилось. Что такое УЗИ, я тоже знал. Мне когда-то делали. Это не больно.

Лена выдавила на куколку из тюбика прозрачный сироп и стала размазывать по поверхности гладкой штуковиной с датчиком. На экране появилось какое-то мельтешение – будто маленькие мушки роятся. Лицо у Лены было такое, будто ее тошнит.

– Что там у нас сегодня? – спросил Василевский, а сам при этом Ленину руку, которая двигала датчик, своей накрыл. Ее рука была в прозрачной перчатке, его – тоже.

– То же самое, – раздраженно сказала Лена. – Такая же каша внутри.

– Неправильно, – Василевский убрал свою руку. – Активность сегодня выше. Что-то там складывается…

– Активность каши, – скривилась Лена. – Мне противно к этому прикасаться.

Я не понял, про какую кашу они говорят и почему им кажется, что они ее видят. Как можно узнать, что там, внутри, когда все закрыто? Я хотел бы сказать им, что внутри там что-то хорошее, там играет тихая музыка, там песок и морские волны, и бабочки, там рождается жизнь – но я нем, а они были глухи, они не слышали музыку. Я испугался, что они уничтожат Павлушину «куколку», потому что она им не нравится, и застонал от бессилия. Василевский вздрогнул и обернулся ко мне – он явно забыл, что я тоже в палате.

– Если хочешь с ним быть, – Василевский кивнул на куколку, – оставайся. Надо корочки снимать, увлажнять, измерять температуру поверхности. И вообще следить, все ли с ним в порядке.

Я закивал.

– Другие с ним быть не хотят, боятся. Паша мне говорил, что ты все слышишь и понимаешь, только кажешься дурачком. Так что я тебе сейчас объясню как новому участнику проекта «Метаморфоза», чем мы здесь занимаемся, чтобы ты не боялся. Поймешь?

Я опять покивал, как мог энергично, чтобы они во мне не сомневались. Леночка захихикала – явно надо мной. Василевский почему-то заулыбался. Непонятно, что я сделал смешного.

– У многих насекомых выделяется специальный гормон экдизон, отвечающий за метаморфоз, то есть за превращение, скажем, из гусеницы в бабочку.

– Или из червя в муху, – встряла Леночка. Василевский кивнул, аж пополам согнулся, как клоун, и продолжил:

– Когда экдизон начинает активно выделяться взамен прежнего, ювенильного, запускается механизм превращения.

Я почувствовал, что перестаю понимать, о чем речь – не потому, что я дурак, а потому, что просто не знаю некоторых слов, – но опять закивал, чтобы они не догадались. Мне хотелось, чтобы меня взяли в проект, к Павлуше.

– …Но существуют паразиты, которые, попав в организм насекомого, «отключают» выработку экдизона. Напротив, паразит заставляет гусеницу вырабатывать все больше и больше ювенильного гормона, она растет, растет, увеличивается в размерах – но так никогда и не окукливается и не превращается в бабочку.

Это я понял. Однажды я видел огромную гусеницу – наверное, как раз из таких. Я замычал, чтобы они знали, что я все слышу – иногда люди думают, что я еще и глухой, – и медсестра опять рассмеялась, а потом просунула свою руку в прозрачной перчатке Василевскому между ног.

– Расскажи еще раз, как растет и увеличивается в размерах, – сказала она сквозь смех.

– Он понял. Он умный, – ответил ей Василевский, и я подумал, что Василевский – хороший человек, а Лена – плохой, Павлуша в ней ошибался.

– …Так вот, теперь перейдем к главному. У человека есть ген, очень напоминающий ген насекомых, отвечающий за выработку экдизона и метаморфоз, – однако он с самого рождения выключен. Грубо говоря, некий паразит блокировал его в человеке на генетическом уровне. Нужный гормон не выделяется, и человек просто растет, увеличивается в размерах…

– Увеличивается в размерах… – пропела Лена, поглаживая его штаны. Я разозлился – зачем эта дура мешает доктору говорить о науке, но Василевский, добрая душа, на нее не обиделся, а поцеловал ее в шею и спокойно продолжил:

– …вместо того, чтобы в пубертатном возрасте пройти через превращение. Так вот, мы провели Паше заместительную гормональную терапию. Он все равно был тяжело болен и обречен. А после превращения болезнь отступит. Сейчас он в стадии куколки.

Из-за непонятных слов я так перенервничал, что даже вспотел. Но мне показалось, что самое главное я все-таки ухватил. Я вынул из кармана блокнотик и ручку – всегда их ношу с собой на случай, если нужно сказать что-то важное, – и написал: «У него будут крылья, как у ангела?»

Прочитав мой вопрос, Василевский пришел в восторг от того, насколько точно я ухватил самую суть научного объяснения.

– Ты посмотри, а! – он возбужденно тряс листочком перед носом у Лены. – Ты посмотри, как он понял! Как он поставил вопрос! То есть смотри, человек с его интеллектом способен достроить логический ряд: личинка – куколка – крылатое существо…

Я был польщен.

– Но – «ангел»! – продолжил он, вскочил и принялся расхаживать по палате. – Это же народное сознание, а! Вернее, подсознание в чистом виде. Подкорка! Чего удивляться, что люди ждут от нас ангела? Что сюда таскаются все эти фрики и батюшки? Тут дело не в религиозных фанатиках. Это – народ, – Василевский ткнул в меня пальцем, и мне стало прямо жарко от гордости. – Для народа человек с крыльями – равно ангел.

Я покосился на Леночку – хотел увидеть восхищение в ее глазах, ну или если не восхищение, то хотя бы стыд – теперь ведь ясно, что я не слабоумный, я все понимаю, не хуже, а даже лучше, чем весь народ. Но в Леночкиных глазах была скука. Она, кажется, даже не слушала, что говорил Василевский. Она стирала с куколки гель целым ворохом салфеток и старалась не прикасаться к поверхности кокона даже перчаткой. Я жестами показал ей, что готов протереть куколку сам. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, отдала мне салфетки и вышла.

– Нужна масштабная научная пропаганда, – продолжал Василевский, то ли не заметив, что Лена вышла, то ли обращаясь уже ко мне. – Подробная, объективная информация о проекте в СМИ и в социальных сетях – а не это истеричное мракобесие, которое прет отовсюду сейчас! Все эти ангелы, демоны, – он повысил голос. – Весь этот бред! Вся эта хуйня! – он уже орал.

Я удивился, что Василевский сказал неприличное слово. Все же ученый, образованный человек. И еще я не совсем понимал, почему он вдруг разозлился: только что ведь меня хвалил. Может быть, потому, что я протираю куколку, не спросив у него?

Я страдальчески замычал – да, есть у меня такое отработанное мычанье-поскуливание, чтобы вызвать жалость – для тех случаев, когда какая-то опасность, например, побить собираются или отобрать сумку.

Василевский мгновенно смягчился и даже похлопал меня по плечу. И сказал по-доброму:

– Как именно будет выглядеть подопытный после метаморфоза, мы точно не знаем. Но ты прав, ученые действительно предполагают наличие крыльев. Однако к ангелам наш эксперимент отношения не имеет, и к сатане тоже, это очень важно понять.

Как я понял, Василевский был человек неуравновешенный, но хороший, я его полюбил. И за то, что ко мне был добр, и за то, что Павлушу пытался вылечить. Жаль, что Отец уволил его с проекта. Тем более жаль, что его посадили в тюрьму. Новые доктора никогда не обсуждают со мной научные темы. Они считают, что я дурак.

А Леночку Отец не уволил. Говорят, она написала какое-то письмо против Василевского, и еще отдала Отцу диктофонные записи, где Василевский говорил что-то плохое про церковь. Сейчас она едет с нами. Вся разряженная, в платье из золотой чешуи.

Лучше бы Леночку посадили в тюрьму. Она Павлушу не любит. Она говорит, что Павлуши вообще больше нет, а этот, каким он стал, не Павлуша, а монстр. Она нарочно делает ему уколы больно, чтобы долго потом заживало. Павлуша, когда ее видит, всегда грустит, помнит, что раньше она была к нему ласкова. Водичку он у нее не берет и ей не поет.

Дура она. Не понимает, чего лишена. Никто не понимает, не знает. Ведь как он поет! Когда он поет, я не просто становлюсь счастливым. Я чувствую, как будто раньше, до песни, я был мертвецом, а песня меня воскресила, и пока она звучит, я живой.

В первый раз я Павлушину песню подслушал: пел он не мне. Он тогда только дня три как вышел из кокона, и его отпустили во двор прогуляться, подышать воздухом, под моим присмотром – потому что кроме меня он ни с кем идти не хотел, начинал биться, и Отец боялся, что он крылья себе порвет, – уж очень они у него тонкие, полупрозрачные, как у стрекозы или мухи, только большие. За нами обоими следили камеры. А на шею Павлуше надели специальный ошейник – если Павлуша вдруг решит убежать или улететь (хотя он не летал), этот ошейник его очень больно внутри ударит, так мне объяснили – и Павлуша какое-то время не сможет двигаться.

И вот ходил он по кругу, медленно, вокруг главного корпуса НЦИЦ, а потом остановился у свалки, рядом с местом, где я мышку похоронил, – я там палочку тогда воткнул, она так и торчала, – постоял-постоял, и запел, не открывая рта. Я тогда впервые услышал его стонущую сладкую песню – и почувствовал, будто плыву по медовой реке, и глотаю мед, и дышу им, и мед течет в моих венах. Но глаза мои оставались открыты, и сквозь лучистую, янтарную пелену я увидел, как палочка, которую я когда-то воткнул, зашаталась и упала на землю, а из груды мусора, как из норки, вышла белая мышка. Я не знаю, что за мышка это была – может быть, сбежала из лаборатории и поселилась на свалке, иногда так бывает, – но на ту, что я когда-то похоронил, она была очень похожа. Ее белая шерстка блестела. Продолжая петь, Павлуша взял ее в руки, – я видел, как дрожат ее усики, – а потом впервые расправил свои полупрозрачные крылья. В золотисто-зеленой влажной поверхности, точно в сказочном лесном озере, отразился луч солнца, на миг меня ослепив. Я зажмурился, а когда открыл глаза снова, Павлуша лежал неподвижно, уткнувшись в мусор лицом. Сработал ошейник: чтобы не улетел.

Я взял его на руки – после превращения Павлуша стал совсем легким – и понес в корпус. На свалке осталась валяться мертвая мышь. В побуревшем гниющем тельце копошились черви и мухи. Как я мог принять ее за живую, сам не пойму.

Павлуша с тех пор ни разу не расправлял до конца свои крылья – так, приоткроет и тут же захлопнет. Они стали тусклые и покрылись чем-то похожим на пыль. Когда он идет, эта пыль осыпается с его крыльев, как пепел с обгоревшей над огнем бабочки.

Сейчас все сиденье покрыто этой грязно-серой пыльцой – я замечаю ее, когда мы наконец подъезжаем к главному храму и я помогаю Павлуше подняться. На подлокотнике я нахожу целый кусочек крыла – мягкий лоскуток Павлушиной плоти. Небольшой, размером с человеческий ноготь, – но это все равно дурной знак. Он очень слаб, он с каждым днем угасает, он рассыпается в прах – а я не знаю, как мне ему помочь.

«Ну почему ты не кушаешь? – говорю я ему в своей голове. – Павлуша, все должны кушать». Он молча смотрит перед собой немигающими, подернутыми лиловой пленкой глазами. Его глаза большие и выпуклые, в пол-лица, и ему не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть меня. Ну почему он не кушает? Мы предлагали ему все на свете, от цветочной пыльцы до сырой говядины. Он даже не стал пробовать. Возможно, болезнь, убивавшая его до превращения, вернулась опять? Недавно я написал этот вопрос на бумажке и показал его Доктору, но тот сказал: нет. Сказал, болезнью, которой болел тот мальчик, оно не может болеть. У мальчика было заболевание крови, а у него крови нет. Тот мальчик. Как будто Павлуша – это кто-то другой.

Ну, значит, он угасает, потому что не кушает.

Главный храм – белоснежный, его освещают прожектора. Вокруг, сколько хватает взгляда, толпятся люди – темные суетливые фигурки облепили и площадь перед храмом, и лестницу, ведущую ко входу, и мост, и набережную, и проезжую часть, и все окрестные улицы. Как будто храм – это пирожное со сливочным кремом, которое кинули в муравейник. Муравьиная дорожка для нас – от дверей автобуса к дверям храма – огорожена металлическими решетками. С внутренней и с внешней стороны решеток полицейские образуют живую цепь. Они стоят в два ряда, сцепившись руками, чтобы мы могли пройти нетронутыми через толпу.

Мы идем – Павлуша в центре, Отец по правую от него руку, я по левую, сзади Доктор, Лена и весь остальной персонал. На Павлуше – покрывало из плотной ткани, чтобы его никто не увидел. В покрывале – прорези для глаз, чтобы видел, куда идет, он не должен спотыкаться и смотреться нелепо. Тем не менее, он еле переставляет ноги. Мы с Отцом притворяемся, что слегка поддерживаем его под руки, но на самом деле практически его волочем, со стороны это не заметно, никто ведь не знает, какой он удивительно легкий. Как мотылек.

Я уверен, что под покрывалом Павлуше плохо. Оно слишком жесткое и тяжелое для его обнаженного ломкого тела. В толпе кричат:

– Ангел! Ангел Господень! – и тычут в Павлушу пальцем. У них иконы и изображения ангелов. Херувимы, серафимы, архангелы. Они орут и брызжут слюной, две женщины раскачиваются и трясут головой в религиозном экстазе, кто-то кого-то душит, у девочки-подростка закатились глаза, изо рта идет пена. У них распятия, транспаранты, воздушные шарики и флаги России.

– Слава Господу! Враг рода человеческого, паразит, посрамлен!

– И ныне ангел!

– Ангел!

– Славяне, возрадуемся! Православные!

– Россия – вперед!

От каждого крика Павлуша вздрагивает и шарахается в сторону, но мы его крепко держим. Так крепко, что, я боюсь, мы можем ему что-то сломать. Его конечности хрупкие, как стебли растений, в них нет костей, только что-то вроде хрящей.

Какая-то бабка держит над головой изображение многоногой клыкастой твари и визгливо кликушествует:

– Паразиты! Паразиты в нас! От собак, от кошек, от мышей, от крыс, от свиней, от мух паразиты! И от дьявола паразиты!

Семь женщин в черных платках пытаются прорвать оцепление. Они лезут через полицейских, визжа и морщась, словно через колючую проволоку, они пытаются расцарапать их прозрачные шлемы, раз уж не могут добраться до глаз.

– Пропустите нас к ангелу, твари, уроды, звери! Ангел – общий! Имеем право! Ангел для всех!

Полицейские с силой швыряют баб на асфальт, не размыкая рук, пинают их, лежачих, ногами. На полицейских бросается с ревом низкорослый мужик, в его руке блестит что-то черное, слышатся выстрелы, брызги крови летят на нас, на темное покрывало Павлуши. В толпе – визг, рядом с нами – хрип умирающих. Кто-то сильными, грубыми руками в перчатках хватает нас сзади, и вот уже не только Павлушу, но нас всех, включая Отца, волокут к храму, заталкивают в роскошные золоченые двери и закрывают их у нас за спиной.

Я сдергиваю покрывало с Павлуши – над нами поднимается облако серой пыли с его крыльев, – живой… И вроде бы ничего не сломано. Он медленно сгибает в суставах четыре ноги и садится на корточки, руками закрывает лицо. Сейчас он похож на плачущего ребенка. Но он не умеет плакать, у него нет слезных желез.

Из-за дверей слышатся выстрелы, свист, какое-то шипение и крики. Я представляю, что это многоголовый змей шипит, вырвавшись на свободу.

– Слезоточивый газ, – комментирует Доктор. Он очень бледен.

Отец, напротив, весь красный. Он сипло выдыхает:

– Пиздец. Фанатики.

Я даже немножко радуюсь грязному слову. Здесь, в храме, так нестерпимо светло и чисто, здесь столько сияния, столько золота, свечей, электричества и икон, что немного грязи не помешает.

– Здесь слишком светло, – словно прочтя мои мысли, говорит Доктор. – Его будет хорошо видно. Во время презентации придется погасить свет, оставить одни только свечи.

– Все равно разглядят, – отвечает Отец. – Такой урод, прости Господи.

– Так мы же его загримируем, Отец, – включается Леночка. – Все сделаем в лучшем виде.

Про грим я впервые слышу, при мне они это не обсуждали. Вытаскиваю из кармана блокнотик, чтобы написать «Нельзя грим», но ручка выпала там, в толпе. Нельзя ему делать грим. Там химия всякая в краске, а у него такая кожица тонкая, нельзя, нет.

– Чего мычишь? – морщит красную морду Отец. – Заткнись, идиот.

Он долго и неприятно рассматривает Павлушу – как будто жука, которого поймал, а теперь никак не решит, что лучше с ним сделать – оторвать лапки, или разрезать на две половинки, или просто раздавить, чтоб не мучился, ведь так оно милосерднее. Отпускать жука он явно не собирается.

А я, когда уезжали из НЦИЦ, зверушек всех отпустил. Лягушек, мышей, крыс и мух. И ничего мне за это не было, потому что я – член проекта. Я и Павлушу бы отпустил, и сам бы за ним ушел – без меня-то ведь он не справится, за ним уход нужен, – да только ошейник этот ужасный они с него не снимают. А пульт управления Отец при себе держит. Говорят, что он прямо в его крест вделан.

– За сутки он сдохнет, – наконец изрекает Отец. – Надо его завтра с утра народу являть.

– Но ведь назначено… – неуверенно возражает Доктор. – И випы, и… – он показывает пальцем куда-то вверх, на купол церкви, – и первые лица на послезавтра приглашены.

– И что мы им послезавтра, труп показывать будем? – визжит Отец. – Или, может быть, хуй покажем?

Еще одно слово, как будто плюнули грязной слюной на свечу. Вот я бы не говорил грязных слов, если бы мог говорить…

– До послезавтра он не доживет, ты на него погляди, – продолжает Отец спокойнее.

«Врешь, врешь, – говорю я в своей голове. – Павлуша не умирает. Павлуша, ты не умрешь, не слушай его…»

– …Предупредим випов, что презентация будет раньше. По просьбам трудящихся. Скажем, народ терпеть больше не может, и так уже смертоубийство у храма. Ну, что-нибудь в таком духе.

– О’кей, – говорит Доктор.

Отец кривится – ему не нравится слово «окей», оно для него грязнее, чем «хуй».

– Да будет так, – поправляется Доктор. – Еще нам нужно решить, как будет народ прикладываться. К ноге? Или к крылу? Или к ручке?

– К крылу не надо, у них тогда все губы будут в этом дерьме. К руке тоже не вариант – слишком близко от морды, все разглядят. Пусть лучше к ногам. К задним. Запустим их двумя потоками, будут прикладываться к левой и к правой. А средние мы как-то подвяжем и под костюм спрячем. У ангела ведь шесть конечностей не бывает. Шесть крыльев, разве что-э-э… – Отец выворачивает рот в широком зевке и крестит его рукой. – Давай-ка, Лена, бери гримершу и начинайте уже сейчас.

«Нельзя сейчас начинать! – кричу я у себя в голове, но все, кроме Павлуши, меня не слышат, а слышат только мычание. – Нельзя, Павлуше нужно поспать, он устал!»

– Заткнись, – говорит Отец, даже не взглянув в мою сторону. – Пойду отдохну немного.

Он пересекает зал и скрывается за алтарем. Приходит гримерша – эта девка с нами в автобусе ехала, а я еще удивлялся, что не видел ее до сих пор на проекте.

Павлушу гримируют в специальной комнате. Икон здесь нет, зато есть зеркало во всю стену, а на другой стене – большой телевизор. И черный кожаный диван, мне сказали сидеть на нем. Сначала меня вообще не хотели пускать, но Павлуша стал так биться и дергаться, трясти крыльями, что мне разрешили при нем остаться – испугались, что иначе помрет на месте.

В гримерной пахнет холодной кожей мертвых зверей и теплым, душным Павлушиным страхом. Цветочные ароматы косметики не могут его заглушить. Павлушин страх пахнет горькой полынью и болотной гнильцой, осенними грибами и прелыми листьями, и птичьими яйцами, пролежавшими слишком долго на солнце, и еще почему-то кровью. Хотя ведь Доктор сказал, что крови в нем теперь нет.

Но внешне Павлуша спокоен – медсестра вколола ему успокоительное, чтобы не дергался. Ту девушку, которая должна была делать Павлуше грим, увели: ей стало плохо, когда она прикоснулась к Павлушиной коже. Не понимаю, что вызывает у них такую брезгливость. У них самих ведь кожа гораздо противнее. У них прыщи, морщины, и черные точки, и кожный жир. А у Павлуши все чисто, гладко, опрятно…

Вместо той девушки теперь другой человек. Его специально привезли на машине с мигалками. Обычно он гримирует мертвецов в морге – которые, например, после автокатастроф, с раскуроченными лицами. Они позвали его, потому что он не станет бояться Павлушу. Павлуша для него – это все равно что мертвец.

Но ведь Павлуша – живой, я вижу, как ему больно, когда гример красит в белый цвет его прозрачные крылья.

Рассвело. Леночка щелкает пультом, включается телевизор. В утренних новостях говорят, что презентация «Божественной метаморфозы» состоится сегодня в полдень. Показывают счастливые лица людей, столпившихся вокруг нашего храма. Про человеческие жертвы на этом канале не сообщают, но Лена включает другой, иностранный. Я не понимаю, что там говорят, но на экране, на фоне нашего храма, окровавленные тела на носилках и на асфальте.

…Поверх краски к Павлушиным крыльям они хотят приклеить белые перышки. «Это нельзя! – кричу я в своей голове. – Слой краски и перья, это слишком тяжело для таких тонких крыльев, они не выдержат веса!» Павлуша съеживается, складывает крылья плотной гармошкой, но они их расправляют насильно. Лена держит крыло, гример приклеивает перья. Павлуша сгибается пополам и срыгивает серебристую слизь, несколько капель попадает на чешую ее платья. Лена кричит и бьет Павлушу рукой по лицу. Он закрывает лицо руками, но я успеваю заметить, что тонкая блестящая кожица у него на щеке порвана, из ранки проступают прозрачные капли, как слезы.

Я убираю за ним, стираю с пола серебристую слизь, я оттираю несколько пахнущих яичком капель с чешуйчатого рыбьего платья, и все это время прозрачные капли из его ранки капают на пол. И я понимаю, что слез нет у него в глазах, потому что они наполняют его всего, они у него вместо крови.

Гример закрашивает Павлушины огромные глаза голубым, а Лена снова щелкает пультом, переключая каналы. Своими новыми, слепыми голубыми глазами Павлуша смотрит в зеркало, а в зеркале отражается телеэкран, с которого на него смотрит Отец.

Это повтор одного из ток-шоу с участием Отца, их очень много показывали в последнее время. Отец сидит в кресле, в круге белого света, довольный и лоснящийся, на животе его – большой крест. В другом кресле – вокруг него тоже круг, но гораздо бледнее – Доктор, причем не тот, который на проекте сейчас, а предыдущий. А в третьем кресле, погруженном во мрак, – ведущий программы. Лица его почти не видно, голос звучит по-козлиному:

– Вы утверждаете, что некий паразит, на генетическом уровне, на протяжении тысячелетий, мешал человеку развиваться согласно своей природе?

– Своей божественной природе, – важно поправляет Отец.

– Об этом вы обязательно скажете, Отец, но сейчас мой вопрос – к человеку науки.

– Да, утверждаю, – нерешительно говорит Доктор.

– То есть паразит – это своего рода предохранитель?

– Можно и так сказать.

– Таким образом, мы вполне можем предположить, что этот «предохранитель», мешающий превращению, не от Сатаны, а от Бога, чтобы человек не стал зверем? Какие основания у вас утверждать, что ваше творение, прошедшее через метаморфоз, не сатанинское, но божественное?

…Гример размазывает по лицу и телу Павлуши тональный крем – пытается придать его коже младенчески-розоватый оттенок. Павлуша дрожит. Его кожа становится искусственно розовой, как у резинового китайского пупса.

В телевизоре Доктор молчит, испуганно глядя с экрана прямо на нас, на Павлушу, – как будто ждет от него подсказки. Лицо Доктора демонстрируют крупным планом, на лбу вызревают, как угри, мутные капли пота.

– Позвольте, я приду на помощь коллеге, – Отец улыбается на экране, но я-то знаю эту улыбку, он совершенно взбешен. – «Паразит от Бога» быть просто не может, это ересь. Паразит – враг рода человеческого и ныне мы нашли способ его побороть! – зал взрывается аплодисментами, Отец терпеливо выдерживает паузу. – Творение наше, как вы изволили выразиться, – существо чистое, кроткое и безгрешное.

– А чисто внешне? – блеет ведущий. – Похож на ангела?

– Не берусь судить, – строго отвечает Отец. – Но когда завершилась метаморфоза и появился наш Павел, я понял, что уже видел его прежде, на картинах итальянских мастеров Возрождения.

…Гример приклеивает к гладкой Павлушиной голове парик с золотыми кудряшками. Вместе с Леной они вытягивают его средние ноги вдоль тела и обматывают бечевкой, Павлуша не сопротивляется. Они надевают на него блестящую накидку. Павлуша теперь похож на Петрушку из балагана. Я чувствую, как ему тяжело и плохо под слоем краски, синтетики, клея, крема и перьев.

Я отхожу к окну, чтобы не видеть, хоть минуту не видеть, что они с ним сотворили.

– А чем он питается? – слышится голос ведущего.

Я смотрю вниз, в толпу. Они дерутся, они рвут и кусают друг друга – как собаки за кинутую хозяином кость. Растерзанных топчут. Кортежи випов едут прямо через толпу, давя тех, кто не хочет или не может уйти с пути.

– Не будет преувеличением сказать, что он питается святым духом, – сообщает Отец из телевизора. – Он только пьет воду.

«Ты только пой, Павлуша, – говорю я ему в своей голове. – Ты, главное, пой. Не знаю, что еще тебе может помочь».

Когда в полдень открываются двери храма и многоголовый человеческий змей врывается к нам, я понимаю: они не примут его. Он не похож на те изображения ангелов, которые они с собой тащат. Они не поверят в его раскрашенные голубые глаза и синтетические светлые кудри. Под слоем краски и тонального крема – чужак, под перьями – пепел. И вместе с пеплом эти плохо приклеенные белые перья уже осыпаются с крыльев.

Павлуша на возвышении, размалеванный и безмолвный, в свете свечей. Его золотая накидка скрывает пару лишних конечностей и ошейник на шее. Это сейчас они идут, чтобы целовать ему ноги; когда разглядят – растерзают. Это сейчас их лица кривятся от любви и восторга – через минуту будут гримасы отвращенья и ненависти.

Их рты раззявлены в восторженном крике, и в этом крике тонет приветственная речь Отца, которую он так долго готовил.

– Братья и сестры… Час настал… Возрадуемся… Враг человеческий… Минуту внимания!.. Наш проект уникален… Мы посрамили… – время от времени срывающийся голос Отца выныривает из бурлящей пены их крика. Но они не собираются слушать Отца, они хотят слышать ангела. Отец обиженно теребит свой огромный крест. В этом кресте, с внутренней его стороны, есть специальные кнопки – они управляют ошейником на шее Павлуши. На случай, если он вдруг попробует улететь.

Но он не пробует. Своими нарисованными голубыми глазами Павлуша кротко смотрит в толпу. Ты только пой, говорю я ему про себя. Когда ты поешь, свершается чудо. Они пощадят тебя, только если ты будешь петь!

Он слышит меня. Не раскрывая рта, едва слышно, затягивает свою сладкую песню. Она как шелест крыльев бабочки-однодневки, она как нежные вздохи.

Пой, пой! Когда ты поешь, рожденные в муках вспоминают блаженство материнской утробы. Когда ты поешь, из мужских сосков течет мед, а женщины его собирают в свои теплые соты.

И он поет. Его песня – как стоны любви и боли.

Не останавливайся, пой громче, иначе погибнешь! Когда ты поешь, старики молодеют, а мертвые наполняются жизнью…

Павлуша теперь открыл рот и поет все громче. Так громко, что его песня слышна во всех концах храма. Его вздохи напоминают жужжание, его стоны – гудение тысячи насекомых. Его песня сейчас прекраснее, чем когда-либо. И я чувствую, как она жалит и оживляет мой мертвый язык.

И тогда, перекрикивая толпу, перекрикивая его песню, я говорю:

– Всем молчать и слушать!

Мой голос сильный и чистый. Все умолкают. А Павлуша поет.

Я иду к Павлуше и сдергиваю с него парик и золотую накидку. Я иду к Отцу и сдергиваю с него крест.

– Отпусти, – приказываю Отцу. Тот послушно нажимает на кнопку, и ошейник спадает с Павлушиной шеи. Он не спеша расправляет крылья, белые перья кружатся в воздухе.

Его рот – как темная трубочка, через нее он трубит свою песню. Его рот – как хоботок гигантского слепня. В глубине хоботка я вижу тонкие черные иглы.

И тогда я говорю толпе:

– На колени.

И все встают на колени, а я встаю рядом с ним.

Пусть возьмет их кровь и насытится, мне их не жалко. Он и так слишком долго отказывался от пищи.

Граница

Билеты в итоге заказали купейные – Ольга, конечно, хотела СВ, но к школьным каникулам цены взлетели так, что на СВ в два конца ушла бы вся охотинская зарплата за февраль, а ведь и жить еще на что-то нужно по возвращении… По-хорошему, при их-то бюджете, следовало вообще брать плацкарт, Охотин даже вяло что-то такое предложил, но Ольга глянула на него так, словно он тупой анекдот рассказал или, к примеру, у него вдруг в животе заурчало, и сказала:

– В плацкарте только нищие ездят.

Тихо сказала, но с неприятным жестяным дребезжанием. Охотин поморщился. В последние несколько лет появилась у нее эта манера – постоянно делать такие вот заявления, категоричные и сварливые, точно росчерки мельхиоровой вилкой на грязной тарелке.

– До сорока шести дожил, а денег на пристойные билеты не заработал, – снова лязгнула Ольга. – Не хватает на СВ, значит, либо в купе поедем, либо вообще никак.

– В купе, в купе, успокойся, – скучно огрызнулся Охотин.

Сказать, что «не поедем никак», значило снова, как неделю назад, когда обсуждали направление и маршрут, получить две женские истерики. Одну – ядовитую и вязкую, словно ртуть, с дальнейшим переходом в вялотекущую фазу, – от Ольги, и другую – с потоками слез и соплей, с хлопаньем дверьми и неминуемым астматическим приступом ночью, от Дашки… А главное – он ведь и сам хотел.

Очень хотел поехать. Соскучился.

…Проводники были вышколенные, натужно-приветливые, в белых накрахмаленных рубашках и старомодного покроя камзолах цвета подгнившей вишни.

– Здравствуйте, вы все вместе, втроем поедете? – озарился счастливой улыбкой один из проводников.

На груди его висел бейджик: «Дмитрий Шмаров. Проводник на все времена».

– Не совсем, – уныло ответила Ольга, протягивая три паспорта и билеты. – Муж раньше выходит.

– Ах, вот оно как! – еще интенсивнее чему-то обрадовался Шмаров. – Кофейку, чайку с лимончиком могу предложить, пока ждем отправки?

– Три чая с лимоном, – устало сказала Ольга.

– Два чая, – поправил ее Охотин. – А мне, пожалуйста, капучино.

Ольга гневно зыркнула на супруга, но промолчала. «Обязательно при посторонних подчеркивать, что ты как бы отдельно?» – говорил ее взгляд. Охотин состроил глуповато-изумленную мину. Я, мол, не подчеркиваю. Просто кофе люблю.

– Если желаете, принесу три чая и один капучино, – отважно бросился грудью на амбразуру «проводник на все времена».

– Да, конечно, – сказал Ольга.

– Нет, не стоит, – сказал Охотин и едва заметно втянул голову в плечи. – Я чай не хочу.

…Поезд в целом приличный был, чистенький, но со взвесью золотистой клубящейся пыли в проходах. Дашка несколько раз чихнула.

– А ну-ка запшикайся! – Ольга протянула Дашке баллончик. – Только вот бронхоспазма нам тут сейчас не хватало!

Дашка томно обхватила губами овальное дуло ингалятора и запшикалась.

По вагону, хрустя и побрякивая, прогоготали трое подростков в черных кожаных куртках. Вслед за ними испуганно просеменила старушка с малиновыми клоунскими космами, спустя минуту вернулась, долго сверялась с билетом, стоя в дверях, вздыхала и перетаптывалась, наконец зашла внутрь.

– Шестое у меня, – горестно сообщила она. – Верхнее… Ох, верхнее… – выразительно схватилась за поясницу. – Вот, может, если б мужчина…

Старушка выжидательно уткнулась в Охотина выцветшими кротовьими глазками.

– Давайте я вам уступлю, – с готовностью отозвался Охотин, и Ольга снова одарила его ненавидящим взглядом.

Она ведь специально искала нижние. Неблагодарность и хамство.

Капучино оказался премерзкий, и Охотин пожалел, что не согласился на чай. Ольга долго и истово размешивала сахар в стакане. Отхлебнула – и снова завела ту же волынку. Что, мол, вот, все нормальные люди семьями отдыхают, только мы одни почему-то не по-людски, почему-то раздельно… Малиновая бабулька сострадательно кивала в такт Ольгиной речи.

– Ну вы можете со мной выйти, – дежурно отозвался Охотин. – Я ж не против вас взять.

– Он не против! – так и передернулась Ольга. – Он не против нас взять к своей той. Нет уж, спасибо. Лично мне одного раза хватило.

…Полгода назад Ольга съездила вместе с ним. После того раза она и стала так говорить: «твоя та». Охотин сначала удивлялся, доказывал, что это же ведь абсурд, как можно в такой ситуации ревновать?! Потом обижался и злился, просил ее выражаться иначе, – а в последнее время смирился. Действительно ведь, это совершенно разные люди. Есть эта и та. Ту он любил. Эту жалел и терпел…

– …Я тоже не хочу с папой! – капризно подала голос Дашка. – Я далеко хочу. Далеко, как договорились! А в следующий раз на самолете. Вы мне обещали!

НЖД и Воздушный Флот поделили направления четко: поезда отправлялись назад, неспешно, по старинке, чух-чух, а самолеты – вперед, навстречу прогрессу. Поговаривали, правда, что скоро можно будет путешествовать и вообще непосредственно, без иллюзий, но Охотин в это не верил. Транспортировка без транспортного средства – прямой путь к безумию. Знакомый психотерапевт был, кстати, с Охотиным совершенно согласен.

…Дашке действительно давно уже обещали, что летом на самолете. Вместе с классом. Она и в этот раз истерила, хотела на самолете, но они с Ольгой отказались категорически. Дважды они уже все вместе летали – в первый раз на сотню вперед, в другой раз аж на пятьсот, – и оба раза Дашка была в полном восторге, а им не понравилось. Тоскливо и жутко там было, и языком они совсем не владели… Пришлось откупиться от Дашки обещанием, что на поезде отправятся на этот раз действительно далеко.

– Только что-нибудь развивающее, – поставила ей условие Ольга. – Образовательное.

Пока Дашка выбирала по каталогу «образовательное», Охотин набрался смелости и признался жене, что лично он далеко не хочет. И вообще не хочет никаких новых маршрутов.

– Ты пойми, для новых мест я уже, наверное, слишком стар, – сказал он. – Хочется по-пенсионерски так, знаешь… Возвращаться туда, где уже бывал… Где мне с гарантией хорошо…

– С гарантией, – ядовито повторила Ольга и приготовилась плакать. – С той у тебя, значит, гарантии…

…Проводник принес, наконец, замусоленный квадратный поднос с серебристыми капсулами и бутылками минералки. Дал на подпись стандартные бланки («Я, Михаил Петрович Охотин, паспорт номер такой-то, о возможных осложнениях поставлен в известность…»), улыбнулся резиново, во всю пасть:

– Простая формальность.

С влажным хрюканьем включился динамик, бодро зарапортовал с потолка:

– Уважаемые пассажиры! Компания «Новые Железные Дороги» и туристическое агентство ООО «Цайтгайст интернешнл» рады приветствовать вас в нашем фирменном поезде «Князь Владимир». Напоминаем, что перед началом путешествия каждому пассажиру необходимо проглотить индивидуальную капсулу, запив ее достаточным количеством жидкости, и принять удобную позу. Мы просим всех провожающих покинуть вагоны поезда. Желаем вам приятного путешествия!

…Как обычно, минуты через две после капсулы, тронулись. Малиновая старушка сразу же зашуршала пакетами и фольгой, разложила на пропитанных жиром салфетках холодную курицу. По купе разнесся запах приправленной чесноком падали – но Охотин тут же одернул себя: никакого запаха нет, к черту собачьи рефлексы!.. «Что за люди, – подумал он с раздражением, когда запах послушно исчез. – Путешествие духа, транспортировка сознания, а в сознании у них – дохлая курица»…

Ольга стразу же застелила белье и улеглась спать, носом к стенке. Дашка долго рылась в нежно-розовом девичьем чемодане (вот что за бабская страсть набирать с собой так много вещей, даже когда можно вообще без них), в конце концов вытянула откуда-то с самого дна путеводитель по раннему палеолиту с изображением насупленного неандертальца на обложке и утащила его к себе на верхнюю полку. Охотин подумал, что неандерталец отчетливо напоминал их соседа, дегенерата Толяна с третьего этажа…

– Ой, а вы, эт самое, к прапредкам, да? – малиновая бабулька завистливо проводила путеводитель глазами.

Дашка нахально ничего не ответила. Охотину стало за нее, как всегда, неудобно.

– Дочка с женой в палеолит, да, – вежливо отозвался Охотин. – А я вот раньше сойду, в восемьдесят восьмом…

И зачем-то добавил, словно бы извиняясь:

– Молодость у меня там…

– А я в двух тыщ третий, март месяц, – с готовностью доложила старушка и вгрызлась в куриную кость. Она явно ждала от Охотина какого-нибудь вопроса.

– А что так недалеко? – послушно удивился Охотин, хотя ему совершенно не было интересно.

– Да я, эт самое, на поминки, – бодро объяснила старушка. – Супруг мой в том году помер…

– Так а что ж на поминки? – уже искренне удивился Охотин. – Можно же проехать подальше, чтоб живой еще был?..

– Ну, живой… – странно замялась старушка. – Живых боюсь я их, эт самое… А так, помянуть чтобы, это по-божески, это мне, эт самое, нравится…

Малиновая старушка еще что-то говорила, Охотин не слушал, но вежливо очень кивал, а когда совсем надоело, вышел из купе в коридор, уткнулся горячим лицом в стекло. Отчего-то стало вдруг некомфортно, как-то неестественно, что ли. «Стекло должно быть холодным», – тут же сообразил он, и стекло стало холодным.

Так и стоял, смотрел на мелькающие за окном, в серой мороси, картины поздних нулёвых: скучные торговые центры, скучные многокилометровые пробки, скучные люди… Стоял и думал об Оленьке. Той Оленьке, юной, любимой, из восьмидесятых… В последнее время он стал к ней часто наведываться в май восемьдесят восьмого. Хорошее время. Пронзительно нежная, пахнущая травой, ручьями и кошками весна. Ей девятнадцать. Она все еще живет вместе с родителями. Она учится на втором курсе. Через год он с ней познакомится. Через три на ней женится. Через шесть, в девяносто четвертом, будет выкидыш – и у нее исчезнут ямочки на щеках. Через десять, в девяносто восьмом, появится Дашка – и она начнет хмурить лоб и повышать голос. И перестанет быть Оленькой – той Оленькой – навсегда. Но пока это все не скоро. Она не знает, что все это будет. Она не знает, почему по ночам ей снится незнакомый мужчина. Через полгода, на их первом свидании, она расскажет ему, стыдливо хихикая, что «это судьба». Что она видела его в своих снах еще до знакомства. Только он был в этих снах как будто бы сильно старше… На том первом свидании он ее не поймет и ей не поверит (хотя и сделает вид, что поверил). Он поймет ее позже, гораздо позже, когда она располнеет и станет Ольгой. Когда «Цайтгайст интернешнл» начнет свои перевозки, и он впервые отправится в весну восемьдесят восьмого, и не удержится, и нарушит запреты, и войдет в ее сны. И вступит в контакт – хотя контакты запрещены, – и позволит себе много лишнего. И будет любить ее по ночам, а днем незримо присутствовать, как, собственно, и полагается…

– Ох господи-господи! – малиновая старушка выбралась из купе и встала рядом с Охотиным. – Только бы Границы сегодня бы не было, пронеси нас, Господь!

– Не будет Границы, – Охотин снисходительно улыбнулся.

– Дай-то бог, дай-то бог…

– Ее вообще не бывает. Это просто антинаучные слухи.

Бабулька тихонько ретировалась в купе, недоверчиво кивая Охотину. Охотин досадливо чертыхнулся. Все эти бабульки-дедульки. Которые выдумывают от скуки Границу и сами же в нее верят. И вот далась же им эта страшилка! Нет бы спокойно себе путешествовали, курицу мысленно жрали. Так нет – Граница. Давайте теперь все дружно бояться и нервничать, что нас на ней ссадят. В бескрайнем поле. Без объяснения причин. А поезд дальше поедет.

В «2003»-м бабулька сошла; Охотину отчего-то сделалось грустно, когда смотрел, как она убредает по весенней грязи к сине-белым многоэтажкам отмечать «сорок дней».

…живых я боюсь…

А чего их бояться? Это же счастье, живые!..

…Пока размышлял, потянулись за окном бетонные ограждения Лихих Девяностых. И сами Лихие – бардачные, смачные, с грязными окнами. С запахом пота, бензина, и денег, и кожи, и пороха. С ларьками, палатками, помойками, стройками, борделями, барами… Быстро стемнело.

Давясь козлиным смешком, бренча металлическим, чавкая чипсами, трое тинэйджеров в черных куртках прошествовали мимо Охотина и выгрузились на платформу «94»-го. Поозирались. Немедленно загадили и без того нечистый асфальт клейкими молодыми плевками. Охотин прищурился, подсчитал – в девяносто четвертом этих ребят еще не было. А вот ведь: приперлись глазеть на Лихие. Незримо присутствовать…

…На въезде в восьмидесятые что-то случилось. Затормозили, визгливо подергиваясь. Стояли долго, полчаса или час, посреди ночной тьмы. Охотин скучал. Жена и дочь спали, страдальчески насупив одинаковой формы рыжеватые брови. Потом вроде тронулись – но как-то так медленно, вперевалку… И снова застряли. В купе стало душно.

Охотин попробовал вообразить, что свежо́, но отчего-то не вышло. Подергал окно – забито гвоздями наглухо. Побрел к проводникам поинтересоваться, в чем дело и сколько будем стоять, но их купе было заперто, а на стук не отозвались. Вернулся к себе. Прижался к стеклу, пытаясь разглядеть через жирные блики заоконный пейзаж. Тьма, тьма… Какой-то заброшенный полустанок с единственным мутно лоснящимся фонарем и тьма – ровная, скучная, до самого горизонта…

…И вдруг услышал у себя за спиной чье-то частое и гнилое дыхание. Обернулся – медленно, как во сне, – и увидел собаку. Остроухая, огромная, черная, она обнюхала сначала неподвижную Ольгу, потом его, Охотина, брюки и обувь; ее пасть сочилась слюной и сладким запахом мертвечины.

Охотин сел. Он не любил и боялся собак. В желудке муторно сжалось. «Хорошо, что на мне памперс для путешественника», – подумал Охотин.

– Ты чья, собачка? – заискивающе шепнул он и покосился на Ольгу. Та все спала, размеренно и тихо дыша, и с Дашкиной полки тоже не доносилось ни звука.

Собака равнодушно уставилась на Охотина своими тусклыми, цвета мокрой земли, глазами. Потом вдруг странно задрала голову и жутко, протяжно завыла.

Охотин зажмурился и попытался убрать из купе собаку. Так, как учили на цайтгайстовских курсах для путешественников: «Не вижу этот объект, не верю в этот объект». Не верю, не верю, не верю… Вроде бы получилось. Вой оборвался на хриплом, гудящем звуке, и сладкий запах исчез.

Охотин тихо, осторожно сглотнул и открыл глаза. В дверях купе стоял человек в камуфляжной форме.

– Охотин Михаил Петрович? – заунывно спросил человек.

– Да, я…

– Доброй ночи, пограничный контроль. Покиньте, пожалуйста, фирменный поезд.

Охотин почувствовал, что его памперс для путешественника наполняется теплым.

– Добрый… – выдавил он. – Какой… контроль? На каком основании?

не вижу этот объект не верю в этот объект не вижу этот объект не верю в этот объект…

– Имеем право снять на Границе без объяснения причин.

– Но это какое-то… какая-то… ошибка… недопонимание… – Охотин заискивающе глянул в глаза пограничника, маленькие и тусклые, цвета мокрой земли.

что-то не так

– Ошибки нет, – скучно сказал пограничник. – Недопонимания нет.

что-то не так у него с глазами

– Покиньте купе. Покиньте вагон. Покиньте фирменный поезд.

они неподвижные. как резиновые нашлепки. они совсем не моргают

– Ольга… Оленька! – придушенно всхлипнул Охотин. – Дашка!

– Они не услышат.

– Почему не услышат? – деревянными губами спросил Охотин.

– У каждого пассажира свое путешествие.

– А я не выйду, – Охотин суетливо улегся и накрылся до подбородка колючим, с присохшими бурыми пятнами, одеялом.

– Значит, выведем силой, – верхняя губа пограничника вдруг задрожала и поползла к носу, обнажая длинные зубы. – Без объяснения причин.

– Димон, сюда! – проводник на все времена склонился над путешественником.

Путешественник лежал на полу, ткнувшись носом в металлическую ножку стола. Остальные трое – женщина, девочка и старушка – лежали на своих полках и дышали хорошо, ровно.

– И давно он так?.. – тупо поинтересовался Димон.

– А я знаю?! – разозлился коллега.

«Князя Владимира» уже часов пять как отогнали в тупик – и уже часа три, как коллеги перешли с пива на водку.

– Пульс-то есть? – Димон присел на корточки, приподняв, чтобы не запачкались, фалды камзола, и ухватил путешественника за запястье. – Пульса, кажется, нет. Давай, «скорую» вызывай. Это, видимо, как на прошлой неделе…

– Вот чего они таскаются, предынфарктники эти гребаные, когда ясно ведь, что нагрузка на сердце!

– Да при чем тут… – досадливо отмахнулся Димон. – Его, наверное, через Границу не пропустили.

– И ты туда же. Какая, блин, Граница, Димон?!

– Есть Граница.

– Брехня!

– Есть Граница, – упрямо отозвался Димон. – Начальник поезда говорил. Снимают без объяснения причин…

Когда поезд скрылся из виду, Охотин зябко переступил с ноги на ногу.

Во все стороны простиралось бескрайнее поле.

Злачные пажити

Все вот думают, что в камере смертников многоразовое питание. Что здесь дают фрукты, орехи, икру, шоколад, кислородно-сахарные коктейли… Что здесь кормят как на убой целый месяц, так ведь все говорят. Я и сам так когда-то думал. И я думал: как же они могут жрать, если их вот-вот уничтожат? Как в них лезет? Почему они соглашаются жрать, стараются для тех, кто будет жить после них? И мы с Алисой даже когда-то договорились: если нас вдруг приговорят… Не в том смысле, конечно, что мы собирались совершить какое-то преступление, – просто все ведь знают, что вышку у нас дают за любую фигню, у судов, говорят, даже есть норматив: столько-то высших мер в год… Но на самом деле мы, конечно, не верили, что с нами может такое случиться, – просто мы на всякий случай договорились: мы откажемся от еды, устроим сухую голодовку и доведем себя до полного истощения – чтобы сдохнуть прежде, чем мы им достанемся, или в первые же дни после, так им будет даже обиднее. Или чтобы на наши изможденные больные тела никто уже не польстился. А еще, мы думали, можно набраться смелости и просто себя убить – при желании можно ведь убить свое тело обычной ложкой. И можно запросто подавиться этим их шоколадом, или апельсиновой косточкой…

А теперь с нами действительно это случилось. И вот я в камере, и Алиса тоже где-то там, в камере, на другом этаже или даже в другой тюрьме, а может быть, ее уже нет, и все эти наши договоренности – просто наивный бред. Бред свинячий. Интересно, бредят ли свиньи? Откуда взялось это выражение? Может быть, они бредят, когда их отправляют на бойню? Или раньше, еще до бойни, когда их кормят с утра до вечера, на убой?

Так вот, здесь не кормят вообще – по крайней мере, в общепринятом смысле. Трубка в глотку – и принудительное кормление под присмотром врача, дважды в день. Витамины, глюкоза – да, но не во фруктах и не в шоколаде. Все полезные вещества я получаю в виде инъекций. Так что нет ни вилок, ни ложек, ни косточек, чтобы что-то с собой сотворить.

И все здесь мягкое, в этой камере смертников, мягкое и упругое, как в манеже для грудничка. Пол мягкий, стены мягкие. Не дай бог упаду, расшибусь. Не дай бог, стану биться башкой с разбегу.

Одежду мою забрали, а другую так и не выдали. А то мало ли, вдруг удавлюсь или еще что придумаю. А здесь правильный климатический режим, в этой камере, идеальная температура и влажность. Мне надсмотрщик так и сказал: «Не волнуйтесь, вы здесь не простудитесь». Очень вежливо так. Я не понял, издевался он или нет. Может, правда думал, что я боюсь простудиться. Они тупые, надсмотрщики. Но очень здоровые. Говорят, многих из них отключают под заказы «налево», втихаря, прямо здесь, в тюремной операционной, а они даже не врубаются, зачем их туда вызывают…

Всем удобнее, что я голый. И от камер ничего невозможно скрыть, и врачи сразу могут оценить состояние тела, кожных покровов… В первый день я им сказал, что стесняюсь, попросил выдать что-нибудь, чтоб прикрыться, трусы или хоть набедренную повязку. Медсестра – уродливая такая и жирная, ей-то точно операционная не грозит – только фыркнула: «Вам тут стесняться некого». И так глянула, будто это труп в морге у нее трусы попросил. Ну конечно, для нее я ведь уже, считай, мертвый, а трупы наготу не скрывают.

Так что врач приходит – я голый. Камеры на меня смотрят – я голый. Адвокат говорит, что есть шансы на оправдание, – а я голый сижу и слушаю. Ощущение – как во сне, когда снится, что без штанов пришел на работу. И все смотрят, и стыдно, и страшно… Почему, кстати, в этих снах так страшно быть неодетым?

Единственное, что на мне есть, – это такие специальные насадки на пальцах и пластина на зубах. Чтобы не исцарапал себя и не искусал. Чтобы никак себя не испортил. От пластины неприятный привкус во рту – но, в принципе, я уже к ней привык. И еще я от нее слегка шепелявлю – впрочем, разговаривать мне здесь особенно не с кем, разве что с адвокатом, а ему все равно, выговариваю ли я звук «с».

Мой адвокат говорит, что есть шансы на смягчение приговора или даже на оправдание. Он говорит, что отправил дело на пересмотр и скоро будет вердикт. И что напрасно я паникую, и что зачем же так нагнетать, у нас правовое трансгуманное общество, людей не приговаривают к высшей мере за все подряд. И лучше мне просто пока вести себя хорошо, и не давать им ни малейшего повода для претензий, и подставлять свою вену для полезных инъекций, ну что мне, жалко, что ли, сам же здоровей буду, а потом меня переведут в обычную камеру или даже отпустят. Только мне нужно выбросить из головы все эти ужастики про нормативы для судей. Нет никаких нормативов, это он мне как адвокат говорит. Он говорит, говорит…

Он, кажется, неплохой человек, адвокат. Молодой, совсем еще мальчик, с виду неподселённый. Отводит глаза от моей наготы. Единственный, кто отводит глаза… Я понимаю, он хочет меня утешить, хочет дать мне надежду. Навряд ли он такой вот идеалист – хотя, насколько я понял, это его первое дело. Иногда мне так хочется верить в его слова, что я почти совсем верю. Но он уходит, и приходит жирная медсестра, и кормит меня насильно из трубки, и я снова знаю, что это конец.

Их слишком много. Тех, кто на очереди.

* * *

Их слишком много. Спрос значительно выше, чем предложение. Так сказала нам тетка из одинцовского офиса Human-Plus. Пару месяцев назад мы с Алисой туда приехали записаться на оцифровку. Так решила Алиса. Сказала, что счастливее, чем сейчас, мы уже никогда не будем, так что это благоприятное время, чтобы сделать ОС, и нужно ловить момент.

Поначалу нам понравилось место – красиво и экологично. Целый луг косматых зеленых колосьев, за лугом – пруд, и в пруду отражаются «жернова» Human-Plus – у них здание в форме мельницы. Мы с Алисой шли по лугу, держались за руки и представляли, как однажды, спустя много лет, здесь пройдет всего один человек, но это все равно будем мы. Мы пытались представить, кто это будет – девушка или парень. И Алиса смеялась и говорила, что пусть будет парень, потому что ей бы хотелось иметь настоящий член. А я спорил и говорил «лучше девушка», но просто так, в шутку, а вообще-то мне это было не важно. Главное, чтобы вместе. Мы придумывали, какие у нашего тела будут волосы, глаза, кожа, уши. А потом стали фантазировать, что случится с нашими теперешними телами.

– Ну, сначала мы доживем до старости, – сказала Алиса. – И когда они станут совсем уже морщинистые и противные, наши тела…

– И когда они уже не смогут друг с другом трахаться…

– Да, когда они больше не смогут трахаться, и когда мы как раз закончим платить кредит за подсадку, мы притащим их сюда, и нас подселят в молодого классного парня, а эти тела, – она посмотрела на свои ноги, потом тревожно царапнула меня взглядом и тут же отвернулась, как будто ей предстояло сейчас предать и себя, и меня, – ну, наверное, я не знаю, сожгут. Или где-нибудь здесь зароют. И мы будем… Они будут удобрением для пшеницы. Или… как там… овса.

Она прищурилась, глядя на птицу, которая неторопливо кружила над лугом. Потом тихо сказала:

– «Он покоит меня на злачных пажитях»…

– Что за пажити? – спросил я. – Кто он? Что это вообще такое?

– Тебе не нравится? – огорчилась.

– Нет, мне нравится, просто я смысла не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Но мне кажется, это необязательно. Это строчка из какого-то стихотворения, я его слышала, когда была маленькой. Пажити… Пажити, это, по-моему, что-то вроде такого луга. Над которым летают птицы.

…А потом нам стало нравиться куда меньше. Потому что мы долго, очень долго стояли у входа на территорию, как попрошайки, и объяснялись с хамоватым голосом из динамика, который требовал показать какой-то там пропуск и утверждал, что для частных лиц Human-Plus сегодня закрыт.

Спустя минут двадцать, только после того, как Алиса пару раз ударила ладонью по прутьям и демонстративно стала на нее дуть, а я сказал, что, если он нас сейчас же не впустит, мы полезем через ограду, и если мы повредимся, то отвечать за неосторожное обращение с телом будет он, а не мы, поскольку «Хьюман» как общественная организация обязана принимать граждан в приемные часы, а он как охранник обязан их, то есть нас, пропускать, а если так, получается, что он нас просто довел до отчаяния и вина за телесные травмы будет на нем… Короче, только после того, как мы ему пригрозили, электрические ворота открылись, и мы долго бродили по территории в поисках нужного корпуса, а потом искали нужный этаж, а потом кабинет… А потом эта тетка с лягушачьей улыбкой сказала, что не запишет нас на Оцифровку Сознания.

– Вы не поняли, – сказала Алиса. – Мы хотим взять кредит на ОС и подсадку в общее тело. Со сроком выплаты сорок лет, по программе «Молодая семья». Мы только что поженились.

Она показала наше свидетельство.

– Поздравляю, – лягушка улыбнулась еще шире, – но ничем помочь не могу.

– Как не можете? На вашем сайте написано, что есть такая программа. «Молодая семья: два в одном». Там говорится, что это бюджетный вариант в условиях дефицита тел.

– Сожалею, но данной услуги не существует. Была такая экспериментальная разработка, но опыты на добровольцах в основном закончились неудачей. Два в одном уживаются плохо. Много сбоев. Случаи шизофрении, насилия над собственным телом и даже самоубийства.

– Но на сайте…

Лягушка изогнула кончики губ вниз, и вместо улыбки на лице возникло брезгливое выражение:

– Какие-то шутники взламывают наш сайт и размещают эту рекламу. Я приношу свои глубочайшие извинения. Мы работаем над этой проблемой, – она поднялась. – Спасибо за ваш интерес к компании «Хьюман-Плюс». Сожалею, что в данный момент у нас нет подходящих предложений для вас.

– Подождите, – Алиса заглянула лягушке в глаза. – Нам бы все-таки очень хотелось оцифроваться сейчас. Если брать кредит по двум отдельным телам – тогда какие условия?

– К сожалению, в данный момент кредиты на имплантацию не выдаются. Оцифровки и подселения – только для клиентов, которые выплачивают сразу полную сумму. Ну и для очередников, конечно же…

– Мы тоже хотим встать в эту очередь.

– Замечательно! – ее рот снова чудовищно растянулся в улыбке. – Я вас запишу. Ваша очередь подойдет… так, минуточку… через триста пятьдесят восемь лет.

Лягушка замерла над клавиатурой с этакой угодливой миной.

– Но мы столько не проживем, – тупо констатировал я.

– Молодой человек, – угодливость с ее лица не исчезла, но сделалась какой-то несвежей, будто прогоркла. – У меня огромная очередь на тела. Посмотрите сюда, – она ткнула в какие-то бесконечные списки на мониторе. – Большинство очередников телесно уже не живут, у нас гигантская база-архив с их ОС, которые нуждаются в постоянном обслуживании.

– Ну так добавьте в эту базу заодно и наши ОС, – безнадежно огрызнулась Алиса. – От вас не убудет.

– Наша компания временно заморозила услугу ОС отдельно, с неоплаченным подселением. Вы сами видите. Спрос значительно выше, чем предложение.

– И сколько стоит у вас ОС и имплантация в тело – если сразу все оплатить?

Лягушка взглянула на меня почти что с сочувствием и назвала десятизначную сумму. Такую сумму я бы не заработал даже за триста пятьдесят восемь лет.

– А это правда, что некоторые покупают себе сразу по нескольку тел? – спросила Алиса.

– Если клиент может себе позволить это финансово. Физических противопоказаний тут нет.

– Несправедливо, – надулась Алиса и стала похожа на одиннадцатилетнюю девочку. – У одних по нескольку тел, а у кого-то – ни одного.

Мне захотелось взять ее за руку и увести из этого места.

– В данный момент у вас есть ваше тело. Чудесное и молодое, – в лягушачьем голосе послышались бабская зависть и одновременно злорадство.

Она окинула Алису придирчивым взглядом – как будто та была платьем, и она обдумывала, примерить его сейчас или позже, – и повторила:

– Чудесное тело. Надеюсь, оно вам долго прослужит.

– Несправедливо, – повторила Алиса.

Лягушка потеряла терпение:

– Знаете, девушка. Какой-то странный у нас разговор получается. А если у богатого есть десять домов, а бедный – бездомный, тогда богатый ему что, должен дом, что ли, подарить?

Алиса молчала, но по ее лицу было видно, что такой вариант ей кажется оптимальным.

– Конечно, не должен, – торопливо ответила тетка сама себе. – Это уже коммунизм какой-то получится. А у нас тут, к счастью, трансгуманизм.

– Трансгуманизм обещает победу над смертью, – бесцветно сказала Алиса.

– Хотите птичек? – внезапно спросила тетка. – Наша новая разработка.

– Вы издеваетесь? Каких еще птичек? – ошалел я.

– Фламинго, лебеди, утки, аисты, – ее рот раздвинулся в длинную умиленную щель. – Голубки́…

Слово «голубки» прозвучало у нее как-то скабрезно – будто эти птицы были самыми похотливыми существами на свете.

– …Вы можете поучаствовать в нашей экспериментальной программе по подселению человеческого ОС в тело птицы. В вашем случае – в два разных тела, разумеется. Все перечисленные птицы вам подойдут как супругам. Они моногамны – создают постоянные пары на несколько лет, а некоторые и на всю жизнь. Например, голуби. Птичьи тела сохраняют репродуктивную функцию после подсадки. То есть, вы понимаете… – она вылупила на нас свои полные скуки, тусклые глазки, какие бывают у долгожителей, подселенных уже раз пять, – это возможность потомства. Вот вы, например, – лягушка уперлась своим мутным взглядом Алисе в живот, – способны зачать ребенка?

– Бесплодна, – спокойно сказала Алиса, а меня прямо зло взяло. Зачем рассказывать такие интимные вещи чужому равнодушному человеку?

– Причина? – поинтересовалась лягушка, вообразив себя, видимо, врачом-гинекологом.

– Без всяких причин, – сказала Алиса. – Патологий не выявлено. Как и у многих других. С тех пор как запустили ОС, женщины рожают все реже. Вы прекрасно об этом знаете.

– Я тоже бесплодна, – исповедалась зачем-то лягушка. – Но оцифровка здесь ни при чем. Все дело в экологии, так я считаю… Я очень рекомендую вам голубей. Они и дешевле, и популярнее, и лучше всего подходят для наших широт. Цена пакета ОС плюс имплантация в тело – порядка девятисот семидесяти тысяч.

– Тысяч чего?

– Ну не рублей же, молодой человек, – лягушка оскалилась. – Это можно в рассрочку. На сорок пять лет.

– А сколько стоят фламинго? – спросила Алиса.

– Миллион двести за тело.

– А если голуби – то можно они будут белыми? Я сизых не очень люблю.

– Конечно, девушка. За тело белого голубя – всего на семь тысяч больше.

– Два белых голубя, – Алиса повернулась ко мне. – Или два фламинго.

Ее зрачки были огромными, как когда мы занимались любовью.

– Если сорок пять лет делать взносы плюс отдать наши сбережения, нам, наверное, хватит, – сказала она.

– Я обязана предупредить вас о минусах, – улыбнулась лягушка. – Минус, по сути, один. Относительно небольшая продолжительность жизни птицы с имплантированным ОС человека. Около пяти лет. После этого срока тело птицы и сознание человека погибнут. Так что взвесьте все «за» и «против».

Мы сказали, что нам нужно подумать, но это было вранье. Может быть, лягушка нам и поверила, но друг друга мы бы обмануть не смогли. Мы шли по лугу и делали вид, что еще ничего не решили, но я знал, что это не так, и она тоже знала. Образ розовых птиц, парящих за облаками, белых птиц, кружащих над мокрыми тугими колосьями, слишком нас захватил. Мы с Алисой были безнадежно отравлены предвкушением полета над этим лугом.

– Если сорок пять лет делать взносы, нам хватит, – повторила она. – А потом мы будем летать.

– Это будет хорошее завершение, – сказал я.

– На злачных пажитях, – сказала Алиса.

Никогда. Теперь никогда, никогда не сбудутся наши полеты. Никогда не разорвем облако в клочья, не узнаем его на вкус. Никогда не почувствуем влажное трепетание ветра на кончиках крыльев. Не увидим с неба наш бывший дом, и клубки змеисто-серых дорог, и луга с пушистой зеленой щетиной, и людей, к которым мы уже не вернемся. Не усядемся на выбеленных солнцем камнях. Не прижмемся друг к другу горячими белыми шеями.

* * *

Дома, вечером, мы смотрели в сети про фламинго и голубей. Оказалось, фламинго откладывают всего одно яйцо в год. И оба родителя кормят детеныша птичьим молоком прямо из горла. Молоко темно-розовое, потому что наполовину состоит из их крови. Мы решили, что это очень красиво и трогательно, но в нашем климате фламинго не живут – придется далеко улетать. И к тому же фламинго дороже. А потом мы прочли, что голуби тоже кормят детей молоком, правда, белым, без крови. Это нас окончательно убедило.

– Только голуби должны быть обязательно белые, – сказала Алиса.

На рассвете мы гуляли по городу и слушали пробуждавшихся птиц. Обсуждали: неужели мы тоже научимся так верещать? И когда мы уже возвращались к дому, я заметил того мальчишку – он потом выступал свидетелем обвинения на нашем процессе. Он шел за нами, чуть в отдалении, кивая лохматой башкой в такт музыке из наушников, и флегматично фотографировал на смартфон коричнево-серые одинаковые высотки, это меня слегка удивило. Алиса насторожилась – она верила в эти страшилки про похитителей тел, которые воруют людей, а потом подпольно в них подселяют чьи-то ОС за половину цены. У подселенных потом, говорят, бывают разные сбои, и они постоянно ложатся на чистки, потому что в них сохранились фрагменты сознаний хозяев… Но этот парень – он не был вором, он был по другой части.

Когда мы стали на него смотреть, он равнодушно показал средний палец и свернул в подворотню. Мы тут же о нем забыли.

Встретить солнце мы решили на крыше нашей высотки. Раньше мы туда не вылезали, это запрещено. «Пребывание на неогороженном возвышении – риск для тела и его целостности». Но в то утро нам просто необходимо было выйти на крышу – увидеть мир с точки зрения птицы.

– Посмотри, какой там маленький человечек внизу, – сказала Алиса.

А потом она подошла к самому-самому краю и раскинула руки. А я встал позади и обнял ее за живот. Нам казалось, что мы – одна большая счастливая птица. Два в одном. Так и снял нас тот маленький человечек на свой смартфон – счастливыми, на краю бездны.

Нас судили по статьям «халатное обращение с телом», «преднамеренный риск для тела и его целостности», и еще по каким-то менее серьезным, я их не запомнил. Основными уликами были видео– и аудиозапись с нами у входа на территорию Human-Plus (когда мы угрожали, что перелезем через ограду и повредимся) и несколько фотографий, на которых мы стоим на краю крыши (Алиса на них такая красивая!).

Свидетель со стороны защиты, наш сосед по лестничной клетке, говорил что-то высокопарно-бессмысленное про людей, доведенных до последней черты отчаяния.

Со стороны обвинения было двое свидетелей – охранник из «Хьюман», который просто подтвердил, что видеозапись верна, и тот подросток, снявший нас на смартфон. У подростка были безучастные и усталые глаза старика, подселенного многократно, – иногда таких еще называют «древней душой».

Раньше верили, что душа – это что-то вроде ОС, только без оцифровки. Что она после смерти может отделиться от тела и улететь – не в другое тело, а в небо. Я не думаю, что у меня есть душа, но если все-таки есть – я не стану улетать далеко. Я останусь здесь, на земле, поближе к этому древнему гаду в обличье юноши. И к охраннику, который предоставил видеозапись. И к судье, который вынес нам приговор. Я останусь, чтобы преследовать их, отравлять их ОС, являться им в снах….

И еще я останусь, чтобы видеть свое подселенное тело. И прекрасное тело Алисы, подселенное тело Алисы… Буду следовать за ними везде, буду стоять у них за спиной и беззвучно нашептывать в уши слова, наполняющие смертной тоской. Я шепну им, что теперь никогда, никогда не сбудутся их полеты. Никогда не разорвут они облако в клочья, не узнают его на вкус. Никогда не увидят с неба свой бывший дом и пушистые злачные пажити. Не прижмутся друг к другу горячими белыми шеями. Не накормят своих детей белоснежным, как оперение голубя, молоком.

* * *

Завтра утром – казнь. После казни сразу подсадка, так что тело мое уже сейчас будут готовить к завтрашней операции. Сегодня не будет ни одного кормления, зато поставят несколько клизм – имплантация производится натощак, с пустым желудком и пищеводом, так мне объяснил врач. А вообще, пустой желудок и пищевод удобнее также и в смысле казни. И не вырвет, и не обделаешься, уйдешь достойно – так он сказал. Инъекций сегодня будет больше, чем обычно: премедикация.

Шесть вечера. Меня спрашивают, хочу ли я поговорить с психологом о том, как я прожил жизнь. Я не хочу.

Семь вечера. Последняя клизма.

Семь тридцать вечера. Последняя инъекция – что-то там плюс успокоительное и снотворное.

Восемь вечера. Мне побрили голову. Полностью. Даже брови.

Восемь пятнадцать. Психолог все же приходит. Это женщина с красивым тонким лицом и волосами почти такого же цвета, как у Алисы. Но глаза у нее совсем не такие – из больших, подведенных черным карандашом прорезей равнодушно таращится «древняя душа». Психолог говорит, что жизнь, в сущности, продолжается. Мое сознание погибнет, но тело будет жить дальше. Это ведь так прекрасно, не правда ли? Я прошу ее выйти. Она послушно уходит.

Девять вечера. Несмотря на снотворное, заснуть не могу. Сижу на полу, на корточках, с закрытыми глазами, и стараюсь не думать ни о чем, как будто меня уже нет. Я не знаю старых молитв, а от трансгуманистических гимнов меня тошнит. Поэтому я просто раз за разом повторяю стихотворную строчку, которую узнал от Алисы. Он покоит меня на злачных пажитях. Он покоит меня на злачных пажитях… на злачных пажитях…

Десять вечера. Странный шум за дверью камеры. Громкие голоса, спорят. Наконец заходит мой адвокат. Вид у него чрезвычайно довольный. Он говорит, что апелляция принята, мое дело будет пересмотрено. Он говорит – сволочи, тянули ведь до последнего! Он радуется, как ребенок, даже слегка подпрыгивает на пружинистом полу камеры. Он пожимает мне руку и, как всегда, слегка вздрагивает, соприкоснувшись с пластиком на моих пальцах. Он говорит, что завтра утром меня переведут из камеры смертников в обычную. Он говорит, мне выдадут одежду и снимут с пальцев эти дурацкие штуки. И пластину с зубов тоже. Он говорит – как жаль, что тебя уже успели побрить. Ну ничего, отрастут. Он говорит, мы добьемся срока от пяти до семи.

Я спрашиваю:

– Алиса?

Прежде чем он отвечает, что с ней все тоже в порядке, я успеваю заметить какую-то тень, промелькнувшую в его веселых глазах. Эта тень делает его глаза очень старыми – но всего на долю секунды.

Когда он уходит, я пытаюсь почувствовать радость – но чувствую только желание спать, оно придавливает меня к мягкому полу камеры, как гробовая плита. Я засыпаю быстро и неуклюже – как будто падаю в глубокую яму. И только во сне я окончательно понимаю: казнь отменяется. Я больше не падаю – я лечу, лечу над рассветным городом. Я чувствую влажное трепетание ветра на кончиках крыльев. Я разрываю облако в клочья, оно розоватое, как молоко из горла фламинго, с легким привкусом крови. Я вижу с неба мою тюрьму, и мой дом, и клубки змеисто-серых дорог, и здание Human-Plus в виде мельницы, и луг с пушистой зеленой щетиной… Я слышу голос, который шепчет:

– Никогда, никогда не сбудется…

От этого голоса я просыпаюсь. Сердце колотится в горле. Я поднимаюсь и иду к раковине. Умываю холодной водой лицо, умываю свою бритую голову. Волосы уже слегка отросли – щетина приятно колет мне руки. На секунду вспоминается ощущение пластиковых насадок на пальцах – память тела. Это нормально, это бывает. Память тела живет до года.

И эти сны – повторяющиеся тоскливые сны, – врач говорит, что это тоже нормально. То есть, раньше такого у меня не было, но ведь все бывает когда-то впервые.

А вот болей, тошноты и разбитости нет. Я сторонник мягкого выключения – в этом все дело. Я всегда прошу, чтобы приговор исполняли во сне. Как свиньи пугаются мясника на убое и отравляют паникой свое мясо, так и эти отравляют страхом все тело во время казни – ходишь потом неделю разбитый. А когда их выключают незаметно, во сне – причем после радостного известия о помиловании, – это совершенно другое дело. У них тогда, наоборот, эндорфины, гормоны счастья…

Такая казнь – это, конечно, дополнительные затраты: платить адвокату, платить тюремному персоналу, то-се, – но я могу себе это позволить. И переплачивать за каждое тело пятнадцать процентов – тоже могу. Единственное – и здесь у меня очень четкие принципы – подбор тел, всякие там маркетинговые ходы, сбор улик, фото– и видеосъемка, судебные издержки – это все за счет фирмы. Они каждый раз пытаются торговаться, но я стою на своем. Хотя, конечно, в профессиональном плане у меня к ребятам из «Хьюман» претензий нет. Отличная, например, эта шняга с подсадкой в птиц. То есть сразу – идеальная целевая аудитория. Молодые, здоровые, романтично настроенные, безденежные (значит, не наймут адвоката, а воспользуются предоставленным), женатые (значит, без проблем в половой сфере)…

Я люблю брать тела сразу парами, могу себе это позволить. Может быть, кто-то сочтет это извращением – но пусть он сначала добьется моего статуса, социального или хотя бы финансового, пусть подселится единовременно в двадцать тел, пусть научится управлять ими слаженно, а потом уже высказывает обо мне свое мнение. Да, мне нравится совокупление собственных тел. Гораздо лучше и интереснее, чем обычная мастурбация, и гораздо удобнее, чем половой акт с кем-то внешним. Ты и мужчина, и женщина одновременно, слегка смещаешь фокус то на женское тело, то на мужское. Ты точно знаешь, чего и как тебе хочется, не нужно никому угождать. При этом тела – если раньше они были парой – физиологически хорошо совместимы и, образно выражаясь, помнят друг друга.

Немного, правда, смущает эта вчерашняя история с новой парой. Все было вроде бы замечательно, мы приближались к оргазму, я слегка сместился в мужскую сторону (но самую малость, чтобы и женщину чувствовать тоже) – и вдруг, на пике, уже на подходе, я перестал распознавать ее тело. Ну, то есть, я вообще не ощущал его как свое. А ощущал как чужое – горячее, влажное, постороннее женское тело. Дальше – хуже. Я и мужское на секунду почти перестал ощущать. В каком-то мареве, в каком-то облаке все, как будто я вот-вот потеряю сознание. А потом боль – сильнейшие спазмы в районе солнечного сплетения. Как будто там, внутри меня, билась птица в смертной тоске. И вот тогда я, сам не знаю, зачем, прошептал: «Алиса» – и эта боль, эта тоска вышли из меня вместе с семенем, как будто вырвалась птица…

Конечно, я сразу пошел к врачу, оба тела на консультацию. Меня наблюдает лучший в городе специалист, могу себе это позволить. Очень внимательный, очень опытный доктор, я полностью ему доверяю. Он долго расспрашивал – как скоро восстановилась после акта чувствительность тел, как часто тревожат неприятные сны, какие еще симптомы. Я рассказал ему все в деталях.

Насчет моих снов и этой деперсонификации он сказал, что такое бывает: память тела живет до года. А что касается ощущения, будто кто-то за мной следит, стоит у меня за спиной, – это, он сказал, тоже нормально, многие подселенные описывают схожий симптом в первые месяцы после имплантации: небольшой конфликт тела и нового ОС. Что-то вроде фантомных болей – тело пытается «отыскать» своего прежнего хозяина.

Но на всякий случай он, конечно, провел проверку на аппарате, не осталось ли фрагментов чужого сознания. Волноваться не о чем. В обоих телах все чисто.

Интересно, где я слышал стихотворение про «злачные пажити»? Постоянно вертится в голове одна строчка.

Споки

Вам некогда заниматься ребенком?

Нет бабушек, чтобы помочь? Нет денег на няню?

Ребенок тяжело засыпает?

Ребенок часто болеет и легко устает?

Ребенок рассеян и невнимателен?

«Споки» решит все проблемы и принесет в ваш дом праздник.

Игровая приставка «Споки».

Больше, чем просто игры. Играя, отдыхай.

Для многодетных и малообеспеченных семей предусмотрены скидки.

1

Рассказ был глупый и муторный, разбухший от натужного позитива, и рисунки получались такие же. Экзальтированная героиня-психолог, манерой речи и уровнем интеллекта напоминавшая скорее жертву лоботомии, чем практикующего специалиста, раз за разом налаживала таким же истеричным и безмозглым, как и она сама, клиенткам тошнотворное женское счастье, воображая себя при этом крылатым эльфом. На образе эльфа редактор попросила сосредоточиться особо: «Его будем ставить на заход». Женя предложила вместо этого поставить на заход женский силуэт на краю крыши (одна из дур в рассказе мечтала о суициде) на фоне заката, рассвета или еще какого-нибудь глянцевого явления природы, но ей было сказано, что «в мире наших читательниц трагедий не существует», так что пусть она направит свой креатив на создание психолога-эльфа.

Но вместо эльфа, отдыхающего на лепестках розы, упорно рисовалось что-то такое мухообразное, увязшее полупрозрачными крыльями в блестящем липком сиропе…

– «Споки» рекламируют, – безнадежно сказала Тася, глядя в телеэкран. – Всем нашим девочкам родители их купили.

– А мальчикам? – Женя попробовала перезалить радужки и сделать их чуть светлее, но на лице эльфа снова засияли фасеточные глаза насекомого, только на этот раз противоестественно голубые.

– И мальчикам. Всем, мама. Всем. Все в них играют.

– А если все решат выпрыгнуть из окна, ты тоже пойдешь с ними и выпрыгнешь? – дежурно спросила Женя, не отрываясь от планшета. Когда-то так говорила ей мать. Жене не нравилась эта лежалая, с душком, фраза, и она сто раз давала себе обещание ее больше не произносить, но фраза все равно вырывалась, как послеобеденная отрыжка.

– Не выпрыгну, – покорно признала Тася.

– Молодец, – Женя заставила себя отвести взгляд от «мака» и сфокусироваться на Тасе. В голове назидательно всплыла фраза: «Как можно чаще смотрите в глаза ребенку с одобрением и теплом». Она прочла ее полгода назад в этом самом журнале – тогда она тоже делала для них какую-то позорную иллюстрацию за неприлично высокий гонорар. Не то чтобы она доверяла советам женских журналов – просто некоторые глянцевые сентенции сами собой проскальзывали в подсознание, как медные монетки в свинью-копилку, и потом время от времени тревожно позвякивали там, на дне. «Открытый и теплый родительский взгляд сейчас – залог ваших доверительных отношений в будущем»…

– Игровая приставка «Споки». Добрая, как няня, – сказала с экрана круглолицая старушенция в вышитом золотыми цветами платке, погладила по голове подбежавшего к ней черняво-кучерявого мальчика, посмотрела ему в глаза «с одобрением и теплом» и вручила ему планшет. Черный блестящий корпус – крупный план – покрывала золотистая вязь: звездная пыль, астероиды, кометы, соцветья планет…

– Эта модель называется «Галакси-голд», – сказала Тася, с завистью глядя на кучерявого. – У нас у одного мальчика есть.

«По крайней мере, дизайн не совсем безвкусный», – отметила про себя Женя.

– Играя, чувствуй нашу заботу, – изрекла «Арина Родионовна», и ее лицо заняло весь экран. У нее оказались удивительно нежные, цвета темной озерной воды глаза. Молодые глаза. И платок на самом деле вышит не цветами, а золотыми планетами…

– Не будем смотреть рекламу, – Женя взяла в руку пульт, но телевизор почему-то не выключила. Курчавый мальчик, там, в телевизоре, возил по экрану «Споки» тоненьким смуглым пальчиком, «Споки» показывал ему старомодные черно-белые кадры, это было как-то… уютно.

– Я ждал тебя, в вечерней тишине, – с выражением произнес мальчик, преданно глядя в сияющий экран «Споки». – Являлась ты веселою старушкой… – Сияние разливалось по его лицу, придавая коже золотистый оттенок. – …И надо мной сидела в шушуне… – Смуглый пальчик ткнул розовое облачко-сноску, облачко взорвалось объяснением:

– Шушун – женская верхняя короткополая одежда или кофта. Была распространена в северорусских областях Российской империи. Шилась из сукна, холста и других материалов с перехватом…

– Все, хватит, – прогнав морок, Женя наконец щелкнула пультом; экран погас.

– …с перехватом в талии, иногда на сборах сзади, – печально сказала Тася. – Ворот, полы, рукава обычно украшались тесьмой.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Женя.

– Это все знают. Все видели эту рекламу. Но этого недостаточно… Ну, пожалуйста, мама, – Тася смешно растопырила руки, как будто собиралась поймать невидимый мяч. – Пожалуйста, можно мне «Споки»? Это очень полезно. Игровая приставка «Споки» – больше, чем просто игры! Играя, обучает…

– Тася, пожалуйста, не разговаривай рекламными слоганами.

– Хорошо. Хорошо. «Споки» объясняет непонятные слова, – затараторила Тася. – И еще там стихи. Из школьной программы. Пушкин, Есенин, Лермонтов, Тютчев…

– Стихи и так можно выучить, без всякого «Споки».

– Нет, так нельзя. Ты не понимаешь, так, как «Споки», нельзя. Если учишь стихи по «Споки», не забываешь слова.

– Ерунда.

– Никогда не забываешь слова, – убежденно сказала Тася. – У нас у всех, кто со «Споки», одни пятерки.

– Ну а что там еще кроме Пушкина, в этих «Споках»? – смягчилась Женя.

– Еще там игры.

– Какие?

– Очень хорошие, интересные… Я не знаю. Они мне не дают. Говорят: пусть тебе родители купят «Споки», а чужие не трогай.

– Что, и Соня Алипова так говорит?

– Да.

– Она же твоя лучшая подруга, нет?

– Уже нет.

– А кто теперь твоя лучшая подруга?

– Теперь никто, – Тася как-то странно на нее посмотрела. – Теперь я одна.

– Почему?

– Потому что у них есть «Споки», а у меня нет. Они с такими не водятся.

– С какими «такими»?

Тася промолчала. Очень странно она смотрела. С каким-то смирением. С тоскливой уверенностью, что сильный имеет полное право разрушить мир слабого. Когда-то уже был этот взгляд… «Важные кусочки, – вспомнила Женя, и сразу стало стыдно и тошно. – Это очень важные маленькие кусочки, это еда для зверей, не выбрасывай, мама». Два года назад она видела у Таси похожий взгляд. В пароксизме хозяйственности, в педагогических целях, просто в плохом настроении разбирала захламленные ящики с игрушками и рисунками и на дне находила кусочки засохшей травы, комки пластилина, обрывки бумажек, скорлупу от орехов, пластмассовые обломки игрушек из киндер-сюрпризов, какие-то бусины, какое-то мелкое крошево… Она все выбрасывала. Бросала в пакет и выбрасывала. А Тася стояла и все говорила, и говорила, и говорила какую-то чушь… И только в конце, когда пакет уже был набит и завязан, до нее вдруг дошло. Засохшие крошки – еда для мягких зверей, помятый фантик – кроватка для резиновой мышки, сухой листок – подарок от знакомого дерева, а бусины – драгоценные камни, а кусок пенопласта – волшебный… Она его выбросила, этот пакет. Было поздно сдаваться. Непедагогично. И вот тогда она впервые увидела этот взгляд. Не злость, не обида. Отчаяние маленького зверька, нашедшего свою нору разоренной…

– …Они тебя обижают? В школе?

– Нет.

– Ты правду говоришь?

– Да.

– Значит, не обижают?

– Нет, – Тася на секунду задумалась. – Просто не замечают.

2

Приобретайте игровую приставку «Споки» от компании «Нянюшка» круглосуточно в любом центре продаж «Нянюшка».

Приходите с детьми! Перед покупкой их ждет веселая и захватывающая викторина!

По результатам викторины наши специалисты индивидуально подберут игровую приставку «Споки», которая подходит именно вашему чаду!

«Споки» решит все проблемы и принесет в ваш дом праздник.

Игровая приставка «Споки».

Больше, чем просто игры. Играя, обучает.

Для детей-сирот по результатам благотворительной викторины осуществляются бесплатные благотворительные поставки.

Нарисованные поленья тихонько потрескивали в электрическом камине, и от этого потрескивания под волосами время от времени щекотно пробегали мурашки. Разноцветные «Споки» переливались за стеклами высоченных, во всю стену, стеллажей, как инопланетные елочные украшения. Женя смотрела на них, пытаясь представить, как должно было бы выглядеть наряженное ими неземное, нездешнее дерево, – но вместо дерева представлялся почему-то серебристо-ветвящийся узор компьютерной микросхемы. От «Споки» зарябило в глазах.

Женя зажмурилась и откинулась на плюшевую дымчато-лиловую спинку дивана в ожидании новой волны мурашек. Волна пришла, прокатившись от затылка к щекам, и это было приятно. А еще был приятный запах – с закрытыми глазами он ощущался сильней. В «Нянюшке» пахло библиотекой и Новым годом – не таким, как сейчас, синтетическим, отдающим дешевой китайской игрушкой, а тем, настоящим, из детства. Запах горького шоколада, мандариновой кожуры и увядающей хвои смешивался с пряностью замусоленных книжных страниц. Ни старых книг, ни елки, ни мандаринов в «Нянюшке» вроде бы не было – но запах был, насыщенный, правильный запах детского счастья. Он как-то сразу тебя обволакивал, и словно гладил легонько по голове, и словно оберегал от беды… Все было здесь плюшевое, лиловое, дымчатое, как шерсть британских котят… Как одуванчики… одуванчики из дымчатой шерсти… клочья шерсти, наэлектризованные, летящие в небо идеальным геометрическим клином…

– Не терпится, да, мой зайчик? Вот наш стеллаж, а вот наша полочка!

Женя очнулась от уютной дремоты, когда Тася и девушка-консультант вернулись обратно из игровой комнаты. Ткнула в кнопку, реанимируя потухше-асфальтовый экранчик мобильника: одно новое сообщение, от редакторши: «Ну и где?»; время – 23.30. Получается, Таси не было целый час – и весь этот час она проспала… Вот зря так поздно пришли! Какое-то инфантильное поведение: проверить, действительно ли работают круглосуточно. Теперь ребенок опять не выспится.

– Мама, я выиграла, выиграла! – она сунула в лицо Жене рисунок. – И вот, посмотри, что мы нарисовали!

– Кто «мы»? – Женя мельком взглянула на нарисованную принцессу с золотыми кудрями.

– Ну то есть я. Там был бесплатный урок рисования от «Споки», мне объясняли, как рисовать, но я рисовала сама, карандашами, мне дали карандаши…

– У вашего чада настоящий талант, – сладко сказала девушка-консультант, – к созданию образов. Викторина прошла удачно. Вы можете приобрести «Споки».

– А если бы викторина прошла неудачно, вы бы нам «Споки», конечно, ни за что не продали, – беззлобно огрызнулась Женя.

– Не продали бы, – сказала девица серьезно. – Ни за что.

На ней был платок с золотыми планетами, такой же, как в телерекламе. Под Жениным удивленным взглядом она быстренько натянула улыбку, но глаза не смеялись.

– Ну, понятно, – сказала Женя. – Маркетинг. Типа «Споки» – только для избранных.

– Наоборот. Такое случается крайне редко, – сказала девушка-консультант.

– Какое «такое»?

– Что ребенок не в состоянии пройти викторину.

– Мам, а я правильно на вопрос про папу ответила «путешествует»? Там еще были ответы «папа умер», «папа с нами не живет», но наш папа с нами живет, просто он уехал, ведь да?

– А варианта «папу инопланетяне украли» там не было? – мрачно спросила Женя. – Зачем вообще такие вопросы ребенку задавать? Мы же вроде не к психологу пришли.

– Про инопланетян варианта не было, – серьезно сказала Тася. – Так я правильно выбрала «путешествует» или нет?

У Таси снова было такое лицо – как всегда, когда она спрашивала про отца, – будто перед ней поставили празднично обернутую коробку и она пытается угадать, что за подарок там спрятан. И как всегда, Женя не нашла в себе сил ответить ей правду, украсть подарок:

– Правильно, Тася.

– Вопросы и задания нашей веселой викторины составлены психологами, – включилась девушка-консультант. – Они помогают проникнуть во внутренний мир ребенка и совершенно точно определить, какая именно игровая приставка психологически больше подходит для вашего чада…. Давай, моя сладкая, – она повернулась к Тасе. – Выбирай, какая на тебя смотрит. Ты у нас молодец. Ты у нас прошла викторину!

Пританцовывая от возбуждения, Тася влюбленными глазами уставилась на выставленные за стеклом «Споки».

Чадо. Сладкое. Спасибо хоть, что не дитятко. Интересно, откуда эта посконная интонация? Эти платки на них. И название фирмы – «Нянюшка»… Может быть, какие-то славянские шовинисты? И что это за дикие правила – обязательно пройти викторину? А если ребенок, например, аутист?

– А если чадо, например, аутист? – сказала она вслух. – Что тогда? Вы ему эту штуку не продадите? Или если он еще какой-нибудь инвалид? Умственно неполноценный… – ей не понравилось, как это прозвучало, – то есть я имею в виду, умственно… нестандартно…

– Альтернативно одаренный, – с улыбкой подсказала девушка-консультант.

– Вот именно. Если ребенок альтернативно одаренный и не пройдет эту вашу викторину, он что, не получит «Споки»? Это же евгеника какая-то получается?

– Мы ценим вашу заботу, – промурлыкала девушка. – Уверяю вас, волноваться не о чем. Аутисты и альтернативно одаренные дети всегда справляются с викториной… Что, растерялась, да, зайчик? – она переключилась на Тасю. – Вот с этой полочки, ты с этой полочки заслужила.

Тася опасливо оглянулась на мать – на «заслуженной» полочке красовались «Споки» из серии «Фэйри Роузи»: перламутрово-розовые корпуса разных оттенков, с вкраплением золотых поблескушек, с нарисованными сказочными сюжетами.

– Мне вот эта нравится, – Тася указала на умеренно-розовую слюдянистую «Споки» и сразу же страшным шепотом поинтересовалась у Жени: – Это трэш?

В глазах Таси была надежда: вдруг все-таки нет. У нее были сложные отношения с розовым цветом, блестками, принцессами и т. д. Стараниями Жени она уже понимала, что такие вещи – это пошлость и трэш, но в глубине души все еще любила и любовалась ими, а шершавое, кургузое слово «трэш» звучало скорее жалобно, чем обидно. И вот теперь ей вроде бы законно полагается дивная, бесстыдно розовая красота с феями, троллями и принцами. И совершенно очевидно, что это трэш.

– Ах, во-о-от, значит, какая «Споки» на тебя смотрит! Какая краси-и-ивая! – морской сиреной пропела девушка-консультант. – Прекрасный выбор! Эта модель называется «Волшебный замок», она совершенно…

– Мы бы лучше выбрали вон с того стеллажа, с планетами, – одернула ее Женя. – Модель «Гэлакси-голд».

– К сожалению, это невозможно, – сказала сирена. – По результатам викторины ваш ребенок может выбрать свою «Споки» только из категории «Фэйри Роузи».

– Нам не нравится «Фэйри Роузи»! – взбесилась Женя.

– Вашей девочке нравится.

– Ничего подобного! Это вы ей сказали выбирать с этой полки! И рисовать какую-то дурацкую Барби-принцессу! Я не собираюсь покупать ребенку розовый трэш со стразами только потому, что его у вас плохо берут! Это вы, пожалуйста, втюхивайте кому-то другому. Я стараюсь развивать у ребенка хороший вкус. Правда, Тася, тебе больше нравятся те, с планетами?

Тася молча зыркнула в строну «Гэлакси-голдов» и опустила глаза. Перевернула рисунок изображением к себе и прижала к груди. Сирена примирительно улыбнулась Жене.

– Мы понимаем вашу озабоченность. Не волнуйтесь, вопросы и задания для нашей веселой викторины составлены таким образом, что позволяют совершенно точно определить, какая именно игровая приставка эстетически больше всего подходит для вашего чада, – сирена открыла маленьким золотым ключиком стеллаж с «Фэйри Роузи». – В данном случае это «Споки Волшебный Замок» из серии «Фэйри Роузи», – она сняла планшет с полки. – С вас три тысячи четыреста девяносто девять рублей.

– Потрясающе, – прошипела Женя. – То есть, мы за свои же деньги не имеем даже возможности выбора?!

– Выбор сделан, – сказала девица. Ее голос был одновременно сладким и жестким, как просроченный рахат-лукум.

– Мы пойдем в другой магазин.

– Да, конечно, если вам так удобнее. Но у нас общая база данных, и в другом магазине вам предложат только эту модель.

– Все, мы уходим, – Женя схватила Тасю за руку; рисунок выпал и зашелестел по полу. Девица бросилась поднимать.

Рука была горячей, влажной и какой-то обвисшей, будто лапка испорченной стиральной машиной мягкой игрушки.

– Мама, пожалуйста, – заскулила Тася. – Ну мама, ну пожалуйста, давай купим Роузи… – у нее задрожал подбородок. – Давай купим Роузи здесь…

У Таси были красные, с неровной бледной каймой, щеки и слипшиеся завитки волос на висках. Женя наклонилась и коснулась губами ее лба. Как печка.

– Вы карточки принимаете?

– Да, конечно, карточки Visa мы принимаем… Ну, не плачь, не расстраивайся, мой сладкий, – проворковала девица, протягивая Тасе рисунок. – Мама тебе сейчас купит «Споки». Вам завернуть в подарочную бумагу?

3

Привет-привет!

Меня зовут Фэйри Роузи, а тебя?

О, какое красивое имя!

Я так давно мечтала с тобой подружиться!

Теперь у меня есть ты, а у тебя – я.

Обещаю: ты больше не будешь одна.

А хочешь, я открою тебе секрет?

Только, пожалуйста, пусть за нами никто не подглядывает.

Иди в свою комнату и не забудь закрыть дверь.

Моя программа предназначена специально для тебя.

Ни для кого другого.

Игровая приставка «Споки».

Больше, чем просто игры. Всегда рядом с тобой.

Гиперактивная родительница Сони Алиповой настигла ее в раздевалке:

– Евгения, вы проболели и не сдали за фотоальбом! – с начала учебного года мамочки установили традицию называть друг друга полными именами, но без отчеств. – Вчера был последний день. Но я за вас сдала.

– Спасибо, э-э… – Женя поняла, что не помнит имя. – Сколько я вам должна?

– С вас тысяча рублей, Евгения.

Названная сумма почему-то растревожила зону мозга, отвечающую за библейские имена. «Мария», – неожиданно всплыло в голове.

– Тысяча рублей, – Женя вытащила из кошелька единственную купюру. – Мария, этот фотоальбом, наверное, золотой?

– Нет, он скорее такой серебристый, – возбудилась Мария. – Там, значит, по краям фрукты, яблочки, вишенки, ягодки всякие, веточки, колокольчики, они так переплетаются, таким, знаете, ободком, а в серединке такой овальчик, и в нем… – Мария выдержала умиленную паузу, – фотография вашей маси!

– Таси, – поправила Женя.

– Я знаю, Евгения, знаю, конечно! Это я просто нежно так говорю! Мася, масечка, масик, я детишек так называю! Давайте-ка я отмечу, что вы уже сдали!

Мария захихикала, прикрыв рот дрожащей пухлой ладошкой с перстнем, потом выхватила из бабской блестящей сумки блокнот, покалякала в нем и оглядела раздевалку безумным взглядом. Детишки действовали на нее как амфетамины, будоражили нервную систему.

– Евгения, я тут видела, вы своему ребятенку наконец-то «Споки» купили! – включилась в разговор многодетная Суходольская. – Я вас так поздравляю! – она схватила Женину руку и потрясла. – Теперь у вас все наладится! Все наладится!

Обычно вялая и изможденная, на этот раз Суходольская пребывала в каком-то болезненном, чахоточном возбуждении. На голове у нее криво сидел полузасохший венок из одуванчиков.

– У вас, по-моему, «Фэйри Роузи»? – перейдя почему-то на шепот, спросила она.

– «Волшебный замок», – подтвердила Женя.

– Замечательно! У моей старшей тоже «Фэйри», только «Волшебный сад». А у мальчиков – у одного «Галакси-голд», а у другого «Стар Батл».

– А у нас «Притти Китти», – сообщила Мария. – Мы так рады, Евгения, что вы купили своей масеньке «Споки». Только что же вы так долго тянули? Мы уж думали, что вы отказники.

– Кто?

– Ну, отказники. Это которые не могут пройти викторину. Которым не продают «Споки».

– У нас в школе один такой есть, – Суходольская склонилась к Жениному уху. – Из второго «бэ». Виноградов.

От Суходольской кисло пахло увядшей травой и несвежим по́том, как от коровы. Женя вежливо отстранилась. Потом спросила:

– И он что, какой-то особенный?

– Непростой ребенок, – уклончиво сказала Мария.

Женя видела Виноградова пару раз, во время прогулок. Оба раза он сидел на корточках, прижавшись спиной к ограде. Одноклассники кидались в него серой трухой из школьной песочницы. Он был толстый, в изумрудной бейсболке. Учитель, который с ними гулял, делал вид, что не замечает. Она тоже сделала вид, что не замечает.

– …Недоразвитый он, – снова дыхнула Жене в лицо Суходольская.

– Так нельзя говорить! – возмутилась Женя. – Вот вы, взрослый человек, вешаете на мальчика такой ярлычок, а дети за вами потом повторяют! – она даже голос повысила; пристыдить Суходольскую показалось вдруг дико важным, как будто своим выступлением она могла искупить вину – за то, что не вмешалась в травлю тогда, на школьной площадке.

4

Игровая приставка «Споки».

Прогонит страх темноты. Играя, не бойся.

Играя, смотри красивые сны.

Обмен и возврат товара не производятся.

Когда вела Тасю из школы, уже почти у самого дома, на Комсомольском, она снова его увидела. Боковым зрением. Со спины. Синяя футболка – та, в которой он вышел тогда на улицу, таких футболок миллион в этом городе. Черные волосы, встопорщенные на затылке, – такие волосы у каждого третьего. Сигарета в левой руке – да мало ли здесь курящих левшей. И походка – слегка косолапая, трогательная, ботинки стаптывал внутрь. Она их долго не выбрасывала, ждала – оставил вещи, значит, вернется… Нет, не вернулся. Только мелькал иногда – трусливо, со спины, вдалеке, вполоборота, в толпе, в метро, в переходах, за захлопывающимися дверями вагонов, по ту сторону мутных муниципальных стекол, – мелькал и тут же скрывался. Сейчас тоже нырнул в переход, и на другой стороне Комсомольского так и не показался.

Четыре года прошло, а он все еще ей являлся, сутулый, глумливый призрак. Другие, которые уходят нормально – со скандалом, с матом, с обидами, со слезами, с проклятьями вслед, – другие, наверное, не мерещатся потом вдалеке, на лестницах, ведущих под землю. Другие уходят к нерожавшей молодой бабе, или к рожавшей, воспитывать ее трудного сына-подростка, или снимают квартиру в спальном районе, или увозят маму в Израиль, или спиваются, или попадают в аварию, или умирают в больнице.

Другие – да, но Даня ушел так буднично, так неправдоподобно, экспромтом, что вроде бы и не ушел вовсе. Субботним вечером отправился в супермаркет «Азбука вкуса» за сигаретами, чилийским вином, помидорами черри и киндер-сюрпризом для Таси – и не вернулся. И больше никогда не вернулся.

На осознание этого «никогда» ушло примерно два года. За это время в темном углу своего сознания она сплела паутину – и он живучей мухой там бился, в клейком переплетении ее надежд, обид и гипотез. Потом затих, засох – но до сих пор иногда воскресал и больно дергал за нити.

Так не уходят – от накрытого стола, пообещав шоколадку и помидорку. Так не уходят – от веселой трехлетней дочки, от молодой жены, с которой трахался час назад. Не дав ей времени на подозрения, на скандалы. Не дав ей права его проклясть или хотя бы оплакать – ни до ухода, ни после.

Она считала бы его мертвым – размазанным по асфальту «КамАЗом», распоротым отморозками в подворотне, схватившимся за сердце, упавшим в весеннюю грязь… Она считала бы его «неопознанным трупом», затерявшимся в каком-нибудь морге, в который она конечно же позвонила (она во все позвонила), но сонные тетки не хотели отрываться от чая, но сонные тетки лунатично размешивали ложками сахар и говорили, «такого не поступало», но, но… Но так и не умирают. Но денег взял с собой слишком много, гораздо больше, чем нужно на сигареты и помидоры, и документы взял тоже. Но на работе сказали, что трудовую книжку попросил накануне (не забрал, впрочем). Но через неделю страничка в фейсбуке «была удалена пользователем». Но мать его, обитающая в Подольске, сказала, что навещал и всего час как уехал, – а впрочем, она в маразме, могла его с кем-нибудь перепутать или на год ошибиться… Но добрые люди спустя какое-то время передавали, что видели его не то в Таллине, не то в Риге, с некрасивой белобрысой прибалткой, но может быть, конечно, и не с прибалткой, а может быть, даже и не его, просто кого-то очень похожего…

Пропал без вести. В России много пропавших без вести, целая армия. Иногда Женя представляла себе многолетнюю, кровавую, огненную, скрытую от мира войну, на которую отправилась эта армия. Отправился Даня. Это был хороший, правильный образ – муж на войне. Его вполне могли там убить или уже даже убили. Ей больше нравилось думать о нем как о мертвом.

Мертвого можно было любить, скучать по нему, хранить память. Живой был мудаком и предателем, его следовало забыть навсегда.

Тася сразу же ушла к себе играть с «Фэйри», закрыла дверь. Появилась у нее такая привычка, пока болела, – закрываться у себя в комнате. Раньше, наоборот, терпеть не могла закрытые помещения, на ночь просила оставить щель, Женя даже боялась, что у Таси клаустрофобия. А теперь – пожалуйста. Закрывала дверь тихо, вежливо – но плотно, никаких там щелей. Женя как-то пробовала с ней об этом поговорить, в том духе, что не надо замыкаться в себе и зацикливаться на «Споки» и что дверь закрывают, когда хотят что-то скрыть, а какие могут быть тайны от собственной мамы… «Какие тайны, мама? – посмотрела как на больную. – Это просто чтобы тебе не мешать. Ведь ты же работаешь».

И действительно – работать она теперь не мешала. Не дергала, не задавала вопросов, не просила ей почитать, не включала на своем компьютере мультики на полную громкость, не требовала, чтобы Женя срочно шла и смотрела, как куклы и звери пьют невидимый чай из игрушечного сервиза.

На все вопросы ей теперь отвечала «Фэйри», и «Фэйри» же ей читала – из-за закрытой Тасиной двери просачивался грудной, уютный, негромкий автоматический голос, озвучивавший стихотворения из школьной программы и еще какие-то, которые Женя не знала либо по долетавшим обрывкам не могла опознать. Он Женю не раздражал, этот голос, наоборот, обволакивал, словно бы укутывал в бабушкин плед, под этим пледом ей было легко и спокойно работать, рисунки получались игривые и немного наивные, редакторше нравилось, она их называла «душевными».

С куклами Тася теперь почти не играла, говорила, что скучно, что со «Споки» играть куда интересней. «Покажи, что за игры, – попросила однажды Женя. – Только не сейчас, а попозже, сейчас я работаю, потом покажи». Но потом они про это, конечно, забыли, то есть Тася забыла, а Женя в принципе помнила, но работы действительно было много, подоспел новый заказ – продолжение про тетку-психолога, – и ковыряться в игровой этой приставке совсем не хотелось, хотя, конечно, она понимала, что надо проконтролировать, во что играет ребенок. И понимала, что это вообще все неправильно: ребенок сидит там, уткнувшись в «Споки», целыми днями, и даже засыпает с этим планшетом, то есть вот буквально в обнимку, как раньше с плюшевым лисом… Но ведь действительно Тася совсем не мешала, а работы было так много. Это на время. На пару недель и все, потом она снова обязательно займется ребенком. Ну а сейчас – как будто бы она наняла Тасе няню. Фултайм. В конце концов, они ведь так и позиционируют эти приставки: «Споки – добрая, как няня. Играя, чувствуй нашу заботу»…

– …Мама, спокойной ночи!

Она даже и не заметила, как Тася легла.

– А ты подмылась? – крикнула через дверь.

– Да!

– Руки помыла?

– Да!

– Что, и зубы почистила?

– Да! – Тася торжествовала. – У меня в «Споки» напоминалка!

– Ну хорошо, сейчас зайду к тебе попрощаться, через минуту.

– А может… не надо? – голос Таси прозвучал напряженно.

– Не надо что? – не поняла Женя.

– Ну, заходить. Мы можем ведь и так попрощаться.

Женя так удивилась, что захлопнула ноутбук, забыв сохранить изменения.

– Как не надо? – собственный голос показался ей сварливым и глупым, будто курица проквохтала.

Вскочила, хотела войти к Тасе – закрыто. Изнутри почему-то закрыто, хотя защелки там нет.

– Тася, детка! – и снова из нее вылезла какая-то квочка. – Ты что, не хочешь поцеловать маму на ночь? Почему ты закрылась? – она подергала ручку, изменила тон: – С какой стати ты там закрылась? Кто тебе разрешил?

– Я не закрылась, – обиженно проканючила Тася. – Тут просто дверь тугая.

Женя толкнулась плечом, сильно. Действительно, просто тугая, открылась.

Подошла, склонилась над Тасей, засюсюкала, как с трехлетней:

– Ты что, малыш, разве мама обидела своего малыша? Почему мой малыш не хочет со мной прощаться?

– Я не малыш, – сказала Тася серьезно. – И ты меня не обидела. Просто… я не хотела, чтобы ты смотрела на комнату. Ты скажешь, что трэш.

Женя огляделась. Стены комнаты, прямо поверх обоев, были затянуты гладкой, золотистой, с искорками-вкраплениями, тканью. Что-то вроде атласа – она провела рукой, – ну да, и на ощупь как шелк. Но нет, откуда Тася взяла бы столько шелковой ткани? Простая синтетика. Конечно, просто синтетика. Ну а синтетику откуда взяла?.. К белым тюлевым занавескам Тася прикрепила кусочки розовой ленты, завернутые в спиральки, как будто бутоны. На столе – блюдо, хрустальное, из давно похороненного в коробке на антресолях сервиза (сама залезла на антресоли? сама разгребала хлам? и эту ткань золотую, наверное, там же нашла, там вообще какого только мусора нет, давно пора разобрать антресоли), в блюде – вода, в воде чуть подрагивают ароматические круглые свечки в алюминиевых подставках и лепестки роз. Глубочайшая пошлость, сказал бы Набоков, поддельная красота. Творческая свобода ребенка, сказал бы журнал, на который Женя работала, самовыражение и фантазия, не ограничивайте, поощряйте. Да, поощрить. В конце концов, она ведь старалась, все сделала аккуратно и даже местами талантливо. И даже стильно. Кич, конечно, но почему бы и нет. Хвалить ребенка. Иначе ребенок начнет отдаляться.

– Какая прелесть, – сказала Женя. – Это у тебя комната принцессы такая?

На стене над кроватью, пришпиленный к золотому атласу, висел Тасин рисунок – тот, который она нарисовала на викторине. Желтоволосая, зеленоглазая принцесса в короне. По краям листа – аккуратно прорисованная карандашом «под дерево» рамочка. Неплохой, на самом деле, портрет. Даже хороший. Карандашный – хотя обычно Тася рисовала фломастерами. Есть симметрия. Горизонтальная и вертикальная оси… Соблюдены все пропорции. Но и легкая неправильность тоже присутствует, придает лицу выразительность. А глаза… Удивительно, как семилетний ребенок изобразил такие живые глаза. Верхнее веко слегка прикрывает радужку, под ним мягкая тень. А между нижним веком и радужкой как раз расстояние. И ластиком намечены две светлые линии, от уголков к зрачку, эффект «влажного глаза». И даже блик приклеился слева к зрачку, в нем отражение чего-то… окна?

– Это комната феи, – сказала Тася. – Покои феи в волшебном замке. И на портрете не принцесса, а фея.

– Очень красивая. Ты молодец, удачный рисунок.

– Я ведь показывала тебе этот рисунок. Ты сказала, что трэш.

– Я была не права, – Женя погладила Тасю по волосам.

– Да, правда?

– Правда. Это не трэш.

Тася расслабилась – даже волосы будто стали мягче, податливей. Золотистые локоны…

– А теперь я еще лучше рисую, – затараторила Тася. – Потому что у моей «Споки» есть такая программа, «Пэйнтлайф», это обучение рисованию, и я вышла уже на второй уровень, мне так нравятся эти уроки, я умею рисовать человека и лошадь, еще натюрморты, букеты….

Стало стыдно – маленькие иголочки ткнулись в глаза и горло. Ее дочку учит рисовать игровая приставка. Не она, профессиональный художник, а какая-то программа «Пэйнтлайф». Как она допустила такое? Как забросила свою девочку?

Желание все исправить, искупить и загладить, сейчас же, срочно, все наладить, как раньше. Когда в последний раз она пела ребенку на ночь? Год назад? Полтора? Все исправить. Спеть любимую песню. Она гладила Тасины волосы и судорожно вспоминала слова. Про овечку. Про овечку и речку. Хорошая песня…

– Протекала речка, – промурлыкала Женя. – А над речкой мост… На мосту овечка, у овечки хвост, а ну-ка – раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… Семь-шесть-пять-четыре…

– Мам!

– …три-два-один. Давай вместе! Пересохла речка, обвалился мост, умерла овечка, отвалился хвост, а ну-ка раз-два-три-четыре-пять…

– Мама, мне не хочется эту песню.

– Это же наша любимая?

– Она мне больше не нравится.

Не обижаться. Ребенок не виноват. Она сама виновата…

– А какая нравится?

– Про фей.

– Про фей я не знаю.

– Да ничего, мне «Споки» споет. У меня тут есть, в колыбельных… – Тася почиркала тонким пальчиком по экрану. – Я ее на ночь слушаю.

– А мне можно с тобой послушать? – спросила Женя.

– Если хочешь, можешь послушать первый куплет, – Тася засунула планшет под подушку и закрыла глаза.

Не обижаться. Послушать. Поцеловать и тихонько выйти.

– «Пять фей», – сладко проворковала «Споки» из-под подушки.

Заиграли свирели, вступила скрипка, затем хрустальный, дрожащий от нежности женский голос:

Каждая фея обнимет сестер,

Вместе они разведут костер,

Вместе в котле приготовят еду,

Вместе веночки сплетут в саду,

Вместе купаться пойдут в пруду…

Женя поцеловала Тасю в макушку и тихонько вышла из комнаты. Странная песня. Как будто бы не с начала.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – сонно сказала Тася.

5

Спасибо «Нянюшке».

«Споки» дарит радость каждому человеку.

«…Марьяна оторвала руки от лица и сделала несколько судорожных глотков воды. Слезы текли по ее щекам.

– Негодяй! – сказала она, и глаза ее яростно блеснули. – Вы не знаете, как я его ненавижу!

– Все знаю, знаю, – спокойно сказала Надежда и снова почувствовала, как под шелковой блузой подрагивают прозрачные, тонкие крылья. – Пожалуйста, успокойтесь. Я здесь, чтобы вам помочь.

Ее глаза смотрели на плачущую Марьяну мудро и твердо…»

– Вот мать твою, – сказала Женя недоделанной эльфу-психологу.

Глаза отсутствовали. Ну то есть так, только общий контур, серые овальные провалы, в них кругляшки – как монетки в глазницах покойника. Чертов компьютер, почему-то не сохранил последние изменения. Ведь правый глаз был готов уже полностью, а левый оставалось слегка довести. Теперь опять все по-новой. Так. Радужка будет у нас зеленая, изумрудно-зеленая… Но не пронзительная, а приглушенная, смазанная, как излизанное волнами стекло от разбитой бутылки. Такие стеклышки бывают не только на море, в реках тоже бывают…

– Я наполню речку и построю мост, – загудела Женя, чтобы веселее работалось.

…Верхнее веко слегка прикрывает радужку, вот так… Под ним мягкая тень… Оживлю овечку, нарисую хвост, а ну-ка… Между нижним веком и радужкой как раз расстояние… Раз-два-три-четыре… Теперь наметим две светлые линии, от уголочков к зрачку, эффект «влажного глаза»… пять-шесть-семь… Немного детская техника, но редакторше нравится… Семь-шесть-пять-четыре… Приклеим блик к зрачку, слева, в нем отражается – что в нем должно отражаться? – окно кабинета. Или нет, лучше эта дура, Марьяна. Которая «отрывает от лица руки». Женя хихикнула. Представила руки, выдранные с мясом из щек.

«…– Это гнев говорит в тебе, – Надежда незаметно перешла с пациенткой на «ты», чтобы создать атмосферу доверия. – Убей в себе гнев, смири свою гордость, прости своего мужчину.

– Простить его? Этого подлеца?!

– Простить, простить, – с доброй улыбкой кивнула Надежда, и крылья ее под блузкой затрепетали. – Прими его таким, как он есть. Не задавай ему лишних вопросов, мужчину они отпугнут.

– Но ведь тогда я так и не выясню, с кем он спал!

– Оно и к лучшему, – Надежда прикоснулась к руке Марьяны. – Оно и к лучшему, дорогая…»

Она сохранила изменения и хотела уже закрыть файл, но что-то удержало, какая-то невидимая заноза. Как будто что-то забыла. Что-то важное, очевидное. Невроз, – сказала себе Женя, продолжая ощупывать мысли и память на предмет непонятной занозы. – Обыкновенный невроз. Психолог Надежда объяснила бы его недоебом. Ну то есть, конечно, другими словами: «Вам не хватает любви и тепла».

– Да, не хватает, – она взглянула в бутылочные глаза Надежды на мониторе – и вдруг поняла. Нащупала застрявшую в сознании занозу и пошевелила за кончик.

Эту Надежду, эту психологиню-эльфийку, – она же ее своровала. Не сейчас, а тогда еще, две недели назад, когда иллюстрировала первый рассказ, – украла лицо, весь образ. Украла у Таси. С того самого рисунка, нарисованного на викторине, висящего сейчас в детской. На всякий случай она залезла в «отправленные» и сверила даты – да, так и есть. Рисунок она отправила редакторше утром двадцать второго. А в «Нянюшке» они с Тасей были вечером двадцать первого. Потом пришли, у Таси температура была под сорок, она лопотала что-то бессвязное, плакала, в рисунок этот тыкала пальчиком, и Женя влила в нее жаропонижающего сиропа, кое-как уложила, через каждые пять минут бегала проверять лоб, а редакторша заваливала письмами и эсэмэсками: «ну где?», «когда?!», «срываем дедлайны», «ужас!», и она нарисовала – урывками, по наитию, наскоро, – и в полшестого утра отправила… «Спасибо, душевно!».

Она приаттачила картинку к письму и ткнула в «отправить». Похоже – и ладно. Когда-нибудь они вместе с Тасей посмеются над этим. А сейчас в душ. Она любила принимать душ, когда заканчивала рисунок. Как будто смывала с себя, как когда-то, маслянистые пятна краски и запах – хотя от нынешней ее высокотехнологичной работы не оставалось ни пятен, ни запаха, одна только усталость, ощущение сухой стеклянной пыли в глазах.

– Протекала речка, а над речкой мост…

Вот привязалось… Струйки воды щекотали грудь и живот, она сделала потеплее. Еще красивая грудь. Еще торчит, не обвисла, а никому не нужна… Потеребила соски, они послушно и доверчиво сжались, принимая это за ласку, вспоминая прикосновение мужских пальцев, путая собственное тело с чужим. Удивительно, до чего легко обмануть свою грудь и свой клитор. Женя выдавила на себя из тюбика лужицу молочно-медовой слизи, размазала по животу и груди, обмакнула средний палец правой руки, привычно раздвинула в густых проволочных зарослях гладкие створки, нащупала теплую скользкую жемчужину в устричной мякоти… А ну-ка раз, два, три, четыре… Это Даня придумал сравнение с устрицей и с жемчужиной… Он говорил, что там у нее пахнет морем и солеными водорослями… Семь-шесть-пять-четыре-три… Но нет, не жемчужина, жемчужина неживая, песчинка, замотанная в карбонат кальция, нет, в ней – другое, в ней маленький, но живой, пульсирующий замыкательный мускул, он управляет ее движениями, ее пульсом, он закрывает и раскрывает ее мягкие створки, распахивает ее, разламывает, как перезрелую раковину…

Какой-то звук. Неправильный, неуместный, тревожный. Она выключила воду и замерла, в колючей измороси мгновенно остывших капель. Звук металлической палочки, аккуратно ковыряющейся в замке. В ее замке. Ни у кого нет ключа от их дома. Никто не может сейчас прийти… Удары сердца, все тяжелее и чаще, как будто маятник раскачивается по ту сторону ребер на тонкой холодной цепочке… Хрясть-хрясть. В дверном замке выламывают суставы… Цепочка рвется и падает вниз, а сердце прыгает в горло, подкатывается к самому подбородку и там застревает, конвульсивно подергиваясь. Секунду – тихо. Дальше – звук открывающейся входной двери. Хлопок – закрылась. Снова тихо. Шаги. Шуршание. О господи, там же Тася.

Она отдернула занавеску и вылезла, мокрая, голая, на ледяной кафель. Давилась этим застрявшим в горле живым комком, дрожащими пальцами схватила маникюрные ножницы, единственное в ванной «оружие», уронила их в раковину, снова схватила, но в то же время спокойно и отстраненно, как незаинтересованный наблюдатель, отметила, что замоталась в махровое полотенце и поправила волосы перед зеркалом, прежде чем выйти к тем, кто к ней вторгся, как будто желала соблюсти все приличия…

– Привет, – сказал Даня. – Я подумал, ты уже спишь, не стал звонить в дверь. У меня ведь ключ.

Он зачем-то предъявил ключ, протянул его ей на вытянутой ладони, как драгоценность. Как будто он был Буратино, а она его подружка Мальвина. Как будто ключ был не к двери, а ко всей их жизни вообще. Как будто ключ объяснял четыре года недоумения, тоски и усталости.

С нее свалилось махровое полотенце. Он улыбнулся, виновато и одновременно нахально, глаз не отвел. Она стояла, немая, вся онемевшая, голая, влажная, сжимая побелевшими пальцами маникюрные ножницы, а он разглядывал ее, как выковыренного из ракушки моллюска.

– Какая же ты красивая.

Она подняла полотенце, прикрылась, продолжая наставлять на него эти дурацкие ножницы.

– Я тут вина купил, – он указал на пакет на полу. – И помидоров. И Тасе киндер-сюрприз. – Наморщил лоб озабоченно. – Она ведь все еще любит киндер-сюрпризы?

– Киндер-сюрпризы, – повторила Женя и почему-то вдруг захихикала. – Киндер. Сюрпризы.

Она смеялась, буквально тряслась от смеха, а бесчувственный и внимательный наблюдатель в ней отмечал, что сквозь смех прорываются икота и всхлипы, что из глаз текут слезы и щекотно повисают на подбородке, и что ножницы он у нее осторожно забрал, и что он ее обнял.

– Ты прости меня, – прошептал, касаясь губами уха.

прости своего мужчину

– …Не прогоняй меня, умоляю. Я без тебя не могу. Без вас не могу. Позволь мне остаться.

Она хотела сказать, катись, ты столько лет без нас «смог». Она хотела сказать: ненавижу. Сказать: подонок. Но

это гнев говорит в тебе

ей действительно так хотелось его оставить, не прогонять. Чтобы сжимал ее, умолял, выдыхал в ухо горячие эти слова, которые она столько лет мечтала услышать.

Она хотела спросить: где ты был, с кем ты был, как ты смел, но

прими его таким, как он есть, не задавай лишних вопросов

решила, что спросит позже. Когда-нибудь позже.

Они стояли обнявшись, и его майка пропитывалась влагой ее полотенца. Та самая майка, в которой он когда-то ушел.

– Ты что, носил ее четыре года подряд?

– Нет, я купил себе новые. А эту хранил, чтобы напоминала о доме. Я очень скучал.

Так почему же ты просто не вернулся домой?!

не задавай ему лишних вопросов

– Как хорошо, что я вернулся домой.

Из детской вышла, щурясь на свет, лохматая Тася. Узнала, запрыгала:

– Папа!

Как будто коробка с подарком, которую от нее долго прятали, наконец распечатана.

6

Для тех, кто не смог пройти нашу веселую викторину, компания «Нянюшка» приготовила утешительные призы.

В субботу днем всей семьей пошли в магазин «Интерьеры» на Фрунзенской набережной и купили три недостающих ведерка краски, и это было волшебно. Так бывает. Как будто тебя завернули в тонкую, прозрачную пленку счастья, и ты как спелый экзотический фрукт в дорогом супермаркете, эта пленка покрывает тебя целиком – глаза, и уши, и ноздри, и кожу, и слизистую; и все, на что ты смотришь через свою пленку, прекрасно; и все, к чему ты через нее прикасаешься, золото.

Все было волшебно, все абсолютно. И сама набережная, с ее вычесанным подшерстком тополиного пуха. И скользящие через этот пух длинноногие мускулистые девы, похожие на породистых лошадей, подкованные металлом и пластиком роликов. И провожающая их задумчивым взглядом бабка, с веселыми морщинками вокруг глаз и в уголках рта, с пакетом сдобных обрубков для птиц. И окружившие бабку голуби, тупые и возбужденные, как толпа футбольных фанатов, но все же крылатые, все же дерзкие, дерзновенные, умеющие оттолкнуться от истоптанного, заезженного асфальта, от плевков, окурков и черствых крошек и взмыть в пустой и вечный холод небес. И все эти роскошные магазины декоров и интерьеров вдоль набережной, с бордовыми портьерами, гигантскими канделябрами, бронзовыми стульями, кубическими кроватями и гранитными креслами; захламленные витрины по-хозяйски таращатся на реку в оправе из камня и на застекленный, как дорогая лоджия, мост, как будто и река, и мост – лишь продолжение их дизайнерской линейки товаров.

Еще недавно Женя не понимала и не любила все эти безумные и дорогие предметы. Позолоченный канделябр высотой с человеческий рост – кому он нужен? Кто вообще такой возьмет, даже и за бесплатно, а уж тем более за семь тысяч евро? Теперь она поняла: это в обычной, скучной, серой квартире такой канделябр – абсурд, а вот в их за́мке – они ведь стилизуют свое жилище под замок – он бы смотрелся очень уместно. Жаль, что у них нет лишних семи тысяч евро. А впрочем, это лукавство. На самом деле она ни о чем не жалела и ни о чем не мечтала, потому что имела достаточно. Как будто огромный паззл, который она несколько лет пыталась собрать – и который все никак не хотел превратиться в какую-то цельную, осмысленную картину, оставался беспомощно фрагментарным, – с возвращением Дани не то чтобы полностью сложился, но наконец явил ей в общих чертах главный сюжет ее жизни, основные, самые важные, элементы. Теперь все было. Был Даня, и была Тася, и был ремонт, и по Тасиной просьбе они превращали квартиру в замок, и разрисовывали все вместе стены и потолки, и не хватило краски оттенка Medieval Red Wine, и было лето, и они пошли в магазин и купили недостающие банки, и это было чудесно. Так бывает. Как будто тебя оплодотворили счастьем, и теперь ты просто спокойно его вынашиваешь, и все, абсолютно все, что тебя окружает, дает твоему плоду пищу…

…Они уже свернули на 1-ю Фрунзенскую, когда ветер донес с реки и швырнул им в спины детские крики, веселые и пронзительные, как чаячий гвалт над морем. Женя остановилась и обернулась на голоса, невольно заготовив улыбку, рассчитывая получить еще одно обыкновенное чудо в свою копилку сегодняшних обыкновенных чудес. Играющие на набережной дети – наверное, они бросают хлеб уткам, а может быть, машут руками проплывающим по реке катерам – как это красиво, как это… Как?

Они не играли.

Первым инстинктивным желанием было отвернуться и пойти со своими дальше, домой. Как будто ничего такого не происходит там, у реки. Подумаешь, баловство. Она отвернулась, но сценка, которую она успела увидеть, не вписывалась в череду счастливых событий дня, как непропорционально длинная тень в картинку, изображающую безоблачный полдень. Картинку необходимо было исправить, устранить недочет.

– Да-ань, – пропела она призывно, – может, сходишь, посмотришь, что там?

Он оглянулся на реку:

– А что смотреть? Там просто дети играют…

– Вот именно, – поддакнула Тася. – Идемте скорей красить стены.

– Они не просто играют, – нерешительно возразила Женя. – Они пытаются кого-то столкнуть… Вниз, в реку.

– Да ладно, – Даня взял ее за руку. – Тебе показалось. Пойдем.

Он потянул ее за собой, но Женя уперлась. Впервые с той ночи, когда он вернулся домой, его прикосновение было ей неприятно. Его рука казалась какой-то неправильно теплой, как пластиковый корпус чуть перегретого игрой-стрелялкой планшета.

– Надо сходить, – Женя высвободилась.

– Мы не пойдем, – нахально сообщила Тася. – Ты, мам, как хочешь, а мы – домой.

– Это не ты решаешь, – одернула ее Женя.

К ее изумлению, Даня к воспитательному процессу не подключился. Наоборот, покладисто, как будто он сам – ребенок, сказал:

– Домой так домой.

Потом добавил:

– Я всегда слушаюсь свою маленькую принцессу.

Пока они не скрылись, Женя смотрела им в спины, ощущая, как толкается в горле давно забытая, пионерлагерная какая-то ревность: лучший друг выбирает на конкурсе «А ну-ка, мальчики» не тебя, а твою подружку и идет заплетать ей косички…

Не ошиблась. Они действительно пытались кого-то столкнуть с бетонного парапета. И еще до того, как разглядела его лицо, почему-то уже поняла: «недоразвитый». Виноградов. Отказник.

Виноградов лежал грудью на парапете и ногами бестолково отбрыкивался от нападавших. Левой рукой он скреб гладкий, засранный голубями бетон, стараясь за него ухватиться, правую же почему-то свешивал вниз – будто пытался, как в голливудских боевиках, удержать кого-то над пропастью. Эта поза была настолько правдоподобна, что сначала Женя бросилась посмотреть, нет ли там и правда кого-то (и, конечно, там никого не было, виноградовская рука застыла напряженной лопаточкой, а по темной воде плыла изумрудного цвета бейсболка), и только потом стала оттаскивать от Виноградова озверевших детей.

Их было четверо – два мальчика и две девочки, один из мальчиков – из Тасиной параллели. Они не спорили с ней, не сопротивлялись и не оправдывались – ее вмешательство их слегка раздражало, не более. Послушно и молча они отошли от Виноградова на пару метров – и продолжали стоять, склонив головы набок, как голуби, ожидающие момента, когда прохожий уйдет и можно будет спокойно вернуться к недоеденной падали, которая раньше была их товарищем.

Виноградов сполз на грязный асфальт и сел на корточки, привалившись спиной к парапету. Из носа его стекали сопли и кровь.

– Не уходите, – сказал он Жене спокойно. – Если уйдете, они снова начнут.

Потом добавил:

– Егор не умеет плавать.

– Ты – Егор? – его имени Женя не знала, только фамилию. Он, наверное, действительно с отклонениями, если говорит о себе в третьем лице.

– Я Коля, – Виноградов размазал рукой кровавые сопли по подбородку.

– А кто же Егор?

– Мой друг.

– Он тоже здесь был?

– Он здесь сейчас, – Виноградов ткнул пальцем в пустой асфальт рядом с собой.

Бедный мальчик. Совсем больной.

– Вам не стыдно? – обратилась Женя к обидчикам. Получилось как-то ненатурально, по-мхатовски, самой стало противно. – Вы уроды, – добавила она. – Гаденыши. – Прозвучало естественней.

Дети молча продолжали стоять. На нее не смотрели.

– Я тебя знаю, – сказала она мальчику из Тасиной школы. – Знаю, где ты учишься. Остальные пусть сейчас же назовут свои имена и фамилии.

Это был ее любимый прием, он действовал безотказно, особенно на уродов – медсестер, охранников, продавцов – «назовите фамилию». Невыветриваемый, как старческий пот, страх гаденыша, что его внесут в списки. Иногда в них был еще другой, первобытный страх полузверя: называющий тебя – твой хозяин, овладевший тайной твоей клички, овладеет тобой.

Фокус с именем и фамилией удался: они молча побрели прочь. Постоянно оглядываясь: вдруг она, удовлетворенная, сразу уйдет и можно будет вернуться. Но она не ушла.

Виноградов поднялся и протянул ей руку, как взрослый. На его пальцах чуть лоснились красные пятна – кровь и сопли из носа. Подавив отвращение, Женя пожала эту липкую руку.

– Давай мы твоим родителям позвоним, – сказала она.

– Родителей нет, – Виноградов вытащил из кармана дешевый обтреханный телефон.

– Как… в смысле… они куда-то уехали?

Еще до того, как Виноградов ответил, ее спина и шея покрылись мурашками.

– Они от меня отказались.

– С кем ты живешь?

Вместо ответа он ткнул в кнопку на телефоне и посмотрел куда-то в сторону «Интерьеров». Она услышала, как за деревьями у кого-то пиликает телефон. И как пиликанье обрывается.

– Ба, подойди, – сказал он в трубку и, не дожидаясь ответа, сбросил звонок. – Егор вам хочет что-то сказать, – Виноградов склонил голову вправо, изображая, что внимательно слушает кого-то невидимого.

Мурашки снова защекотали спину и грудь сухими холодными лапками. Воображаемый друг. Она когда-то читала о таком отклонении.

– Егор говорит, раз вы нам помогли, он тоже сделает вам доброе дело.

– Как в сказке, да? – как можно более мягко спросила Женя.

– Как в сказке, – Виноградов был очень серьезен. – Вы совершенно правильно поняли.

Явилась бабка – та самая, что кормила голубей хлебом. Вблизи ее морщины уже не казались веселыми. Ее восковое лицо выглядело так, будто она плотно прижималась им к металлической сетке, пока воск остывал. Она деловито зацапала Виноградова за руку и потащила к пешеходному переходу, старательно не глядя на Женю. Женя неловко шла следом за ними. Им было, собственно, по пути.

– Егор говорит, он должен прийти к вам в гости, – обернулся к ней Виноградов. – Иначе он не сможет сделать доброе дело.

– Молчи, молчи… – забубнила бабка. – Не сочиняй мне… А то в больницу…. Не сочиняй мне… А то в больницу…

Старухин голос звучал монотонно и глухо, как будто внутри нее, в животе, проматывалась заезженная допотопная пленка.

– Вы где-то рядом живете? – настаивал Виноградов. – А то мы с Егором могли бы к вам пойти прямо сейчас.

Женя шла молча, отстукивая подошвами мысли. Больной. Сумасшедший. Этот ребенок – не наша проблема. Больной. Сумасшедший. Как правильно отказать сумасшедшему?..

– Не сочиняй мне… – снова включилась бабка. – И к людям не приставай. Ты мальчик больной… Тебя люди в дом не пустят… Ты мальчик больной…

Вдруг стало стыдно. Противно и стыдно, что эта карга произносит вслух ее мысли. Озвученные заунывным старческим голосом, они казались особенно подлыми.

– Ну почему же, – громко сказала Женя. – Мы будем рады, если к нам придет Коля.

– Вместе с Егором, – упрямо сказал Виноградов.

– Не сочиняй мне…

– Я правда думаю, что будет очень мило, если Коля зайдет, – сказала Женя старухе.

– Он мальчик больной, – испуганно сообщила старуха.

– Ничего. Не страшно.

7

Пятую фею попутает бес,

Четвертая фея спрячется в лес,

Третья заплачет по мертвой сестре

И ее сожгут на костре.

Колыбельная

– Зачем ты его привела? – зашипела Тася, когда Виноградов пошел мыть руки. – Он же отказник!

– И что?

– А то, что он недоразвитый! Ему «Споки» не продали.

У Таси было побелевшее от злости лицо. Такую Тасю Женя раньше не видела.

– Мне очень не нравится, когда ты так говоришь. Ведь он же не виноват, что у него такие проблемы. Его нужно, наоборот, поддержать…

– Но это его проблемы. А ты привела его к нам. В наш замок. А он… а он… – голос у Таси дрожал, – привел с собой кого-то невидимого!

Женя с трудом сдержала улыбку. Какая же Тася еще все-таки маленькая! Такое трогательное отсутствие грани между реальной жизнью и вымыслом. Она ведь и правда верит, что к ним в дом пришел «невидимый кто-то». Она боится этого незримого гостя, поэтому злится… Другие дети, наверное, тоже его «клюют» по этой самой причине. Они боятся. Они готовы поверить в его сумасшествие.

– Нет никакого невидимого Егора, – зашептала Женя. – Он думает, что видит его, но это просто фантазия, в которую он слишком сильно поверил. Но мы-то знаем с тобой, что на самом деле здесь только Коля. И Коля – болен, у него психическая болезнь, ему нужно помочь…

Она замолкла: Виноградов вернулся на кухню.

– Егор хотел бы познакомиться с Тасиным папой.

– А моя мама считает, что ты сумасшедший, – по-пионерски сказала Тася.

Он посмотрел на Женю усталым, совершенно не детским взглядом и спокойно кивнул:

– Мы знаем.

– Чай с конфетками! – фальшиво пискнула Женя. – Папу тоже сейчас позовем.

– Нет, он спит, не буди, не надо, – затараторила Тася.

…Пошла за ним, но Даня и вправду спал: на спине, в одежде, на застеленной кровати. Это было странно: обычно днем его невозможно было уговорить полежать, даже когда он болел. И на спине ненавидел спать. Она наклонилась и осторожно коснулась губами его лба – не горячий. Скорее наоборот. Какой-то слишком холодный. Как будто она поцеловала кусок пластмассы.

Как будто он неживой.

Но он дышал, конечно: грудь поднималась и опускалась ритмично. Она открыла настежь окно: в комнате густо пахло не успевшей подсохнуть краской. Ремонт в их спальне был уже, можно сказать, завершен. Она заметила, что Даня докрасил те места, на которые не хватило Medieval Red Wine. Свою спальню они вместе с Тасей назвали рубиновым залом.

Стены цвета рубинов.

цвета крови

Стены цвета вина, которое пьют из старинного кубка.

эти кубки бывают, кажется, в форме черепа

Дурнота подступила к горлу кисло-едким ошметком. Что-то было неправильно, неестественно и в самой комнате, и в спящем в ней человеке. Из-за этого путались мысли и укачивало, как на серпантине. Словно легкая асимметрия, едва заметное нарушение пропорций. Голова занимает чуть меньше места на цветастой подушке, чем ты ожидаешь. Кисть, расслабленная во сне, должна бы свисать немного иначе. Указательный палец не может быть вровень с мизинцем, на рисунке это бы было ошибкой… Указательный палец должен быть немного отставлен, он как бы продолжает ладонь. И все тени… о Господи, неправильно лежащие тени. Они все должны быть чуть короче, и угол неверный…

Женя плотно закрыла глаза. Не бывает. Так не бывает. Это просто от нервов. Нарушение зрения. Сейчас все пройдет.

И действительно, когда открыла глаза, полегчало. Все нормально. Тени как тени. Пальцы как пальцы. Может быть, они все-таки зря остановились на этом винно-багровом цвете. Слишком он агрессивный, кричащий. Раздражает зрительный нерв.

Она чмокнула Даню в щеку (обыкновенная, очень даже теплая щека!) и вернулась на кухню к детям.

Виноградов и Тася сидели за столом молча и старательно не смотрели друг на друга. В идиотских чашках с котятами (Тася выклянчила год назад в магазине) остывал пахнущий половой тряпкой чай. Вроде только с утра заварила, и был такой ароматный, а теперь – как будто неделя этой заварке…

Тася крепко прижимала к животу «Споки», как будто защищая от какой-то угрозы. Виноградов равнодушно пожирал «коровок» из хрустящего пластикового пакета. На столе справа от себя он положил три развернутых конфеты, к которым не прикасался. Вероятно, для «друга».

– Даня спит. Будем пить чай без него, – сообщила Женя.

– Он не шпит, – Виноградов тискал во рту бежевую сахарную мякоть «коровки». – Его прошто нет.

– Бред! – взвизгнула Тася и замахнулась на Виноградова костлявой тоненькой ручкой. – Мой папа есть!

– Давай мы просто покажем Коле нашего папу, – примирительно встряла Женя. Она жалела, что притащила этого шизофреника, или кто он там, в дом.

– Нет! – взвизгнула Тася еще пронзительней. – Не будем показывать! Ему здесь не зоопарк!

Виноградов улыбался жуткой дебильной улыбкой. В уголках его рта застыл янтарный конфетный сироп.

– И твоего папы нет. И никакого за́мка здесь нет. Егорка знает, в какую игру ты играешь…

– Уходи! Уходи! Уходи! – заскулила Тася. – Мама, выгони их отсюда! Пусть они оба уйдут!

– Егорка хочет спеть вам песню про фей, – заявил Виноградов. – Каждая фея обнимет сестё-о-о-р, – загундосил он. – Вместе они разведу-ут костё-о-о-р, вместе в котле приготовят еду-у, вместе веночки сплету-ут в саду-у-у, вместе купаться пойду-ут в пруду-у-у… – Он пел, старательно вытягивая грязные губы в трубочку. – …Но пятую фею попутает бе-е-ес, четвертая фея спрячется в ле-е-ес, третья фея притаится в саду-у-у, вторая фея почует беду-у-у, а первую утопят в пруду-у-у, пятую фею попутает бе-е-ес, четвертая фея спрячется в ле-е-ес, третья укроется в чугунном котле-е-е, а вторую вздернут в петле-е-е…

– Ну все, хватит! – Женя стукнула рукой по столу. – Коля. Иди домой.

– Хорошо, – он продолжал улыбаться. – Но Егор ведь еще не успел показать вам, как на самом деле выглядит ваша квартира. Он ведь только начал…

стены цвета засохшей крови и неправильно лежащие тени

– А ну вон пошел! – заорала Женя.

Виноградов перестал улыбаться и прикрыл рукой голову, как будто ожидая удара.

– Я сначала должен позвонить бабушке, – прошептал он.

В голове стало горячо от стыда. Испугала больного ребенка. Наорала на него. Истеричка. Злобная сука.

– Извини меня, Коля. Давай, конечно, позвоним бабушке. А ты, Тася, иди пока к себе в комнату.

Тася молча ушла, обнимая «Споки».

– Забери меня, бабушка, – сказал Виноградов в трубку и тихо захныкал.

8

С первых дней использования игровой приставки между ребенком и «Споки» возникает сильная ментальная связь.

Эта связь не вредит вашему чаду, напротив, способствует укреплению физического, умственного и психического здоровья.

Старуха увела его быстро, но это не помогло. Женя дала им с собой горсть «коровок» и яблоко. Она надеялась, что, когда за мальчиком закроется дверь, все снова станет как раньше – как утром, как накануне, сочным и праздничным. Но вот он ушел – а все вокруг так и осталось подпорченным. Как будто над полом пополз холодный сквозняк. Как будто под слоем краски Medieval Red Wine возникла тонкая трещина – едва заметная хрупкая ниточка пустоты, которая скоро оплетет стены сплошной паутиной.

Как будто прозрачная, гладкая пленка счастья, в которую Женя была запеленута, порвалась. И все, что снаружи, оказалось холодным и грубым.

Холодным был дом – она закрыла в спальне окно, но сквозняк никуда не делся.

Холодным был Даня – проснулся в плохом настроении, весь вечер смотрел телевизор, на вопросы отвечал односложно.

Холодной и грубой была их дочь – сидела в своей комнате, закрыв дверь и уткнувшись в «Споки», а когда Женя пришла сказать, что ужин готов, по-хамски окрысилась:

– Вообще-то надо стучать.

– Вообще-то это решаю я, – разозлилась Женя. – Стучать или нет. Я устанавливаю правила в этом доме.

– И папа, – тихо дополнила Тася.

– Да. И папа, – Женя сделала каменное лицо.

– А папа считает, что ко мне в комнату надо стучать.

Женя почувствовала, как волна холодного бешенства прокатилась от живота к голове, захлестнула гортань, а потом глаза – не слезами, а как будто толченой стеклянной крошкой. Покатав на языке и проглотив эти стекла, она сказала противно дрожащим голосом:

– Папы слишком долго тут не было, чтобы он мог указывать мне, как «надо». Тебе ясно? Ясно?

Тася равнодушно кивнула.

– Я решила, – Женя сделала ударение на «я», – что с сегодняшнего дня дверь в твою комнату должна быть всегда открыта. Это ясно?

– Нет, – ответила Тася.

– Что конкретно неясно? – отчеканила Женя, ненавидя себя за эти армейские интонации. Так нельзя с ребенком. Так нельзя говорить с ребенком.

– Все ясно, – Тася спокойно чиркала пальчиком по экрану «Споки». – Но моя дверь должна быть закрыта.

– Тут нет никакой твоей двери! – взвизгнула Женя.

Тася аккуратно, словно хрустальное блюдо, положила «Споки» на стол, потом встала, подошла к двери и закрыла ее прямо перед Жениным носом. Не рывком, не захлопнула – спокойно так затворила, с чувством собственного достоинства.

Не сам жест, а именно вот это спокойствие привело Женю в ярость. Превратило в волосатую бешеную макаку, скачущую по деревьям, ломающую лапами ветки, пытающуюся сбросить собственного детеныша вниз.

Хотя на самом деле она ведь Тасю не трогала. Что она сделала – так это плечом распахнула дверь, влетела в Тасину комнату, выхватила у нее «Споки» из рук и с силой швырнула об стену; экранчик подернулся рябью, по полу покатились пластмассовые детали… Но вот ребенка она не трогала, нет. То есть буквально – она к ней даже не прикасалась. А уж тем более не толкала, не била. Тем жутче было смотреть на то, что случилось дальше.

Тася упала – просто сидела, а потом вдруг упала, ударившись виском об угол стола. Лицом уткнулась в замалеванный золотистой краской паркет и так и осталась лежать. «Ну можно, мамочка? Пусть моя комната в нашем дворце будет золотая», – некстати вспомнила Женя. Она смотрела на неподвижную Тасю и несколько долгих, бесконечных секунд не понимала, как следует поступить и что вообще происходит. Все виделось ей через какую-то мутную, парную завесу – как будто от Таси ее отделяла штора для душа с потеками влаги. И даже когда в глазах и голове прояснилось и Женя двинулась к дочери, она как будто бы ощущала на щеках и на шее слизистое прикосновение этой странной преграды.

Она взяла Тасю на руки и уложила ее на диван. Пощупала пульс – слава богу – послушала дыхание: ровное. Ни одного заметного повреждения на лице, ни капельки крови. Но без сознания. И бледная. Бледная. Такая, что страшно. Она подумала, что, кажется, в этих случаях бьют по щекам, – но суетливо отбросила эту мысль. Она не будет бить своего ребенка. Тем более, по лицу. Тем более, без сознания. Какая-то сонная, тяжелая тупость навалилась опять. Ее ребенок лежит без сознания. Что делать?.. Где Даня?..

Она пошла, как сомнамбула, в спальню. Дани не было – ни в спальне, нигде. Она не помнила, когда он ушел и куда. И разве он попрощался? есть что-то важное, что нужно сделать прямо сейчас. А Дани нет… есть что-то. Трудно вспомнить, что важно, когда вертлявый тоненький червячок вгрызается в мякоть твоего потемневшего счастья. Когда гнилыми яблоками стучат в голове вопросы: а вдруг он снова ушел надолго, ушел насовсем? есть что-то срочное А вдруг он больше никогда не вернется? А вдруг опять безнадежная полнолунная собачья тоска? И она снова мать-одиночка. Одна с ребенком. С неподвижным ребенком… О господи, срочно. Она вдруг вспомнила, что нужно сделать прямо сейчас, и кинулась звонить в «скорую».

9

Игровая приставка «Споки» выполнена из водостойких, огнеупорных, ударостойких материалов.

– Тяжелое состояние, – лицо врача негодующе скомкалось. – Ваших рук дело?

– Что вы имеете в виду? – Женя в который раз поправила на Тасе одеяло, которое, впрочем, и так лежало нормально и не сбивалось, потому что Тася не шевелилась. Она поняла, что он имеет в виду, но обвинение было настолько нелепым, что просто не умещалось в сознании.

– Имею в виду: вы сделали это с ребенком?

– Я никогда не бью своего ребенка, – сказала Женя бесцветно, как будто зачитывала правильный текст с невидимой бегущей строки. – Не применяю физических наказаний. Она упала. Ударилась об угол стола. И потеряла сознание. Что нужно сделать. Скажите, что нужно сделать. Вы заберете ее в больницу?

– «Она упала», – передразнил ее врач. – А вы такая вся в белом. Приедет «скорая», все исправит, починит, так вам кажется, да? Да? А это вот, – он кивнул на валяющуюся на полу «Споки». – Это вот я тоже должен чинить?!

Все это было настолько дико, что Женя выплыла из своего горя, как будто утопленник со дна холодного омута, и нервно хихикнула.

– При чем тут «Споки»? – она подобрала с пола гаджет и отвалившиеся детали. – Почему вы говорите про «Споки», вместо того чтобы оказывать помощь ребенку? Ну-ка, давайте, назовите мне вашу фамилию, имя, отчество. Я напишу на вас жалобу.

– Да на здоровье, – заклинание не подействовало. – Коганович Яков Михайлович. А что до жалобы – так это я ее на вас напишу. И передам в соответствующие инстанции. У вас типичный случай намеренного причинения вреда. Так что на гарантийный ремонт вы, женщина, не рассчитывайте. Пугать она меня еще будет!.. Вы за свой счет все будете оплачивать, ясно? Гарантия не распространяется на ваш случай. «Она упала»!.. Головой надо думать, прежде чем что-то портить!..

– Вы что такое… какая гарантия?! Что вы такое несете?

Да он ведь псих. Он не поможет ребенку. Он невменяемый абсолютно. Они теряют драгоценное время. И почему он тут один, без медбрата? Где стетоскоп, где аптечка?!

– Вы кто такой?! – завопила Женя, но тут же себя одернула: с психами нужно спокойно. Спросила кротко: – Ваш пункт «скорой помощи», он при какой больнице находится?

– Не при какой при больнице, – ответил Коганович по-хамски. – По вашему вызову была переадресация в компанию «Нянюшка». Типичные жалобы. Типичные симптомы. Характерные при повреждении корпуса или софта.

Коганович встал и вынул из Жениных рук «Споки» и две детали. Она не сопротивлялась. Возникло ощущение, что мир может пойти трещинами и рассыпаться от любого ее движения и лучше замереть и не шевелиться. Как Тася.

Мыча под нос, Коганович принялся вставлять в «Споки» отвалившуюся пластиковую пластину.

По-прежнему стараясь не шевелиться, Женя сказала:

– Моей дочери нужна помощь.

– Конечно, нужна, – не отрываясь от «Споки», кивнул Коганович.

– А вы занимаетесь этой игрушкой.

– А я как раз и оказываю вашей дочери первую помощь, понимаете, женщина?

«Женщина», – повторила про себя Женя. Звучит по-библейски. И создал он женщину из ребра… Или нет, наоборот, по-научному: она просто особь женского пола, остальное не важно. Понимаете, женщина. Нет, она не понимала. Тупая самка.

– Не понимаю.

Коганович оторвался от «Споки» и катапультировал колючие кустики бровей в верхнюю часть лба, изображая не то удивление, не то ужас.

– А вы, женщина, пользовательскую инструкцию к «Споки» читали вообще? Договор ведь подписывали? Пункт шестой, безопасность – что в инструкции, что в договоре. Там все очень четко прописано, для особенно одаренных. – Коганович закатил глаза и с заунывными бродскими интонациями принялся цитировать наизусть. – «С первых дней использования игровой приставки между ребенком и «Споки» возникает сильная ментальная связь. Эта связь не вредит вашему чаду, напротив, способствует укреплению физического, умственного и психического здоровья. Однако резкое насильственное прерывание данной связи сопряжено с серьезной угрозой здоровью и даже жизни. По этой причине строго не рекомендуется наносить какие-либо повреждения (ломать, ронять, царапать, опускать в воду, заменять детали, держать над огнем) игровой приставке «Споки». В случае таких повреждений у ребенка могут возникнуть осложнения (при полном выведении «Споки» из строя – вплоть до комы). Компания «Нянюшка» не берет на себя ответственность за жизнь и здоровье вашего чада в случае намеренной порчи игровой приставки. Однако следует заметить, что приставка «Споки» выполнена из водостойких, огнеупорных, ударостойких материалов, благодаря чему вывести ее из строя окончательно практически невозможно».

Коганович заботливо крякнул, закрепляя в корпусе «Споки» деталь.

– Я постараюсь запустить приставку в безопасном режиме, – сообщил он. – Но повреждения софта серьезные. Готовьтесь к перебоям – плюс будет отсутствовать ряд игр и программ. В течение двух дней вам необходимо оплатить полноценный ремонт «Фэйри Роузи» в офисе «Нянюшки» по месту покупки. Везти «Споки» в офис не нужно, вы поняли меня, женщина? Ремонт будет произведен удаленно. Ребенку – постельный режим. И пусть пьет больше жидкости.

Он подошел к Тасе и положил «Споки» на стул рядом с ней. Экранчик светился – не так, как обычно, а очень мутно, но все же. Внутри приставки что-то недовольно потрескивало.

– Загружается, – прокомментировал Коганович, очень гордый собой.

– Она без сознания, – тупо сказала Женя. – Как она может пить.

– Сознание будет возвращаться, – Коганович зевнул.

Тася закашлялась и открыла глаза.

10

Привет-привет!

Я твоя Фэйри Роузи, я снова проснулась!

Если я засыпаю – это ненадолго, не бойся.

Я всегда буду рядом с тобой, обещаю.

Игровая приставка «Споки».

Больше, чем просто игры.

Навсегда вместе.

Остаток вечера Тася то выплывала из своего странного забытья, то погружалась в него опять. К ней приходил еще один врач (Женя вызвала платного, из частной клиники), но подтвердил – очень вежливо и печально – слова Когановича. Ментальная связь. Необходимость ремонта. Другого лечения нет. В его практике много схожих примеров.

Мысли ворочались тяжело и как-то бесчувственно, как после выхода из наркоза. Она попробовала испытать гнев. Да что же это творится. На эту «Нянюшку» нужно в суд подавать. Такое делать с детьми.

Но гнева не было. И возмущения не было. Лишь бесконечное желание загладить вину – и страх, что шанса не будет.

Вернулся Даня, сказал почему-то как Коганович:

– Твоих рук дело.

Потом опять куда-то ушел. Она подумала: да, моих. На мне грех.

Когда сознание возвращалось к Тасе, она лежала в обнимку со «Споки» и гладила гладкий розовый корпус, фигурки фей, их волосы, лица. Водила пальчиком по экрану, пытаясь реанимировать какие-то важные игры. Казалась грустной и слегка приторможенной – но на Женю вроде не злилась. Скорее, ей было все равно. Женя сидела рядом с ней на кровати, держала за руку, читала вслух книжку, давала чай с лимоном, мятой и сахаром. Еще недавно Тася любила болеть именно потому, что получала «оптом» сразу месячную поставку внимания. Теперь она как будто не замечала, что Женя рядом. Она тихонько вытаскивала свою руку из Жениной, чтобы удобнее было обнимать «Споки». Она не слушала, как Женя читает, не смеялась в нужных местах. Она послушно пила сладкий чай, но вкуса не ощущала.

Она хотела просто быть со своей «Фэйри Роузи» – остальное не имело значения. И когда «Фэйри», замерцав, вдруг чернела и выключалась (а это случалось практически каждый час), она засовывала ее глубоко под подушку, закрывала глаза и мгновенно выключалась сама.

– Поспи, малыш, – говорила Женя, хотя и знала: Тася не спит. Во сне лицо не становится таким белым. И не заостряется нос.

Весь вечер Женя названивала в офис «Нянюшки», было занято, наконец дозвонилась, сообщила о «случайной поломке». Сотрудница сразу сменила тон, стала разговаривать неприязненно, а Женя заискивала и без конца извинялась. В итоге добилась разрешения приехать к ним утром и оплатить ремонт – который, как обещала девица, займет не более суток. Сумма оказалась немаленькой, но это было, конечно, неважно.

После этого от сердца слегка отлегло. Завтра утром она поедет и все исправит. Когда Тася спала (все-таки Женя старалась даже про себя использовать именно это слово), она ни на чем не могла сосредоточиться – только сидела в Интернете и искала похожие случаи. Нашла много. Пока читала блоги и форумы, вся взмокла, несколько раз впадала в страшную панику, но столько же раз испытывала бесконечное облегчение. Истории начинались у всех либо плохо, либо очень плохо

уронила споки – у ребенка нарушения речи

выбросила из окна чертову игрушку сын не может ходить

поцарапали

выкинули в мусор

спрятали

разломали

болевой синдром

задыхается

теряет сознание….

в коме

…финал всегда был счастливый. Компания «Нянюшка» ремонт осуществляла оперативно, в течение дня после оплаты все «Споки» неизменно начинали снова работать без перебоев, а все дети снова чувствовали себя прекрасно, и в доме воцарялись мир да любовь.

Ни одного возмущенного отзыва про «Нянюшку» не было. Зато все дружно ругали какую-то «перепрошивку».

мое личное мнение лучше всегда идти официальным путем а не покупать кота в мешке

не делайте глупостей остерегайтесь перепрошивки у шарлатанов

…Где-то ближе к полуночи Тася в очередной раз очнулась, полезла в «Споки», очень хотела включить свою любимую колыбельную, про фей. Сначала программа не запускалась, и Тася уже стала хныкать, жалко и тоненько, как годовалая, а Женя предложила вместо этого спеть про овечку, но Тася трясла головой и отказывалась… – а потом, когда уже не надеялись, когда Тасино хныканье стало переходить в настоящую истерику, экран вдруг мигнул, и ласковый женский голос – голос, идеально подходящий для утешения больного плачущего ребенка, – сказал:

– «Пять фей».

Свирели, скрипка, хрустальные колокольчики…

Каждая фея обнимет сестер

Вместе они разведут костер…

Женя поцеловала Тасю в лоб, потом в кончик носа и встала.

Вместе в котле приготовят еду.

Вместе веночки сплетут в саду.

Вместе купаться пойдут в пруду…

– Закрой дверь, мама, – слабым голосом попросила Тася.

– Исключено. Ты серьезно больна, и я должна тебя видеть и слышать.

Прозвучало неправильно. Прозвучало слишком жестко, ультимативно. Так не следует говорить с больными детьми. С ними следует говорить медовым, ласковым, утешающим голосом «Споки»…

– С открытой дверью тебе самой будет лучше, малыш, – она машинально попыталась сымитировать воркование «Споки», но получилось ненатурально. Как реплика второсортной актрисы, играющей лицемерную мачеху в мексиканском кино.

Тася закрыла глаза и ничего не ответила.

Пятую фею попутает бес,

Четвертая фея спрячется в лес,

Третья фея притаится в саду,

Вторая фея почует беду,

А первую утопят в пруду.

Женя сидела за столом и нарочито громко, с шуршанием и хрустом, листала журнал. Она хотела, чтобы Тася не думала, что она слушает песню, доносящуюся из детской. Она действительно хотела бы не слушать эту жуткую песню. Но дверь была открыта – и она слышала. Слышала каждое хрустально звенящее слово:

Пятую фею попутает бес,

Четвертая фея спрячется в лес,

Третья укроется в чугунном котле,

А вторую вздернут в петле.

Пятую фею попутает бес,

Четвертая фея спрячется в лес,

Третья заплачет по мертвой сестре

И ее сожгут на костре.

Пятую фею попутает бес,

Четвертая фея спрячется в лес,

Будет завтракать там на полянке

И отравится черной поганкой.

Пятая фея будет одна,

Первую фею достанет со дна,

Второй фее с шеи след ототрет,

Третью сестру из золы соберет.

Четвертой сестре даст отвара мясного,

И пятеро будет их снова.

Каждая фея обнимет сестер,

Вместе они разведут костер,

Вместе в котле приготовят еду…

Она не кончалась, эта бесовская песня. Она текла и крутилась, постоянно возвращаясь к началу. Как речь сумасшедшего, как больная кровь в венах, как утопленник в водовороте. По кругу, по кругу.

Вместе веночки сплетут в саду.

Вместе купаться пойдут в пруду…

Но пятую фею попутает бес…

От этих слов, от их кругового вращения кружилась голова, и было холодно, и давило слева под ребрами. Как будто под сердцем, там, где она когда-то носила ребенка, теперь ворочался тугой шершавый снежок и с каждым оборотом все вырастал, вырастал, давил… От этих слов невозможно было вздохнуть – и еще от тех, что чернели в журнале, рядом с ее рисунками.

Она ведь листала его уже много раз, этот номер. Она читала рассказ про психолога-эльфа несколько раз. Сначала до того, как его иллюстрировать, потом после. Как же она могла не заметить? Как могла не сравнить?

«Какая же ты красивая, – страстно шепнул Аркадий, прижимаясь губами к ее волосам и жадно вдыхая их аромат. – Не прогоняй меня, умоляю. Я без тебя не могу. Без вас не могу. Позволь мне остаться».

«Я эту майку хранил, чтобы она напоминала о доме. Я очень скучал».

«Как хорошо, что я вернулся домой».

«Я всегда слушаюсь свою маленькую принцессу».

Все эти слова. Эти и еще десятки, сотни других, которые Даня говорил ей с тех пор, как вернулся домой. Все не его. Все – чужие, глянцевые слова…

Она вдруг осознала, что понятия не имеет, дома ли сейчас Даня. За этот вечер и ночь он несколько раз появлялся и исчезал. Когда появлялся…

как привидение

…заходил к Тасе, маячил где-то на периферии зрения, гремел посудой на кухне, но с ней ни разу не заговаривал.

как привидение, привидение

Стало так страшно, что она побежала в спальню (он был на месте, спал, уткнувшись лицом в подушку), включила свет, все лампы, растолкала, сказала, нужно поговорить.

Он был какой-то совсем заторможенный – впрочем, у всех бывает со сна. Сел в кровати. Глаза бессмысленные, как лоснящиеся круглые пуговицы с темной точкой посередине. Потер их пальцами, круговыми движениями, как будто бы начищая. Слюняво чавкнув, разлепил губы:

– После того, что ты совершила, мне трудно с тобой говорить.

бинго

Снежок в груди завертелся в три раза быстрее, потом сорвался и соскользнул куда-то в низ живота. Герой рассказа, байронический пятидесятилетний безработный (но он потом разбогатеет), такую фразу говорил своей стервозной жене-изменщице (но она потом исправится).

– Ты можешь сказать то же самое другими словами?

Он тускло уставился на нее – без удивления, без выражения вообще. Она спокойно, как будто рассматривала неудачную картинку в журнале, отметила, что у Дани нет тени. Но в ту же секунду, как будто невидимый художник принял претензию к сведению, тень выползла и прилипла к стене расплющенным темно-багровым головастиком.

он не спит его просто нет

«Неровная краска, – почему-то подумала Женя. – Неровно, буграми застывшая краска».

егорка знает, в какую игру ты играешь

– Тебя здесь нет, – сказала Женя и закрыла глаза.

– Ты сумасшедшая, – Даня стал натягивать штаны. – Я не бросаю тебя только из жалости.

А эту фразу говорил не тот, безработный, а, наоборот, банкир. Неверный муж одной из пациенток психиатра-эльфа. Потом он тоже исправился. Потом они все исправились.

Она не открывала глаза, пока не услышала, как хлопнула дверь в коридоре.

егорка знает, в какую игру ты играешь

11

Устали от недоверия и разобщенности в семье?

Устали, что все решают за вас?

Вам надоело, что кое-какая компания берет на себя слишком много и вертит вашим чадом как куклой?

Хотите сами контролировать свое чадо и полноценно участвовать в жизни ребенка?

Перепрошивка. Недорого, быстро, надежно.

Беремся за любые модели «Споки».

– А где ваш масик? – Мария окинула Женю настороженным взглядом. – Вы плохо выглядите, Евгения.

Стайка токующих мамаш резко замолкла – будто увидели птицу другой породы.

– Тася приболела, – прощебетала Женя как можно более легкомысленно. – А я немного не выспалась.

Мария сощурила безумные глаза:

– А с игровой приставочкой все в порядке?

– Все замечательно, – Женя машинально потеребила ремешок сумки. Там, в сумке, лежал конверт с нужной суммой. Она отвезет конверт в «Нянюшку», и все будет в порядке. Они починят. Все встанет на свои места и будет в полном порядке. И зря она сюда притащилась – нужно было ехать прямиком в «Нянюшку». А то, что ночью… То, что ей мерещилось ночью, – нервный срыв, так бывает. Когда волнуешься и не спишь, так бывает. Не надо было приходить сюда, в школу…

– Детишки редко болеют, когда их «Споки» исправны, – сказала стоящая тут же, в стайке, классная руководительница. На ней было белое платье с кружавчиками, облегавшее жирную задницу. Почему она, интересно, не на уроке?..

– Как это верно, Наталья Михайловна! – восторженно взвыла Суходольская.

– Я беспокоюсь за Тасю, – сказала Наталья Михайловна металлическим голосом. – Мы все беспокоимся.

– Вы лучше бы беспокоились, что урок уже начался, а вы здесь стоите, языком зацепились, – огрызнулась Женя.

Наталья Михайловна захлопала глазами, как кукла, которую то кладут, то ставят в вертикальное положение.

– Вам следовало бы знать, – укоризненно вступилась Мария, – что наши детки, Евгения, давно уже организуют себя сами. Ведь в «Споки» есть программа совместного обучения, которая помогает не только сплотить коллектив, но и задать определенную планку…

У школьных ворот показались старуха и Виноградов. Остановились. Она не переставала что-то бубнить. Он молчал, на нее не глядя. Она его подтолкнула. Он замотал головой. Она замахнулась. Он заслонился рукой. Она вцепилась в его руку и поволокла за собой на территорию школы. Он что-то сказал. Она отпустила. Он медленно пошел сам. Она скрылась за воротами. Вся сценка выглядела как хорошо отработанный клоунский номер.

– Евгения, вы не слушаете… Вам разве не интересно…

– Мне интересно, – Женя медленно пошла наперерез Виноградову.

– Недоразвитый… – зашуршали за спиной голоса мамаш.

Не надо, не надо. Не надо с ним разговаривать. Надо просто уйти.

– Отстаньте! – шарахнулся Виноградов. – Я бабушку позову.

– Коля, мне нужно с тобой поговорить, – очень тихо, чтобы мамашки ее не услышали, произнесла Женя.

– Мы с Егоркой не хотим говорить. Вы нас выгнали.

– Прости… простите. Я была не права. Пожалуйста, Коля.

– Нет, – он попытался ее обойти.

– А как же доброе дело? Помнишь, как в сказке? В награду за то, что я за тебя заступилась…

– Егор говорит, вы не дали ему сделать доброе дело. Теперь он вам ничем не обязан.

– А ты не мог… вы не могли бы поговорить со мной просто так? Что ты имел в виду, когда сказал, что Тасиного папы нет? Пожалуйста, это важно. Просто у нас… кое-что случилось. Я испортила «Споки».

Виноградов сощурился – недобро, по-взрослому, – и наклонил голову набок. Потом кивнул и глянул на Женю с кривой улыбкой:

– За просто так ничего не бывает. Особенно в сказках. Но если вы исполните нашу просьбу, мы ответим на три вопроса.

– Хорошо, – согласилась Женя. – Что я должна сделать?

Ну что за бред. Зачем играть в какие-то дурацкие игры с больным ребенком…

– Скажите, громко, чтобы все слышали: «Я испортила чертов «Споки»!»

– Зачем?!

– Допустим, чтобы Егорка повеселился.

– Нет. Этого я делать не буду.

– Ну, как хотите, – Виноградов быстро зыркнул по сторонам и направился обратно, к школьным воротам.

– Ты не идешь на урок?

Он повернулся:

– Вы так ничего и не поняли. Там нет никакого урока.

– А что там есть? – тупо спросила Женя.

– Там игрушки.

– Какие игрушки?

– Такие, как ваша Тася.

Она смотрела, как Виноградов уходит, а позади нее мамаши смотрели, как она смотрит.

– Евгения, вы нас прямо пугаете. Зачем вы с ним разговаривали?

– …Вы ведь знаете, что он – отказник.

– …Его нужно изолировать.

– …Такие, как он, опасны для таких, как мы и наши детки.

игрушки, такие, как ваша Тася

Она повернулась к стае:

– Какие «такие» – мы?

Мамашки переглянулись.

– Мы – люди, которых осчастливила компания «Нянюшка», – сказала Наталья Михайловна торжественно и звонко, как вожатая на пионерской линейке. – Люди, у которых есть «Споки».

– «Споки» дарит радость каждому человеку! – отрапортовала Мария.

– …«Споки». Изменит мир к лучшему.

– …«Споки» решит все проблемы и принесет в ваш дом праздник.

– …«Споки». Больше, чем просто игры.

– Теперь вы, – Наталья Михайловна дотронулась до Жениного плеча. – Почувствуйте радость. Скажите про «Споки» несколько теплых слов! Ну? «Споки»… – она выжидательно улыбнулась. – «Споки»…

– Я испортила чертов «Споки», – сказала Женя.

Виноградов ждал ее за школьной оградой.

– Три вопроса, – деловито произнес он. – И давайте уже быстрее.

В голове гудело. Мысли сталкивались и долбились в невидимую преграду, как жуки в банке.

– Почему тебе не продали «Споки»? – брякнула Женя.

– Глупый вопрос, – прокомментировал Виноградов. – Но Егорка говорит, что это нормально. В сказках тоже сначала всегда задают какой-то глупый, бесполезный вопрос… Мне не продали «Споки» из-за Егорки. Потому что им нужны свободные дети, чтобы в них спокойно играть, а я уже типа занят. Та тварь сказала, я уже принадлежу кому-то. Но это неправда. Мы с Егоркой – друзья, он мне не хозяин, у нас равноправные…

– Какая… тварь?

– Это второй вопрос. И уже не такой глупый. Но мы с Егоркой ответ на него не знаем. Только знаем, что эти твари, которые продают «Споки» и потом через них управляют людьми, – сами они точно не люди. Возможно, инопланетяне. – Виноградов рассеянно засунул указательный палец в ноздрю. – Ну, или, там, роботы…

– Ты сказал, Дани нет.

– Вопрос?

– Даня – мой муж. Тасин папа. Кто… Что он такое?

– Он ничто. То есть, наверное, он где-то и правда есть, а может быть, умер, об этом мы ничего не знаем. Но он не вернулся. Егор говорит, его нет в вашем доме. Он просто элемент игры про волшебную фею, которая исполняет желания. Его создала Тася. Она учится делать все более сложные штуки по мере того, как игрок выводит ее на новые уровни. Это был ваш последний вопрос.

– Что мне делать?!

– Вы уже задали три вопроса. Егорка устал. Он хочет гулять. Он не хочет рассказывать, как справиться с тварью.

– Сам ты тварь, – прошептала Женя. – Сам ты тварь, сам ты сумасшедшая тварь!

– Егорка обиделся, – констатировал Коля. – Он больше вам никогда не поможет.

Виноградов вытащил из носа бурую козявку, пристально ее рассмотрел и скатал пальцами в шарик. Снова внимательно изучил, словно этрусский жрец, гадающий по внутренностям животного, и засунул в рот.

– Сегодня что-то случится, – он сделал глотательное движение. – Сегодня вас попутает бес.

Она смотрела, как он косолапо уходит, держа за руку пустоту, которая была ему другом.

12

– Мы понимаем вашу озабоченность, но возврат и обмен товара не производится, – пропела девушка в розово-золотистом костюме феи и переливающемся платке.

– Мне не нужны деньги, – сказала Женя. – Не надо возвращать деньги. Хотите, я даже добавлю еще вот эти, – она потрясла конвертом. – Только отключите моего ребенка от этой вашей системы!

– Какой системы? – изумилась девушка-консультант. Из-под платка выбивалась белая и сухая, сожженная перекисью прядь. – Что значит «отключить»? С первых дней использования игровой приставки между ребенком и «Споки» возникает сильная ментальная связь…

– Это я уже слышала.

– …Эта связь не вредит вашему чаду…

– Ты можешь заткнуться? – взвизгнула Женя. – Робот! Чертова кукла! Верни мне ребенка! Верните мне мою дочь, нормальную, полноценную дочь!

– Возврат товара не производится, – спокойно сказала «фея». – Ваше поведение неадекватно. Ваше состояние нестабильно, – она заправила прядь в платок. – Мы вынуждены будем принять меры.

Что-то в этом жесте, одновременно мягком и механическом. Что-то в ее позе. Не слова, нет, а пластика анимационного 3D-персонажа – вот что было последней каплей. Женя вцепилась в блестящий феин платок и сорвала с ее головы. Схватила за волосы – сухие белые патлы. Дернула со всей силы. Хотелось услышать пластмассовый треск, звук рвущихся ниток. Хотелось оторвать эту кукольную башку, и вытащить вату, или поролон, или гранулы, или чем она там набита внутри, и разбросать по офису «Нянюшки»…

Треск и правда был – едва слышный электрический стрекот. По руке, по обеим рукам, по телу прошла волна боли, докатилась до ног и снова рванула вверх, в солнечное сплетение, в пищевод, в горло, в десны и зубы.

Явился охранник. Брезгливо, двумя пальцами взял Женю за плечо и вывел на улицу.

– Приятного дня, приходите в «Нянюшку» снова, – сказала фея ей вслед.

Во рту был вкус металла и тухлятины, как будто она лизала ржавый мусорный бак. Она побрела к метро. В горле стоял ком, его никак не удавалось сглотнуть. На лестнице в переходе ее толкнули. Потом еще раз.

– Перепрошивка? Перепрошивочка?

Вертлявый шелудивый мужичок с плакатом «Все виды ремонта», болтающимся на груди, и с черной файловой папкой в руках настырно заглядывал Жене в глаза – и, как только перехватил ее взгляд, принялся листать папку. В прозрачных файликах замелькали отсканированные фотографии под жирными красными заголовками «ДО» и «ПОСЛЕ». На «до» были дети с болезненными, злобными лицами, сидящие в одиночестве, бессмысленно уставившиеся в экраны «Споки». На «после» – те же дети, с теми же «Споки» в руках, только румяные и счастливые, прижимающиеся к не менее румяным родителям.

– Перепрошивка, – снова пробормотал мужичок. – Перепрошивочка. Если денюшка есть.

Женя прижала к себе сумку с конвертом и ускорила шаг. Шелудивый устремился за ней по переходу.

– Перепрошивка в течение суток… Любые модели…. В любом состоянии… Я сам отец… Многодетный… А что еще делать, женщина… Нам, родителям, в безвыходной ситуации… Ведь ни судов на них нет… Правда, женщина?… Нет на них никакой управы… Что остается?… Остается перепрошивочка, нелегально… Но аккуратно! И удаленно! В смысле качества – идеально!..

13

Вместе в котле приготовят еду.

Вместе веночки сплетут в саду.

Вместе купаться пойдут в пруду…

Настроение было отличное. Пока ехала в метро, вдруг подумала: почему бы не завести котика? И тут же, как по заказу, в переходе обнаружилась бабка, не по погоде укутанная в шерстяное пальто, с полосатым замученным котенком в корзине. У котенка и у бабки одинаково гноились глаза.

– Сколько стоит? – спросила Женя.

– В добрые руки. На счастье.

…В квартире пахло ремонтом и чем-то затхлым. Краска застыла на стенах бурыми струпьями. Под потолком кружился хоровод мух.

– Такой вот у нас тут за́мок, – сказала Женя котенку. – Придется все переделывать.

Котенок чихнул и написал на ее туфлю.

Тася спала у себя, свернувшись калачиком вокруг «Споки». Даня сидел за столом на кухне, неподвижный, с прямой спиной.

– Уходи, – сказала ему Женя спокойно. – Даже если ты настоящий, уходи насовсем.

– Ты совершаешь ошибку, – отозвался Даня очередной смутно знакомой фразой. – Зачем отказываться от счастья, когда оно так возможно?

– Мы и без тебя будем счастливы, – Женя попыталась протереть котенку глаза (на одном обнаружилось бельмо), но он зашипел и вывернулся из рук.

– «Споки» решит все проблемы и принесет в наш дом праздник, – сообщил Даня.

– Убирайся, – сказала Женя. – Тася – моя.

– Возврат товара не производится, – хрустальным женским голосом произнес Даня. На его майке были вышиты золотые соцветья планет.

– Ты умер, – Женя закрыла глаза. Представила, как он встает и уходит. Как хлопает дверь в коридоре.

Хлопнула дверь в коридоре. Она открыла глаза и пошла в комнату к Тасе. Экран у «Фэйри» серебристо светился.

– Заработала, – улыбнулась Тася. – Смотри, она заработала, мама.

Женя погладила Тасю по голове, потом пальцем провела по теплому, согретому Тасиным телом корпусу «Споки». Теперь все будет иначе. Это будет совсем другая игра. Они придумают все правила вместе. Они сочинят красивые новые песни. И дверь всегда будет открыта.

Пришел котенок, запрыгнул к Тасе на одеяло. Его глаза были большие и чистые, зеленые, колдовские.

Content

Анна Старобинец
Икарова железа (сборник)

Икарова железа

Сити

Поводырь

Паразит

Граница

Злачные пажити

Споки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13