Сахаров Василий

Кубанская Конфедерация

Василий Сахаров. Кубанская Конфедерация. Пенталогия

Солдат

Пролог. Северный Кавказ. Станица Зольская. 05.05.2060

Патронов оставалось два рожка, гранат нет, поддержки нет, тяжёлое вооружение ещё в прошлых боях потеряли, и, похоже, нашему славному гвардейскому батальону приходит полный пиндык. Сейчас «индейцы» перекурят, анаша их торкнет, они насваем сверху закинутся, подтянут миномёты, накроют нас огнём, а потом пройдут поверх наших окопов и добьют выживших.

Мля, говорил мне поселковый староста, сиди в родном лесу и не вылезай в большой мир, так нет же, на романтику и приключения меня, долбоноса лесного, потянуло, сбежал из родного села и в армию ушёл. Тогда мне казалось, что всё замечательно, в один из лучших отрядов во всём нашем государстве попал. Да уж, теперь‑то я понимаю, что «попал» реально.

Из блиндажа до меня донёсся рёв комбата, полковника Ерёменко, который в очередной раз по рации общался со штабом нашего экспедиционного корпуса:

— Пидоры! Суки! Попомните моё слово, если я выживу, лично вас, тварей, кончу! Ушлёпки! — На некоторое время его голос стих, но ненадолго. — Чего ты меня лечишь, ге‑не‑рал сраный? Какая на хер позиция, какие фланги? Я тебе нормальным русским языком говорю, что ни справа, ни слева, на несколько километров вокруг никого нет, и мы здесь одни остались. Ты нас подставил, скотина! Да пошёл ты, мудак!

Ерёменко, как никто похожий на медведя, огромный, здоровый мужик под два метра ростом, всклокоченный, в незастёгнутой разгрузке, с АКМом в правой руке, вылетел из блиндажа и присел на пустой ящик рядом с входом.

— Козлы! — выдохнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу! — После этих слов комбат достал из нарукавного кармашка камка смятую пачку сигарет без фильтра, вынул одну скомканную белую бумажную палочку и обратился ко мне: — Саня, дай прикурить.

Приподнявшись, я перекинул ему коробок спичек и спросил:

— Что, Иваныч, плохо наше дело? — Я был фамильярен с полковником, но сейчас это не играло никакой роли.

Полковник прикурил, затянулся во всю мощь своих сильных лёгких, с наслаждением выдохнул и ответил:

— Да, Санёк, дела наши не слишком хороши, но мы ведь — гвардия и, значит, будем стоять насмерть, чтоб им всем пусто было. Ты как, готов к подвигу?

— Ага, — ответил я, а что я ещё мог сказать?

— Вот и правильно, — вновь затягиваясь сигареткой, философски заметил Ерёменко. — Пройдись по окопам, сержант, посмотри, сколько наших бойцов в живых осталось.

— Это я и так знаю, после крайней атаки считал — сорок два солдата и два сержанта.

— А кто второй сержант?

— Исмаил‑ага.

Ерёменко швырнул бычок в стенку траншеи, и он, ударившись о земляной откос, сыпанул искрами и упал ему под ноги. Комбат тоскливо вздохнул и сказал:

— Получается, Сашко, что ты теперь мой зам.

— Это так важно, командир?

— Командная цепь всегда важна. — Он приподнялся, выглянул из нашего укрытия и добавил: — Всё, сержант, «индейцы» миномёты на высотку вытягивают, и у нас осталось десять минут.

— Десять минут, — я в задумчивости посмотрел на небо, — это неплохо.

Комбат прикурил ещё одну сигаретку, сплюнул с губы прилипший табак и вслед за мной задумчиво посмотрел на синее небо, которому было безразлично, сдохнем мы сегодня здесь или останемся жить. Затянувшись, он спросил:

— Что думаешь, сержант, есть там наверху кто‑то, кто примет наши души в некий рай?

— Без понятия, Иваныч, никогда всерьёз не размышлял над этой темой.

— Ну да, конечно, ты молодой ещё. — Он усмехнулся и спросил: — А помнишь, как ты к нам попал?

— Помню, — улыбка растянула мои пересохшие губы, — такое надолго запоминается.

— Хорошее время было.

Ответить Ерёменко я не успел, так как нам стало не до разговоров. В воздухе противно завыли мины, мы спрятались в блиндаж, а смертоносный груз, посылаемый «индейцами», падал на наши позиции и перепахивал землю. В блиндаже нас сидело трое: комбат, связист Костик Свиридов и я. Мы надеялись, что сможем переждать время огневого налёта в укрытии, а после этого принять бой с «индейцами» и ещё какое‑то время подёргаться, но надежды наши не оправдались. В хлипкие перекрытия блиндажа сверху ударила начинённая взрывчаткой мина, и последнее, что я почувствовал в тот день, была непомерная тяжесть земли, обрушившейся на мою спину.

Глава 1. Кубанская Конфедерация. Посёлок Лесной. 16.11.2056

Бежал я долго, и лёгкие уже отказывались прогонять через себя воздух, лицо было исцарапано ветками, а полушубок измазан в болотной грязи и изорван сразу в нескольких местах. Хотелось упасть на покрытую первым снежком землю, ухватить прохладу в ладони, размазать эту смесь по лицу и хотя бы таким способом остудить его, горящее от прилившей к щекам крови. Нет, останавливаться было нельзя, и, превозмогая усталость, пересиливая слабость тела, я заставлял себя переставлять ноги и бежать.

Позавчера мне исполнилось семнадцать лет, и, по меркам родного государства, я стал совершеннолетним. Празднование этого события у меня, сироты, пять лет назад оставшегося без родителей и проживающего на попечении общины, в батраках у старосты, выглядело вполне обычно: распитие самогона на конюшне с товарищами, такими же, как и я, временно подневольными работягами, и здоровый сон. В общем, день как день и прошёл он вполне предсказуемо. Мой последний день в родном посёлке Лесном, который расположился в лесах неподалёку от хребта Пшаф с одной стороны и городом Горячий Ключ с другой.

Ситуация вышла из‑под контроля около полуночи, когда ко мне в каморку проникла Верка, младшая дочка старосты, крепкая двадцатилетняя деваха, весьма разгульного образа жизни, которую батя никак не мог пристроить замуж. Не сказать, чтоб она была страшненькая или имела какой‑то физический недостаток, врать не буду. На вид Верка вполне нормальная и довольно симпатичная девушка, вот только мужиков любила сверх всякой меры, и, наверное, не было в нашем посёлке такого представителя сильного пола, с которым развесёлая Старостина дочка не провела бы ночь. Хм, видать, пришла и моя очередь.

Не зажигая восковой свечи, стоящей в изголовье моего топчанчика, Верка скинула с себя шерстяное платье и залезла ко мне под одеяло. Тело её было жарким, хотелось обхватить его руками и мять, прикасаться ладонями ко всем манящим выпуклостям, но было как‑то боязно. Впрочем, девушка полностью взяла инициативу на себя, и у нас всё сладилось очень даже удачно, три раза подряд.

Уснули мы в обнимку, а когда рано утром я проснулся, то обнаружил, что надо мной нависают четыре бородатых лица. Одно лицо принадлежало старосте Никите, крепкому дяде с мощными кулаками, местному корольку, а три других — его амбалистым сыновьям: Семёну, Игнату и Петру.

— Вставай, зятёк. — Староста ласково, как родному, улыбнулся мне, обнажив жёлтые прокуренные зубы.

Мне стало не по себе от таких слов, и я оглянулся на Верку, которая показала из‑под одеяла свою сонную растрёпанную мордашку и недоуменно разглядывала отца с братьями.

— Чего это, сразу зять? — попробовал я отмазаться. — Дядя Никита, что за дела? Ты ведь знаешь, я теперь свободен и сам определяю, что мне делать и куда идти? Какой зятёк? Ничего не знаю.

— Ах ты, курвец, — улыбка не только не покинула лицо старосты, но стала ещё шире, — мою девочку, цветок нераспустившийся, совратил, а теперь в кусты? Нехорошо так поступать, Сашко, неправильно. Придётся тебе жениться на моей дочке. Ты не переживай, свадьбу в три дня сыграем, дом вам выделю, хозяйство какое‑никакое, коровку, свинок, и станешь ты справным крестьянином, честным жителем Лесного.

— А если я не соглашусь?

— Тогда назовём тебя насильником и кастрируем, всё по закону.

— Папаня, — вклинилась в разговор Верка, — а чего это вы здесь? — Она, как сытая кошка, потянулась всем своим дебелым телом, и её горячее бедро коснулось моего.

— Да вот, доча, замуж за Сашку Грамотея тебя выдать хочу. Ты не против?

Верка повернулась ко мне, окинула оценивающим взглядом и своими словами подписала мой приговор:

— Нет, не против, справный мужик и мужем хорошим будет. Молод, правда, конечно, но это ещё и лучше.

— Ну, — староста встал с табуретки, на которой сидел, — раз все согласны, счастья и любви вам, дети. Благословляю вас. Совет и любовь, как говорится.

Никита и его сыновья покинули мою комнатку, а я задумался. Да, хитёр староста, одним махом два дела делает: дочку беспутную пристраивает и меня, единственного грамотного человека из молодёжи, кто в посёлке живёт, на землю сажает. Зря я с ним на прошлой неделе разговор завёл, что в город уйти хочу, ой, зря. Оно‑то, конечно, жениться я не против, и хозяйство завести, и дом, и детишки чтоб были, психология деревенская во мне крепкие корни пустила, но в семнадцать лет о свадьбе думать рановато, и не с Веркой мне моё будущее виделось.

Тем временем дочка старосты потянулась ко мне, поцеловала в губы и, склонив голову на мою грудь, сказала:

— Ты не подумай, Сашка, я тебе верная буду. Ты только будь со мной всегда и ублажай почаще.

— Верунчик. — Приподнявшись, я взглянул на девушку и спросил: — О чём ты говоришь? Ты мне не нужна, вот и весь сказ.

— Куда ты денешься, дурашка. — Её руки шаловливо заскользили по моему обнажённому телу. — Сбежать ведь всё одно не выйдет, а папаня — он такой, сказал, что кастрирует, значит, так и сделает. Ведь нам хорошо было ночью, правда?

— Хорошо‑то хорошо, ты баба горячая, спору нет, но мне здесь не место, да и подло это — подставлять меня так.

— Жизнь такова, Сашенька, а ты ничего изменить не сможешь, так что покорись и прими всё как есть.

— Ну ладно, — решил я схитрить, — раз уж дело так повернулось, пойду нам дом присматривать.

— Подожди, не спеши, — Вера обхватила меня руками и навалилась сверху, — давай ещё разок.

В общем, пришлось ублажить ненасытную деваху ещё разок и только после этого выходить на двор. Здесь меня уже ждали мои вчерашние собутыльники, которые, вот же сволочи, прекрасно знали, что со мной должно было произойти, и от души были этому рады. Понимаю их: перекинули стрелы на меня и от Верки, с которой неоднократно на сеновале валялись, на некоторое время избавились.

— Поздравляю! — Первым ко мне подлетел Ефим, небольшого росточка мужичок, должник Никиты. — Теперь ты, Сашка, большой человек в посёлке — будешь зять самого старосты.

— Пошёл ты, — толкнул я его в грудь. — Чего не предупредил?

— Успокойся. — Хлопнув меня по плечу, рядом нарисовался Шкаф, каторжник, присланный в посёлок на исправление как рабочая сила, под ответственность общины. — Староста не велел тебя предупреждать, а против его слова в посёлке никто не пойдёт, так что без обид, Грамотей.

— Ладно, — согласился я и направился со двора.

— Саня, — окликнул меня Шкаф, — не дури, Никита всех мужиков предупредил, что ты сбежать можешь, а кто тебя упустит, тот неприятностей огребёт.

— Да‑да, — вторил ему Сивый, ещё один работник старосты, занимающийся ремонтом ворот, — а кому‑то из нас придётся на Верке жениться. Ты пойми, Санёк, нам этого не надо, долги отработаем и по своим дворам разойдёмся. Нам проблемы с Никитой не нужны.

Я направился осматривать новенькие деревянные дома, построенные этим летом и стоящие неподалеку от подворья старосты. Про то, как я стал женихом, уже весь посёлок знал. Кто‑то улыбался, кто‑то посмеивался, а пара молодых девчат, с которыми я только по осени после танцев целовался, печально улыбнулись и, не перекинувшись даже словом, прошли мимо. Вот так вот, ещё вчера Сашка Мечников по прозвищу Грамотей, крепкий статный блондин с серыми глазами, которого природа силой не обделила, был для них желанной партией, а сегодня — всё, запретный плод и чужой жених. Эх, пропади всё пропадом, надо бежать, больше ничего на ум не приходит. Староста думает, что подловил меня, что нет у меня бумаги, личность удостоверяющей, но это не так, в подкладе моего полушубка было зашито свидетельство о рождении, заверенное не абы где, а в городской управе. Так что дело остаётся за малым — добраться до города.

Прохаживаясь по домам, я делал вид, что осматриваю их, готовлюсь к будущему заселению, а сам смотрел в сторону леса, который начинался сразу же за посёлком. К полудню вернулся на подворье старосты, плотно пообедал и обсудил с будущим тестем приданое, которое он давал за Веркой. Надо сказать, по меркам Лесного, приданое было хорошим: стельная корова, три поросёнка, кролики, корма, мебель, одежда и бельё. Некоторые местные парни были бы этому только рады, но я уже определился в своём жизненном пути и, после разговора с Никитой, вновь направился в посёлок. Ещё раз прошёлся по дворам новостроек, улучил момент, когда меня никто не видел, и юркнул к поселковому тыну. Своротив хлипкое подгнившее брёвнышко, пролез через дыру, немного пробежался по зарослям можжевельника и оказался в лесу.

Чередуя бег и шаг, налегке, направился на юго‑восток, в сторону Горячего Ключа, ближайшего городка и нашего районного центра, в котором я мог найти своё спасение. Переходя с горки на горку и не выходя на дорогу, охотничьими тропами, не останавливаясь ни на минуту, я шагал к заветной цивилизации. К вечеру переправился через речку Малый Дыш и остановился на ночёвку. Несколько часов вздремнул у костерка и, проснувшись, до самого утра мечтал о своём будущем и месте, какое я займу в городском обществе. Понимал, что планы мои далеки от реальности, но они отвлекали меня от мыслей о сыновьях старосты, которые наверняка уже вышли из посёлка с собаками‑ищейками на поводках и идут за мной вслед.

Что я знал о том мире, в котором был всего пару раз и который был моей мечтой всю сознательную жизнь? Несмотря на множество прочитанных книг и газет, хранившихся у старосты после смерти моих родителей, не так уж и много. В 2013 году некий американский учёный, смесь гота и анархиста, раздобыл споры чёрной оспы и создал чрезвычайно агрессивный боевой вирус, который распылил над Нью‑Йорком с вертолёта. С этого города и началось его победное шествие по Земле. За три года население планеты сократилось в пятьдесят раз. Вирус выкосил всех, кто не смог от него уберечься, и сгинул, как его и не бывало, и только миллионы гниющих на улицах городов трупов были памятью о его работе. Может быть, вирус исчез окончательно, знающие люди говорили, что такое возможно, если он был запрограммирован на какой‑то определённый срок жизни, а может быть, он затаился до поры до времени в недрах земли и развалинах городов. Никто этого не знал, а по большому счёту и знать не хотел. Выжили только люди с хорошим иммунитетом и те, кто отсиделся в подземных бункерах. Это время было названо Тремя Чёрными Годами.

После Чёрного Трёхлетия наступила Эпоха Хаоса. Выжившие после эпидемии люди, потеряв правительства, наплевав на закон и общепринятые нормы морали, начали бороться за выживание по принципу: убей ближнего своего, пока тебя не убил дальний. Двадцать лет с краткими перерывами продолжалась кровавая вакханалия, в которой было сделано многое из того, что не должно было случиться в обычной жизни. Стартовали ядерные боеголовки, посланные умирающими в подземных бункерах от болезней и голода офицерами, желающими хоть так напомнить миру о своём существовании, взрывались химзаводы, протекали ядерные реакторы, которые некому было обслуживать, а гидродинамический напор рек и озёр сносил плотины. Многие доселе плотно заселённые области обезлюдели, скрылись под водой, были заражены радиоактивными осадками, антисанитария и война за ресурсы выкашивали род людской без всякой жалости, но и эта эпоха закончилась.

Человек — существо стадное, и он не может долгое время быть без общества себе подобных. Люди стягивались в группы, племена, выбирали вождей, правителей, царей и диктаторов. Жизнь налаживалась, казалось, что возможно новое возрождение человечества, возвращение в Золотой Век, но снова, как и встарь, вставали проблемы политики и ресурсов. Каждое государственное и племенное образование, в том числе и Кубанская Конфедерация, в которой я родился и проживал, стремились расширить свои границы, стать сильнее соседей и отвоевать себе место под солнцем.

Конфедерация образовалась из содружества нескольких так называемых республик с центрами в Тихорецке, Кропоткине, Майкопе, Горячем Ключе, Новороссийске, Темрюке и Тимашевске. Столицей этого аморфного образования стал полностью разрушенный в Эпоху Хаоса краевой центр, город Краснодар, из которого объединёнными усилиями республиканских ополченцев и наёмников были выбиты остатки ослабленных голодом и болезнями банд. Прошло ещё двадцать лет, Кубанская Конфедерация подмяла под себя три четверти бывшего Краснодарского края и на данный момент стала островком спокойствия, к которому тянулись беженцы из других мест. Для кого‑то это был рай на земле, место, где можно было почувствовать себя в безопасности, а для кого‑то и жирный кусок, от которого хотелось отломить что‑то для себя.

Кем бы хотел быть я? Чем могу быть полезен большому миру? По большому счёту, сейчас я никто и звать меня никак, обычный сельский парень, грамотный, физически крепкий, молодой и без вредных привычек. Первая моя мысль была пристроиться где‑то в городской управе, хотя бы мелким писарем или делопроизводителем, но, хорошенько подумав, я пришёл к выводу, что, несмотря на всю мою начитанность, мне в этом направлении ничего не светит. Таких как я слишком много, а у меня ни связей, ни денег. Оставался только один путь — военный, так как ни к чему другому душа у меня не лежала. Как говорил покойный папа, мы, Мечниковы, только три дела можем делать хорошо: воевать за родину, людей грабить да в бумагах старых копаться. Что же, наверное, родитель мой покойный был прав. Теперь оставалось только благополучно добраться до города, найти военных, про которых среди поселковой молодёжи ходили легенды, и подписать контракт на службу в армии Кубанской Конфедерации.

Утром, чуть только развиднелось, я снова двинулся в путь и вот, когда я уже прошёл Золотую Гору и подходил к Заречью, незаселённым городским окраинам, позади себя услышал заполошный лай собак. Погоня была недалеко, и, перейдя недавно восстановленный мост через Псекупс, я рванулся в центр. Бежал так, как никогда до сего момента не бегал. На кону были мои яйца, и, думаю, каждый мужчина меня поймёт, они мне были чрезвычайно дороги. Староста — чёрт с ним — не хотел допустить потери своего авторитета, позиция его понятна, а вот у меня на кон была поставлена вся дальнейшая жизнь. Чья ставка больше? Думаю, что моя.

Добравшись до заселённых районов города и отдышавшись, я сразу же подошёл к ближайшему патрулю Народной Стражи. Стражники разглядывали меня с подозрением, но не трогали, так как на спине моего полушубка красовалась надпись «Посёлок Лесной», а значит, для них я был почти своим.

— Господин стражник, не подскажете, где я могу в армию записаться? — обратился я к старшему, серьёзному усатому мужчине средних лет с красной повязкой на рукаве серой шинели и коротким автоматом на груди.

Тот усмехнулся, провёл ладонью по усам и ответил:

— Два квартала прямо, на перекрёстке свернёшь налево и топай до конца, упрёшься в двухэтажное здание из красного кирпича, это и будет военный комиссариат. — Он выпростал из кармана шинели левую руку, посмотрел на часы и добавил: — Сейчас шестнадцать тридцать, вояки работают до семнадцати часов, так что поторопись.

— Благодарю, — бросил я уже на ходу и опять, загнав поглубже усталость, перешёл на бег.

Успел я вовремя, повезло, не заблукал в городских лабиринтах и военный комиссариат нашёл быстро. Заскочив в здание, я сразу же направился к молодому, лет двадцати, офицеру, который сидел в стеклянной будке на проходе во внутренние помещения.

— Здравствуйте, — устало выдохнула моя голова.

— И тебе не хворать, парень, — ответил офицер. — Чего хотел?

— В армию вступить.

— Завтра приходи, все уже по домам разошлись.

— Нет, мне именно сегодня надо, обязательно. Пожалуйста, господин офицер.

— Сказали тебе, завтра, значит, так оно и есть, иди с миром, парень, не нервируй меня. — Голос дежурного офицера приобрёл угрожающие интонации. — Минута тебе, чтоб свалить. Время пошло!

«Вот и всё, — мелькнула у меня в этот момент мысль, — отбегался, ты, Сашка Мечников». Но, видно, удача не оставляла меня в этот день: из коридора появился широкоплечий здоровый мужик в камуфляже, зелёной армейской кепке и при погонах, на которых была видна одинокая, средних размеров жёлтая звёздочка.

— В чём дело, лейтенант? — обратился он к дежурному.

— Товарищ майор, — вскочил со стула офицер и кивнул на меня, — паренёк хочет в армию записаться, но все разошлись. Говорю ему, чтоб завтра приходил, а он не уходит… Может, наряд вызвать?

— Лейтенант, вы в курсе, кто я и зачем приехал в ваш городок?

— Так точно, майор Ерёменко, «покупатель».

— Я лично займусь парнем. — Майор повернулся ко мне, окинул оценивающим взглядом и спросил: — Значит, желаешь контракт подписать?

— Очень. — Мой кивок подтвердил слова.

— Документы в порядке?

Оторвав подкладку полушубка, продемонстрировал грозному майору запаянное в прозрачный пластик свидетельство о рождении.

— Грамотный?

— Да.

— Тогда пойдём со мной, рекрут. — Офицер‑здоровяк развернулся на месте и направился внутрь здания.

Я последовал за ним.

Через минуту мы были в небольшом кабинете, обстановка которого состояла из обшарпанного стола и двух таких же стульев. Расположившись напротив офицера, я приготовился к какому‑то собеседованию, но вояка время тянуть не стал, вынул из стола два бумажных бланка, чернильную ручку‑непроливайку и положил всё это передо мной.

— Где пробелы, впиши фамилию, имя, отчество, дату рождения и подписывай, — сказал он.

— А почитать можно?

Майор почесал короткий ёжик волос на затылке, посмотрел на забранное железной решёткой окно и ответил:

— У тебя осталось восемьдесят секунд, парень. Мой рабочий день оканчивается ровно в семнадцать ноль‑ноль.

— Всё понял, не дурак. — Я схватил ручку, быстро заполнил оба бланка и расписался.

— Вот и хорошо. — Майор забрал бумаги, закинул их обратно в стол, встал, дождался, пока встану я, и провозгласил: — Поздравляю, боец, отныне ты солдат Кубанской Конфедерации и в ближайшие пять лет будешь делать только то, что тебе прикажут. Усёк?

— Да, усёк.

— Херня, а не ответ. Твои слова: «Так точно, товарищ майор!»

— Так точно, товарищ майор! — послушно повторил я.

— Не слышу бодрости в голосе, но на первый раз сойдёт. Пошли в казарму, воин.

Мы направились на выход, и здесь нас ждали двое из трёх братьев Демидовых, Семён и Игнат. Третий, наверное, остался с собаками в Заречье, бойцовые и охотничьи животные в город не допускались. Оба брата что‑то доказывали лейтенанту, а тот только разводил руками и, как только увидел нас, сразу же спихнул возникшую проблему на майора.

— Что такое? — Мой будущий командир резко шагнул вперёд, навис над братьями, и те как‑то сразу стали меньше.

— Мы — братья Демидовы, а вот он, — Семён указал на меня пальцем, — насильник, сбежал из посёлка Лесной. Отдайте его нам, господин хороший.

— Это правда? — Майор уставился на меня.

— Нет, меня жениться заставляют, а я к такому серьёзному шагу ещё не готов.

— Знакомая ситуация, — сам себе пробормотал офицер и обратился к братьям: — Доказательства имеются?

— Какие доказательства? — вскрикнул Семён. — Нам никаких доказательств не требуется, мы сами закон.

— Нет бумаги, нет свидетелей, нет дела, а значит, ваше слово против слова солдата‑гвардейца. Что главней? — Вопросительный кивок в сторону лейтенанта.

— Слово солдата Конфедерации, разумеется, — без раздумий доложил дежурный.

— В общем, так, братья Демидовы. Если вы сильно упёртые, то можете пойти в Народную Стражу, подадите на парня заявление, но мой вам совет: возвращайтесь домой, добычу свою вы упустили.

Братья, поняв, что майор прав, развернулись к выходу и покинули военкомат, а меня определили в казарму, которая находилась во внутреннем дворе, в другом двухэтажном здании.

Так началась моя служба в войсках славной Кубанской Конфедерации.

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Горячий Ключ. 17.11.2056

Итак, я был спасён и начинал новую жизнь. Первый свой вечер в казарме я не запомнил, — ноги гудели, тело ломало, а в глазах памороки стояли, так что единственное, на что меня хватило, скинуть с себя полушубок и забраться под грубое одеяло на деревянном топчане, который ничем не отличался от моего прежнего, в доме Никиты Демидова.

Служба началась на следующее утро, когда в комнату вошёл раздетый по пояс чернявый крепыш лет двадцати пяти, по виду натуральный адыг, похожий на тех людей, которые у нашего старосты иногда мясо закупали, и прокричал:

— Подъём!

Вскочив, я оглянулся и не сразу осознал, где же нахожусь. Протёр глаза, вспомнил вчерашний день и последовал за другими рекрутами, которые поднялись с соседних топчанов. Нас было немного, семь человек всего. Мы вышли в небольшой внутренний дворик казармы, и началась моя первая в жизни физзарядка. В какой‑то древней полуистлевшей книжке, без обложки и, естественно, без названия, я читал про суровые армейские будни, и те описания теперь в общих чертах совпадали с действительностью. Значит, не полностью мы скатились в варварство, остаётся что‑то неизменное в жизни общества, та же самая утренняя зарядка, например. Уже хорошо.

Пробежавшись несколько кругов по небольшому плацу, размялись, отжались, посетили турник и уложились минут в двадцать. В общем‑то, крепыш с адыгейской внешностью гонял не сильно, а так, чисто для отметки, и меня это устроило. Всё же вчерашние нагрузки для организма даром не прошли, да и не ел я ничего целые сутки, какие уж тут зарядки, когда в животе требовательно урчит зверёк и мысли всё больше на пропитание скатываются.

Когда зарядка была окончена, сержант нас выстроил в шеренгу и заговорил:

— Для тех, кто появился вчера, — он посмотрел на меня и косматого, небритого мужика рядом со мной, — меня зовут сержант Ахмедов, я ваш временный командир, и вне строя можете обращаться ко мне просто — Исмаил‑ага. Распорядок дня таков: полчаса вам на помывку и бритьё, затем завтрак и в казарму, обед, казарма, ужин, казарма и отбой. Вопросы?

— Когда уже в часть отправимся? — спросил косматый.

— Торопишься покинуть это гостеприимное место, рекрут? — ухмыльнулся Ахмедов.

— Угу, — оскалился тот, обнажив ряд подгнивших зубов, — климат здесь для моего здоровья вредный.

— Завтра отправляемся, а пока отдыхайте, в батальоне будете бегать без остановок, с утра и до самой поздней ночи. — Сержант указал на высокого парня, стоящего с правого края шеренги, и сказал: — Ты — старший, всё как вчера, я в город, а вы сидите тихо. Если появится майор, скажешь, что ко мне земляк зашёл. Понятно?

— Так точно, товарищ сержант, — вытянулся высокий в струнку.

— Лизоблюд, — еле слышно пробурчал косматый.

— Разойдись! — отдал команду Ахмедов, и мы направились обратно в казарму.

С гигиеной было не очень — зубной щётки нет, порошка чистящего нет, полотенца нет, мыла нет, а есть только ряды умывальников с холодной водой на первом этаже. Вздохнув, поплескал на лицо водицей, обтёрся внутренней подкладкой полушубка и направился в столовую, располагавшуюся совсем рядом. Завтрак ещё готов не был, и, пока ждали команды от поваров, стояли в коридорчике и вели разговор — кто, откуда, что да как и каковы причины, по которым в армию попал.

— Меня Домовым называйте, — сказал косматый мужик, что стоял в строю возле меня. — Кого и как зовут?

— Саня, — представился я.

— Костя Свиридов, — подал голос невысокий щуплый паренёк, подслеповато щурившийся и, казалось, смотрящий на мир с неким удивлением.

— Стас. — Это был высокий, которого сержант назначил старшим.

— Кир и Кор, — за двоих ответил наголо стриженный хлопец с чубом на голове, какой раньше украинские казаки носили, и, кивнув на второго такого же парня, который был его точной копией, добавил: — Мы братья.

Седьмой наш товарищ, пожилой мужчина в рваном пальто с руками, в которые въелась чёрная машинная смазка, снял с головы побитую молью продолговатую шляпу и отрекомендовал себя так:

— Механик Шварц. — Он на мгновение замялся и добавил: — Иосиф Самуилович.

— Вот и опознались, кто есть кто, — вновь оскалился Домовой. — Какими судьбами сюда попали?

— А тебе зачем? — спросил его Стас.

— Чисто для интереса. — Косматый встряхнул своими грязными патлами и слегка ударил себя в грудь:

— Лично я решил новую жизнь начать, а то на меня глава местной Народной Стражи, товарищ Тимофеев, за что‑то зло затаил. Он почему‑то считает, что я криминальный элемент, а я честный бродяга, никому в жизни зла не делал.

Понятно, бродяга — значит воришка.

— Ладно, — Стас опёрся на стенку, — это не секрет. Мне податься некуда, подумал, почему бы и нет, армия — это не самый плохой вариант.

— А мы беженцы с побережья, — опять за двоих ответил хлопец, хм, или это его брат был, непонятно.

Следующим откликнулся Свиридов:

— Говорят, что тем, кто контракт честно отслужит, образование в столичном университете бесплатное. Для меня это шанс.

— А я из Лесного, — сказал я, — со старостой поселковым не поладил, ушёл.

— А ты? — спросил Домовой механика Шварца.

Тот помялся, но всё же ответил:

— Сам‑то я из Туапсинской республики, и так сложилось, что всегда был подле техники. Сначала чинил машины, движки перебирал, а затем освоил автомобиль и стал водителем при одном из торговых караванов. Проработал несколько лет, вошёл в долю с караванщиками, взял кредиты у серьёзных людей, а несколько дней назад, когда мы из Туапсе на Краснодар шли, на Гойтхском перевале нас горцы ограбили. Вот и получается теперь, что домой мне дороги нет, а у вас, конфедератов, вся техника у армейцев. Так что один у меня путь остался — армия.

— Люди, — задал я важный вопрос, которым не озаботился вчера, — а где мы служить‑то будем? Понял только, что в какой‑то гвардии, а что к чему, толком не знаю.

Засмеялись все, и для меня это было несколько обидно.

— Ха, тупица, — больше всех заходился в неприятном смехе Домовой.

— Спокойно, — утихомирил всех Стас и спросил:

— Ты чего, контракт не читал?

— Да как‑то не до того было.

— В Конфедерации армия состоит из трёх частей. Первая — это региональные войска, которые подчиняются непосредственно городским властям тех территорий, на которых они служат. Вторая — войска быстрого реагирования, находятся непосредственно в подчинении столицы, и место их постоянной дислокации — Краснодар. А мы будем служить в Четвёртом гвардейском батальоне. Таких батальонов всего четыре, и по сути это остатки регулярных воинских частей, уцелевших после развала России и переживших Эпоху Хаоса.

Оглянувшись на остальных, увидел, что рассказом Стаса заинтересовался не только я. Видимо, никто из присутствующих этого не знал.

— А почему они — гвардия?

— Ну, сам посуди, у них есть тяжёлое вооружение, оставшееся от старых времён, есть традиции, опыт, старые знамёна, в конце концов, так что самая что ни есть гвардия. Правда, в правительстве их не очень любят и элитой считают свои войска быстрого реагирования.

В это время в коридор выглянула румяная ряшка повара и позвала нас на завтрак, так что интересный разговор прервался.

Надо сказать, что кормили в армии хреново, в чём‑чём, а в этом наши поселковые мужики были правы и не врали ничуть. Я смотрел на жиденькую кашку из какого‑то толокна, сваренную на воде без добавки какого‑либо масла, прозрачный кипяток, обозванный чаем, и на два тоненьких кусочка серого хлеба и недоумевал, неужели так будет теперь всегда. Приплыли. У старосты, помнится, мясо на столе всегда присутствовало, а здесь, видимо, подобное угощение не практиковалось в принципе, по крайней мере для рядовых. Тогда у меня впервые мелькнула мысль, а не променял ли я шило на мыло, но, прикинув, что к чему, всё же решил, что был прав в своём стремлении покинуть посёлок.

Тем не менее есть хотелось, и, тоскливо вздохнув, я приступил к трапезе. Завтрак исчез в моём молодом желудке за пару минут, я по‑прежнему был голоден, но до обеда должен был протянуть и не откинуть ноги от голода. Заметив, как я вёл себя за столом, уже в казарме ко мне привязался Домовой:

— Что, деревня, привык там у себя в лесах сало за обе щеки трескать, а теперь нос от еды воротишь? В обед отдашь свою пайку мне.

— Взял бы да пошёл в леса, — резко ответил я ему, — там рабочие руки нужны, глядишь, тоже сало будешь лопать. Что, работать западло? А насчёт пайки — перетолчешься, фуфломёт.

— Ты за базаром следи, щенок. — Мужик раскинул пальцы веером и угрожающе навис надо мной.

Ничего, шутки эти мне знакомы, каторжник Шкаф в нашем посёлке два года уже живёт, многое успел рассказать про жизнь городскую, в том числе и про то, как надо на такие наезды отвечать. При таких раскладах закон один — бей первым. Подавшись телом вперёд, я резко двинул Домового в горло сжатыми костяшками левой руки, не сильно, но неприятно. Не ожидавший от меня подобного, он пошатнулся, потерялся, а я двинул его с правой в челюсть. Здоровый мужик от одного моего удара рухнул на пол и потерял сознание. К нему тут же подскочил Стас и проверил пульс на шее.

— Живой, — успокоил он меня и спросил: — Где так драться наловчился?

— Само как‑то выходит, — пожал я плечами. — Меня староста поселковый в рабочий день постоянно ставил у быков в хлеву уборку делать, а быки — это сила, только удары понимают. Палкой их бить не разрешали, приходилось руками и ногами работать.

— И долго ты быков бил?

— Пять лет изо дня в день.

— Силён, — уважительно произнёс Стас и присел на свой топчан, который стоял рядом с моим.

— Стас, — спросил я его, — возле столовки мы не договорили, когда ты про гвардию рассказывал. Почему гвардейцев в правительстве не любят?

— Это с самого начала так пошло. Когда всё развалилось, то уцелевшие воинские части выживали за счёт сельских общин, крышевали их и от бандитских набегов защищали, а те в ответ им продукты поставляли и новобранцев. В общем, они независимо жили, и кое‑кто Эпоху Хаоса пережил благополучно, а когда республики решили в Конфедерацию объединиться, то использовали их уже как наёмников, чтобы территории от банд очистить. Как только столицу края освободили, так между вояками и новым правительством был подписан договор, согласно которому армейцы переходят в подчинение президента как его личные гвардейские части. По договору они снабжались всем необходимым в первую очередь и платили им вдвое больше, чем территориальным войскам. Пока они были нужны, правительство им в рот заглядывало, а как Конфедерация окрепла, так многим чиновникам не по нраву их обособленность и привилегии пришлись.

— Интересно рассказываешь. А откуда ты всё это знаешь?

— У меня дядька в Четвёртом гвардейском батальоне долгое время служил, пока ему во время рейда на Приморо‑Ахтарск ногу не оторвало. Пока он был жив, многое мне порассказал, чего большинство граждан и знать не знает.

— Слушай, так куда мы завтра направимся?

— База нашего батальона находится в станице Павловской на границе с землями «беспределов». У нас работа такая будет — бродить по лесам и кончать всяких уродов, которые в Конфедерацию лезут.

— И почему именно мы этим будем заниматься?

— Э‑э‑э, — протянул Стас, — видать, что ты из лесов своих выбирался нечасто. Ладно, слушай. Каждый гвардейский батальон имеет свою особую специализацию, а получилось так опять же с Эпохи Хаоса. Первый батальон возник из Седьмой воздушно‑десантной дивизии, которая в Новороссийске базировалась, они — штурмовики. Второй появился на основе артбригады и некоторого количества мотострелков из Майкопа. Они занимаются обороной и стерегут покой столицы. Третий — это сборная солянка из моряков Черноморского флота. Сам понимаешь, вся охрана нашего побережья на них висит. Это подразделение иногда ещё флотилией называют, хотя у них только пара военных кораблей на ходу, а основа личного состава — морские пехотинцы. Наконец, наш Четвёртый батальон — это всё, что осталось от Десятой бригады спецназа ГРУ, которая в Молькино квартировала.

— Никогда про такой населённый пункт не слышал, где это?

— Это там, где сейчас Саратовские болота. Слыхал про такие?

— Кто же из местных про них не знает? Знаю, бывал там. Мы со старостой туда за лекарственными травами ездили, скупали их у болотников.

— Вот, в самом центре этих болот и был военный городок нашего батальона. Когда наступил Хаос, ирригационные системы сдохли, а вода из Краснодарского водохранилища те места и подтопила. Тогдашний комбриг Ерёменко‑старший поднял людей, заправил всю технику остатками горючего, загрузил боеприпасов, сколько смог увезти, да и покинул часть. С тех пор у Четвёртого гвардейского постоянного пункта дислокации нет, где работа, там и дом.

— Стас, так я не пойму, мы батальон или бригада?

— Батальон, но очень большой. Всё зависит от того, что себе комбат может позволить. Это, конечно, тайна, — он понизил голос, — но небольшая. Батальон — это только название, на деле, как дядя говорил, в нашей части около тысячи только солдат, не считая иждивенцев.

— Много, во всём Горячем Ключе сейчас, насколько мне известно, не больше пятнадцати тысяч человек проживает, и это районный центр.

— Да, многовато, — согласился Стас, — поэтому чиновники и не хотят усиления нашего подразделения. Наш «покупатель», Ерёменко‑младший, здесь уже пятый день сидит, а только нас семерых и набрал, хотя имеет предписание на пятьдесят человек. По городу заранее прошлись народные стражники и всех семейных предупредили, чтоб никто в военный комиссариат не вздумал прийти. Вот поэтому только такие, как мы, которым деваться некуда или терять нечего, и подписали контракт.

— Надо же, — удивился я, — самые настоящие интриги.

— Ха, а ты думал? Конечно, большая часть моих измышлений ими и останется, но глаза есть, а соображалка работает, так что выводы надо делать из всего, мало ли, что и где пригодится.

Пока мы вели разговор, очнулся Домовой, который нелепо, как лягушка, захлопал ладонями по полу и открыл глаза. Я приподнялся и слегка толкнул его ногой в бок.

— Ты как?

— Нормально, — ответил он, встряхивая головой.

— Проблема исчерпана?

— Да, всё путём. — Голос Домового был спокоен, но глаза его полыхнули такой затаённой злобой, что мне было ясно одно: проблема никуда не делась.

Вор отправился смыть с лица слюну, а Стас кивнул ему вслед:

— Сейчас он на тебя не рыпнется, ему из города свалить надо, но в будущем будь настороже.

— Непременно.

День прошёл, обед и ужин ничем не отличались от завтрака, и спать я ложился с таким же пустым желудком, с каким встал поутру. Однако мой новый товарищ, я говорю про Стаса, фамилия которого, кстати, была Иноков, заверил меня, что в части с продовольствием будет получше, и, успокоенный его уверениями, с надеждой на светлое будущее я лёг спать. Завтра меня ожидала первая поездка на поезде, и к такому знаменательному событию необходимо было подготовиться основательно, то есть выспаться.

Глава 3. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 21.11.2056

На следующее утро на железнодорожной станции города Горячий Ключ мы погрузились в обшарпанный плацкартный вагон, разделённый на несколько отсеков, который прицепили к составу, идущему в столицу с грузом строевого леса. Через пару часов его зацепил старый допотопный паровозик, работающий на угле, поезд дёрнулся, и всё, ту‑ту, привет, дорога, прощай, родина.

Паровозик нещадно чадил чёрным дымом, наш состав шёл по новой ветке в обход Саратовских болот. Я сидел у окна, от которого постоянно сквозило, и наблюдал окрестные пейзажи. По большому счёту смотреть было не на что, кругом болота и лес, то же самое я мог видеть и дома. Двигались мы не очень быстро и в столице должны были оказаться уже поздней ночью. Попробовал поспать, так не спится, холодно, и я перешёл в соседний отсек, где майор Ерёменко достал из своего рюкзака какой‑то продолговатый пластиковый предмет, вытянул из него металлический штырь, нажал кнопочку, и из коробочки послышалась музыка.

Едрить того налево, это же радиоприёмник, самый что ни есть настоящий. Вот это я понимаю, вот это цивилизация. Сколько читал про такой приборчик, а видел впервые. Интересно, сколько же он стоит, в любом случае совсем не дешёво, и даже мне понятно, что этот прибор сделан ещё до пришествия Чёрного Трёхлетия. Все наши новобранцы, за исключением Домового, который после вчерашнего разбора держался отдельно от всех, собрались в плотную кучку и слушали радио, которое ловило передачу столичной вещательной станции.

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, дорогие граждане Конфедерации! — радостно затараторил далёкий от нас диктор. — С вами снова я, Жора Путёвый, и вы слушаете первое информационно‑развлекательное радио «Голос Столицы». Наш девиз: «Нет формализму!» На часах десять часов утра, а значит, пришло время новостного блока. Напомню вам о нашем спонсоре, и он неизменен — Краснодарская оружейная фабрика братьев Семёновых. Купи ствол и спи спокойно! Так говорят наши оружейники, и они, вне всякого сомнения, правы. Итак, новости. Самая основная на сегодня новость — прибытие в столицу официального посольства из Содружества Горских Народов. Для тех, кто не в теме, напомню, что это те самые «индейцы», которые выжили на территории Кавказа во время Эпохи Хаоса. Уцелело их немного, слишком сильно и жестоко они резали друг друга все минувшие годы, а потому, чтобы выжить, пять лет назад им пришлось забыть все старые обиды и распри и объединиться в единый народ. — Ведущий усмехнулся и продолжил: — А кто не захотел объединяться, тот сейчас на рынках Трабзона с колодкой на шее стоит. Мы попросили начальника дипломатической службы нашего государства, советника первого ранга Бродова Илью Александровича прокомментировать это событие.

В эфире послышался приятный женский голосок, наверняка принадлежавший молодой девушке:

— Илья Александрович, здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил девушке густой басок, и мне сразу же представился солидный чиновник в костюме и при галстуке.

— Вы можете рассказать нашим радиослушателям, с чем прибыло посольство?

— Только для вас и вашей радиостанции, Мариночка. Вы всё узнаете первыми. Представители Горского Содружества желают закупить у нас многие так необходимые им товары и установить постоянную связь между нашими государствами.

— Это не союз?

— Ни в коем случае. Это обычное налаживание добрососедских взаимоотношений. Мы им — оружие, продовольствие и одежду, а они нам — продукты нефтепереработки и ценные металлы.

— А правительство не опасается, что оружие, проданное горцам, будет в дальнейшем использовано против нас?

— Будет продаваться только стрелковое вооружение, а это нам не страшно. К тому же у горцев есть с кем воевать, и они не могут тратить свои силы на конфликт с нами. С юга их поджимает Новоисламский Халифат, а нам будет выгодно поддержать их не только с экономической, но и с политической целью.

— Илья Александрович, но как же быть с рабством, которое процветает в Горском Содружестве, ведь именно вы были инициатором торгового эмбарго против горцев и именно вы выдвигали основным доводом наличие в горах рабов, в том числе и уроженцев нашей Кубанской Конфедерации.

— Смею заверить всех, кто сейчас слушает вашу передачу, что этот вопрос решён полностью. Все пленники, уроженцы нашего государства, незаконно удерживаемые в горах, будут возвращены на родину в самое ближайшее время.

Вновь вклинился голос диктора‑мужчины:

— Благодарю, Марина, спасибо, Илья Александрович. Мы переходим к другим новостям. Как нам стало известно, вчера войсками Туапсинской Республики была предпринята очередная попытка штурма укреплённого посёлка Островская Щель, который является передовой базой племени каратянцев. Вождь горского племени каратянцев Евгений Старостин заявил, что туапсинцы понесли существенные потери и его воины не пропустят через Гойтхский перевал ни одного каравана со спиртным. Напомню нашим радиослушателям, что причиной вооружённого конфликта между Туапсинской Республикой и племенем каратянцев стало разграбление горцами каравана с водкой.

Я посмотрел на Шварца, и тот как‑то виновато потупился. Да, как ни крути, а каратянцы в своём праве, так как изначально ставили условие, при котором не пропустят через подконтрольную им территорию «антихристовы товары», то есть водку и наркотики. Однако у нас частенько появлялось туапсинское сорокаградусное питьё, а значит, торгаши провозили его контрабандой. Потом, видать, совсем обнаглели, вот и лишились каравана.

Тем временем радиоведущий продолжил:

— И третья новость, которую мы хотим сообщить, касается беженцев. Правительство Донского Царства окончательно потеряло контроль над юго‑восточными провинциями, и сейчас они находятся под полным контролем «беспределов». Эти жестокие и отмороженные кочевники творят бесчинства, уничтожают всё, до чего только могут дотянуться, а царь Иван Седьмой не в состоянии остановить вторжение. В связи с этим пограничным частям нашего государства дано разрешение пропускать беженцев с Дона на территорию Конфедерации. В течение трёх дней к нам прибыло почти четыре тысячи человек, которые временно размещены в лагерях для перемещённых лиц. Правительство Конфедерации чрезвычайно обеспокоено сложившимся положением дел на границе с Донским Царством, и на вечернем заседании Думы наш президент Симаков заявил, что мы должны протянуть руку дружбы и помощи старому союзнику.

Новостной блок был окончен, майор отключил радиоприёмник, понятно же, что бережёт заряд батареи, и мы, обсуждая услышанное, разошлись по своим местам. За окном вагона всё те же леса, болота, развалины каких‑то построек, и, убаюканный равномерным перестуком железных колёс, я задремал.

Разбудили меня на обед. Пока перекусили сухпайком, пока со Стасом переговорили, прошло какое‑то время, и майор начал по одному вызывать нас к себе на разговор. Дошла очередь и до меня. Вот здесь уже было что‑то напоминающее знакомство с будущими солдатами.

Сев напротив майора, который рассматривал мой контракт, я ждал его вопросов, но он почему‑то медлил. Наконец, спустя пару минут тягостного для меня молчания, он всё же задал свой первый вопрос:

— Как отца звали?

— Андрей, — ответил я, не понимая, почему он поинтересовался именем моего покойного родителя, тем более что в контракте я своё отчество указал.

— Отец где сейчас?

— Умер пять лет назад, они с матерью в один день слегли, в один день и отошли в мир иной. Год тогда голодный был, и чахотка многих скосила.

— Понятно, — кивнул майор. — Знавал я твоего отца когда‑то, парень.

— Да ну? — не поверил я.

— Вот тебе и ну, балбес деревенский. Он с Дона бежал, а потом некоторое время у нас в батальоне служил. Однако пришлось ему скрыться, так как наш президент в то время как раз с царём Иваном дружбу наладил, и был вариант, что его могут обратно на родину вернуть. Его‑то и не искал особо никто, с глаз долой — из сердца вон, может быть, поэтому и было у вас всё спокойно. Жаль, что никто из наших не знал, где он прячется, а так помогли бы тебе после его смерти. Как, вообще, тяжко жилось, когда родители умерли?

— Нет, жил неплохо, врать не буду, — пожал я плечами. — Относились ко мне как к своему, кормили справно, зря не били и не угнетали. Нормальная жизнь самого обычного поселкового парня.

— Вот что, — майор пристально посмотрел мне в глаза, — отец твой никаких бумаг, записок или карт не оставлял?

— Я не видел, вот только…

— Что «только»?

— У старосты планшетка имелась офицерская, что от родителя осталась, а больше ничего особенного и не было.

— Значит, у старосты планшетка есть?

— Да, он её в сундуке у себя в доме хранит.

— Ну ладно, то всё потом. — Майор отвёл взгляд. — Давай тобой займёмся. Стрелять умеешь?

— Нет, откуда, если у нас на весь посёлок три охотничьих ружья и каждый патрон на счету.

— По лесу как ходишь?

— Получше, чем горожане, конечно, но всё же не охотник.

Майор достал из рюкзака папку, что‑то пометил в ней и отправил меня к общей группе. Я уже выходил из отсека, когда он меня окликнул:

— Сашка, постой.

— Да? — Я остановился.

— В учебке будет трудно, сразу говорю, так что не сломайся, не опозорь память отца своего. У нас протекций не оказывают, но если что, после КМБ я тебя к себе в роту заберу, подумай, ведь можешь и отказаться, пока не поздно.

— Думать не буду, пойду к вам, — ответил я Ерёменко и направился в свой отсек.

Столицу нашу я не увидел. Как у Блока в стихах: «Был мрак, где не видать ни зги». Вот и у нас получилось так же: какое‑то тёмное здание вдали, несколько тусклых фонарей на перроне да усиленный воинский патруль с двумя злыми псами‑волкодавами, как мне пояснил всезнающий Стас, патрульными были бойцы Второго гвардейского батальона. В общем, постояли мы на месте полчасика всего. Нашему составу поменяли паровоз, и мы снова пустились в путь. Скорость поезда заметно увеличилась, и, миновав Кореновск и Тихорецк, уже к вечеру следующего дня наша группа выгрузилась в станице Павловской.

Нас ждали и сразу же от железнодорожного вокзала, где нашу группу погрузили в кузов небольшого, крытого брезентом старенького автомобиля, отправили в часть. Механик Шварц при этом утверждал, что мы едем в самой настоящей «газели». Хм, спорить с ним никто не стал, всё равно никто из нас не разбирался, что это за марка машины, но всю дорогу он не смолкал и без устали вёл рассказ про это техническое чудо.

Ехали недолго, минут пятнадцать, и остановились уже в расположении батальона, под который было отведено три окраинных станичных улицы. В домах, разумеется, жили офицеры и семейные солдаты, а все остальные, которых было большинство, ютились в многочисленных палатках, расположенных рядами вокруг домов. Напоминало это всё некий цыганский табор с книжной картинки, но в то же время, несмотря на суету и беготню, везде царил какой‑то внутренний порядок. Впрочем, ночью мы увидели не слишком много, основные впечатления ожидали нас следующим днём, когда после ночёвки в одной из палаток нашу небольшую группку выгнали на общее построение.

На плацу, большом поле, покрытом красным кирпичом, стоял весь Четвёртый гвардейский батальон в полном составе, и никогда до сего момента я не видел такого скопища людей. Живое человеческое море окружало нас, от этого мне было немного не по себе, и, на мой взгляд, было в этом батальоне не тысяча солдат, а все полторы. Как прошёл подъём флага, первый в моей жизни, я не запомнил, а вот то, что происходило после него, наоборот, врезалось в память на всю оставшуюся жизнь.

Подразделения с плаца разошлись, и остались на нём только мы да ещё две группы таких же растерянных людей в гражданской одежде. Хотя был ещё сержант Ахмедов, который сказал, что должен передать нас офицеру‑наставнику, который придёт с минуты на минуту. Простояли мы минут десять, и, наконец, появился он, офицер‑наставник, человек‑гора, настоящий богатырь — за два метра ростом. Уж на что Ерёменко здоровяк, но этот был самым настоящим переростком, по сравнению с которым все остальные люди казались недомерками и недокормышами.

— Ахмедов! — приблизившись к строю, проревел человек‑гора. — Ты что тут делаешь, кабан грёбаный?

— Товарищ капитан, — вытянулся в струнку сержант, — рекрутов из последнего набора для вас стерегу.

— А командир твой где?

— В роте, товарищ капитан.

— Свободен, — рявкнул капитан, и сержант Ахмедов испарился в считаные секунды.

Капитан прошёлся вдоль нашего хилого строя и как‑то спокойно и без крика, отчего мне стало не по себе, произнёс:

— Мать моя женщина, каких ублюдков понабирали. Мля, год от года народ всё хуже и хуже. Эй, ты, с прищуром, — он ткнул пальцем в Костю Свиридова, — ты как сюда попал, доходяга?

— Контракт подписал, — ответил тот.

— Блин, кто тот грёбаный папенгут, который тебя сюда привёз?

— Майор Ерёменко.

Офицер‑наставник пробурчал что‑то невразумительное, остановился и представился:

— Меня зовут капитан Максимов, и я, без всякого преувеличения, буду вашим самым жутким кошмаром на всё время прохождения учебного процесса. Вас, — он обвёл строй пальцем руки, — здесь тридцать человек, через месяц останется десять. Что будет с остальными двадцатью, знаете?

— Нет, — подал голос Стас.

— Они сдохнут, и их зароют на ближайшем кладбище. А сейчас нале‑во! — Мы неловко развернулись в нужном направлении. — Бего‑ом, марш!

Мы побежали, но капитан направления не указал, и все тридцать человек, в пальто, полушубках или простых шерстяных свитерах, полчаса рысили по кругу. Капитан всё это время только злорадно посматривал на нас и время от времени издавал подбадривающие крики:

— Быстрей, волоёбы! Ты, хилый, прибавь газку, мурлокотан! Не отставать! Ещё быстрей! Ты чего, морда, на курорт приехал? Эй, чернявый, догоняй собратьев по разуму!

Наконец, когда первый из нас, незнакомый мне паренёк самого тщедушного телосложения, рухнул на кирпичную кладку плаца, Максимов остановил наш бег и отправил на завтрак.

Кормили здесь хорошо, слов нет, не хуже, чем у нас в посёлке: варёные яйца, масло, белый хлеб, перловая каша и сладкий чай. Правда, времени на весь приём пищи выделили только десять минут, а потом в столовую, большую, просторную палатку с длинными рядами столов, влетели подручные Максимова, три сержанта с резиновыми дубинками в руках, и нам пришлось в срочном порядке выметаться наружу.

От столовки строем направились на склад, где нам выдали по два комплекта рабочей униформы серого цвета, свитера из собачьей шерсти, шапки, бушлаты, спальные мешки и бывшую в употреблении обувь — стоптанные армейские берцы, да ещё кое‑что по мелочи, в основном для гигиены. Потом последовал быстрый медосмотр в санчасти, дезинфекция, стрижка, помывка в бане и заселение в палатку, которая должна была стать нашим новым домом на ближайший месяц. За такими занятиями прошла половина первого дня нашей службы, и всё это время нас сопровождали только сержанты, а сам Максимов появился после обеда, когда мы, уже переодетые в новую форму, вновь выстроились на плацу.

— Нале‑во! — вновь скомандовал капитан. — Бего‑ом, марш!

Снова бег, опять крики Максимова и ожидаемое падение хилого мальчишки. Мы остановились, а капитан в ярости прокричал:

— Какого хрена вы встали? Ваш товарищ ранен, живо взяли его на плечи! Ты и ты, хватайте парня! Бегом, марш! Не останавливаться! Передать раненого другой паре!

Через пятнадцать минут рухнул второй, за ним третий. Кто покрепче, хватали павших на спины и волокли их по кругу, и такое мучение продолжалось до тех пор, пока не пал последний из нас.

— Задохлики! — Капитан устало, как будто это он бегал до потери сознания, а не мы, махнул рукой и ушёл.

Нами вновь занялись сержанты, и начался сам учебный процесс, как его понимало большинство из нас. Всю нашу группу новобранцев завели в палатку, отведённую для учебных целей, разбили по десять человек на сержанта, и пошло изучение старого и надёжного, как молоток, автомата АКМ. Надо отдать должное сержантам: несмотря на свою жёсткость, объясняли они всё очень доходчиво и терпеливо, так что через три часа я уже назубок знал устройство автомата и первым самостоятельно произвёл его неполную разборку и сборку.

В учебном классе провозились до вечера, а дальше можно было и не гадать, что должно было произойти. Да‑да, после ужина появился капитан и началась беготня по плацу, но только теперь в лагере было не безлюдно, как утром и в полдень. Казалось, что весь батальон собрался вокруг на вечернее представление ржаку словить. Мы выдыхались и падали на кирпичи, а вокруг радостно шумели и смеялись сотни людей. Одним словом, полное позорище. Ладно, я не пью и не курю, здоровья хватает, мог бы бегать долго, но по условиям пробега надо было и «раненых» на себе тянуть, а это уже совсем другое дело.

Усталые и изнурённые, мы вошли в свою палатку только часам к десяти вечера, но на этом первый день нашего пребывания в батальоне не окончился. Начались внутренние разборки. Домовой и ещё три здоровых мужика, с которыми у него оказалось много общего — они тоже были ворами, — прижали в угол тщедушного паренька, который не выдерживал бега, и начали его ногами избивать. Непорядок. Против них вышли трое: Стас, я и ещё один крепкий паренёк, имя которого мы пока не успели узнать. В итоге недолгого разговора завязалась драка, и Домовой с корешами огребли по полной программе, хотя и нам досталось крепко.

На шум влетели сержанты с дубинками в руках, да так вовремя, как если бы рядом находились и ждали, чем дело закончится. Воров и хилого паренька утянули в санчасть, а нам влепили по наряду и отправили на плац наводить красоту и кирпичики, за день из основы выпавшие, резиновыми молоточками обратно в землицу вбивать. Вроде бы несправедливость налицо, но, как ни странно, мы не унывали, и обиды на сержантов не было. Под светом нескольких электроламп, получавших энергию от дизель‑генераторов, шумевших где‑то вдалеке, в одном из дворов, мы работали и переговаривались.

— А хорошо мы им врезали, да? — спрашивал паренёк.

— Точно, — подтвердил я, — хорошо. Кстати, тебя как звать‑то?

— Иваном, — откликнулся он, — а фамилия моя — Тарасов.

— Будем знакомы, я Саня Мечников, а это, — я указал на друга с разбитыми губами, — Станислав Иноков.

До палатки и своих спальных мешков мы добрались часам к трём ночи, и можно было сказать, что служба наша началась нормально и примерно так, как я себе это и представлял.

Глава 4. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 22.12.2056

Слышь, прапор, — я постучал в дверь склада, — открывай.

— Тебе чего, боец? — Дверь приоткрылась не полностью, и в щель выглянуло лицо начальника вещевого склада, полного смуглолицего прапорщика лет около пятидесяти.

— Ты чего нам дал, змеюка? — Старенький латаный рюкзак плюхнулся на крыльцо.

— А что не так?

— Почему всё снаряжение и униформа второго срока?

— Да ты, я смотрю, совсем берега потерял, воин. — Прапор распахнул дверь настежь, увидел рядом со мной ещё двух бойцов, а за нашими спинами Ахмедова и переключился на него: — Что‑то хотел, Исмаил?

Сержант указал на меня пальцем:

— Ашот, это наши бойцы. Ерёменко на тебя обидится за такое отношение к своим солдатам.

— Да откуда я знал, что они ваши? — всплеснул руками вещевик. — Пришли вместе со всеми, ни слова, ни полслова, всё получили, расписались и ушли. Знал бы, что это солдаты Ерёменко, только нулевые вещи им выдал бы.

Сержант поморщился:

— Давай без этого, Ашот. Ладно, парни, они не в курсе, что к чему, а ты разнарядку получал и должен был знать, что три человека, Тарасов, Иноков и Мечников, идут по отдельному списку снабжения вещевым довольствием.

— Ладно, поймал ты меня, Исмаил. — Прапорщик расплылся в благостной улыбке, посторонился от входа и кивнул внутрь склада. — Проходите.

Мы прошли на склад и в этот заход получили то, что нам было положено. В первую очередь — прочные и вместительные туристические рюкзаки, пошитые в нашей швейной мастерской, а уже в них укладывалось всё остальное: берцы, камуфляжи, горка, плащ‑палатка, свитер, рабочий комбез, куртка, майки, шуршун, тёплое бельё, противогаз, ОЗК и ещё десятки необходимых в армейской жизни вещей.

Нагруженные добром, мы покинули опечаленного прапорщика Ашота и направились к бронированному «Уралу», который должен был отвезти нас в расположение нашей роты. Исмаил‑ага по дороге куда‑то пропал, наверняка к землякам своим рванул, а мы, загрузившись в кузов машины, кинули рюкзаки и попадали на них сверху.

Наш курс молодого бойца был окончен вчера, и мы стали полноправными гвардейцами, но эти дни я буду ещё долго вспоминать с содроганием. Капитан Максимов гонял весь наш курс так, что за малым из ушей дым не шёл, но результат, как говорится, был налицо, кое‑что мы уже умели. Конечно, профессионалами не стали, но оружие освоили и всё, что нам было нужно знать для нормальной службы в гвардии, знали. Кстати, слова Максимова оказались пророческими одно к одному: из тридцати человек после его учёбки на выходе осталось десять, хотя на кладбище отправились только трое — их расстреляли за воровство, а остальные отсеялись во вспомогательные подразделения. Шварца, например, забрали в автороту, Костю Свиридова к радистам, а щуплый паренёк, которого мы прикрыли от воров, так и остался в санчасти, поскольку оказался не понаслышке знаком с медициной.

Самое главное, удалось за время учёбы понять, куда же мы всё‑таки попали, и разобраться в местной иерархии. По всем официальным бумагам получалось, что в батальоне — тысяча двести бойцов, которые тянут службу в боевых ротах различного назначения и получают из казны положенное гвардейское жалованье. Самих рот было десять: две мотострелковых, шесть разведки и две спецназа. Все остальные части, которых оказалось не так уж и немало, шли как вспомогательные, и в них числилась ещё почти тысяча солдат и офицеров, но получали они стандартное жалованье территориальных войск. Ко всему этому количеству имелись ещё и батальонные иждивенцы: жёны, дети, родня военнослужащих и пенсионеры, так и оставшиеся после увольнения при батальоне, а это ещё тысяча человек.

Наверху командной цепочки стоял комбат, которого избирали открытым офицерским голосованием каждые пять лет, а уже он, с одобрения всё тех же офицеров, назначал всех остальных командиров. За ним шли начальник штаба, заместитель по боевой подготовке, заместитель по тылу и затем — командиры рот. В данный момент комбатом был полковник Игнатьев, но из слухов, которые почерпнули при общении с бойцами, мы узнали, что следующим командиром Четвёртого гвардейского, скорее всего, станет майор Ерёменко‑младший, сын прежнего комбата. Кстати, именно в его роту спецназа мы и ехали служить.

Как оказалось, не весь батальон находился в Павловской, а только тылы и мотострелковые роты, — разведка и спецназ тянули службу в безлюдных пустошах по границе с Донским Царством. Две роты разведчиков сидели в бывшей Крыловской, две — в Кущевской и ещё две — в Ленинградской. Наша рота спецназа находилась между ними, на брошенных развалинах станицы Кисляковской, и ещё одна ушла на «боевой выход» в сторону Дона отслеживать миграции «беспределов».

— Отмучались, — выдохнул Стас, развалившись на своём рюкзаке и закинув руки за голову. — Думал, что сдохну от таких напрягов, но нет, вытянул и стал себя за это уважать.

— Да‑а‑а… — протянул Ванька Тарасов, — всё же зверь этот Максимов, сущий монстр. Не дай бог к такому в подчинение попасть.

— Нормально, — включился в разговор я. — По‑другому ведь никак. Сами видели, что за народ с нами вместе бегал. Ладно, если человек нормальный, пусть по физическим кондициям не тянет, но старается, а если оружие в руки такие, как Домовой с корешами, получат, то пиши пропало, самые натуральные «беспределы», только обученные. Да чего говорить, их даже властям сдавать не стали после поимки и суда, вывели в чисто поле и расстреляли, как собак бешеных.

— Туда им и дорога, — поддержал меня Стас.

— Эх, заживём теперь, — мечтательно произнёс Тарасов. — Никаких тебе тренировок и беготни, а чисто ровная служба, сиди на блокпосте, развалины охраняй да в лужи поплёвывай.

Мы с Иноковым переглянулись и засмеялись.

— Чего вы ржёте? — Иван приподнялся с рюкзака.

Ему ответил Стас:

— Всё в норме, Ванёк, только ты не прав: вот сейчас для нас основная учёба и начнётся.

— Не может быть, — не поверил он. — Мы же всё освоили!

— Мы и сотой части не знаем из того, что знает и умеет рядовой боец, прослуживший здесь несколько лет. Так что всё впереди. Будем теперь постигать на практике то, к чему нас Максимов готовил теоретически.

Тарасов пожал плечами:

— Мне в принципе без разницы, чем заниматься, лишь бы только деньги платили без обману.

— Здесь с этим строго, каждого первого числа — две золотые монеты.

— Вот именно, один месяц отслужил, и можно корову купить.

Про мечту Тарасова, простого парня из многодетной семьи, мы с Иноковым знали. Иван хотел отслужить пять лет, скопить денег и вернуться домой, где на эти средства приобрести стадо коров и стать местным олигархом. Неплохая мечта, вполне достойная, вот только для её осуществления необходимо было выжить, а на носу была война.

В батальонном лагере имелись стационарные громкоговорители, и в краткие минуты передышки весь наш курс скапливался поблизости послушать новости, которые были не очень хорошими. Царь Иван Седьмой под напором «беспределов» терял один населённый пункт за другим, армия его разбегалась, а в самом Ростове вспыхнул голодный бунт и к власти пришёл непонятный Демократический Фронт, желающий присоединиться к нашей Конфедерации. Президент Симаков, судя по тому, что твёрдого «нет» от него пока не прозвучало, всё ещё размышлял, ввязываться ли в эту войну. Однако столичные части быстрого реагирования уже накапливались в районе Тихорецка, а к нашему комбату недавно прибыл генерал Крапивин, который будет командовать весенним наступлением на Дон, конечно, если будет на то приказ свыше.

Оно‑то понятно, что и без нас на самом верху решат, как поступить, но лично я склонялся к тому, что Симаков всё же отдаст приказ на частичную оккупацию Донского Царства. В этом случае он серьёзно расширял границы Конфедерации, а также получал дополнительные ресурсы и людей, которых можно было расселить в наших внутренних областях. Есть препятствие в лице «беспределов», это ясно, но наши войска раскатают их в блин, уж в этом‑то можно было не сомневаться. Был ещё недобитый донской царь Иван, закрепившийся в своём индустриальном центре, городе Шахты, но сил у него немного, и спорить с Симаковым он не станет. Впрочем, это всего лишь только мысли и предположения рядового Сашки Мечникова, а уж как там сложится, можно было только гадать.

Наконец появился Исмаил‑ага и сел в кабину с водителем. Бронированный «Урал» тронулся с места и по разбитой дороге, переваливаясь на ухабах, повёз нас в Кисляковскую. Три часа пути — и мы были на месте. Лагерь роты представлял собой восемь вместительных палаток, окружённых высокой земляной насыпью, глубоким рвом и линией окопов с дзотами из бетонных блоков. Нас сразу же раскидали по группам, заселили в палатки и поставили на довольствие. Жаль, наша уже сдружившаяся тройка вместе не осталась, но в роте были одной и небольшой, так что виделись мы часто. Да и в третьей группе, куда меня поставили на должность разведчика, ребята подобрались неплохие, и в их дружный коллектив я вошёл достаточно быстро.

В учебке мне рассказали о ротах спецназа ГРУ до Чёрного Трехлетия, которые, как правило, состояли из трёх групп по пятнадцать бойцов в каждой, плюс командир роты, три командира групп, три «замка», замполит и старшина, итого получается пятьдесят четыре человека. Наша рота была по штатам полностью скопирована с них, вот только групп было не три, а шесть, и в каждой роте имелся вспомогательный взвод, прикомандированный из батальона. Получалось сдвоенное подразделение, которое имело неплохую огневую мощь и по нынешним временам было весьма грозной силой, с которой просто необходимо было считаться.

Следующий день был днём начала моей службы, и ожидал я от него очень многого. Однако занимались мы совсем не тем, чем, как я думал, должны заниматься солдаты. Наша рота отвечала за блокпост на трассе Ростов‑Баку и охрану чудом уцелевшего древнего моста через реку Ея — одна группа уже при деле. Ещё одна группа постоянно находилась в нашем лагере неподалеку от трассы, несла караульную службу, а остальные четыре группы ежедневно отправлялись на заработки.

Как и где можно заработать деньжат в безлюдной местности, которая на много километров окружена бывшими сельхозугодьями, покрытыми кустарником и лесом? Вопрос, конечно, интересный, но ответ на него оказался очень прост.

Четыре группы бойцов гвардейского спецназа, вооружённые ломами, пилами, молотами, кувалдами и металлоискателями, почти каждый день отправлялись на развалины станицы Кисляковской и планомерно, строение за строением разбирали завалы. Мы добывали металл и, надо сказать, делали это настолько хорошо, что каждый вечер выдавали на‑гора не менее десяти тонн этого полезного и так необходимого в промышленности сырья, которое отгружали в приходивший за ним грузовик. Впрочем, интересовал нас не только металлолом, но и то, что могло бы пригодиться в батальоне. Книги, статуэтки, игрушки из пластика, оконное стекло, оружие, если таковое попадалось, и всё, что стоило хоть каких‑то деньжат или могло пригодиться в нашем нелёгком быту.

Поначалу я подумал, что это личная инициатива майора Ерёменко, решившего нажиться на солдатском труде, но, расспросив парней из своей группы, узнал, что это самая обычная практика, которая уже не первый год помогает батальону как‑то выживать и содержать вспомогательные части. Пользуясь тем, что на границах спокойно, не только мы, но и весь батальон с наступлением зимнего времени занимался только одним — мародёркой на развалинах былого человеческого благополучия. Конечно, правительство свои обязательства выполняло, по крайней мере пока, — выделяло на батальон денежные средства и снабжение без задержек, но это касалось только бойцов первой линии, а вот остальные в счёт не шли.

Однако и без вспомогательных частей никак, ведь должен кто‑то технику ремонтировать, медицину на должном уровне поддерживать, шить одежду и снаряжение, ремонтировать изношенную обувь да и просто готовить три раза в день еду для бойцов. Вот и пришлось отцам‑командирам выбирать, что лучше — разогнать всех нестроевых к такой‑то маме или снабжать их в ущерб боевой подготовке. Был выбран второй вариант, и вот уже полтора десятка лет благодаря такой политике батальон постоянно расширялся и становился год от года только крепче.

Говорят, была в штабе одно время идея создать дополнительную команду из гражданских, которая должна была заниматься только мародёрством, и даже людей в неё набирать стали, но не сложилось, так как из столицы прилетел грозный окрик, непосредственно от самого президента, и на этом проект остановился. Жаль, конечно, а то бы работяги гамбулили, а мы их охраняли, но, видимо, не судьба, и оттого приходится нам самим вкалывать ради собственного материально‑технического благополучия.

Впрочем, совсем уж без боевой подготовки меня не оставили, ведь не каждый день мы ходили на работы, и, когда наша группа оставалась в лагере или выходила на блокпост, на мне отрывались те, кто хоть капельку больше, чем я, знал и умел в военном деле, то есть все. Уматывался я в такие деньки сильно, но не жалел, так как всё, чему меня учили, в дальнейшем не раз спасало мою жизнь и здоровье. Спасибо вам, мои учителя.

Как правило, начиналось всё с рукопашного и ножевого боя, затем шла стрелковая подготовка, тактика и минно‑подрывное дело, а потом уж кто и во что горазд. Так я становился профессионалом, и для всей полноты ощущений мне не хватало только практики. Хотя, наверное, это и к лучшему, что я не сразу попал в огневое пекло. Вряд ли бы вытянул и уцелел, и, скорее всего, прострелили бы мне мою непутёвую башку в первом же бою. «Беспределы», что бы про них ни говорили, вояки неплохие и в бою стойкие.

Прошло две недели, рота благополучно отметила наступление нового 2057 года, и совершенно неожиданно меня вызвал к себе Ерёменко. Я вошёл в штабную палатку, повернулся к майору, сидящему в одиночестве за деревянным столом, и, браво вскинув ладонь правой руки к шерстяной шапочке камуфляжного цвета, доложился:

— Товарищ майор, рядовой Мечников по вашему приказанию прибыл!

Ерёменко посмотрел на меня, хмыкнул и махнул рукой:

— Спокойно, орёл, когда мы одни, можно и без этой уставщины обойтись. Садись. — Он указал на стул напротив себя и, когда я сел, спросил: — Как служба?

— Не совсем то, что я ожидал, но в целом получше, чем в деревне коровам хвосты крутить. Мне здесь нравится.

— Вот насчёт деревни я с тобой и хочу поговорить. Не хочешь родину навестить?

— Нет, — я помотал головой, — никакого интереса.

— А придётся, Сашка. Надо у вашего старосты изъять тот планшет, который от отца твоего остался.

— Как?

— Да как угодно: купи, укради, отбери, в конце концов.

— Один не справлюсь. Надо, чтоб рядом кто‑то при погонах был.

— Вас пятеро будет: ты, три сержанта и Исмаил‑ага. Официально вы направляетесь в командировку искать новых поставщиков продовольствия для нашего батальона, в этом нет ничего необычного, и никого не заинтересует. Остановитесь в гостинице.

— Оружие?

— Только личное — пистолет, кинжал, нож, то, что разрешено законами Конфедерации. Задумки есть, как это дело уладить?

— Староста на деньги падкий, монет за десять продаст планшетку. Да и не надо в таком случае пятерых, одного Исмаила в полной форме хватит.

— Нет, всё уже решено, и документы оформляются. В группе пятеро, выезжаете через три дня.

— Товарищ майор, а зачем вам эта планшетка?

Майор достал позолоченный портсигар, вынул из него длинную турецкую папиросу и закурил. Пару раз пыхнул ароматным дымом и ответил:

— Это всё, как ты уже, наверное, понял, из‑за отца твоего. Он последний, кто из всей 22‑й бригады спецназа выжил, и он знал, где находится их секретный склад боепитания. Там есть много такого, что было бы мне интересно, но сам понимаешь, если об этой теме узнает кто‑то со стороны, то и он захочет долю. Оттого и тайна, невеликая, но уж какая есть.

— А зачем им нужен был секретный склад?

— Кто их знает? Твой отец молчал, а я думаю, что хотели переворот замутить. Иван Седьмой в то время на троне ещё непрочно сидел, а за офицерами, что с твоим отцом служили, человек триста профессиональных бойцов имелось, многое могли сделать, но кто‑то их сдал, а может, и царёк их решил превентивно к стенке поставить. Сейчас правду уже не узнаешь, но факт остаётся фактом: когда оружейные склады в посёлке Степном были вскрыты, они оказались пусты, а у капитана Мечникова была карта, которую он никому не показывал. Из этого делаю вывод, что ему было что скрывать, и, скорее всего, это местонахождение склада, в котором полным‑полно стволов, которых у нас сейчас днём с огнём не сыщешь.

— Разрешите вопрос, товарищ майор? — осмелился я спросить не по теме.

— Валяй.

— Слух ходит, что через пару лет вы станете комбатом, это правда?

— Нет, — Ерёменко улыбнулся, — если бы выбор делали солдаты, именно я стал бы командиром всего нашего подразделения, но голос имеют только офицеры, так что мне не светит. Хотя, — он неопределённо покрутил в воздухе рукой с зажатой меж пальцами папиросой, — если Симаков даст приказ идти на Ростов, то нас развернут в бригаду, и тогда очень может быть, что я стану командиром батальона спецназначения. Вот для этого мне и требуется схрон твоего отца, и именно поэтому посылаю за картами тебя и сержантов, а не кого‑то из офицеров. У нас в батальоне офицерство уже потомственное, а потому и думают некоторые «товарищи» о себе чрезвычайно много, чёрт знает, какой фортель выкинут. Ещё вопросы есть?

— Никак нет, — вскочил я со стула.

— Хорошо, если у вас всё выгорит, я в долгу не останусь.

— Не за награды и чины служим, — повторил я где‑то давным‑давно вычитанную фразу.

Майор рассмеялся и кивнул:

— Иди уж, Грамотей, и избавляйся от своего надуманного книжного идеализма. В жизни важно всё: и чины, и звания, и деньги, и влияние, и опыт. Карабкайся только вверх, Сашка, а иначе сгинёшь в какой‑нибудь шальной передряге за чьи‑то красивые слова про равенство и братство, да так, что и «мяу» сказать не успеешь. Иди и мои слова запомни.

Чётко развернувшись на месте, я покинул штабную палатку и отправился на свой пост. В этот день именно наша группа несла караульную службу, и уже на посту, в бетонном закутке, прислонившись к старенькому ПКМу, я смотрел на заснеженное поле перед лагерем и в какой уже раз прокручивал в голове слова майора про избавление от идеализма. В общем‑то, как ни крути ситуацию, а Ерёменко прав. Что я могу получить здесь, в этом месте за пять лет, которые, согласно контракту, обязан отслужить? Правильно — умения, деньги и опыт. Но что будет потом, когда пройдёт пять лет? Новый контракт? Не знаю, хотелось бы свободы.

Озадачил меня командир, нечего сказать, но, с другой стороны, ломать голову над этим не стоит, надо всё делать пошагово и держаться за майора, а если он наверх взлетит, то и меня подхватить по пути сможет. Парень я простой, деревенский, но кое‑что уже выхватил из ротной жизни, в которой есть сержанты, которым подчиняются офицеры, и думается мне, что Ерёменко уже сейчас подбирает себе ближний круг из верных людей, так что при хорошем раскладе и я в него смогу попасть.

Глава 5. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 25.01.2057

Про поездку на родину рассказывать особо нечего, всё прошло очень хорошо и, можно сказать, по самому наилучшему варианту. В этой командировке было только два события, которые отложились в памяти. Первое — это посещение посёлка и разговор со старостой Никитой, а второе — прогулка по нашей столице, славному городу Краснодару. Начну, пожалуй, со старосты.

По прибытии в Горячий Ключ мы остановились в гостинице, скинули в номерах вещи и, не откладывая исполнение задачи в долгий ящик, направились прямиком в посёлок Лесной. Задумка была проста: выкупить у Никиты Демидова планшет, а если вдруг по какой‑либо причине он откажется его продавать, то устроить в деревне небольшой погром с выбиванием зубов, криками и стрельбой в воздух. В качестве группы поддержки со мной выдвигались вооружённые пистолетами различных систем четыре лучших ротных сержанта, и, чувствуя их моральную и силовую поддержку, в успехе дела я был уверен. У меня, кстати, оружия не было, типа — у каждого только свой личный ствол, ношение которого разрешено законами Конфедерации.

На арендованном побитом грузовичке по некогда асфальтированной дороге, превратившейся в широкую каменно‑щебнистую тропу, с огромным трудом мы переправились через Малый Дыш, добрались до посёлка и остановились перед воротами. Водила грузовичка нажал на клаксон, и из‑за забора появилась белобрысая голова одного из поселковых ребятишек.

— Гошка, — окликнул я его, спрыгивая с борта грузовичка, — зови старосту, живо, гости к нему.

Голова мальчишки моментально исчезла из вида, и буквально через пару минут ворота открылись, а из них появился сам староста, что интересно — в праздничной одежде. Следом за ним спешила его жинка, дородная румяная баба в цветастом платке и белом полушубке. Староста излучал непомерную радость, а в руках его жены, тётки Глафиры — опа‑нь‑ки — был расписной поднос с хлебом и солью. Ожидал я всякого, но не такой праздничной встречи определённо.

— Здравствуйте, гости дорогие! — почти прокричал Демидов и кинулся жать мне руку. — Здравствуй, Сашенька, воспитанник мой.

— Привет, дядька Никита. — Я несколько растерялся.

— Отведайте хлеб‑соль, — вторила своему мужу Глафира.

Чёрт его знает, что в такой ситуации делать, вроде не по чину мне такая встреча, но ситуацию разрулил Исмаил‑ага, который молча забрал у старостихи хлеб и невозмутимо закинул его к себе в рюкзак. Хамство, конечно, но показательное. Вроде как и не приняли гости угощение, но и отказываться не стали. Понимай, как знаешь, Никита, на то ты и староста поселковый.

Демидов, видя такое наше поведение, смолчал и пригласил всех к себе в гости. Мы вошли в посёлок, и, проходя по улице, я обратил внимание на то обстоятельство, что людей‑то вокруг нас нет, хотя обычно, по зиме, все на месте.

— Дядька Никита, где все?

— Попрятались на всякий случай, — пожал он плечами, — ведь не каждый день военные приезжают, мало ли что. Вы не с реквизицией? — Задав этот вопрос, он пристально посмотрел сначала на меня, а затем на Исмаила, в котором безошибочно угадал старшего.

— От обстоятельств зависит, — усмехнулся я, решив ещё некоторое время подержать старосту в неведении относительно нашего визита.

И в этот же самый момент позади меня раздался негромкий голос Исмаила, обратившегося к сержантам:

— Вариант три.

Староста посмотрел на него непонимающе, а я — наоборот. Третий вариант обговаривался заранее: быть настороже и не расслабляться, несмотря ни на какое радушие местных хозяев.

Мы вошли в просторный и богатый дом старосты, и здесь нас ожидал накрытый стол. Эх, чего же там только не было, и праздник живота можно было устроить в полной мере, хотя по сервировке было ясно, что нас не ждали и метали на стол всё, что только было. Однако подвал у Никиты богатый, и даже такое поспешное угощение смутило бы многих городских жителей, которые, в подавляющем большинстве, до сих пор по карточкам отоваривались. На столе имелись окорока копчёные, сало, каши, салаты, маринады, грибочки, огурчики малосольные, такие же помидорчики с чесночком внутри, колбаска кровяная домашняя, а в центре, как два короля на шахматной доске, возвышаясь надо всем этим продовольственным обилием, стояли два десятилитровых бутыля — один с самогоном, второй с вином. Красотища!

Никита пригласил всех за стол, мы расселись, но к еде не прикасались. Сержанты сидят напряжённые, не расслабляются, а я жду удобного момента начать деловой разговор. Староста самолично разлил каждому из нас в гранёные стаканы своей гарной и прозрачной, как слеза, самогонки, было взялся произнести тост, но я его остановил:

— Погодь, дядька Никита, давай сначала о деле поговорим. — Тот поставил свой стакан обратно на стол, а я не стал ходить вокруг да около и сразу перешёл к сути: — Я за документами приехал, что от бати моего у тебя остались.

Староста, затаивший дыхание, облегчённо выдохнул и произнёс:

— Ох, и напугал же ты меня, Сашко. Я уж думал, что реквизиция государственная приехала за налогом внеочередным и безвозмездным, а тут делов‑то. Хух! — Он единым махом влил в себя стакан самогонки, закусил огурчиком, вынул из кармана полушубка потрепанный блокнотик, куда заносил все долги наших поселян, открыл на нужной ему страничке и провозгласил: — Ваша семья оставалась должна мне три золотых, и в счёт уплаты община изъяла ваше имущество: одежду, книги, утварь и офицерский планшет с набором армейских карт Ростовской области. Согласно закону, ты перед общиной чист, отработал все затраты, которые нёс поселок во время твоего в нём пребывания, и если ты желаешь выкупить имущество своей семьи, то с процентами, должен мне, — он беззвучно пошевелил губами и произвёл подсчёт, — восемь золотых.

— Мне только планшет нужен.

— Нет, Сашко, ты закон знаешь, или выкупаешь всё, или ничего.

— Ладно, беру. — Я аккуратно выложил перед ним восемь новеньких жёлтых кружков с выбитым на них гербом Кубанской Конфедерации, крепостной стеной, бунчуками, двуглавым орлом и несколькими флагами, символизирующими наши полунезависимые республики.

Глаза старосты, не часто видевшего наличку, загорелись алчным блеском, монеты моментально исчезли со стола, а у меня на руках уже через минуту оказался планшет моего отца. Что в нём находится, смотреть я не стал, а сразу же передал его на хранение Исмаилу. Дело наше было сделано, и мы навалились на угощение. Особо рассиживаться не стали, так, хряпнули по полста грамм самогонки, чисто ради приличия, плотно поели да засобирались. Демидов нас не держал и был только рад нашему скорому отъезду, но напоследок, когда он провожал нас к машине, я с ним всё же переговорил.

— Дядька Никита, а где сыновья твои?

— Нет их, на охоте они, — сразу же выпалил староста.

— А дочка?

— Тоже нет, замуж её выдал, в станицу Пятигорскую, что за Горячим Ключом сразу. А ты зачем спрашиваешь?

— Накостылять им всем по шее хотел.

— Ты, это… — замялся Демидов, — зла на нас не держи, Саня. Я ведь староста, за всех людей поселковых думать должен, а если все разбегутся, то кто останется? Вон, ты приехал мимоходом, а молодёжь уже через щели в заборах высматривает, что и как, на форму вашу и оружие пялится. По весне, как пить дать, человека три‑четыре до города побежит.

— Ладно, староста, — хлопнул я его по плечу, — ты тоже извиняй, если что не так.

— Вот и хорошо. — Никита грамотно изобразил на лице умиление и чуть скупую мужскую слезу не пустил. — Что с остальными твоими вещами делать, Саня?

— Раздай людям, там всё равно ничего ценного нет, а у тебя в амбаре вещи только сгниют зазря. — Я махнул рукой и задал ему иной вопрос: — Слышь, дядька, а чего это ты реквизиции ждёшь, ведь не было уже давно ничего подобного?

— Реквизиция и дополнительный продовольственный налог вводится всегда, когда у нас война, ты это знаешь, Грамотей, так по закону. Последний раз такое было, когда пиратов в Приморо‑Ахтарске уничтожали, пять лет назад. Да ты и сам помнишь, как тогда нам всем голодно было, ведь и родители твои тогда померли. Потом жить стали лучше, но закон этот никто не отменял, и несколько дней назад меня из Горячего Ключа известили, что вскоре война и чтоб, значит, был готов, на днях солдаты с чиновником прибудут. А потому, вы только через Малый Дыш переправились, наши охотники прибежали, говорят, солдаты на машине едут, а с ними ты. Вот народ наш и перепугался, мол, Саня все наши тайники знает, военным всё выдаст, и помчался добро своё по другим тайникам перепрятывать да скотину дальше в лес угонять.

— Значит, говоришь, война вскоре?

— Мне так чиновник городской сказал, а он зазря болтать не будет.

Понятно, значит, всё же война, как я и думал. До войск ещё ничего не дошло, только намёки, а в тылу уже подготовка полным ходом пошла. Шпион царя Ивана или «беспределов», если бы таковые имелись где‑то рядом, выводы сделал бы сразу, но таких нигде не наблюдается, а нас проблемы поселковых граждан никаким боком не касаются. Нам надо в часть возвращаться, и, затарившись у моих гостеприимных земляков продуктами, мы погрузились в машину и покинули затерянный в горах посёлок.

На следующий день наша группа уже находилась в Краснодаре, мы ждали попутного поезда на Павловскую и, пока время свободное имелось, разбрелись по городу. Кто куда, а меня ноги понесли в центр, на улицу Красную, где я бродил с открытым от удивления ртом и наблюдал жизнь настоящего столичного мегаполиса, в котором проживало почти восемьдесят тысяч человек. Высотные дома с окнами из стекла, электричество, множество машин, трамваи, кругом радиорепродукторы, впечатлений от настоящей цивилизации было очень много. Пару часов я только ходил и наблюдал за столичной жизнью, но всё же встряхнулся, отбросил прочь от себя это очарование большим городом и направился в самый известный столичный магазин, торгующий оружием.

Пятиэтажный жилой дом, новостройка, на первом этаже магазин и вывеска гласит: «КОФ — Краснодарская Оружейная Фабрика. Семейное предприятие братьев Семёновых». Нормально, я нашёл то, что искал, и вошёл внутрь. Надо сказать, что от настоящего оружейного магазина я ожидал многого, но был разочарован. Да, оружие имелось, но на три четверти ассортимента — холодное. Шашки, сабли, кинжалы, ножи, арбалеты и даже допотопные копья заполонили большинство стен и прилавки. Да, были и огнестрелы, но в большинстве своём — гладкоствольные охотничьи ружья и ни одного нарезного образца. Имелись и пистолеты, но только три вида, и именно те модели, какие выпускались непосредственно в КОФе.

Первая модель — с ней всё ясно — очень и, повторюсь, очень плохая попытка скопировать пистолет Макарова, который широко использовался в войсках и правоохранительных структурах до Чёрного Трёхлетия и всеми остальными гражданами во время него и после, в Эпоху Хаоса. Не знаю почему, но у КОФа не получилось его сделать таким, каким ему быть должно, он постоянно клинил, давал осечки, и в нашем батальоне ношение выпущенных краснодарскими оружейниками «Макаровых» считалось признаком глубокого непрофессионализма и лёгкого дебилизма. В общем, этот пистолет отвергался мной сразу же, и даже его низкая цена, всего два золотых, не могла повлиять на мое мнение.

Второй образец — револьвер системы Нагана, простой в использовании и в производстве, а оттого сделанный на совесть. Хм, в моей группе наши доморощенные специалисты, сидя вечерком в палатке, про него неплохо отзывались. Нагнувшись к витрине из бронестекла, прочитал заводские характеристики нагана. Вполне так ничего, масса семьсот семьдесят грамм, в снаряжённом состоянии — восемьсот пятьдесят, дли на — двадцать четыре сантиметра, число нарезов в стволе — четыре, калибр 7,62 мм, в барабане семь патронов, начальная скорость пули — триста двадцать метров в секунду. Нормально и, учитывая, что прицельная дальность пятьдесят метров, а максимальная около трёхсот, совсем хорошо. Опять же цена не очень большая — три золотых и гарантия на него три месяца. Подумаем.

Третьим пистолетом, который выпускался на семейном предприятии братьев Семёновых, был очень сильно переделанный незабвенный ТТ‑33, придуманный талантливым тульским оружейником Фёдором Токаревым ещё в начале прошлого века и долгое время использовавшийся в Советской армии. К этому пистолету я решил присмотреться особо, так как выпускался он малыми сериями и гарантия на него давалась аж шесть месяцев. Правда, и цена была выше, чем у предыдущих образцов, — пять золотых, как сказал бы Ванька Тарасов, это две с половиной коровы. Одно слово — дорого.

Однако ТТ мне понравился сразу: чёрный ствол, обрезиненная рукоять и маленький герб Конфедерации, выдавленный на ней. Весь он производил впечатление надёжного оружия, и казалось, пистолет шептал: «Купи меня, я не подведу». Вчитался в характеристики: длина почти двадцать сантиметров, масса — восемьсот шестьдесят грамм, снаряжённый — девятьсот шестьдесят, калибр 7,62 мм, начальная скорость пули — четыреста метров в секунду, прицельная дальность — пятьдесят метров, максимальная — почти четыреста, ёмкость магазина — восемь патронов. Да, уж всяко лучше, чем наган и уж тем более «Макаров». Но цена… вот основной вопрос для данной покупки — и жаба душила меня нещадно. Блин, две с половиной коровы.

Я отошёл от прилавка, прошёлся по залу, приценился к ножам, вновь вернулся, тоскливо вздохнул и вновь отошёл. И вот, когда я уже совершил свой третий подход к витрине с пистолетами, видя мои терзания, ко мне подкатился продавец‑консультант, полненький седоватый дедушка.

— Могу ли я вам чем‑то помочь?

— Вот, — кивнул я на ТТ, — присматриваюсь, но уж больно он дорог.

— На то есть причины, молодой человек, и, поверьте слову старого и многоопытного оружейника, пистолет стоит этих денег, и именно поэтому на него выдаётся такая долгосрочная гарантия. Мы уверены в своём оружии, а эта модель особенно хороша и только неделю назад появилась на прилавке нашего магазина. Но если вас не устраивает цена, то вы всегда можете приобрести «Макаров».

— Так ведь это барахло.

— Согласен, — флегматично поддержал меня продавец, но тут же поправился, — но ведь стреляет же.

— Нет, «Токарева» хочу, по виду и характеристикам — классная машинка. Однако дорогая. Да и люди говорят, что живучесть у него не очень, изнашивается быстро.

— Говорят, что в Москве кур доят, так что же, всему верить? Этот пистолет является ТТ только по внешнему виду, но он полностью изменён и переработан нашими оружейниками. Да, в старых ТТ были проблемы, и это было связано с целым рядом причин, тут и быстрый износ, и не очень удачный, излишне мощный патрон, но проблемы были решены. Теперь пистолет делается из совершенно нового сплава, разработанного перед самым Чёрным Трёхлетием, и в его конструкцию внесён ряд мелких, но очень важных изменений, надёжность повысилась в десятки раз, а оттого и гарантия на него полгода. Данный пистолет вне всяких сомнений является гордостью КОФа. Да вы сами посмотрите, молодой человек, — он завёлся и вынул из‑за спины точно такой же ТТ, как и на витрине, — предохранитель изменён, небольшой, надёжный и удобный, магазин переработан, улучшена его фиксация, да и рукоять, вы только посмотрите…

— Что рукоять? — Я не понимал всех восторгов продавца.

— Понятно, — дедушка убрал пистолет обратно, себе за спину, — вы не специалист и не фанат.

— Нет, не фанат, — согласился я с ним и спросил: — Так что с рукоятью?

— Угол наклона изменён, рукоять стала гораздо удобней и эргономичней.

Что такое «эргономичней», я не понял, но это слово меня добило окончательно, и я выпалил:

— Беру!

— Ну, так сразу‑то не надо, не торопитесь, молодой человек, — он открыл витрину, вынул пистолет и передал его мне, — походите, к стволу примерьтесь, поносите его, а там и решите окончательно, брать его или нет.

Минут через двадцать, наигравшись со своим новым приобретением, первым серьёзным в моей жизни, я подошёл к кассе. Предъявив свой военный билет, выданный мне в батальоне и действующий как паспорт на всей территории Кубанской Конфедерации, я оплатил покупку и, пока шло оформление пистолета, имевшего, кстати, серийный номер 000 140, разговорился с продавцом.

— Какой боеприпас будешь брать, гвардеец? — посмотрев в мой документ, спросил продавец.

— А какой есть?

— Два вида: стандартный и специальный. Стандартный боекомплект идёт по пять монет серебром сотня, а специальный — по восемь серебрушек.

— И в чём разница?

— Стандартный — это самые обычные «тэтэшные» патроны, а специальный боекомплект — патроны с экспансивными пулями. — Видя моё непонимание, добавил: — Это те, которые при попадании в тело другого человека раскрываются, как лепесток цветка. На груди противника маленькое отверстие, а на спине дыра, в которую голова войдёт.

— Давайте сотню специальных патронов и стандартных для пристрелки три десятка. — У меня из кармана ушёл последний золотой.

— Сделаем, — согласился консультант. — Кобуру возьмёшь?

— Деньги кончились, — пожимая плечами, улыбнулся я.

— Бывает и такое, но не унывай, заработаешь ещё, — старик улыбнулся в ответ и кивнул на пистолет, — может быть, что и с его помощью.

— Скажите, — я обвёл магазин взглядом, — почему стрелкового вооружения так мало? Насколько я слышал, КОФ многое выпускает, а здесь одни гладкостволы и три вида пистолетов.

— Не обращай внимания, это временное явление. Про посольство горцев с Кавказа слышал?

— Ну, слышал, конечно.

— Всё оружие джигиты по корню скупили — и винтовки, и пистолеты, и гранаты, а патроны, так миллионами штук со склада увозили. Гребли так, как если бы последний день на земле жили. Хотя им деваться некуда, с юга Новоисламский Халифат поджимает, а «индейцы» упёртые, на перевалах сидят и бьются, как черти, не желают их к себе пускать.

— Так я не пойму, горцы ведь тоже исламисты, могли бы и пропустить орду, и покориться.

— Вот, — дедушка назидательно вонзил палец вверх, — ключевое слово — покориться. Как показала практика и история, наши горцы покоряются только тогда, когда им это выгоду сулит, а Халифат, кроме бедности и сотен тысяч озлобленных попрошаек из пустыни, им ничего не несёт. Это не времена перед чумой, когда в Кавказ миллиарды из Москвы вливали, сегодня, если южане горцев к земле пригнут, всё наоборот будет. На фиг, спрашивается, такая покорность? Да и с религией, скажу я тебе, парень, там не всё так гладко. Кавказцы в большинстве своём мусульмане — факт, но в Халифате новый пророк, который называет себя воскрешённым Магомедом, а это всё же полная ересь.

Пообщавшись с продавцом ещё какое‑то время, я зарядил пистолет — имею как военнослужащий на это полное право, — сунул его за пояс и направился на вокзал. Прибыл без опозданий, мы загрузились в вагон, пассажирский, удобный и тёплый, и без излишней суеты, попивая в дороге сладкий чаёк и флиртуя с молодыми симпатичными проводницами, отправились домой. Вот так вот, сам не заметил, как за эти месяцы батальон стал для меня настоящим домом.

Ещё через двое суток все мы без потерь и дорожных происшествий прибыли в нашу роту. Планшет был передан Ерёменко, и наша временная группа, неплохо сошедшаяся в дороге, разбежалась по своим подразделениям. По прибытии меня ждала новость: рота полностью забивала на все рабочки и приступала к боевому слаживанию. Это значило только одно — война где‑то совсем рядом, а раз есть такой приказ нашего комбата, весной мы перейдём в наступление и, как всегда, гвардия будет впереди всех на белом коне. Гадство, лишь бы не в чёрном гробике, хотя сам ведь о войне мечтал, вот и посмотрю на неё, какая она, в разной степени талантливости описанная писателями‑романистами древних времён.

Глава 6. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 01.03.2057

Месяц пролетел, совсем его не заметил. В нашей роте всё это время шло боевое слаживание подразделения, и считать дни было попросту некогда.

Что есть боевое слаживание роты спецназа? Разумеется, я этого не знал, но делал то же самое, что и ветераны, так что для меня всё прошло вполне стандартно. Первая неделя — это индивидуальная подготовка бойцов, и каждый день мы занимались только теоретической подготовкой — сидели в палатках, а инструкторы, офицеры нашей же роты и особо продвинутые сержанты, впихивали в нас полезные знания. В основном это касалось минно‑подрывного дела, медицины и тактических приёмов наших будущих противников, кочевников‑«беспределов». В общем, внимательно всё слушаешь, запоминаешь, а в конце дня сдаёшь небольшой устный экзамен. Если инструктор доволен, всё путем, зачёт, а вот если нет, то командир твоей группы — в моём случае капитан Черепанов‑третий — даёт нагоняй командиру отделения, и уже он занимается твоей подготовкой индивидуально и в ночь. Так что мне хватило одного раза, чтобы понять, что если инструктор что‑то говорит, то надо его слушать, а не кемарить тихонечко в уголке возле печки.

За первой пришла вторая неделя, и началась подготовка подгрупп, то есть троек. Я вошёл в левый боковой дозор нашей третьей группы, позывной Мечник, и кроме меня, разведчика, в ней же были ещё один разведос, Миха Якимов, он же Як, и старший разведчик‑пулемётчик Игорь Павлов, позывной Игорян. Тройки тренировались просто: нас с самого утра выгоняли на полигон за лагерем, и весь световой день мы бегали по грязному полю и расстреливали мишени, которые сами же и устанавливали.

Рывок вперёд, мы с Яком мчимся в сторону мишеней, а пулемётчик нас прикрывает. Перекат, падаем в грязь, бьём короткими очередями по мишеням. Теперь уже мы прикрываем Игоряна, а он зигзагами скачет по полю и плюхается в лужу чуть впереди нас. Так прогон за прогоном, с утра и до позднего вечера, и только в последние пару дней грязное поле сменяется на развалины станицы Кисляковской.

В конце этой тренировочной недели я сам для себя подсчитал, сколько БК вмолотил по фанере. И охренел. Получилось, что только я один израсходовал почти две тысячи патронов, столько же мой напарник Як, а про пулемётчика и говорить нечего, у Игоряна расход боезапаса перевалил за четыре тысячи. Затраты бешеные, тем более по нынешним временам, но, видимо, начальство считало, что это окупится. Лично нам это принесло только пользу, и наша тройка спелась настолько, что порой мы друг друга и без слов понимали, а работу подгруппой вели на автомате, не отвлекаясь на лишние раздумья и не выдумывая ничего нового.

Наступила третья неделя, пошла работа всей группой, тактика в лесу, ночёвки на снегу и бродилки вокруг нашего базового лагеря. По лесу передвигается группа, ведёт поиск, и всё как положено — головной дозор, боковые, центр, тыл. Идёт приказ по рации, и другая группа организует на неё засаду. Происходит бой, учебный, разумеется, и стрельба только холостыми патронами — нам, что удивительно, и такой боеприпас подвезли. После боя — разбор, кто и сколько бойцов потерял, в чём ошибки и как их исправить. Вновь движение, группы расходятся, и, кто на кого организует следующее нападение, никто не знает, кроме командира роты, который действовал по одному ему известному плану и графику. За эти семь дней, минус один, сутки сидели на блокпосте, наша группа шесть раз «вступала в бой», три раза организовывала засады и три раза налёт. Практика — великая вещь, и за время таких тренировок данную простую истину я усвоил чётко.

Четвёртая неделя началась с тревоги, и вся рота, кроме одной дежурной группы, которой конкретно повезло, во главе с Ерёменко в течение пятнадцати минут покинула расположение базы и ушла в лес. Ночь, мороз, ветки трещат, а сто с лишним человек, нагруженные рюкзаками с боезапасом, вещами, продовольствием и оружием, топают по ночным дебрям. Такая вот тренировочка, продолжавшаяся трое суток с краткими остановками. После этого изнурённые и усталые бойцы роты разбили лагерь и забазировались, сутки отдохнули и двинулись обратно.

Правда, назад пошли совсем не так, как шли в леса. Командиры подразделений кинули монетки, и одна из групп с форой в два часа первой вышла из лесного лагеря. Это — «жертва», которую остальные — «хищники» должны были догнать раньше, чем она достигнет базового лагеря под Кисляковской. Так начались «скачки», а «жертвой» выпало быть нам.

Трое суток продолжалась «погоня», мы рвали жилы, проклинали всё на свете, но не останавливались и, как стадо лосей, ломились через дебри к родным палаткам. Однако те, кто шёл позади, тоже не хотели проиграть, были совсем не хуже, чем мы, и, когда до лагеря оставалось всего ничего, километров восемь, нас всё же настигли. В сложившейся ситуации наш командир принял единственное верное на тот момент решение. Капитан оставил на пути преследователей заслон из самых истомлённых бойцов, а сам с остатками группы сделал один конкретный рывок, вложился в него последними своими силами и выиграл.

По возвращении в лагерь весь личный состав роты, который участвовал в заключительной тренировке, четыре дня ничего не делал, валялся брюхом кверху в своих палатках и вставал со спальников только для того, чтобы в очередной раз перекусить и выйти в туалет. Сегодняшнее утро застало меня за чтением. Я лежал возле мутноватого окошка и перелистывал толстую, прошитую суровыми нитками тетрадь, на обложке которой была надпись «Алексей Черепанов. Подготовка бойца спецназа. Тактика. Снаряжение. Вооружение». Отличнейшее пособие, написанное самым первым командиром нашей второй роты и дедушкой нашего командира группы подполковником Черепановым сорок лет назад, в далеком 2017 году.

Уже не в первый раз я перечитывал эту тетрадь и каждый раз находил в ней что‑то новое для себя. Например, постоянно сравнивал нас и их, наших далёких предков, выживающих во время чумы и последовавшего после неё хаоса. По физическим кондициям, что бы там ни говорил капитан Максимов из учёбки, мы им ничем не уступали, а может, и превосходили, но в плане образования были на самом низком уровне, а во всём виноваты смутные времена, лишившие нас учителей, великого множества книг и системы образования. Как следствие, налицо наше техническое отставание. Где компьютеры, самолёты, ракеты, вертолёты, спутниковая связь, Интернет? Этих самых продвинутых технологий прошлого нет, а мы только выживаем на остатках былого величия. Хотя, конечно, некоторое количество компьютеров сохранилось до сих пор, да и мобильные телефоны имелись, пусть разговоры по ним и нельзя было вести, но фотокамеры и радиоприемники в них по‑прежнему были востребованы. Многое забыто и похерено, с каждым годом забывается всё больше, и будет ли возрождение, про которое так много говорит по радио наш президент Симаков, лично я просто не знаю. Хочу верить в золотой век, но в реальности, несмотря на всю силу и блеск нашей Конфедерации, вижу откат в прошлое.

Чего далеко за примерами ходить, взять хоть наш батальон и армию в целом и повести разговор про наше оснащение. В тетради подполковника Черепанова описаны многие виды стрелкового и тяжёлого вооружения, и он писал о них как о чём‑то естественном и обыденном, что находится рядом и готово к применению. Но прошли годы, и где все эти ВСС, АС «Вал», ОЗМ‑72, МОН, РПО, РШГ? Их нет, за минувшие десятилетия всё это исчезло без следа, истратилось, пришло в негодность, выработало ресурс, а ремонтировать тот же «Печенег», про который я столько слышал, но ни разу не видел, было просто некому. Да, есть наш центр, город Краснодар, в котором производят оружие, но все наши оружейные заводы не в состоянии собрать из запчастей ни одного рабочего вертолёта, ни одного продвинутого танка и ни одной мощной САУ. Всё, что они сейчас могут, это создать что‑то своё, попроще и полегче. Кое‑что у нас в батальоне было, конечно, мы же гвардия, но два десятка БТРов, несколько танков и батарея самоходных орудий с ограниченным боезапасом — это капля в море и на общем фоне значат очень мало.

Положим, над проблемой нашего технологического отката в прошлое наверняка не только я размышляю, но и более умные головы, которые наверху сидят, а человек — такое существо, что если поставит перед собой цель, то обязательно её достигнет, если доживёт до получения конечного результата, естественно. Опять же, мир не заканчивается на нас, жителях Кубани, есть Московский диктат, который рубится в окружении кочевых орд, есть Уральская Республика, Китай, который объединяется и пытается вспомнить славное прошлое, да и за океанами, как говорят, что‑то имеется — мощные радиостанции регулярно ловят сигналы из Южной Америки. Кто‑нибудь, а вытянет наверх, хотя, разумеется, хотелось бы, чтобы это были мы.

— Что, всё мечтаем, Мечник? — Ко мне подошёл наш группник, стройный и всегда подтянутый брюнет, капитан Черепанов‑третий.

— Да, товарищ капитан, размышляю, — повернулся я к нему.

— Собирайся, Ерёменко вызывает. — Он по‑свойски подмигнул мне и вышел из палатки.

Мне собираться недолго, на тело — куртку, на голову — шапку, на ноги — сапоги резиновые — и на выход. Догнал я капитана уже возле штаба, и внутрь мы вошли вместе. Ближний круг майора Ерёменко, включая нас двоих, был в сборе — два группника и шесть сержантов. Сам командир роты, как всегда, сидел за столом, а мы с Черепановым примостились на лавку рядом с другими собравшимися.

Майор оглядел всех и начал разговор:

— В общем, так, товарищи мои. До всей роты то, что я вам сейчас скажу, доводить не надо, всему своё время, а вы — моя опора и знать новости должны чуть раньше, чем другие военнослужащие. Через три дня мы получим приказ президента о развёртывании нашего батальона в бригаду, численность личного состава будет увеличена до двух с половиной тысяч. В бригаде будет мотострелковый батальон, два разведбата и один батальон спецназначения. Я становлюсь комбатом спецов, с вышестоящим командованием всё решено. К чему этот разговор, понимаете?

Все присутствующие промолчали, и только Черепанов откликнулся:

— Не томи, командир, что от нас требуется?

— В нашем батальоне будет четыре роты по четыре группы в каждой, бойцы нужны.

— Куда ещё? — отозвался командир первой группы, младший брат нашего майора, Ерёменко‑четвёртый, совсем не похожий на своего здоровяка‑брата, среднего роста и абсолютно лысый мужичок. — Через месяц в наступление переходим, и кто воевать будет?

— Спокойно, — майор улыбнулся своему брательнику, — завтра первая рота из рейда вернётся, они и займутся обучением новобранцев. От себя мы только две группы в новые подразделения отправляем, а четыре так и останутся второй ротой, которая и потянет на себе основную работу в весеннем наступлении.

— И где мы сейчас рекрутов возьмём?

— Это я у вас и хотел узнать. — Ерёменко закурил. — Может быть, у кого‑то идеи есть, где нам бойцов найти? Через пару деньков новость разнесётся по всем подразделениям и каждый озаботится новыми солдатами. Пока у нас есть двое суток форы, и мы наших конкурентов в борьбе за человеков опережаем.

— В Тихорецк смотаться, в Кропоткин и по станицам окрестным проехаться, — предложил Черепанов.

— Не вариант, всё, что можно, мы уже из этих мест выгребли.

— У территориалов попробовать людей переманить, — отозвался Исмаил‑ага.

— Тоже не то, территориалы нас и на дух не переносят, а если найдётся кто‑то, кто захочет к нам перевестись, то такая волокита с документами начнётся, что лучше об этом и не думать.

Больше предложений не было. Не знаю, что меня дернуло, и я сказал:

— Беженцы.

— Повтори. — Майор посмотрел на меня.

— Беженцы из Донского Царства, товарищ майор. Они находятся недалеко отсюда, в станице Новолеушковской, которая между Тихорецком и Павловской. По слухам, их там скопилось до семи тысяч человек. Правительство, конечно, их расселяет потихоньку, но они прибывают постоянно. Нам ведь человек сто пятьдесят нужно, так неужели не найдём?

— Голова, — уважительно протянул ротный. — Вот что значит свежий взгляд. Черепанов, — он кивнул моему группнику, — собирайся в дорогу, возьмёшь десяток бойцов при оружии, Мечникова, рацию — и вперёд. К вечеру жду доклада, что и как в лагерях беженцев. Если есть вариант набрать там рекрутов, то завтра организуем автоколонну, приедем и всех, кто нам необходим, заберём. Вопросы?

— Семейных брать? — спросил капитан.

Ерёменко подумал и кивнул:

— Да, если ценные кадры, то бери. После того как с остатками Донского Царства разберёмся, свой лагерь будем ставить и семьи из бригады подтянем.

— Командир, — голос подал брат майора, который не наедине был с ним предельно официален, — как полковник Игнатьев видит дальнейшее положение дел? Ты с ним об этом разговаривал?

— Говорил, и он сказал, что всё будет как в старые времена. В бригаде остаются все вспомогательные структуры и рота охраны, а батальоны, где бы они ни находились, всё равно будут подчиняться ему и его штабу.

— Ясно, — пробурчал командир первой группы.

— Раз ясно, тогда все свободны. Мечников, останься.

Собрание было окончено, все разошлись, и мы остались вдвоём. Майор порылся в ящике своего стола и положил передо мной две золотистые металлические лычки, какие на погон камка цепляются.

— Это мне? — задал я уточняющий вопрос.

— Тебе, — усмехнулся ротный. — Можешь уже сейчас прицепить, а приказ по роте сегодня вечером пройдёт. Так что поздравляю тебя, Мечник, с внеочередным воинским званием младшего сержанта.

— Служу Конфедерации.

— Это хорошо, что служишь, правильно.

Он вновь порылся в столе и достал знакомый мне планшет, раскрыл его и вынул карту, которую сразу же разложил на столе.

— Карта моего отца?

— Она самая. Долго я с ней возился, но всё же разобрался, что здесь и как.

— А зачем вы её мне показываете?

— Хм, вопрос интересный. Наверное, потому, что отца твоего помню. Мы с ним хоть и не были никогда друзьями, но вот врезался он мне чем‑то в память, а ты его наследник, да и карту добыл именно ты, а не кто‑то другой. В общем, ты в этом деле будешь задействован в любом случае.

Склонившись над картой, я спросил:

— И где склад?

— Не склад, а склады. Их три. Местоположение известно, но что в них находится, непонятно. Даже намёка нет. Вот здесь, — он ткнул в карту пальцем, — недалеко от Аксая, ещё в прошлом веке плодоовощной совхоз был, там подвалы обширные имелись под вино и фрукты. Когда в России, ещё до Чёрного Трёхлетия, развал начался, перестройкой назывался, совхоз зачах, сады вырубили, а подвалы забросили. Вот в них‑то отец твой и товарищи его и сделали основной склад. Кроме него, есть ещё два, поменьше, но они в соседних населённых пунктах.

— Командир, а что вы будете делать с тем, что мы добудем?

— Сначала добыть надо, а потом уже думать. Если что‑то действительно стоящее, например оружие, которое боеготово и не сгнило, то часть себе оставим, а часть в бригаду отдадим. Мы ведь не анархисты какие, правильно, Мечник?

— Так точно, не анархисты.

— Вот если бы мы независимым наёмным отрядом были, тогда всё для себя, а так, что поимели, тем и поделились. Ладно, — майор свернул карту, — можешь идти.

Покинув штаб, я приготовился в дорогу: набрал в свой РД харчей, вооружился верным АКСом и ТТ. Вскоре наш отряд тронулся в путь, и через несколько часов мы были на месте, в лагере беженцев, расположившемся возле станицы Новолеушковской.

За последние месяцы повидал я многое, но то, что открылось нам в сборном пункте для беженцев, по эмоциям перехлестывало всё. Огромное грязное поле, некогда выгон для скота, обнесено колючей проволокой, вокруг охрана из вооружённых карабинами территориалов. За колючкой длинные дощатые бараки и между ними — тысячи оборванных и исхудавших людей, слоняющихся без всякой цели. Но не это сразу же бросилось в глаза, а поляна вдоль дороги, на которой торчали из земли сотни свежих деревянных крестов. Видимо, по зиме тут было совсем хреново, и народ мёр как мухи.

— Мля‑я‑я, — протянул Черепанов и со злостью посмотрел на сытых, откормленных охранников, — натуральный концлагерь здесь устроили. Ну, шакалы!

Ветераны, которые с нами поехали, защёлкали затворами автоматов, а мой комод, Филин, спросил капитана:

— Череп, что делаем? Может, завалим этих уродов? — Он кивнул на территориалов.

— Палёво, Филин, попробуем по‑нормальному с ними разбежаться, но, если кто рыпнется, стреляйте на поражение.

— Как скажешь, — кивнул комод.

Наш «Урал» остановился подле чистенького, аккуратного домика возле въезда на территорию лагеря, из которого тут же вышел пожилой вальяжный человек в шикарной бобровой шубе и четырехугольной кепке, какие носят некоторые чиновники республиканской администрации. Черепанов перепрыгнул через борт грузовика, подошёл к чиновнику и, небрежно козырнув, представился:

— Капитан Черепанов, Четвёртый гвардейский батальон, прибыл в лагерь для перемещённых лиц для набора рекрутов, готовых служить в частях гвардии Кубанской Конфедерации.

— Смехов, Пал Палыч, — растерянно ответил чиновник. — У вас имеются соответствующие бумаги?

— Нет, мы действуем в соответствии с воинским уставом Конфедерации от 2052 года, по которому во время войны гвардейские части имеют право набирать добровольцев там, где посчитают нужным. Вы в курсе, что у нас война?

— Конечно, — подтвердил Смехов, выпятил грудь и приосанился. — Однако я не могу пустить вас на территорию лагеря, он закрыт на карантин.

— Карантин так карантин, — усмехнулся капитан и обернулся к машине: — Радист, вызывай на связь столицу, уточним в администрации президента, что это за болезнь такая по нашим просторам гуляет, про которую никто не знает.

— Зачем же сразу столицу? — сразу забеспокоился чиновник, ни разу в жизни не видевший армейской радиостанции и не знавший, что наша старенькая Р‑147 «Багульник» только теоретически способна достать до Краснодара, находящегося от нас в трёхстах километрах.

— Ничего. — Капитан искоса посмотрел на Смехова. — Сейчас выйдем на связь с Верховным, и если выяснится, что вы нас обманываете, то не обессудьте. Мы вас, — офицер кивнул на стену дома, — вдоль этой стеночки выстроим и всех расстреляем к едрёной фене.

Чиновник посмотрел на нас, занимающих оборону вокруг капитана, и на своих солдат, старающихся отвалить в сторонку, тоскливо вздохнул, как‑то сдулся и резко сменил тон разговора:

— Может быть, договоримся, капитан?

— Конечно, Пал Палыч. Нам ведь лишняя суета не нужна. Ну, постреляем мы вашу гоп‑компанию, которая людей голодом морит и наверняка беспределит здесь по‑чёрному, а потом стой здесь, охрану налаживай и вас закапывай. Нет, это только в крайнем случае, если нас к этому обстоятельства принудят.

— Сколько людей вам нужно?

— Много, но сначала контингент надо посмотреть.

Смехов ещё раз вздохнул и дал своим охранникам приказ нам не препятствовать. Пять человек остались возле машины, мало ли что, вдруг местный начальник передумает, а Черепанов, пятеро бойцов и я вошли на территорию лагеря.

Только зайдя за колючку, понимаешь, что попал в полное дерьмо. Почему? Да по той простой причине, что оно было вокруг. Охренеть! Люди бежали от «беспределов», надеялись на что‑то, на них выделялись деньги и продовольствие из государственной казны, а здесь — нате вам, отобрали всё, что было, кинули в бараки посреди чистого поля и даже лопату не дали, чтоб яму выгребную выкопать. Мать их, разэдак, этих территориалов. Падлы!

Черепанов вышел на более‑менее незагаженное пространство, видимо, здесь местная власть народу продукты раздавала, и остановился. К нам сразу же стали стягиваться угрюмые люди, и кто‑то просительно протянул ко мне руку, мол, дай поесть. Да, жаль беженцев, но сначала дело.

— Люди, — выкрикнул капитан в толпу, — я представитель Четвёртого гвардейского батальона, который вскоре направится на Дон освобождать ваши дома от кочевников‑«беспределов». Нам нужны солдаты. Кто желает вступить в гвардию?

Толпа зашумела, а кто‑то громко спросил:

— А как у вас со жратвой?

— С этим вопросом всё хорошо, паёк такой, что и эти, — Черепанов кивнул в сторону ворот и скопившихся возле них территориалов, — позавидуют.

— А деньги? — всё тот же голос.

— Два золотых в месяц в боевой части и один во вспомогательной.

— А семьи?

— Без проблем, но только для хороших специалистов.

— Где расписаться? — Протолкнувшись через толпу, к нам вышел худой, больше похожий на скелет, обтянутый кожей, чем на человека, высокий мужчина.

— Подожди с росписью. Надо посмотреть на тебя, кто и что умеешь и как со здоровьем. — Капитан окинул его взглядом и обратился к Филину: — Займись, комод, но не затягивай, не более пяти минут на человека. Остальным то же самое — опрос будущих рекрутов. Давай, парни, время поджимает.

Мы начали выдергивать из толпы желающих записаться в гвардию мужиков и опрашивать их. Переговорил с одним — не то, здоровье пошаливает, что‑то серьёзное с сердцем, отказ. Второй человек — нога покалечена, но говорит, что разбирается в технике, отправил его к капитану, пусть он решает. Протиснулся третий, голодный, худой и истощённый, но боец, в армии царя Ивана служил, дезертир, а значит, годен. Лица мелькали перед глазами, сливались в одно, и уже к вечеру я не помнил ни одного из тех, с кем разговаривал в этом лагере, глаза закрываешь и видишь одну тоскливую маску, которая озабочена единственной мыслью, что бы съесть.

Пришла ночь, мы забрали всех, кто был нам нужен, и вывели за пределы лагеря. Капитан выбил у Смехова одеяла и продукты, и мы смогли сразу накормить бывших беженцев, готовых стать гвардейцами. Их оказалось сто семьдесят человек, а в нагрузку к ним — их близкие и родня, ещё триста человек. Сами мы ложились спать голодными — не было сил смотреть на остававшихся за колючкой людей, и всё, что у нас имелось в запасе съестного, раздали им. Ничего, в животе побурчит, но хоть совесть мучить не будет.

Глава 7. Донское Царство. Батайск. 25.04.2057

Наступил «день X», и собранные в ударный кулак части гвардии и войска быстрого реагирования, более трёх тысяч бойцов при поддержке бронетехники, придерживаясь автомагистрали М29 Ростов‑Баку, двинулись на север зачищать территорию бывшего Донского Царства от «беспределов». Как там говорил по радио президент Симаков: «Вперёд, мои воины! Пробейте дорогу к городу, где находятся в блокаде десятки тысяч мирных граждан, желающих присоединиться к нашей Конфедерации, оплоту цивилизации в мире хаоса! Смерть „беспределам“! Пленных не брать!» Красиво сказал, правильно и по существу, сразу видно, что наш человек. В общем, команда дадена, время засечено, поехали. Хотя поехали — это я загнул, конечно, в основном всё же пешедралом тронулись, а вот стройбригады, прокладывающие дорогу сразу за нами, под охраной территориалов, те да, на машинах, конными обозами и по железнодорожной ветке передвигались, но не быстро.

От станицы Кущевской, нашего крайнего пограничного форпоста, до самого Батайска шла нейтральная и никем не заселённая земля, и день сменялся днём, а мы, как на учениях, продвигались по разрушенной и заросшей кустарником автостраде. Всё было спокойно, но мы не расслаблялись, поскольку первая рота, бродившая по пограничным территориям этой зимой, неоднократно наблюдала массовые миграции кочевников в сторону Дона, так что рано или поздно, а нам придётся с ними переведаться.

Надо бы объяснить, кто же такие кочевники‑«беспределы», против которых, собственно, и велась военная кампания, в которой я принял непосредственное участие. После того как минуло Чёрное Трёхлетие — да будь проклят тот мудак, который распылил вирус чёрной оспы, — многие люди, уходя от кровавого хаоса, царившего в городах, скрылись в заволжских лесах. Рыли землянки, норы, выживали, как могли, и это у них получилось. Буквально за два‑три поколения они размножились, но при этом и деградировали сильно, превратились в животных, повинующихся инстинктам и похерившим здравый рассудок. Какая там письменность, образование, мораль, закон или ещё что‑то, главным для них стало выживание. Охота, собирательство, мародёрка, а в голодные годы и каннибализм — вот основные занятия, которыми они жили сорок лет подряд.

Однако в 53‑м году по неизвестной причине их одичавшие первобытные племена вывалились из Заволжья и двинулись в нашу сторону. Первоначально, пройдя по Сальским степям и обогнув озеро Маныч, они вышли на наше пограничье, но под Белой Глиной, куда срочно был переброшен Первый гвардейский батальон, передовую орду разнесли в пух и прах, а идущие за ними вслед, почувствовав слабину Ивана Седьмого и его армии, развернулись на Ростов. И вот прошёл всего год, и от Донского Царства остались лишь ошмётки, которые наш президент решил к себе поближе подгрести, а три орды, с центрами в Батайске, Зернограде и Сальске, нависали над нашими северными и восточными границами.

Как‑то я слушал по радио выступление одного умника из столицы, который долго разглагольствовал о «беспределах». Времени на это угробил час и вывод для себя сделал только один — ни черта этот чувак, называющий себя учёным, не знает, а первобытные племена кочевников, прозванных за жестокость и цинизм «беспределами», никакие не люди, а самые настоящие хищники на двух ногах. Причём нормальное хищное животное никогда не берёт больше, чем ему нужно, а эти меры не знают и без всякой пощады истребляют не только животный мир, но и всех людей, которых встретят на своём пути. Каннибалы, ёлки‑палки, кормовую базу истребили, покочевали дальше.

Никто не мог понять их феномена — как всего за сорок с лишним лет люди смогли так измениться. Для себя я отнёс их в разряд бешеных зверей, которые подлежат немедленной ликвидации, тем более что моя задача проста — пойти вперёд и поубивать всех, на кого мне командир укажет. Война начинается, и у меня есть в ней чётко обозначенная роль солдата Кубанской Конфедерации, который должен поменьше думать, побольше стрелять.

К городу Батайску, который прикрывает Ростов‑папу с юга, мы вышли через десять дней. Вот здесь‑то и зарубилась кровавая каша, причём первыми бой начали не мы, а сами кочевники. Уже на подходе, километрах в десяти от посёлка Пятихатки, навстречу нашей роте, которая была авангардом боевой гвардейской группы, вывалилась начавшая миграцию орда — небольшая, чуть больше тысячи человек, и в большинстве мужчины.

Как начался бой, толком не помню, и могу сказать честно, что, если бы не было рядом со мной ветеранов, переживших не одну мясорубку, может, я растерялся бы и побежал. Рассыпавшись тройками, как в поиске, наша третья группа двигалась вперёд, слева нас прикрывала первая группа, справа — вторая. В какой‑то момент где‑то впереди затрещал кустарник, послышался чавкающий топот множества бегущих по болотным лужам людей, но я этому внимания как‑то не придал, подумал, что это стадо диких кабанов рыщет в поисках сочной весенней осоки с места на место.

— К бою! — первым, как ему и полагается, сориентировался Черепанов.

Громкий голос капитана вывел нас из ступора, и мы заняли оборону. Слаженно, буквально за двадцать секунд, боковые дозоры подтянулись к центру, развернулись по флангам, головной его прикрыл, а тыловой составил резерв. Перед нами была небольшая полянка, а за ней заросли какой‑то зелёной и дурно пахнущей хрени, которая в один миг была подмята сотнями ног — выскочили они, те самые беспощадные и жестокие «беспределы», некогда люди, ставшие жить как животные.

— Огонь! — выкрикнул командир.

Вся группа ударила по противнику, и шквал огня, сметая всех, кто под него попадал, пронёсся по полянке. Плотность огня у нас была не слабая, а небольшую поляну обойти было трудно. Местность вокруг нас, куда ни глянь, болотистая, особо не побегаешь, а на тропинках слева и справа — другие группы нашей роты, но дикарей было много, а на потери им было плевать. Каждый из нас действовал так, как его учили, — ловишь в прицел человека, короткая очередь, не смотришь на падающего противника, перекат и стреляешь в другого. Перезарядка, всё по новой, и снова позицию меняешь, у «беспределов» огнестрелов немного, но они есть, а стрелять они умеют неплохо, наверное, по той простой причине, что стрелковое вооружение имеют только лучшие воины племени.

В какой‑то момент дикари замялись, как если бы были готовы отступить, запаниковали, но позади них разнёсся протяжный, нудный звук, — потом я узнал, что это сигнальный рог, и они вновь побежали на нас. Кто‑то, кажется Филин, выкрикнул:

— Внимание, собаки!

Это да, здоровенные волкодавы, натасканные рвать людей, — чуть ли не основная ударная сила кочевников, странно, что они их сразу впереди себя в бой не пустили. Как назло, у меня да и у большинства из наших бойцов, кто автоматами был вооружён, закончились заряженные рожки. Сам не заметил, как в горячке боя все восемь штук, что в разгрузке были, извёл. За спиной, в РД, ещё триста штук патриков россыпью, а толку от них, если их сначала в рожки забить надо, а тут как раз, обогнав кочевников, псы появились, десятка три лохматых чудовищ, каждый из которых размером с телёнка.

При виде оскаленных пастей и обнажённых клыков в голове появилась только одна мысль: «Что делать?» Мысль паническая и к добру не приводящая, но недаром меня по полям и лесам гоняли, до рефлекса вбивали нужные моим командирам реакции. Тело, в отличие от головы, никакой паники не проявило и действовало как обычно. Руки выхватили готовый к работе ТТ, глаз намечал цели, и, стоя на одном колене, как на стрельбище, одного за другим, с одной обоймы я привалил трёх псов. Что интересно, ни одной пули мимо не положил, каждая в цель и каждая результативно, а боекомплект с экспансивными пулями оказался идеальным боеприпасом для уничтожения боевых собак. Спасибо тебе, добрый человек, продавец из оружейного магазина, за такой замечательный и так необходимый мне спецбоекомплект.

Пистолет сухо щёлкнул, обойма пуста, а пять волкодавов или человекодавов, кому и как лучше звучит, вломились в наши боевые порядки. Одна из тварей бросилась на меня, мы покатились по грязной траве, и я оказался под тяжёлой вонючей тушей. Всё, на что меня хватало, это удерживать обеими руками пса за шею. Животное ярилось, пыталось дорваться до моей обнажённой шеи, а из его пасти на моё лицо капала мерзкого вида тягучая слюна. Мы боролись, пёс был силен, но я его не отпускал, и сложилась патовая ситуация, когда псина не может меня загрызть, а я не могу даже до ножа дотянуться.

Выручил меня Як, прыгнувший на нас сверху и сапёрной лопаткой рассёкший животине черепок. Кровь и мозги полились на меня, тяжесть двух туш я не выдержал — хоть и крепкий парень, но всё же не Геракл, — руки разжались, и меня вдавило в грязь. Благо, сразу же и полегчало. Волкодава откинули в сторону и я смог встать на ноги. Однако ненадолго.

Следом за боевыми животными последовали «беспределы», выжившие под нашим огнём, и понеслась рукопашка. Мне прилетело сразу. Какой‑то мелкий уродец на кривых ножках и с ожерельем из человеческих зубов на шее ткнул меня дубинкой в живот. Разгрузка, куртка и камуфляж удар смягчили, не без этого, но больно было так, что меня всего скрутило, и я вновь упал в грязь. Правда, сразу же откатился в сторону и тем сберёг свою бедовую голову от соприкосновения всё с той же самой дубиной. С полминуты, не меньше, катался я в грязи под ногами сошедшихся в смертельном бою людей, а кривоногий дикарь пытался меня укокошить. Хрен ему! Мне всё же удалось оклематься и вскочить на ноги. Дальше дело техники — перехватил дубинку левой рукой и коротким ударом справа в челюсть вырубил кривоногого.

Радоваться победе было некогда, надо было своим помочь, и всё, что я смог, это схватить оружие дикаря, упавшего мордой в грязь, и, орудуя этим дубиналом, изобразить из себя былинного богатыря. Надо сказать, что это у меня получилось неплохо, двоих противников я уложил, а там мы их всё же задавили.

Бой затих сам собой. С десяток дикарей откатились от нашей позиции, им вслед метнули пяток гранат, и стало очень тихо. Мы сразу же подготовили своё оружие к бою, перезарядились и уже после этого подсчитали потери. Троих наших бойцов дикари всё же убили, остальные все изранены, хорошо ещё, что легко, в основном ссадины и ушибы, без переломов и отрубленных конечностей. Правда, пропал Игорян‑пулемётчик, боец из моей тройки, видимо, его уволокли отступающие дикари. Жаль парня, привык я к нему, а шансов получить его назад живым не было никаких. Дикари на то и дикари, что обмен пленных не практикуют.

Впрочем, учитывая, что против нас было сотни три «беспределов» и собаки, отбились мы легко. После этого боя нападений больше не было, а «беспределы» отступили и вернулись в развалины Батайска, где растеклись по подземным коммуникациям и подвалам, которые имелись на территории городка в большом количестве. Пойти на прорыв они не пытались, а как ни в чем не бывало, не реагируя на наши разведывательные группы, обходящие город со всех сторон, жили своей обычной жизнью. Одно слово — животные, некогда бывшие людьми. Есть непосредственная опасность — дерутся, нет — сидят на попе ровно, мяско пережёвывают.

Батайск, Красные Сады, Пятихатки и Койсуг, некогда составлявшие единый жилой массив, наши части, несмотря на большую заболоченность окрестностей, окружили быстро, всего за три дня. Передовые мотострелковые дозоры подошли к древнему Ворошиловскому автомагистральному мосту через Дон, который находился под контролем ополченцев Демократического Фронта, и установили с ними связь. Почти победа, и оставался сущий пустяк — войти в Батайск, где по самым скромным прикидкам было три большие орды, общей численностью до двадцати пяти тысяч рыл, и покрошить их в капусту. Делов всего ничего, решили в нашем штабе, и отдали команду на штурм городка.

На позиции выдвинулись все четыре бригадные САУ «Мста‑С», десяток гаубиц Д‑30 и полсотни 120‑мм миномётов. Вокруг города заняли позиции все имеющиеся в распоряжении нашего, уже комбрига, полковника Игнатьева, гвардейские части, а полторы тысячи солдат из частей быстрого реагирования в это же самое время готовились наступать с юго‑запада. Всё готово, люди ждут, а приказа нет. Проходит час, другой, и появляется некий высокий чин из столицы, лично приехавший посмотреть на войнуху. Его машина, какой‑то приземистый вездеход чёрного цвета, стоит недалеко от нас, метрах в трёхстах, рядом охраны — не меньше полсотни бойцов, вооружённых с ног до головы, и наш полкан, что‑то увлечённо рассказывающий ему и размахивающий руками. Стратеги, етить их всех в бога душу.

Швирхх! — от расположения отцов‑командиров взвилась ввысь красная ракета, а значит, у нас есть ещё минут двадцать.

Где‑то вдали гулко забахали орудия и ударили миномёты. Это по разведанным скоплениям «беспределов» лупцуют наши «боги войны». Мы готовимся, затягиваем ремни разгрузок, вкручиваем запалы в гранаты и ещё раз слушаем наставления нашего командира роты, выстроившего все группы на узком расчищенном участке земли возле дороги:

— Парни, всем быть предельно внимательными. Сейчас артиллерия отработает, и пойдём вперёд, но дикари все по подвалам сидят, и многие уцелеют, так что схватка будет жаркой. Кроме того, есть их собаки, которые очень опасны. Стрелять во всякую псину, обнаруженную в пределах видимости. Гранат не жалеть, если будет мало, их ещё притянут. На рожон не лезть, геройство здесь не пройдёт, и мы не у себя дома. Не щадить никого! Убивать всех! Заложников или пленников в городе нет, за жизнь мирных граждан можно не переживать. — Он на мгновение запнулся и продолжил: — Вчера на окраине Красных Садов Игоря нашли, пулемётчика из третьей группы. От парня осталась только голова и костяк. Его живьём скормили собакам, видимо, на наш запах натаскивали. Отомстим за нашего товарища! Спецназ, вперёд!

— Вперёд! — отвечаем мы слаженно и дружно и выдвигаемся на исходные позиции.

Артподготовка окончена, и всё смолкает. САУ и гаубицы откатываются назад, в тыл, а миномёты, наоборот, подтягиваются поближе к городку и будут оказывать нам поддержку. Ни слова не говоря, Черепанов пальцем указывает на развалины Пятихаток перед нами и идёт по полю. Мы рассыпаемся по подгруппам и, прикрывая друг друга, следуем за ним. Наша тройка, в которую добавили нового бойца, того самого дезертира, выбранного мной в лагере беженцев и получившего позывной Глаз, идёт левым боковым дозором, всё как всегда.

Окраины Пятихаток позади. В посёлке никого, хотя на других боевых участках полным ходом уже идёт бой, слышна заполошная стрельба, взрывы гранат, а мы шагаем как ни в чём не бывало и ни одного «беспредела» не наблюдаем. Наша рота в центре наступления, вокруг нас наши же гвардейские части, позади БТРы с мотострелковым десантом на броне, а за ними — грузовики с миномётами. За несколько часов, никуда не торопясь, осторожно, на мягких лапах, мы проходим через развалины посёлка Пятихатки и выходим на отрезок настоящей асфальтовой дороги, которая непонятно как сохранилась до наших дней в относительном порядке. В паре километров от нас сам Батайск, но дело к вечеру, и наша сводная гвардейская группа останавливается и занимает оборону. На сегодня мы свою задачу выполнили.

Вечерком, сидя у костра, подозвал к нашему огоньку прикомандированного радиста Костю Свиридова, землячка моего из Горячего Ключа. Вопрос к нему — что и как вокруг нас? Разговорились, и я узнал, что наша гвардейская боевая группа свою задачу выполнила полностью, всё, что планировалось, было сделано, и только в районе Красных Садов нашим разведчикам пришлось провозиться до самого вечера. У другой боевой группы, полностью состоящей из войск быстрого реагирования, напротив, случился полный облом. Они должны были взять Койсуг, но так отгребли, что даже за окраины зацепиться не смогли. Ещё на подходе их атаковали несколько сотен боевых псов, а следом — пара тысяч озверевших дикарей. Пока суть да дело и столичные бойцы оклемались, потеряли почти сотню своих воинов, которые неоднократно заявляли, что именно они лучшие солдаты во всей Конфедерации, а не какая‑то там гвардия. После таких потерь какое уж тут наступление, им бы раны зализать. Нехорошо злорадствовать над людьми, которые делают с тобой одно дело, но, как сказал наш капитан насчёт столичных войск, воевать — это не по улице Красной парадным маршем пройтись. Спору нет, и в этом он прав.

Ночь прошла спокойно, и только пару раз, увидев стайку собак, дозорные поднимали стрельбу. День начался с новой артподготовки. Миномёты долбили по квадратам, и, пока артиллеристы работали, мы перекусили и подготовились к серьёзному бою, который в любом случае нам сегодня предстоял. Батайск — не Пятихатки, там на шару не прокатишь, и это понимал каждый.

Через час, достигнув окраин городка, мы понесли первые потери. Одиночный дикарь, сука такая, из голимого обреза двухстволки картечью вынес одному из наших парней половину живота. Его пристрелили, но нашего бойца уже не вернёшь, а размен один на один для нас полная хрень. Заказали миномётный обстрел, и артиллерия отработала красиво. Развалины по маршруту нашего движения покрылись сеткой вспухающих взрывов, десять минут отдых, и снова топаем вперёд.

Какое‑то время продвигаемся без помех, рывок, перекат, движение только вдоль стен и контроль местности.

— Собаки! — крик нашего снайпера, в ПСО спалившего передвижение боевых псов впереди.

Занимаем оборону, собак немного, всего полтора десятка, кончаем их быстро и двигаемся дальше. Подвал, там кто‑то есть, внизу слышим шуршание и чьи‑то осторожные шаги.

— Гранаты! — негромко говорит Черепанов, который находится рядом с нашей тройкой.

Мы его слышим и одновременно, как на учениях в Кисляковской, не показываясь на свет и держась стен, сдернув кольца, кидаем вниз старые и надежные Ф‑1, произведённые нашими столичными оружейниками. Взрывы! Внутри стонут люди, а мы добавляем ещё по гранате, теперь уже РГД. После того как они отработали, спускаемся в подвал. У самого входа лежат мужчины, человек восемь‑девять — в изломанной груде мяса и костей, точно не скажешь сколько, а рядом два пса, которые ещё живы и скребут по бетону покалеченными лапами, мы добиваем их одиночными выстрелами в голову.

Проходим вглубь, подвал большой, просторный, и всех его жителей мы завалить не могли. Картинка, которая нам открывается, — не очень. Десятка три женщин и детей по виду лет до двенадцати, не старше. Жмутся в угол и что‑то бормочут на своём тарабарском межплеменном наречии. Выхватываю только русский мат, который неизменен, а более — ни одного знакомого слова.

Вот и спрашивается: что делать? Приказ — кончать всех без разбору, но дети же. Стоим всей тройкой, переминаемся, я — старший, младший сержант, а как поступить с этой грязной, зачуханной толпой, не знаю.

Из‑за моей спины появляются два автоматных ствола, изрыгают огонь, и пули в упор крошат самок и детёнышей. Поворачиваюсь, мой комод, Филин, свой АКМ перезаряжает.

— Что, сдрейфили? — Он сплёвывает на покрытый экскрементами и кровью грязный пол.

— Как‑то не по себе, — пожимаю я плечами.

— Ладно, на первый раз прощается, но ещё раз замешкаетесь, пеняйте на себя, лично пристрелю и не посмотрю, что ты, Мечник, командирский любимчик и нормальный боец. Пошли. — Он потянул меня куда‑то в угол, и я последовал за ним. — Мля, где же она?

— Что ищем‑то? — спросил я у комода.

— Да кладовку, где эти твари хавчик хранят. В каждом подвале такая должна быть, — где бы они ни останавливались, первым делом её оборудуют. Вот, нашёл! — почти обрадованно вскрикнул сержант и приподнял крышку, которой раньше канализационные люки на дорогах накрывали.

Мы увидели выдолбленную в бетоне яму. Глазу и Яку сразу стало плохо, и они отскочили в сторону, а я стоял и смотрел на засоленные руки, ноги и головы людей, которых «беспределы» на еду порубали. Это у них вроде как НЗ и деликатес к праздникам.

— Я всё понял, Филин, — кивнул я комоду, — никакой жалости и никакой пощады.

— Нормально, — сержант хлопнул меня по плечу, — работаем, Мечник.

После того, что мы видели в подвале, пошла самая настоящая работа. Подвал, гранаты, взрывы. Входим, снова катятся гранаты, взрывы, добиваем выживших дикарей. Всё легко, и дикари действуют по шаблону. Есть силы, выбегают наружу, и мы давим их огнём, а если у них мало бойцов, тогда ждут нас на входе в своё жилище. За день прошли три десятка подземных убежищ, самых разных. В некоторых было от пяти до десяти животин на двух ногах, одна семья, а в других настоящее племя — до сотни особей.

Такая кровавая работа продолжалась до вечера, пока у нас БК не закончился. На ночь закрепились в одном разваленном трёхэтажном доме, но спать никому не хотелось, и до утра мы толком глаз не сомкнули, так, полудрема какая‑то. Наконец, только развиднелось, нам подвезли гранаты и боезапас, мы пополнились, и кровавый наш труд возобновился.

Время от времени «беспределы» пытались атаковать, но все городские высоты уже были под нашим контролем, на них сидели корректировщики с радиостанциями, и мы встречали их вовремя. Были и собачки, эти милые существа, откормленные на человечине, каждая весом кило под семьдесят‑восемьдесят, но одиночки, никогда не больше трёх‑пяти, так что справлялись с ними быстро.

К вечеру вся «правая» сторона города Батайска, разделённого на две части автомагистралью, была под нами, а «левая» — под столичными войсками. Завтра мы выдвигаемся на Ростов, а на наше место придут территориалы, ещё не по одному разу проверят все отнорки и уничтожат недобитков, которые наверняка имеются. Мы же свои обязательства перед нашим государством выполнили полностью, и, значит, делать нам здесь больше нечего.

Победа! Красивое слово, мощное, радостное, но мне было как‑то тоскливо, и удовлетворения от того, что я делал эти пару дней, я не испытывал никакого. Нет, сожалений или каких‑либо рефлексий у меня не было, всё в порядке, чисто служба, без всяких эмоций, но и удовлетворения от полученного результата тоже не наблюдалось.

Пришёл, увидел, победил! Кажется, именно такие слова сказал один древний вояка, который забыл добавить, что надо ещё и потери подсчитать. Кстати, про потери. За три дня операции по зачистке города из строя роты выбыло пять человек: трое убитых — навсегда и двое тяжелораненых — возможно, что и временно.

Спустя несколько дней умная голова неизвестного мне штабного офицера произвела подсчёт, и оказалось, что мы — самое результативное подразделение во всей армии. Меньше потерь, чем у нас, не было ни у кого, а трупаков наваляли побольше, чем целый столичный батальон. Эта информация широко разошлась по всем СМИ, то есть в радио и газеты, и думается мне, что именно тогда за нами стала закрепляться слава самых кровавых и жестоких гадов во всей Конфедерации, которые на досуге играют в футбол отрубленными головами врагов. Прикольно!

Глава 8. Кубанская Конфедерация. Ростов‑на‑Дону. 07.05.2057

После зачистки Батайска сутки отдыхали, а затем комбриг расщедрился, выделил нашей роте пять самых лучших бронированных «Уралов», и в сопровождении десяти БТРов и мотострелков на броне мы направились в Ростов.

Свершилось, элитные войска Кубанской Конфедерации официально деблокировали город, бывший некогда столицей Донского Царства. На деле же — дорог нет, продовольствие доставить тяжело, с севера непонятные группы то ли бандитов, то ли особо продвинутых «беспределов» поджимают, и всё, что нас с ним связывало, — Ворошиловский мост, настолько старый и древний, что ездить по нему было попросту опасно. Ерёменко даже хотел запретить проезд гружёных «Уралов» по нему, но комбриг его уговорил — престиж, однако, требовал показухи.

Впрочем, мост прошли без происшествий, хотя опасения были. Нам‑то что, сидим за броней, не видим того, что вся конструкция под напором ветра раскачивается, и только слышим, как металл потрескивает, а вот водилам и мотострелкам я не завидовал. Уже потом, когда выгружались, наш водитель, а им оказался Шварц, вот же встреча, был бледен как мел и говорил, что лучше он пять раз по самым опасным горным перевалам проедет, чем ещё один раз через этот ветхий мост.

В городе нас ждали, и уже на въезде, перекрытом сварными металлическими воротами и бетонными бронеколпаками с пулемётами, была организована торжественная встреча. Наша бронеколонна вкатилась в город, ворота за нами закрылись, и уже на Ворошиловском проспекте нас встречал караул солдат Демократического Фронта — три десятка истощённых мужиков в рваном камуфляже и с разнобойным оружием в руках. Перед ополченцами стоял местный глава городской администрации, некто Михайлов, бывший полковник царской армии. Вот и вся торжественная встреча от всего благодарного населения, которого в городе оставалось ещё около сорока пяти тысяч, хотя в лучшие годы Донского Царства здесь проживало больше ста.

«Да, это по‑любому не Краснодар, где трамвайчики ходят, электричество есть, а люди без оружия могут по улицам ходить», — подумал я в тот момент и оказался полностью прав. Здесь всё было не просто плохо, а очень плохо. Те солдаты, которые нас встречали, были четвёртой частью всего войска Демократического Фронта, и всё, что они контролировали, — это здание горадминистрации на площади Революции и несколько прилегающих улиц, на которых проживало порядка трёх тысяч человек, в основном никому не нужные старики, женщины и дети. Остальной город был сам по себе, и только несколько районов славного Ростова‑папы, брошенного своим правительством, ещё как‑то держались и не скатывались в средневековье.

Торжественная встреча прошла быстро и скомканно, ни тебе фанфар, ни зрителей, ни дамочек с цветами — короткий разговор между начальниками, и на этом всё. Наша бронеколонна проскочила немного вверх по проспекту, и справа нам открылось некогда величественное здание местного Белого дома, который взирал на город множеством разбитых или заложенных кирпичом окон. На площади Революции, в самом центре её, возвышался каменный памятник героям прошлого века: два воина с оружием в руках и всадник на коне. Мощно, монументально, и видно, что памятник не так давно ремонтировали, что редкость в наше время.

Ерёменко, Михайлов и два представителя Верховного Главнокомандующего, читай президента, приехавшие с нами, направились в здание горадминистрации, видимо на переговоры, а мы заняли оборону и настороженно оглядывали окрестные дома. Ко мне подошёл один из местных ополченцев, средних лет мужчина с суровым, озабоченным лицом работяги и жилистыми, мозолистыми руками.

— Закурить не найдётся? — спросил он.

— Глаз, — окликнул я нашего пулемётчика, копошившегося за бронёй «Урала».

— Да? — Его курчавая голова показалась над бортом.

— Там моя РД лежит, в кармане боковом пачка сигарет, дай сюда.

Боец перекинул мне пачку наших дешёвых краснодарских сигарет «Конфедерат», и я отдал её местному солдату.

— Дарю.

— А сам?

— Не курю, дядя, рано мне ещё, а сигареты по случаю достались.

— Благодарю. — Он распечатал пачку, вынул сигаретку без фильтра и, прикурив от самодельной бензиновой зажигалки, с наслаждением затянулся. В глазах его появился блеск, и он выдохнул: — Табак, настоящий, не химия какая. Пол года ничего подобного не пробовал. Где выращиваете?

— Без понятия, слышал, что есть плантации, но где, никогда не интересовался.

— Боже, неужели всё наладится?

— Думаю, что да, а иначе зачем все эти затраты на проведение войсковой операции.

— К‑хе, хорошо бы, а то у нас здесь последний парад наступает. Зиму кое‑как прожили, хоть и голодно было, а вот ещё бы месяц‑другой — и хана.

— Слушай, давай познакомимся что ли, — я протянул ему руку. — Меня Саня зовут. Мечников.

Крепкое ответное рукопожатие:

— Владимир Иванович Коломойцев, хотя можно и просто по имени.

— Хорошо. Владимир Иванович, а чего голодаете, ведь река рядом с городом, неужели рыба перевелась?

— А‑а, — махнул он рукой, — какая там рыба, в верховьях, может быть, что‑то и есть, а здесь всё настолько химией отравлено, что ещё лет десять ничего из неё, кроме какой чудо‑зверюшки, не вытянешь. В Эпоху Хаоса ещё всё потравили, бочки с непонятной химией на дне лежат и постоянно протекают.

— А что фермеры окрестные?

— Нет никого, разбежались.

— Ну а вы‑то что не уехали?

— Куда? Нас нигде не ждут, а здесь наш дом, хоть какой, а родной. Когда царь Иван в Шахты отступил, покрутились, и вот, — он кивнул на здание горадминистрации, — коменданта ростовского главой города выбрали и объявили о создании Демократического Фронта.

— Почему Демократического?

— Чёрт его знает, Михайлову понравилось, солидно звучит, как в старые времена, а нам всё равно. Ваших на помощь позвали, и с тех пор здесь сидим, Восемь Яиц от мародёров обороняем, хотя у нас‑то и взять особо нечего.

— Не понял, что за восемь яиц? План‑схему города смотрел, и там ничего подобного не было. Даже улицу Мечникова нашёл, а восемь яиц не помню.

— На памятник посмотри, — ухмыльнулся ополченец.

Ну, взглянул я на памятник, всё в порядке, камень, статуи, внизу табличка какая‑то.

— Вроде бы нормально всё, в чём подвох?

— Ладно, — объяснил ростовчанин, — это местный прикол, три бойца и жеребец, у каждого по два яйца, всего восемь.

— Да, смешно, — улыбнулся я.

Мы ещё некоторое время поговорили о том о сём, и из здания горадминистрации вышел Ерёменко.

— По машинам! — скомандовал он.

Бойцы загрузились, и наша рота помчала по городу. Мы отправились присоединять к нашей Конфедерации нейтральные районы, а охрану наших представителей и местного правительства оставили мотострелкам. В течение дня наши машины побывали во всех независимых частях города Ростова, и везде всё происходило одинаково. Первой к воротам, ведущим в какой‑либо район, огородившийся от мира взорванными домами и бетонными заборами, подъезжала машина с огромным новеньким флагом Конфедерации на кабине, следом остальные наши «Уралы». Появлялся местный хозяин, не важно как он назывался, старейшина, вождь, председатель или смотрящий, с ним Ерёменко вёл переговоры, которые всегда проходили удачно. Хм, а попробуй не согласись с нашим комбатом, когда позади него сотня бойцов, к бою готовых, да радисты сидят на волне и могут вызвать подмогу. Таких дураков среди уцелевших горожан не находилось.

В общем, за несколько часов мы посетили Западный, Каменку, Северный, Темерник, Нахичевань, Чкалова, Сельмаш и Первомайский, более нигде по всему городу крупных скоплений людей не было. Везде нас приветствовали как освободителей и друзей, а узнав, что город отходит к Конфедерации и на подходе автоколонны с продовольствием, подписывали писульку о вхождении в Демократический Фронт. Уже ночью эта официальная бумага была доставлена в городскую администрацию, представители президента радировали в Краснодар об успехе, и в 23.00 город Ростов стал неотъемлемой частью Кубанской Конфедерации.

Через неделю появилась первая автоколонна с продуктами, полсотни машин самых разных видов, везущие консервы, крупы, жиры, масло, картошку, соль, сахар и табак. За это время лидеры городских районов успели собраться в Белом доме, подтвердить полномочия полковника Михайлова и провести некоторый ремонт Ворошиловского моста. Они понимали, что время безвластия прошло и они должны были доказать, что достойны принятия их города в Конфедерацию.

Блин, когда я с набережной, где расквартировалась наша рота, наблюдал за героической работой людей, собравшихся со всего города и латающих этот древний мост через Дон, сердце порой замирало. Думал, ну вот, сейчас тот тип на подвеске со сварочным аппаратом точно вниз полетит под напором ветра, но нет, за всё время работ ни одного пострадавшего не было, и лёгкий ремонт прошёл без происшествий. Прошло всего семь дней, а первый результат совместных трудов уже имелся.

После прихода гуманитарной автоколонны и подкреплений наш отдых окончился, рота вновь погрузилась в автомашины и направилась на северо‑восток. Задача была проста: войти в соприкосновение с войсками царя Ивана и посмотреть на реакцию его солдат при нашем появлении. Командование интересовали именно рядовые солдаты и офицеры, поскольку мнение самого царя, бежавшего в Шахты и бросившего свою столицу, было известно очень хорошо — он рвал, метал и грозился страшными карами. Однако к активным действиям не переходил, видимо, армию он так до сих пор и не восстановил.

Ещё пару лет назад Донское Царство считалось достаточно крепким и богатым государством, могло себе позволить ремонт дорог, по крайней мере во внутренних районах, и наши «Уралы» шли вперёд очень ходко. За один только световой день мы проехались по трассе М4 от Ростова до посёлка Красный Колос. По дороге не встретили никого абсолютно — ни людей, ни «беспределов», да чего говорить, даже животных не было, хотя изначально высматривали только их, хотелось свежего мяска на вечер приготовить. Не судьба.

Следующим утром снова двинулись в путь, оставили развалины давным‑давно обезлюдевшего Новочеркасска по правую руку, переправились через реку Тузлов и, уже ближе к вечеру, сделав только пару остановок, достигли населённых окраин города Шахты, новой столицы Донского Царства. Вот здесь уже было видно, что имеется какая‑то власть, так как на дороге стоял блокпост, над которым полоскался на ветру флаг с клейнодами, мечами и орлами, а в посёлке Майском, который располагался дальше, из печных труб шёл дымок.

Не успели мы приблизиться к блокпосту, как по нам открыли огонь из пулемёта. Благо, расстояние приличное, метров четыреста, и у того дурика, который в нас шмалял из ПКМа, нервы сдали. Только несколько пуль прошлись по броне передового «Урала», вреда от них никакого, а нам предупреждение. Рассыпавшись по придорожным кустарникам и канавам, стали ждать, что же будет дальше. Кто их этих донцов знает, может быть, уже войну нам объявили, а мы ни сном ни духом про сиё знаменательное событие. Длинными очередями высадив сотку, пулемёт замолчал, прошло минут десять, и от блокпоста замахали белой тряпкой. Моя группа ехала в головном «Урале», пришлось вылезать из укрытия, грузиться и выдвигаться дальше по дороге. Метрах в пятидесяти от перегородивших трассу бетонных блоков остановились, и нам навстречу вышел средних лет офицер в камке и небольшой чёрной папахе, какие носят особо отмороженные типы из царских пластунских рот.

С папироской в зубах, попыхивая дымком, донской офицер неспешно приблизился и метрах в пяти от машины прокричал:

— Эй, кубаноиды, всё путём! У нас новобранцев много, совсем дикие, ни флагов не различают, ни гербов. Пулемётчик вас увидел и штаны от страха обтрухал, давай палить в белый свет, как в копейку. Проезжайте, гостями будете.

Через пару минут мы проехали на территорию блокпоста. Капитан Нефёдов, командир пластунского взвода, который был здесь командиром, вышел на связь со своим начальством, после чего передал нам, что вскоре сюда прибудет делегация из города. Нам оставалось только ждать.

Наши парни пошли ноги размять, а я, осмотрев с борта «Урала» невеликий блокпост донских пластунов — два блиндажа, четыре бетонных блока на дороге и стрелковые ячейки на обочине, — опустился на узкую лавку, привинченную к борту, и, глядя на голубое весеннее небо, задумался о своём. Минут пять я пролежал без движения, хотел было встать, но рядом раздались голоса Ерёменко и Нефёдова. Светиться перед командирами было как‑то неудобно, могли подумать, что я их подслушивал, и я стал невольным свидетелем их разговора.

— Нефёдыч, — раздался голос нашего комбата, — а говорили, что ты под Зерноградом погиб.

— За малым там не остался. Царь Иван решил лично битвой командовать и наших пластунов, как обыкновенную пехоту, на орду кинул. «Беспределы» на нас сразу же толпой навалились и смяли, а в чистом поле нам ни автоматы, ни пулемёты с минометами не помогли. Как уцелел, до сих пор не понимаю. Так что если будете в тех краях, то будьте осторожны, тамошняя орда всё наше оружие после битвы собрала.

— Спасибо за предупреждение, запомню. Как у вас настроение в армии, что про нас говорят?

— Сам интересуешься или сверху поручили узнать?

— Сверху приказ, самому‑то мне всё одно, что у вас и как с настроением.

— Эх, — Нефёдов тоскливо вздохнул, — а помнишь, Ерёма, как мы Приморо‑Ахтарск брали? Союзниками ведь тогда были.

— Это я помню, Нефёдыч, такое не забывается. Да и сейчас войны меж нами нет, и вряд ли она случится.

— А мы ведь вас ждали под Зерноградом.

— Приказа не было, сам всё понимаешь, и в этом не наш Симаков виноват, а ваш Верховный Главком, который себя новым Александром Македонским вообразил.

— Понимаю, Ерёма.

— Так как у вас настрой в армии? — поторопил капитана с ответом наш комбат.

— Да нет у нас армии. — Нефёдов как‑то невесело усмехнулся. — Ты ведь моих пластунов видел, и такие у нас везде. Понабирали молодняка из диких селищ, а оружия мало, и обучать их некому. По численности — тысячи полторы солдат у нас есть, а на деле сотни две наберётся тех, кто хотя бы сопротивление «беспределам» оказать сможет, и всё.

— Вот оно, значит, как. — Майор был удивлён. — Плохи ваши дела, капитан.

— А то можно подумать, до твоего приезда мы этого не знали. Под царём Иваном остались Шахты, Каменск‑Шахтинский, Донецк, Новошахтинск и Белая Калитва. Правда, Волгодонск ещё держится, но что там и как, никто не знает, гарнизон третий день молчит, то ли им конец пришёл, то ли все рации накрылись.

На некоторое время наступила тишина, видимо, офицеры думали, и вот Ерёменко спросил донца:

— Нефёдыч, а может, ну его, этого вашего царя. Переходи ко мне, будешь командиром роты. У нас всё же получше, чем у вас, что материально, что по подчинению властям. Давай.

— Спасибо за предложение, майор, но я царю Ивану присягу давал.

— Как знаешь, капитан. Кстати, насчёт царя. Давно хотел спросить, как так случилось, что кругом строй республиканский, а у вас неофеодализм чистой воды?

— После Эпохи Хаоса все в растерянности были и хотели только одного, чтоб мир наступил. Дедушка нашего нынешнего царя, криминальный авторитет из Ростова, тогда первым сориентировался, объявил себя прямым потомком Рюриковичей, хотя наверняка очень слабо представлял себе, кто это такие. Банда у него была сильная, Ростов он под себя подмял, а для всех остальных, и в первую очередь для сельских жителей, у него имелась неплохая экономическая программа. В общем, даже если бы он себя новым мессией провозгласил, никто бы против не был. Главное, что пахан речи красивые и правильные толкал, силу за спиной имел и дал людям надежду. Так мы получили над собой Ивана Пятого, а за ним Шестого и Седьмого.

— Интересно, а что это сразу пятый номер у царя, а не первый?

— Так ведь Рюрикович вроде как, — усмехнулся Нефёдов, — а значит, продолжает династию. Помнишь такого русского царя по имени Иван Грозный?

— Что‑то такое было, смутное и далёкое.

— Вот он и был Иваном Четвёртым.

— Это получается, что пахан криминальный виды на всю Россию имел? Вроде как наследник всей державы? — удивился наш майор.

— А то, чего на мелочи размениваться? Если строить империю, так реальную, а не в пределах одной области. У прежних царей планов было громадьё. — На некоторое время Нефёдов замолчал и потом сказал: — Всё, расходимся, вон, видишь, от города дорога запылила?

— Ага, наблюдаю такое дело.

— По‑любому это царские шавки мчатся вас выпроваживать. Бывай, Ерёма, и будь здрав. На людях ты меня не знаешь и я тебя впервые вижу.

— И тебе всего хорошего, Нефёдыч.

Раздался звук, как если бы две ладони схлестнулись в крепком рукопожатии, и офицеры отошли от машины, где я затихарился. Да, разговор у них презабавный состоялся, надо запомнить и намотать на подкорку мозга, может так случиться, что и пригодится.

Минут через пять я показался над бортом «Урала» и смог увидеть въезд на блокпост царских чиновников. Два свежевыкрашенных в нелепый жёлтый цвет «уазика» затормозили рядом с нашим комбатом, который стоял на середине дороги с видом хозяина. Выскочившие из машин люди, все как на подбор невысокие и юркие, начали что‑то ему доказывать. Что там происходило, я не слышал, далековато было, но, судя по выражению лиц, чиновники негодовали, а Ерёменко только вежливо улыбался им в ответ. Наверное, прав был капитан Нефёдов, нам здесь не рады и чиновники приехали, чтобы выпроводить нашу роту. Наблюдая за бесплатным немым представлением, настоящей пантомимой, я поймал себя на том, что улыбаюсь, а всё происходящее выглядит очень смешно. Здоровяк майор в окружении карликов — прям Гулливер в стране каких‑то лилипутов. Забавно.

Однако бесплатный цирк быстро закончился, Ерёменко вернулся к нашим машинам, бойцы загрузились, и со спокойным сердцем мы направились обратно в Ростов. По дороге ничего экстраординарного или тревожного не случилось, мы никуда не торопились и спустя ещё двое суток вернулись в славный город на берегах Дона.

Глава 9. Кубанская Конфедерация. Ростов‑на‑Дону. 24.05.2057

Коля, — Ерёменко нагнулся над чёрным провалом, зияющим на месте вывороченной нами двери, и окликнул нашего лучшего ротного минёра, — что там?

Внизу осыпался песок и кусочки цемента, отслаивающиеся от стен, и наружу выбрался грязный как чертёнок, весь в паутине и мусоре прапорщик Тукаев. Он откатился в сторону от провала на чистую свежую траву и выдохнул:

— Норма, командир. Там столько понаверчено было, что не сразу и фары прорубил, как ловушки работали, но от времени большая часть минной постановки сгнила, а остальное, что уцелело, поснимал.

— Что там, внутри?

— Подвал сухой, влаги нет. В два ряда ящики стоят самые разные, большинство по виду оружейные.

— Идти можно?

— Да, входи спокойно, командир.

Майор обернулся к нам, то бишь своим верным опричникам, и спросил:

— Ну что, пойдём посмотрим на древнее вооружение?

— Пошли, — кивнул мой командир группы. Остальные промолчали, но было ясно, что всем не терпится поглазеть на то, что более двадцати лет было спрятано в винных подвалах бывшего совхоза «Реконструктор».

— Мечник, вперёд! — Кивок в мою сторону.

— А чего сразу я?

— Ты самый молодой, и, если прапор не всё разминировал, тебя не так жалко как остальных, — усмехнулся наш добрый командир роты, — к тому же частично ты наследник всего этого барахла. Пошёл!

Делать нечего, закинул АКС за спину, взял в руки ломик и полез в тёмный широкий провал. Ступенек не было, только намётки на них, всё осыпалось, и куски ржавой арматуры торчали во все стороны, так что двигаться надо было осторожно. Не спеша, понемногу продвигаясь вниз, я всё же попал внутрь длинного помещения, в котором царил серый сумрак, и только несколько косых солнечных лучей, проникавшие в подземелье сквозь щели в потолке, разгоняли его. Вдоль стен различались ряды ящиков, почти все металлические, и на каждом навесной замок.

— Чего встал, боец? — Позади меня появился Ерёменко. — Давай освобождай проход и дальше двигайся.

Подвал был немаленький, всё же раньше здесь много продукции хранили, опять же в древнее время строили хорошо и на совесть, пусть кое‑что осыпалось, но в целом нормально, и даже металлические ящики, похожие на те, в которых у нас в роте боезапас и оружие хранили, почти не проржавели. Интересно, что там может быть? Скорее всего, конечно, что‑то из вооружения, хотя, чего я гадаю, можно ведь и посмотреть.

Поддев ломиком замок, резко крутанул по дужкам, и, хрустнув, они отвалились в сторону. Рядом возник Исмаил‑ага с керосиновой лампой в руке и приподнял её. Жёлтый свет озарил ряды ящиков, а я, поднапрягшись, опять же с помощью лома и какой‑то матери, откинул крышку ящика.

— Что это за херня? — Подошедший ко мне Ерёменко недоуменно посмотрел на то, что лежало в ящике.

Действительно непонятно: вместо оружия или боеприпасов ящик был набит туго скрученной проволокой. Во втором ящике, который находился рядом, оказалось то же самое, посмотрели ещё один — и снова та же самая проволока и несколько пожелтевших листов бумаги. На этом остановились.

— А‑а‑а, блин! — Обутой в высокий шнурованный ботинок ногой комбат ударил по ящику, и тот издал глухой звук. — Накололи, ничего здесь нет, а мы на это дело столько времени и сил зазря грохнули. Чёрт!

— Подожди кричать, командир, — прервал его Черепанов, — всё путём.

— С какого, нах, путём? — завёлся майор. — Что я, проволоки алюминиевой не видел? Такого мусора на любых городских развалинах вагон и малая телега. Похоже, это ложный схрон, для отвода глаз сделан.

— Это не алюминий. — Голос капитана был как‑то неестественно глух.

— И что же это?

— Серебро, 925‑й пробы, которое в ювелирке использовалось или в производстве дорогостоящих микросхем.

— Откуда знаешь, как разобрался?

— Да вот, бумаги на этот груз валяются и бирки, — кивнул капитан на ящик.

Майор замолчал, выхватил из ящика первый попавшийся ему на глаза лист бумаги и при жёлтом свете лампады внимательно в него вчитался. Через минуту, разобравшись с текстом, он присел на один из ящиков и сказал короткое, ёмкое и всё объясняющее русское слово:

— Трындец!

После чего он порылся в ящике и объяснился:

— Эти лихие парни из 22‑й бригады ещё в Чёрное Трёхлетие казну какого‑то олигарха себе отжали, а потом всякое ценное имущество с грузовых терминалов Ростовского речного порта вывозили в расположение своей части. Здесь подробная опись на грузы, и, согласно ей, добра в этих ящиках на миллион золотом, а то и больше. Серебро с краю лежит, а дальше брюлики должны быть, золотишко в старых монетах и драгоценности из ювелирных магазинов.

На всякий случай, от греха подальше, я осторожно отступил в уголок и перекинул АКС на грудь. Одно дело найти оружие или что‑то нужное, но не особо ценное, а совсем другое — реальный клад. Ящиков в бывшем складе много, и даже если предположить, что здесь добра хотя бы на сто тысяч наших кубанских золотых «конфов», то такая каша может завариться, что никто отсюда живым не выйдет. Это уж как майор решит, всё от него зависит, а какие мысли сейчас в его голове гуляют, можно только догадываться. О‑го, гляжу, остальные тоже сообразили, что к чему, начали друг на друга коситься и оружие руками лапать.

Такое положение дел в нашей ещё пять минут назад дружной группе Ерёменко заметил сразу и разрядил обстановку так, как только умел он:

— Вы чего, совсем охренели? Ко мне! Становись! Равняйсь! Смирно!

Пришлось выйти из тени и сделать вид, что я ни при чём и совершенно не подозревал подвоха.

— В общем, так. — Майор оглядел всех нас, выстроившихся перед ним жидкой шеренгой. — Мы все в одной лодке, и надо действовать заодно, как и прежде. У кого какие соображения? Черепанов, ты первый выскажись.

Капитан внимательно посмотрел на Ерёменко и начал:

— Мы должны верить друг другу, а иначе сами себя погубим и богатство такое не убережём. Все согласны? — Присутствующие с его словами согласились, и он продолжил: — Государству находку сдавать нельзя, нас попросту поубивают, но и использовать его сразу, целиком, тоже возможности нет, палёво голимое, которое кончится подвалами Серого дома, что рядом с администрацией президента стоит.

Прав наш капитан, и это даже мне, человеку неискушённому, понятно. В Серый дом, где СБ Конфедерации заседает, попадать никакого интереса нет, мало кто из него живым выбирался. Если даже хотя бы часть находки сдать, то в любом случае допросят всех и не посмотрят на то, что мы гвардейцы, безопасникам никаких препятствий на территории всего нашего государства нет. В подобной ситуации и на комбрига надежды нет никакой, сдаст с потрохами, тем более что у него с нашим комбатом в отношениях не всё гладко и ровно. И даже если из найденного ничего себе не оставлять, то всё одно — допрос, и дознаются, что о кладе мы информацию имели давно. Опять плохо, как ни посмотри, а ничего хорошего нам не светит. Оружие найденное нам бы простили, дело обычное, и стволы остались бы в бригаде, а золото, серебро и драгоценные камни — тема для всех правителей и их спецслужб отдельная. Остаётся надеяться только на то, что все присутствующие — два офицера и четыре сержанта — понимают это так же ясно, как и я, и будут держать язык за зубами.

— Значит, так, — тем временем продолжил капитан, — предлагаю все найденные сокровища передать в распоряжение нашего командира, — кивок в сторону Ерёменко, — а он эти средства пустит на благо нашего батальона. Думаю, никто из нас в накладе не останется. Кто со мной согласен?

Как и ожидалось, никто не возражал, все дружно кивнули, а довольный таким нашим решением майор приказал начать ревизию клада. Понеслось… Замки отлетали в сторону один за другим, и в каждом ящике лежала подробная опись того, что в нём хранилось. Золотые монеты, серебряная проволока, цепочки, серёжки из магазинов, всё с бирками и ценниками, россыпь мелких прозрачных гранёных камушков, видимо, бриллианты, около сотни килограммовых золотых слитков, и от‑такого богатства и его разнообразия глаза разбегались.

Проработали мы несколько часов подряд, и, гадом буду, уже тошнить начало от всего мной увиденного богатства, пресытился как‑то, да и не понимал я в тот момент, что же со всем этим можно сделать и чего с помощью золота можно достичь. Вот сотня монет — это да, всё ясно и понятно, есть куда реально потратить, а миллион — уже что‑то далёкое, опасное и нереальное. В одной из древних книг я как‑то прочитал, что деньги — это власть, и, наверное, автор был по‑своему прав. Однако, когда тебе ещё и восемнадцати нет, а вокруг — развалины мира, золото далеко не самое ценное в жизни.

Что‑то по‑настоящему для себя интересное я обнаружил уже в самом конце, в двух деревянных ящиках. Удар по полусгнившим доскам, они рассыпаются, а под ними обнаружились несколько обтянутых прозрачной плёнкой небольших продолговатых чемоданчиков. На каждом красовалась надпись на иностранном языке, кажется, английском, RNB Eagle. Разорвав плёнку, открыл чемоданчик и увидел чёрный экран. Если я что‑то и понимал, то это самый настоящий ноутбук, фотографии которого я видел в журналах, которые в детстве читал. Сколько лет прошло, а как новенькие, хотя что с ними могло случиться, если хранились нормально, влаги не было, а гнить в них попросту нечему — пластик, стекло, керамика и металл. Умели в древности вещи делать, сказать нечего.

— Что нашёл, Мечник? — спросил Ерёменко.

— Ноутбук, командир.

Немного подумав, майор спросил:

— Это маленький компьютер?

— Он самый. — Распечатав ещё один пакет, достал бумаги на ноутбук, кстати, на русском языке, и прочитал: — «Защищённый армейский ноутбук RNB Eagle, создан специально для военных и людей активного образа жизни. Износоустойчив, лёгкий, соответствует военному стандарту MIL‑STD‑810F (прохождение тестов на виброустойчивость, стойкость к падениям, перепадам температуры и работа в условиях повышенной влажности). Дисплей WXGA+ LCD с опциальной технологией тачскрин, микропроцессор Intel Core 2 Duo с тактовой частотой 2.8GHz, оперативная память 8GB, порт HDMI, операционная система Microsoft Windows 7. Кроме того, имеется биометрический сканер отпечатка пальца, обеспечивающий надежную защиту информации, хранящейся на ноутбуке, и слот для SmartCard. Рекомендуемая цена в розничной торговле семьдесят тысяч рублей».

— Ни черта не понял все эти древние термины, — пожал майор плечами.

— Да я и сам ничего толком не понял, командир, но хотелось бы себе такую штуку заиметь. Вы как, товарищ майор, добро своё даёте?

— Бери, — согласился он, — но особо с ним не высвечивай, только в расположении и при своих, а то увидит какой высокопоставленный гамадрил, начнёт гундеть, чтоб ему отдали, и в таком случае придётся делиться. Сколько их здесь?

— В этом ящике десять штук, и во втором должно быть столько же.

— Нормально. Может, и пригодятся, чтоб подарок какому солидному чину в столице сделать, а то деньги деньгами, конечно, а на весь Краснодар если десятка два компьютеров наберётся, и то хорошо, так что такой интересный ноутбук сейчас самый настоящий эксклюзив.

Вот так прошёл первый день поисков, а я обзавёлся своим собственным ноутбуком и стал реально богат. Кстати, такой же себе взял и Черепанов, он о подобной игрушке тоже давно мечтал, так что фанатели по электронике мы с ним на пару.

Уже вечером, когда закончили подсчёт, оказалось, что всё найденное нами богатство тянет более чем на миллион золотых «конфов». В своё время это богатство не спасло офицеров 22‑й бригады спецназа от царской расправы, дай бог, чтоб нам оно беды не принесло.

Ещё два дня мы занимались тем, что упаковывали всё нами добытое в ящики и брезентовые баулы с маркировкой нашего батальона. Затем загрузили всё в один бронированный «Урал» и под видом своего вооружения, требующего ремонта, отправили в базовый лагерь под Кисляковскую. С грузом уехал и наш комбат, видимо, ему необходимо было это богатство сразу спрятать. Что же, оставалось только пожелать ему удачи.

Нам же расслабляться не стоило, было ещё два схрона поменьше, которые во главе с Черепановым нам предстояло найти. В первом указанном на карте месте, посёлке Пчеловодном, нас ждала неудача. Вместо подвалов, где должен был быть тайник, на этом месте находилось болото. За минувшие годы река Аксай сомкнулась с небольшой речушкой Прорва, и мы смогли только посмотреть на месторасположение бывшего посёлка.

Расстраиваться и опускать руки мы не стали, а направились на следующий объект, который должен был находиться в посёлке Мускатном. Три дня вся наша небольшая группа лазила по развалинам и всё же обнаружила вход в заветный подвал. Раскидав кирпичи и куски бетона, сваленные поверх обширного подвала, располагавшегося под развалинами самого обычного частного дома, с привлечением прапорщика Тукаева разминировали проход и спустились вниз. Вот здесь было уже то, что мы искали изначально.

Одних автоматов самых разных модификаций — от АКСа и АК‑74М до АЕК‑971 и АН‑94 «Абакан» — обнаружили четыре сотни. Это нас не удивило, но всё остальное было не самым стандартным оружием. Во‑первых, три десятка СВД и СВДС, по нашим стрёмным и упадочным временам, достаточно редкие стволы. Потом двадцать ВСС, ещё столько же АС «Вал» и солидный к ним боезапас. Плюс некоторое количество мин ОЗМ‑72 и МОН‑50, опять же редкий боеприпас, которого даже в нашем элитном подразделении давненько уже не водилось, а вся гвардия всё больше самоделками краснодарских оружейников обходилась. Во‑вторых, три АГС‑17 без боеприпасов, пятнадцать пулемётов ПКМ, пять «Печенегов» и семнадцать РПКС. Напоследок нашлось много оптики, прицелы ночного видения, такие же бинокли, один ЛПР‑1 в ящике зелёного цвета, снайперские прицелы, тактические фонари и лазерные целеуказатели.

В общем, неплохо по окрестностям прошвырнулись, и то, что мы добыли в Мускатном, можно было не прятать, тем более что среди солдат и офицеров уже пошли самые дикие слухи относительно наших поисков. Народ жаждал результата, и наконец‑то мы его предъявили. Таким образом всем, кто за нами наблюдал, от основной нашей находки глаза отвели и родное подразделение оружием обогатили. Большую часть, как жаба наших командиров ни давила, пришлось отдать в бригаду, а сотня автоматов, пять ВСС, пять АС, «Печенеги», десять РПКС и мины остались в нашем батальоне. Раз так, вперёд, бойцы, приводить стволы в порядок, отмачивать их в солярке, а уже после этого отдраивать от ржавчины и грязи. Служба продолжается.

За поисками миновала неделя, и эпопея с кладами была окончена, так же как и наш отдых. В свои права вступала летняя пора, а войну никто не отменял. Наш экспедиционный корпус размолотил только одну орду «беспределов», но было ещё две, более мощные, и они никуда не исчезли, а значит, могли в любой момент направиться в нашу сторону. Командование желало знать, что происходит на территории противника, и кому‑то предстояло идти в дальний рейд на Зерноград. Как ни раскидывай мозгами, а это наша работа. Конечно, были и разведбатальоны, но они занимались рейдами на север, выискивали бандюганов, и в резерве полковника Игнатьева, нашего комбрига, оставались только мы.

Глава 10. Нейтральные территории. Кагальницкий район. 15.06.2057

Куда ни взгляни, буйство зелёных красок, всё расцветает, тянется вверх, к солнышку, и природе, видимо, всё равно, живёт ли человек на планете Земля или его давным‑давно уже нет. Однако на красоты природные отвлекаться не стоит, не до того сейчас. Лежу, листвой укрытый, на взгорочке лесном, наблюдаю за рекой Кагальник и понимаю, что ничего хорошего для нас в ближайшие дни не предвидится. Придётся работать с полной отдачей и именно по нашему профилю. Зерноградская орда «беспределов» всё же тронулась на Ростов, и идут они вдоль железнодорожного полотна.

После возвращения Ерёменко из Кисляковской и справедливой делёжки вооружения, добытого нами в посёлке Мускатном, наша рота стала готовиться к боевому выходу. Всё вполне стандартно: изучаем местность по картам, собираем сведения о населённых пунктах в Кагальницком и Зерноградском районах да рюкзаки пакуем.

Никогда не любил собираться в дорогу: сидишь перед рюкзаком и тупо граммы считаешь. Выход рассчитан на две недели, а значит, еды надо взять хотя бы на шесть‑семь дней, и это уже килограмм десять. Добавляем три литра чистой воды, поскольку нет никакой гарантии, что в полевых условиях сразу же найдётся хороший и чистый источник. Есть. После этого сапёрная лопатка, плащ‑палатка, кое‑что из одежды и мелочи всякие — от ложки и кружки до зубного порошка и щётки. Нормально, но это ещё три с половиной кило. Затем основное — оружие и боеприпасы, пятьсот патронов россыпью и восемь рожков в разгрузке, к ним же шесть гранат и ИПП, сам АКС, нож, пистолет ТТ и к нему три обоймы патронов. Прикинул, произвёл подсчёт, и на мне тридцать шесть килограмм. Легко собрался, и, по сравнению с пулемётчиками, которые тянут на себе пятьдесят кило помимо своего родного тела, я практически пушинка.

Вся рота была готова к погрузке на бронированные «Уралы» и к выдвижению на Мокрый Батай, дальше этого населенного пункта, ныне безлюдного, дорог не было. Однако выход перенесли на сутки, так как из Краснодара прибыл самый наиглавнейший специалист по «беспределам», профессор Кирпичников. Что удивительно, откуда в нашем обществе профессор при нынешнем положении дел? Наверняка невысокого роста человек с залысинами, в «пинджаке с карманами», это звание сам себе присвоил или за долю малую купил у какого‑нибудь безалаберного чинуши. Впрочем, не младшему сержанту выдвигать претензии, и оставалось только молча выполнять приказ вышестоящего командования, то есть собраться в здании бывшего мореходного колледжа на улице Седова и прослушать лекцию о нашем противнике.

И вот сидим мы всей ротой в разбитом и разграбленном актовом зале, а профессор Кирпичников бегает по сцене и толкает нам в мозг такую чепуху, что уши вянут. Почему чепуху? Ответ прост. Этот столичный хмырь, ни разу не видевший дикарей живьём, оказывается, разработал целую теорию, согласно которой «беспределы» — это новый вид человечества, наиболее близкий к природе, а потому убивать их нельзя. Что с ними делать? Разумеется, дикарей надо всем скопом изловить, запереть в резервации, сытно кормить, поить, одевать, обувать, а самое главное — перевоспитывать. Ну не полудурок ли? Самый что ни есть натуральный. Интересно, кто его крышует и что этот чиновник, оказывающий ему протекцию, хочет в итоге получить? Судя по виду нашего майора, терпеливо слушающего этого умника, после лекции первое, что он сделает, — свяжется с СБ и расскажет безопасникам занимательную историю про подрыв боевой готовности в гвардейских частях. То‑то веселуха кому‑то будет.

Профессор двигал свою тему два часа подряд без остановки и в самом конце, оглядев всех нас и назидательно вонзив палец в сторону дырявого потолка, провозгласил:

— Исходя из вышеизложенного мной доклада, я обращаюсь к вам, храбрые воины Конфедерации, с просьбой щадить этих бедных и ни в чём не повинных кочевников, которых вы называете «беспределами». С ними необходимо обращаться осторожно и надо найти общий язык. Мы должны быть гармоничным демократическим обществом, но до тех пор, пока мы безжалостно уничтожаем других людей, это невозможно в принципе.

— Профессор, — видимо, майор решил посмеяться над лектором, — к вам есть очень хорошее предложение.

— Да‑да, я весь внимание. — Кирпичников сделал очень заинтересованное лицо.

— А пойдёмте с нами на поход. Там будут кочевники, которые живут в естественных для себя природных условиях, и мы выпустим вас к ним навстречу. Представьте, вы станете первым человеком, который установит с «беспределами» не силовой, а интеллектуальный контакт. Ведь из вашей лекции, насколько я понимаю, следует только одно — не надо в них стрелять, и они не будут нас есть. И вы продемонстрируете нам вашу теорию на практике. Так как, профессор, вы с нами?

Кирпичников, как и ожидалось, стушевался:

— Ну, знаете ли, господин майор, я бы с радостью, но много дел, постоянные лекции, симпозиумы, научная работа. Может быть, в другой раз.

— Как знаете, — усмехнулся Ерёменко. — Однако хотелось бы узнать ваше мнение относительно кастовой составляющей среди кочевников. В вашей, несомненно, очень увлекательной лекции про это совсем не упоминается.

— А разве у них есть касты? — удивился профессор.

— Конечно есть. — Теперь уже майор удивился.

Вот тебе и профессор, вот тебе и учёный. Если мы, рядовые солдаты, знаем, что у кочевников есть вожди, патриархи, воины, охотники, работяги‑носильщики и прочие, то странно, что этого не знает реальный специалист и крупнейший теоретик. Хрень, получается, камрады, и возникает резонный вопрос: а кто, собственно, этот гражданин?

— Нет, этого не может быть, — изрёк Кирпичников. — Согласно моей теории, которую поддерживают на самом высоком уровне, «беспределы» есть жертвы массового стресса, испытанного их предками во время Эпохи Хаоса. Это болезнь, синдром, который необходимо вылечить.

Решив не спорить с идиотом, майор закруглил разговор, проводил псевдоучёного к машине, на которой он приехал, и нам оставалось только разойтись.

К Мокрому Батаю наша небольшая бронеколонна — ротные «Уралы» и два БТРа сопровождения — выдвинулась ещё затемно. К полудню, преодолев разбитую дорогу, высадились, разбились на группы и направились в сторону реки Кагальник. Ещё через сутки были у реки, по броду форсировали её и вот здесь, на развалинах местного районного центра, столкнулись с передовым отрядом «беспределов», которые двигались нам навстречу.

Кочевников было немного, около тридцати самцов при десяти боевых собаках, задавили их быстро, да так удачно, что они и сопротивления оказать не смогли, хотя при них имелось как минимум десяток стволов огнестрельного оружия. Похватав, что понравилось, вновь отошли за речку и заминировали брод. Группы рассыпались по окрестностям, а наша во главе с командиром роты осталась у реки. Именно нам предстояло встретить основное вражеское кочевье.

Орда появилась на следующий день — тысячи и тысячи людей в сопровождении сотен собак двигались по остаткам железнодорожного полотна. Голова этой нескончаемой колонны подошла к реке, обнаружила разрушенный мост и растеклась в разные стороны. Через час разведчики «беспределов» нашли брод, через который проходили и мы, и направились в нашу сторону. Следом за ними повалила основная масса двуногих животин. Зрелище, конечно, не для слабонервных, но моя тройка сидела на подрывной машинке метрах в двухстах от реки, и хотелось того или нет, а приходилось наблюдать за ордой, которая бестолковой лавиной тупо пёрла только вперёд. Понятно, что эти толпы идут не одной колонной, но только в этой я видел не менее двадцати тысяч особей, и это только голова орды и всего лишь один поток, а сколько их всего, можно было только догадываться.

Передовые разведчики «беспределов», с полсотни грязных ушлёпков в шкурах, но при автоматическом оружии и с собаками, не задерживаясь проскочили мимо и нас не почуяли. Мы ведь тоже не пальцем деланные, закопались в траву и пожухлую листву в ближней березовой рощице, а вокруг всё пахучим табачком засыпали. Так мало того, ещё и сами грязью измазались, чтоб, значит, собачки нас наверняка не унюхали. Единственное, на чём чуть не спалились, это на проводах полёвки, за которые один из дикарей зацепился. Однако обошлось, и дикарь на полёвку внимания не обратил, такого мусора на любой дороге полно, и двинулся дальше. Пусть идут, нас дозор не интересует, и наша задача состоит в том, чтобы основную толпу накрыть, притормозить её хотя бы на время, а затем потаскать «беспределов» за собой по дебрям.

На берег Кагальника выбралась уже сотня дикарей, за ней ещё сотни три, и без задержек они двинулись за своим передовым отрядом разведчиков. Эх, хотелось подождать ещё, но эти животины так по земле своими лапами шоркали, что могли наши провода на свои ноги намотать, так что поехали. Машинка готова и приведена в боевое положение, удар ладонью по красной кнопке и три негромких хлопка — это сработали вышибные заряды, выбрасывающие ОЗМ из земли. Три цилиндра выметнулись из‑под травы, на долю секунды зависли в воздухе и взорвались. Учитывая, что мины перекрывали брод полностью и в каждой более двух тысяч поражающих элементов, можно было только сказать: «Хана ослику!»

Смотреть на то, что было сделано нами на переправе, было недосуг, время поджимает, а потому — руки в ноги и бежать, пока при памяти. Наша тройка выскочила из своего укрытия и по березовому редколесью рванула к месту, где нас должна была ждать вся группа. Основной массе сейчас не до нас, ещё толком не понимают, что же произошло, а вот ушедшие вперёд разведчики «беспределов» не проморгали, углядели всё же нас, сволочи, и следом ломанули. Это нормально, на это тоже расчёт нашего капитана был, и через триста метров, когда собачки уже нагоняли нас, всю эту ораву встретили из пятнадцати стволов и за пару минут уполовинили. Правильно, нефиг бегать за бравыми гвардейцами с голой жопой по лесам.

Как молотили дикарей, рванувших за нами в погоню, мы не видели, нам бы отдышаться да свои рюкзаки забрать. Прошло всего несколько минут — и группа готова к движению. Где‑то позади «беспределы» в себя приходят, и не хотелось бы, чтоб они нас догнали. Пошли. Не успели и трёх километров отмахать, как нас снова атаковали — стая собак с полсотни голов. Пришлось остановиться, занять оборону и покромсать их огнём. Только с тварями четвероногими закончили, навалились твари двуногие, но от этих отбивались уже на ходу. Останавливаться нельзя, и только движение нас спасёт.

Так прошло двое суток, во время которых времени на отдых у нас не было. Движение зигзагами в сторону Мокрого Батая, к которому стягиваются все силы нашего корпуса. Дикари постоянно на хвосте, оторваться не получается, и только отобьешься от одних, как другие налетают. В третью ночь понесли первые потери, и сразу троих бойцов. Причина проста — собаки подкрались к нашей стоянке и часовых порвали. Да и немудрено — за это время все мы сильно устали, а парни, скорее всего, прикемарили чуток, за что и поплатились жизнью.

В кулак группы собрались уже за станицей Кировской, в большом старом саду с черешней, рядом с колхозом имени некоего Вильямса. Выглядели мы не очень бодро — оборванные, грязные и не выспавшиеся, есть несколько раненых, и не только в нашей группе потери, остальным трём тоже досталось. Да и чёрт с ними, с усталостью и ранениями, это не беда, и можно было ещё побегать, подёргать противника, но было одно но: боеприпасы на исходе. Делать нечего, с ножами и пистолетами на «беспределов» в атаку не кинешься, тем более таких, неплохо вооруженных и имевших в запасе всю огневую мощь разбитой царской армии. Командир скомандовал отход, и, уже не петляя, не скрываясь и не устраивая засад на дорогах, рота направилась к позициям нашего корпуса.

Однако не тут‑то было. Только головные дозоры вышли из заброшенного и заросшего бурьяном сада, как напоролись на засаду из нескольких пулемётов. Метнулись влево‑вправо — то же самое, и куда ни ткнись — «беспределы», которые патронов не жалеют и стреляют очень даже метко.

Я находился рядом с командиром роты, завалился за кучу сушняка и пересчитывал боезапас, которого было не густо: полрожка патронов, пара «эргэдэшек» и в ТТ одна обойма. Хреновато, конечно, но шансы у нас были, пусть небольшие, но какие есть. До ночи бы дотянуть, пару часов всего осталось, а уже по темноте на прорыв пойти. Все не вырвутся, это и ёжику понятно, но хотя бы половина роты, даже потеряв большую часть вооружения, выйдет к своим, до которых не так уж и далеко, километров восемнадцать‑двадцать по прямой.

— Э‑ге‑гей! — От позиции «беспределов» раздался крик. — Спецназ, не стреляйте, говорить будем!

— Давай выходи! — выкрикнул Ерёменко, которому всё равно надо было время потянуть.

На небольшую полянку, разделяющую нас и «беспределов», вышел плотного телосложения человек в форме донского царского войска — сером камуфляже и, что характерно, при погонах полковника. Он оглянулся, потом повернулся к нам и выкрикнул:

— Я полковник Юсупов, бывший офицер царской армии, под Зерноградом попал в плен и теперь у верховного вождя Гуума служу переводчиком.

— Майор Ерёменко, Четвертая гвардейская бригада, спецназ. Чего ты хочешь, бывший полковник?

— Мой хозяин говорит, что вы — умелые воины, но вы всё равно сегодня умрёте. Он жаждет развлечения и даёт вам возможность ещё какое‑то время пожить. Сильномогучий Гуум предлагает провести поединки меж своими воинами и твоими бойцами.

— Как это будет происходить?

— На поляну выйдут пять его воинов и пять ваших. Бой насмерть, группа на группу, никакого оружия и только рукопашная схватка.

— А если мы не согласимся?

Юсупов ещё раз посмотрел назад и объявил:

— У вас нет боеприпасов, майор. Не выпендривайся и согласись. Если откажешься, то Гуум отдаст своим воинам приказ, и в течение получаса вас задавят всей толпой.

Посовещавшись с командирами групп, майор дал свой ответ:

— Мы согласны. Пусть выходят кулачные бойцы, и я обещаю, что, пока будет идти схватка, с нашей стороны стрельбы не будет.

— Со стороны воинов вождя Гуума тоже, — ответил переводчик.

Полковник покинул поляну, и на неё выскочили пятеро «беспределов», все как один, будто братья, приземистые, невысокие, чрезвычайно мускулистые, но лбы скошены, и волосы начинают расти от бровей. Питекантропы, мля! Кустарник с той стороны поляны зашуршал — наверное, зрители подтянулись, а наш командир окликнул уцелевших бойцов роты:

— Парни, кто готов врукопашку с дикарями схватиться?

Первым вышел брат майора, Денис Ерёменко, командир первой группы. За ним вслед два его сержанта, четвёртым вызвался Филин, мой комод, а уже за ним отчего‑то и я решил погеройствовать. Жизнь одна, а тут так складывается, что вариантов уцелеть совсем не много. Посмотрим, каковы «беспределы» один на один и без оружия. С тоской я взглянул на ТТ и оставил его вместе с автоматом, ножом и гранатами Глазу.

— Если что, тебе сгодится, — перед тем как выйти на поляну, сказал я пулемётчику, у которого ни одного патрика не осталось.

Как древние гладиаторы, мы остановились напротив своих набычившихся противников, на мгновение замерли в ожидании сигнала и, по резкому окрику с вражеской стороны, бросились вперёд. Крепыш, который достался мне, расставил перед собой руки и попытался сцапать меня за одежду. Стойка у него борцовская, такой боец если ухватит за шею, то запросто её сломает. За последние месяцы кое в чём я поднаторел и всю нехитрую тактику «беспредела» понимал. Уклонившись от его броска, ничего нового придумывать не стал, а резким ударом с правой пробил ему в висок. От такого удара бывало, что быки‑двухлетки в себя не сразу приходили, а для человека, если дикаря‑питекантропа так можно назвать, он оказался смертельным.

Противник рухнул в траву, а я бросился на помощь к Филину, которого сразу двое крутили, причём напоказ и, видимо, красуясь перед своим вождём. Дикари прижали сержанта к земле и неспешно давили на него сверху, думается, хотели сержанту хребет переломить. В полуметре от увлекшихся развлечением своего вождя «беспределов», подпрыгнув вверх, с ноги врезал одному в грудь. Он слетел с тела Филина, а я, не удержав равновесия, рухнул на него сверху. Раздумывать было некогда, и я начал молотить его кулаками по лицу. Удар. Удар. Удар. Лицо противника превратилось в кровавую кашу, сколько я его бил, не помню, какое‑то исступление накрыло. Пришёл в себя оттого, что меня ударили в бок. Перекатился через себя, вскочил и был готов продолжить бой. Однако дело было сделано. На поляне остались я и Ерёменко‑четвёртый, ногами добивающий того дикаря, который меня в бочину пнул. Ещё был Филин, но он еле дышал.

Подхватив сержанта под руки, потянул его к своим, передал на попечение санинструктора и рухнул под дерево. Следом за мной подошёл обессиленный капитан Ерёменко и упал рядом.

— Молодца, Мечник, — прохрипел он и, посмотрев на полянку, куда выходили на бой новые пятёрки, добавил: — Гады, борцы фиговы, сразу же моих парней заломали и на Филина набросились. Если бы не ты, то победа за ними осталась бы.

Сил разговаривать не было, перенервничал, и только сейчас меня стало потряхивать. Однако я всё же ответил капитану:

— Нормально, товарищ капитан, и если бы не вы, то и я бы не уцелел, так что мы с вами в расчёте.

Тем временем бои без правил продолжались, вторую схватку наши бойцы тоже выиграли, и очень, как мне показалось, легко, потеряв только одного своего. Третья, наоборот, вышла не в нашу пользу, хоть и уцелел только один из дикарей, всё же победа осталась за ними. Четвёртый бой снова за нами, и вернулись трое наших бойцов. После этого вышла небольшая, минут на десять, заминка, во время которой меня подозвал майор. Рядом с ним сидели его брат, Черепанов, Исмаил‑ага и ещё один из сержантов, Старый, который во второй схватке отличился, уделав сразу двоих вражеских борцов.

— В общем, так, братва, — начал командир роты. — Я вышел на связь с бригадой, и они могут нам помочь вырваться, но надо ещё один бой вытянуть. Если вы чувствуете, что сможете «беспределов» забить, соглашайтесь, если нет, я вновь добровольцев выкликну.

— Как нам бригада поможет, командир? — задал вопрос Старый.

— На всех штабных картах этот сад есть, координаты более‑менее точные имеются, и САУ «Мста‑С» через пятнадцать минут вокруг нашей позиции молотить начнут. Дело к вечеру уже, так что оторвёмся, воины. Устройте показательный и красивый бой, чтоб все эти уродцы засмотрелись, а я в это время всех сюда стягивать буду. Вы валите вражеских бойцов, артиллерия накрывает их позиции, и мы идём напролом.

— Согласен, — раздался голос капитана Ерёменко.

— Пойду, — согласился Черепанов.

— Да, — кивнул Исмаил.

— Сделаем всё красиво, — кивнул Старый.

Мне оставалось только поддержать своих боевых товарищей:

— Готов.

Снова, как и до этого, первыми на поляну вышли «беспределы», в этот раз все разные, не похожие один на другого. Перед этой схваткой снова появился бывший полковник Юсупов и выкрикнул:

— Это последний бой! Сильномогучий Гуум пресытился схваткой.

Отвечать ему никто не стал, вместо этого вышла наша пятёрка. Против меня стоял высокий, около двух метров, худой парень с грязными длинными патлами, свисающими на его узкое, продолговатое лицо. Одет мой противник был, как и большинство кочевников, в толстую воловью шкуру с прорезями для рук и ног. Снова из зарослей раздался окрик вождя, но в этот раз никто не торопится и сближаемся мы осторожно.

Длинный дикарь идёт ровно, руки не выставляет, что от него ожидать, непонятно. До него остаётся метр, я уже чую его вонь, запах немытого тела и застаревшей крови. Он остановился, и я встал, проходит секунда за секундой, вокруг нас уже кипит схватка, а мы всё стоим. Неожиданно каким‑то плавным, отточенным движением «беспредел» делает шаг вперёд, оказывается рядом со мной и бьёт головой, целясь в мою переносицу. Уклониться успел чисто интуитивно, но удар противника своей цели достиг, и в голове зашумело. Сознание помутилось, и я поплыл.

Один за другим на меня посыпались удары кулаками, и в живот с ноги прилетело. Всё, что смог, — отскочить назад и вслепую, сквозь кровь и пот, заливающие лицо, не видя противника, нанести несколько ответных ударов. Мне повезло, и я в дикаря попал. На несколько секунд противник прекратил моё избиение, и я, проведя грязным рукавом камуфляжа по лицу, сквозь щелочки заплывающих глаз смог его увидеть. Дикарь снова бросился на меня и попытался ударить головой. Второй раз подобный приём не прокатил, а ответ у меня на это только один — блок левой и ответный справа, мой коронный удар, который своей цели достиг, и теперь уже потерялся дикарь. Прыжок вперёд, удар по печени и хук справа. Слышу, как его челюсть хрустнула, добиваю, и победа за мной. Пошатываясь, оглядываю поляну и вижу, что сделали мы вражеских бойцов всухую, хоть и заливаемся кровью, а кое‑кто и травмирован, но мы живы, а наши враги нет.

— Назад! — кричит от позиции наш майор, и мы отходим в сад.

Нам вслед никто не стреляет, но кусты вокруг шуршат, и «беспределы» готовятся навалиться на нас всей своей массой. Раз у них имеется вождь, значит, есть и элементарное понятие, что к чему. Гуум думает, что если мы ещё потянем время, то сможем прорваться, а этого он допустить не хочет, слишком много крови его соотечественников мы пролили за эти дни, и слишком явным было наше превосходство сегодня.

— Началось, — произнёс кто‑то из наших бойцов.

В воздухе послышался рёв, это тяжёлые гаубичные снаряды летели к нам в гости. Всё, что я смог, — зарыться в яму, оставшуюся от весенних дождей, уткнуться лицом в землю и ждать. Здесь и сейчас от меня ничего не зависело.

— Гу‑у‑ухх! Ба‑мм! Первые четыре снаряда приземлились удачно, накрыли место, где должен был находиться вражеский вождь со своим переводчиком. За первым залпом последовал ещё один, и ещё, и так продолжалось до тех пор, пока каждая САУ снарядов по двадцать не высадила.

Когда я поднял голову, то не увидел ничего, сплошная серая муть из земляной пыли, висящей в воздухе густым и непроницаемым туманом. Я пошёл в сторону нашего КП и не нашёл его, — обычная ровная площадка. Странно, может быть, я уже умер и попал в некое чистилище? Хотя нет, земля подо мной зашевелилась, и на поверхности показалась голова нашего майора, пытавшегося выбраться из своего убежища, где его завалило. Пришлось помогать.

Через полчаса все, кто оставался в живых, пошли на прорыв. Было нас немного, около сорока человек, много раненых и почти все без боеприпасов. Если бы в тот момент «беспределы» имели хотя бы сотню бойцов против нас или пару пулемётов, то мы бы погибли. Однако нам повезло, мы вырвались из кольца, и даже в бой вступать не пришлось, не с кем было воевать. Видимо, начальство нас крепко ценило, что не пожалело драгоценных боеприпасов для нашего спасения. Впрочем, это только и значит, что такое отношение придётся ещё не раз отработать.

Глава 11. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 25.06.2057

Граждане Кубанской Конфедерации! — из раструба радиоточки над нашим госпиталем разнёсся сильный и уверенный голос президента Симакова. — Сегодня, 25 июня 2057 года нашими войсками одержана очередная славная победа. В кровопролитном и тяжёлом сражении под населённым пунктом Мокрый Батай была наголову разбита Зерноградская орда «беспределов». В этих боях нашими воинами было продемонстрировано беспримерное мужество и героизм, которые вместе с выучкой войск и мастерством военачальников принесли нам победу. Этот день, наряду с 15 мая, днём освобождения города Краснодара от мародёров и бандитов, будет объявлен Днем воинской славы нашего государства. Слава нашим воинам! Слава Кубани! Слава Конфедерации!

Прозвучал гимн Конфедерации, президент взял непродолжительную паузу и продолжил своё выступление:

— Однако не все враги разбиты, не все враждебные орды повержены, и я объявляю о том, что военное положение отменено не будет и я по‑прежнему остаюсь Верховным Главнокомандующим и главой государства. Вместе с тем военный налог на промышленные предприятия и сельские хозяйства будет полностью отменён. Сейчас, когда наше государство крепко встало на ноги, мы можем обойтись и без этого. Понимаю, что у некоторых это вызовет недовольство, но твёрдая рука и единоначалие сейчас гораздо важней чьих бы то ни было амбиций. Кто‑то скажет, что это против закона и нашей Конституции, а я скажу: читайте внимательно законы и ещё раз перечитайте Конституцию Кубанской Конфедерации.

Симаков свою речь, перемежаемую маршами и гимнами, ещё продолжал, но доктора радиовещание отключили, — это вроде как чтобы больные могли спокойно отдыхать.

Сержант Черносвит, он же Филин, который лежал на соседней койке, повернулся ко мне и спросил:

— Ты всё понял, Мечник?

— Да, не дурак вроде, всё ясно и понятно. Наши войска одержали победу и размолотили орду. Надо отпраздновать такое событие.

— Ни черта ты не понял, Мечник, хоть и начитанный парень, а от реала порой настолько далёк бываешь, что просто диву даёшься.

— Ну так объясни. В чём проблема?

— Ты Конституцию нашу Кубанскую читал?

— Да, конечно, ещё во время КМБ.

— По ней сколько президент должен править?

— Пять лет, затем региональные лидеры собираются в столице и из своего круга выбирают нового.

— Правильно, Саня, всё так и есть. Однако сколько Симаков уже у власти?

Прикинув, произвёл подсчёт и выдал результат:

— Пять с половиной лет.

— Вот именно, и сейчас он сказал, что остаётся президентом до тех пор, пока в стране военное положение. И я тебе точно говорю, что заваруха какая‑то будет в самое ближайшее время. Районные царьки ждали, что после разгрома орды военное положение отменят, пройдут выборы и кто‑то из них станет новым президентом, а теперь им полнейший облом. Симаков уравнял борьбу против дикарей с полноценной войной, и теперь он просидит на троне столько, сколько сам того пожелает. Опять же — повышенный налог отменил, а этим сразу симпатии населения привлёк.

— Ха, Филин, но он же сам этот налог и ввёл, когда военное положение объявлял.

— Ты думаешь, простой народ это помнит? Нет, братан. Тем же крестьянам, например, это всё равно — отменили налог, и хорошо. Кто отменил? Правильно, президент отменил, а вера в доброго царя наверху в нас неистребима.

— Это получается, что у нас теперь диктатура?

— Она самая, — согласился Филин.

— Лично я совсем не против. Симаков как глава государства — нормальный, за нас, за гвардию, всегда горой стоял, так же как и мы за него, а царьки эти региональные всех уже достали, дальше некуда, пора их уже и придавить. Вон я ветеранов наших послушал, как при прежних правителях было, так ничего хорошего, то продовольствие порченое пришлют, то выплату жалованья задержат, а то кого‑то из бойцов в тёмном переулке неизвестные бандиты пристукнут. Теперь же другое дело, всё в срок поставляется и по высшему разряду, да и развёртывание батальонов в бригады дорогого стоит. Нет, как бы там ни было, а я за Симакова.

— Я тоже. — Филин со мной не спорил. — Понятно же, что лучше Симаков наверху, чем какая‑то тряпка половая, которая, как флюгер под ветром, каждый день мнение меняет.

Прерывая наш разговор, появились дневальные с обедом. После трапезы пришёл черед докторов, которые ходят по палатке и осматривают нас, своих пациентов.

Со мной всё понятно, контузия, многочисленные ушибы и пара побитых рёбер. По большому счёту я уже готов к тому, чтобы в родную роту вернуться, ничего не болит, гематомы с лица сошли, только рёбра иногда ноют. Другое дело — мой комод, у него что‑то серьёзное, и каждый день его для более тщательного осмотра в другую палатку вызывают. Сейчас бы поспать, но надо сержанта дождаться, узнать, что у него и как.

Потянувшись всем телом, задумался. Какое всё же приятное это состояние — покой. Никуда не надо торопиться, спешить или чего‑то остерегаться. Валяюсь без всяких тревог на чистой койке, а вокруг меня, туды‑сюды бёдрами покачивая, симпатичные медсёстры по своим делам бегают. Эх, и жизнь хороша, и жить хорошо, особенно когда знаешь, что раны твои не тяжёлые и вскоре ты снова будешь бегать по полям, как молоденький зайка по весне.

— Ирочка, золотце, — окликнул я одну из проходящих мимо медсестёр, — будь добра, включи радио, а то речь президента только дали — и тишина.

Стройная кареглазая девица восемнадцати лет остановилась, с укоризной в глазах посмотрела на меня и ответила:

— Саш, ты ведь не первый день у нас, знаешь прекрасно, что радиоточка в госпитале только по расписанию включается.

— Знаю, — улыбнулся я, — но не в радио дело. Просто с тобой парой слов перекинуться хотел, голосок твой добрый и ласковый услышать. Может, пригласишь защитника родины в гости, на вечернюю чашку чая? Чисто по случаю славной победы, разумеется.

— Нельзя тебе, — она запнулась, — чай по вечерам пить. Доктор сказал, что тебе покой требуется. — Девушка грамотно изобразила смущение, и щёки её украсились лёгким румянцем.

— Да какой покой, красавица? Контузия, переутомление и ребро побитое — это ведь не страшно, — попытался я продолжить разговор. — Я уже полностью здоров и готов к чаепитию.

— Нет, — усмехнувшись, отрезала медсестра и, одарив меня на прощание озорной улыбкой, умчалась по проходу между койками.

Ничего, всё одно, к вечеру я её уболтаю, и вечернее чаепитие, переходящее в утреннее, вполне может состояться, ведь вижу, что я ей понравился, вон как глазками стреляет. Опять же, ухажёров за ней не бегает, я таких за неделю своего пребывания в бригадном госпитале не наблюдал, а тепла девушке хочется. Впрочем, как и любому живому человеку без отклонений в башке.

В палатку вернулся Филин, и, что плохо, от него несло табаком. Курил мой комод только тогда, когда сильно нервничал, и, судя по этому признаку, дела его были не очень хороши.

— Что врачи сказали? — обратился я к нему.

— Ничего хорошего, Мечник, — он прилёг на кровать, и та жалобно скрипнула, — но и ничего особо страшного. Говорят, что не годен я теперь к службе. Что‑то мне эти дикари во время драки пережали, и теперь какой‑то нерв на руке усыхает. Восстановить меня врачи не смогут, а значит, всё, кончился сержант гвардейского спецназа Филин и появился на свет вольный фермер Егор Черносвит.

— Домой поедешь?

— Да, здесь оставаться никакого смысла нет. Пять лет я выслужил честно, денежка в банке имеется, пора домой возвращаться. Отстрою домишко, женюсь, заведу хозяйство и буду жить, как все обыватели. Тем более что давно хотел фермерством заняться.

— Что выращивать будешь?

— Овощи, фрукты, картофель, капусту и прочие баклажаны‑кабачки.

— А ты сам откуда?

— Посёлок Гвардейский, — усмехнулся сержант и тут же спросил: — Что, не слыхал о таком?

— Нет, а где это?

— Недалеко от развалин станицы Динской, под Краснодаром. В своё время правительство там землю для отставников из гвардии выделяло, кое‑кто остался, а среди них и батя мой.

— Так ты, получается, потомственный гвардеец?

— Ага, третье поколение.

Кивнув на выход из палатки, я спросил:

— Что там, в курилке, слыхать чего? Что «солдатский телеграф» вещает?

— Нормально, орду наши войска разгромили в пух и прах, никого не оставили, а Сальская группировка «беспределов» развернулась и обратно к Волге пошла. Через неделю‑другую две наши роты, что под Мокрым Батаем геройствовали, в расположение вернутся.

— Что про потери говорят?

— Потерь много, Мечник, очень много. Под самый конец сражения «беспределы» собрали всех своих собак боевых, обвязали их бутылками с зажигательной смесью и ночью на наши позиции послали. Эти твари врывались в окопы и первым делом в блиндажи лезли.

— Не понял, а как же они самовозгорались?

— Смесь горючая, как парни говорят, двухкомпонентная — собака понимает, что достигла цели, бьётся об металл, две‑три бутылки вдребезги, и происходит поджог. Слух ходит, что даже пару БТРов так твари спалили.

— Нехило повоевали.

— А то, это же «беспределы», и чего от них ожидать, никогда не угадаешь.

— Из наших командиров видел кого?

— Черепанова и Ерёменко‑младшего, возле офицерской палатки сидят, врачихам байки про своё геройство рассказывают.

— А комбат?

— Майор, как говорят, уже третий день в расположении батальона, в Кисляковской. Наверняка новобранцев по полигону гоняет до потери пульса.

— Это да, он такой, только дай кого‑нибудь потренировать, — согласился я.

Разговаривать было больше не о чем, всё уже обговорено не по одному разу, и я заснул. Однако через час меня подняли доктора и велели в срочном порядке освободить койку.

В непонятках что к чему собрал я свои вещи, скинул больничную пижаму, переоделся в родной выстиранный камок и вышел из палатки. На каменной площадке перед длинными палатками с красными крестами, где мы обитали, стояли десять автомашин, полные раненых и покалеченных солдат. Ого, вот и он, результат нашей грандиозной победы над ордой, про которую Симаков только пару часов назад рассказывал. Видимо, в полевом госпитале при экспедиционном корпусе мест не хватило, вот остальных и поволокли за тридевять земель.

— Сашка, — мимо меня пронеслась старшая медсестра Анастасия Павловна, — не стой, помоги раненых разгрузить.

Сказано — сделано, бросил рюкзак и сразу же включился в работу. Силёнки у меня уже есть, окреп за недельку, руки и ноги на месте, так что надо помогать докторам и медбратьям. Вдвоем ещё с одним бойцом, кажется, из разведки парень, подскочили к ближайшей автомашине, откинули борт и приступили к извлечению раненых солдат. Наша с разведосом задача проста — принимать снизу бойцов или тела и класть их на носилки. После этого уже работа медбратьев. Если человек не дышит, они его в покойницкую палатку тянут, а если бредит или матом ругается, тогда в смотровую.

— Саня, — я протянул разведчику руку, — позывной Мечник.

— Жека, — представился он, — позывной Орлик.

— Будем знакомы.

— Блин, — протянул Жека, разглядывая окровавленные борта автомашин. — Сколько здесь людей… Интересно, а нас теперь куда?

— Скорее всего, в расположение подразделений.

До вечера мы проболтались в госпитале, и, только когда я увидел своего командира, идущего рядом с Ерёменко‑младшим, появилась хоть какая‑то определённость.

— Товарищ капитан, — окликнул я Черепанова, который, так же как и мы, сменил пижаму на камуфляж, и за его плечами болтался рюкзак, — разрешите обратиться.

— Не надо, — махнул он рукой, — знаю твой вопрос. Всем приказано срочно к штабу бригады подтягиваться.

Нормально. Через десять минут, пройдя через ряды пустых бригадных палаток, мы остановились на плацу возле штаба, небольшого и аккуратного двухэтажного домика, пристроились к строю, где уже было человек пятьдесят из разных подразделений, и замерли в ожидании. Прошло ещё полчаса, отцов‑командиров видно не было, с нами только капитаны, а люди всё подходят и подходят.

Наконец, когда на плацу скопилось уже около двухсот солдат и офицеров, из домика вышел начальник штаба, полковник Юрин, среднего роста пожилой пухленький мужик с абсолютно лысым и гладким черепом, отблескивавшим на солнце, как полированный шар. Рядом с ним горой возвышался непонятно как здесь оказавшийся майор Ерёменко, который, по идее, должен был находиться в расположении батальона.

— Бойцы! — стоя на высоком крыльце, обратился к нам полковник Юрин. — Час назад региональные лидеры подняли мятеж против нашего президента, которому все мы присягали на верность. Некоторые части территориальных войск, уповая на то, что многие регулярные и гвардейские подразделения нашей армии находятся на севере и заняты истреблением дикарей, перешли на сторону мятежников. Однако их выступление закончилось провалом и наши товарищи из Второй гвардейской бригады оказывают им достойный отпор. Через полчаса сводная боевая группа нашей бригады должна выступить на столицу и оказать им помощь в деле подавления мятежа. Старшим офицером сводной боевой группы назначается майор Ерёменко.

Вперёд выступил командир моего батальона, оглядел строй солдат, и посыпались команды:

— Спецназ, разведка и мотострелки на выход, через десять минут всем быть у Южных ворот лагеря! Черепанов, проследи! Всем остальным разойтись по местам и заниматься своими делами. Исполнять!

Полковник Юрин пытался что‑то сказать нашему майору, видимо, был против того, что не все солдаты отправляются в столицу, но тот, не обращая на него внимания, только сплюнул на кирпичи плаца и зашагал в расположение роты связи.

Нас оказалось человек пятьдесят, кто относился к силовым подразделениям батальона. Ещё пятерых связистов с рациями за плечами привёл наш комбат. Только он появился, как заурчали моторы и на дороге появились девять наших батальонных «Уралов», которые везли две роты бойцов нашего батальона, одну полную, из новобранцев, и нашу, в которой оставалось всего двадцать человек.

Увидев знакомые лица, мы с Черепановым запрыгнули в машину, и я тут же получил свой верный АКС, бронежилет, каску, гранаты, разгрузку и РД с двойным боекомплектом. Норма, а то с одним ТТ и ножом что‑то не очень хотелось против мятежных территориалов воевать. Можно, конечно, мы же спецназ, воины без страха и упрёка.

«Уралы» выстроились в колонну, к нам присоединились несколько чудо‑броневиков — уже неизвестно какая по счёту попытка наших бригадных мастеров сделать замену приходящим в негодность БТРам, майор дал команду, и мы тронулись в путь. Такая вот судьбина: с утра ещё валяешься на койке, девушке симпатичной улыбаешься и на свидание с ней сговариваешься, а уже к вечеру едешь бронеколонной в столицу, чтобы уже с утра поступить в распоряжение СБ Кубанской Конфедерации. Служба, однако.

В нашем «Урале» находился перепуганный радист, выдернутый комбатом из расположения его роты, он сильно нервничал и прижимал к груди свою драгоценную рацию. Путь был не близкий, и Черепанов приказал радисту включить его аппарат, приник к наушникам и информацию, которую черпал из эфира, передавал нам. Посидев пару часов за аппаратом, капитан как‑то резко посмурнел, снял наушники, и пришла моя очередь новости узнавать. Сообщения были очень даже интересные и заставляющие на происходящее в Краснодаре взглянуть несколько с другой стороны.

Из незакодированных переговоров, которые вели растерянные командиры территориальных подразделений, было ясно, что Симаков и СБ переиграли всех и мятеж спровоцировали сами. Сначала безопасники распустили слухи, что вольности республиканские заканчиваются. Затем в администрации президента проект указа засветили, по которому территориальные войска должны были перейти в ведение недавно образованного Министерства внутренних дел. А сегодня с утра сам Симаков выступил с заявлением о том, что он остаётся правителем Конфедерации. У республиканских царьков выбор был невелик — принять новые правила игры или рискнуть и попробовать силой удержать свои вольности. Надо сказать, что из десяти так называемых республик против президента выступили только три: Кореновская, Кропоткинская и Белореченская. Остальные субъекты Конфедерации, такие как Майкопская, Новороссийская, Тихорецкая, Павловская, Тимашевская, а также самая большая и богатая Приморо‑Азовская, из которой был родом Симаков, и, разумеется, недавно присоединившаяся Ростовская, остались в стороне.

Около полудня почти две тысячи солдат территориальных войск и наёмники с трёх сторон вошли в город, их не сдерживали, хотя могли. Шансов у повстанцев не было, но они были убеждены, в первую очередь провокаторами СБ, что гвардия, ВБР и сами спецслужбы готовы оказать им всяческую поддержку. Мятежные войска, ликующие и довольные своим продвижением по улицам столицы, вышли на пересечение улиц Красной и Северной, и вот тут‑то их и встретили бойцы Второй гвардейской бригады, которые быстренько намотали территориалов на гусеницы своих танков и колеса БТРов. Немногих выживших в бойне мятежников, насколько я понимал, блокировали в районе трёхэтажных новостроек на улице Седина.

Теперь другой вопрос: а мы там зачем, если и без нас управились? Ответ на поверхности. Гвардия должна была подтвердить свою преданность президенту, который в ближайшее время станет самым настоящим диктатором, или кем он там сам себя назовёт. Вторая бригада показала, за кого она, дело оставалось за остальными, и в столицу выдвигались не только мы, но и сводные моторизованные группы остальных гвардейских подразделений. В тот момент я окончательно понял, для чего мы все едем в столицу, и стало мне как‑то не по себе. При взгляде на нашего командира группы и его хмурое лицо мне стало ясно, что и он это понимает.

Ранний летний рассвет мы встретили на пересечении улиц Новокузнечной и Седина. Выгрузились из машин, построились, и выглядел наш сводный отряд весьма внушительно и грозно. Двести солдат, затянутых в бронежилеты, в касках, с оружием, и всё это на фоне недалекого пожара. Как выяснилось, ждали только нас, и представители других гвардейских подразделений уже успели отметиться в деле наведения порядка. Очередь за нами.

Перед нашим строем прохаживался крепкий усатый мужчина с суровым и умным лицом. На нём был френч, который часто называют полувоенным, небольшая армейская фуражка, а на ногах мягкие кожаные сапоги. Это был начальник СБ Конфедерации Михаил Александрович Терехов, самый настоящий генерал, первый, какого я видел в своей жизни. Кого‑то в этой одежде он мне напоминал, какую‑то картинку из древней книги, переворошил свою память, и всплыло имя — Иосиф Сталин. Ха, действительно, похож, только ростом повыше да в плечах пошире, а так самый настоящий Иосиф Виссарионович с плакатов, вождь и мудрый учитель.

— Товарищ генерал, — козырнув, доложился наш комбат, — сводная боевая группа Четвёртой гвардейской бригады прибыла в ваше распоряжение.

— Хорошо. — Терехов устало кивнул. — Для чего вы здесь, понимаете?

— Так точно. — Голос нашего майора звучал глухо и нагонял какое‑то уныние.

— Там, — генерал кивнул в сторону трёхэтажного недостроенного дома на улице Седина, — десятка два мятежников и человек тридцать наёмников из племени каратянцев. Всех зачистили, и только эти ещё держатся. Мы их не трогали, для вас оставили. Вперёд, майор! Поступать с ними как с «беспределами»! Уничтожь их — и докажешь, что ты верен президенту и Конфедерации.

— Кровью вяжете?

— Да, это самый надёжный способ. Итак, майор, работаете?

— Будет сделано, товарищ генерал.

Терехов нас покинул, а майор разбил бойцов на штурмовые группы, и через пять минут мы рванулись в атаку. Действовали наши воины грамотно, не первый день воевали, а вот территориалы и наёмники оказались бойцами слабенькими, палили почём зря в окна недостроенного дома из своих карабинов, таким образом надеясь нас остановить. Нет уж, не выйдет. Наши снайперы выбивали мятежников одного за другим, а под их прикрытием и мы в новостройку вломились. Скоротечный бой — и только трупы вчерашних граждан Конфедерации да горцев, хотевших подзаработать, говорили о том, что в этом доме был ещё кто‑то помимо нас. Работа сделана, и Четвёртая гвардейская свою преданность режиму доказала.

Интересно, если наше государство будет жить дальше, что напишут историки об этом дне? Точно не знаю, но наверняка там будут слова про централизованное управление государством и укрепление вертикали власти. Остальное зависит от того, кто будет у руля: сторонники Симакова — мы красавцы и миротворцы, а если противники — тогда каратели, ублюдки и сволочи. «Забавно», — подумал я в тот момент и, усмехнувшись, вышел на улицу. Начинался новый день моей жизни, и растрачивать его на сожаления и траур по мятежным солдатам территориальных войск, которые рискнули и проиграли, ни я, ни мои товарищи не собирались.

Глава 12. Караимский Имамат. Севастополь. 20.09.2057

Жаркое лето 2057 года прошло без каких‑либо катаклизмов и очень спокойно. После того как были подавлены все выступления мятежных территориалов против президента Симакова, наш батальон пополнили людьми, и начало осени застало нас на побережье Чёрного моря. Причиной тому, по крайней мере официальной, стали участившиеся нападения пиратов из бывшей Турции. Повадились урюки на рыбацких баркасах к нашему побережью подходить, посёлки грабить и людей воровать. В общем‑то это не наша зона ответственности, есть Третья гвардейская бригада, остатки некогда могучего Краснознаменного Черноморского Флота, но людей у них мало, в трёх батальонах всего семьсот морских пехотинцев и во флотилии ещё триста пятьдесят моряков на двух чудом живых военных кораблях. Мало? Вот то‑то же, что мало, и пришлось к охране побережья нам и некоторым подразделениям из ВБР подключаться.

Среди наших бойцов ходил упорный слух, что ожидается чуть ли не вторжение из‑за моря, но я в это как‑то не верил. Пираты — ребята отчаянные, что наши, которые на Украине по побережью от Скадовска до Одессы сидят, что трабзонские кончелыги, что болгары, бывшие братушки, все они свирепые черти, спору нет. Однако, чтобы на нас всерьёз наехать, это нет, и пока ни одна приморская республика большой десант не потянет. Вот стянуть чего‑нибудь или небольшой налёт организовать — это да, вполне возможно, и дело даже не в нашей силе, а в том, что ни у кого нет средств доставки большого количества бойцов по морю. Скорее всего, как мне думалось, наше пребывание на побережье связано с нашим соседом, Туапсинской Республикой, которая уже почти год ведёт бои с племенем каратянцев за Гойтхский перевал и единственную уцелевшую до сегодняшних дней автомагистраль, связывающую их территорию и земли Конфедерации.

Чует моё сердце, что готовится аннексия независимой республики, а заодно и горцам, и нам, гвардейскому спецназу и войскам быстрого реагирования, подтягивающимся к побережью, предстоит идти впереди всех. Если верить нашим радиостанциям, то и горцы и приморцы выдохлись, у тех и других по полтысячи штыков на передовой линии, без боеприпасов и вооружения, и в резерве сотни по три бойцов. Против нашей ударной группы в полторы тысячи солдат и офицеров, прошедших войну с «беспределами» и сосредоточившихся сейчас в Новороссийске, туапсинцы долго не выстоят, а горцами займётся другая армейская группировка, наступающая со стороны Горячего Ключа.

Впрочем, это только результат моих наблюдений и домыслов, а пока мы сидим в районе Геленджика уже неделю, пиратов не наблюдаем и нашу нынешнюю работу воспринимаем как вполне заслуженный отдых. Солнечно, тепло, побережье Чёрного моря, сосновый бор, и мы, три сотни головорезов, загорающих на пляже. Благодать. Конечно, не хватает женщин, и в Новороссийск, ясно видимый на другой стороне бухты, не отпускают. Пока ещё мы терпим, и самоволок в батальоне не случалось, но мыслишки в этом направлении уже блуждают.

День, когда мы узнали, что же нам предстоит, начинался вполне обычно — подъём, зарядка, завтрак и построение для поднятия государственного флага.

— Общее построение! — без десяти минут восемь звучит команда нашего командира роты и по совместительству командира группы капитана Черепанова.

Строимся возле базы отдыха «Взлет», где мы проживаем, здесь весь наш батальон, включая комбата Ерёменко и штабных офицеров. Всё как обычно за исключением одного — на левом фланге вместе с нами стоят два десятка крепких парней с шевронами морской пехоты на камуфляже.

Флаг взвился, достиг своего положенного места и затрепетал на ветру, а Ерёменко, взобравшийся на небольшую трибуну, напротив строя, повёл речь. «Ну, — думаю, — сейчас он нам начнёт рассказывать про тяжёлое положение в Туапсинской Республике и о том, что мы должны протянуть руку помощи горожанам, которым прямо‑таки не терпится вступить в нашу Конфедерацию». Однако нет, речь пошла совсем о другом городе, который находится от нас несколько дальше, чем Туапсе, и совершенно в другой стороне.

Севастополь — вот что заинтересовало наше Верховное командование. Город русских моряков, так его до Хаоса называли, и что там сейчас творится, никто из нас сказать точно не мог. Были слухи о том, что лет тридцать назад, еще в Эпоху Хаоса, город попытались подмять под себя уцелевшие крымские татары, но чем дело кончилось, никто точно не знал, поскольку рвануло сразу несколько городских арсеналов. В народе гуляли две основные версии произошедшего в Севастополе. Одна гласила, что арсеналы подорвала группа смертников‑шахидов, а другая — что подрыв произвели последние защитники города‑героя, не желавшие сдачи в плен. Как же всё было на самом деле, вряд ли кто‑то теперь узнает, но факт остаётся фактом, город не уцелел, большую его часть поглотило море, а что осталось, превратилось в кучи строительного мусора.

Однако что‑то всё же уцелело, и, как нам поведал Ерёменко, недавно были задержаны беженцы, пытающиеся на лодках переправиться через Керченский пролив и нелегально попасть на территорию Конфедерации. Разумеется, их допросили, и стало известно, что раньше они жили в районе Симферополя, но весной их посёлок был уничтожен, а сами они попали в рабство. После этого три месяца они работали на разборе завалов возле Инкермана. Выяснилось, что захватили их боевики Караимского Имамата, которые ставили своей целью возрождение Крымского Ханства в границах тысяча четыреста какого‑то года. Вот так, не больше и не меньше. Цель великая и достойная, если посмотреть со стороны, вот только нашим генералам совсем не хотелось, чтобы караимы добрались до оружейных складов, а президенту совсем не понравилось то, что кто‑то держит в рабах наших братьев по крови.

Было принято волевое решение, и в столичных штабах родился план операции «Бросок». Наша задача в этой операции предельно проста. Вместе с двумя батальонами морской пехоты, штурмовым батальоном из Первой гвардейской бригады и сводной сапёрной ротой ВБР погрузиться на три самоходные баржи и БДК «Цезарь Куников», один из наших военных кораблей, и под прикрытием другого корабля, СКР «Ладный», достигнуть Севастопольской бухты, высадиться на берег и уничтожить караимов. После этого, само собой, освобождение рабов и продолжение работ по очистке городских развалин.

Скоро приказы отдаются, да не скоро дело делается, и перед походом в Севастополь предстояло неделю готовиться к этому событию. Именно для этого к нам и прибыли прикомандированные морпехи. Майор, что хотел сказать, сказал, покинул трибуну, а мы разошлись по ротам, и началось наше дополнительное обучение.

С морскими пехотинцами общий язык нашли быстро, свойские парни, без понтов и показного героизма, твёрдые профессионалы, не раз показавшие себя в деле, так что тому, что они говорят, можно было верить. Началось всё с краткого рассказа о кораблях нашего ВМФ, на которых нам предстояло участвовать в десанте.

Начну с нашей ударной силы, корабля, должного охранять наш покой в походе. Сторожевой корабль «Ладный» был включён в состав КЧФ в далёком 1981 году, это получается 76 лет назад, старичок, однако, но на ходу. Водоизмещение, длина, ширина, осадка, силовые установки — нам это всё было не так интересно, а вот вооружение удивляло, а потому и запомнилось. Две двухствольные артустановки АК‑726, два четырёхтрубных торпедных аппарата, два реактивных бомбомета РБУ‑6000 «Смерч», четыре пусковые установки «Раструб» и две установки «Оса‑МА‑2». Это должно впечатлять, и я впечатлялся, но мне сразу же объяснили, что из всего этого вооружения работают только АК‑726 и один из бомбомётов, всё остальное давно пришло в негодность и демонтировано. На их места наварены турели под самые обычные станковые пулемёты, которые должны выставляться на боевые посты в случае боя. С одной стороны, от прежнего, некогда грозного боевого корабля осталось очень мало, а с другой, он всё ещё на ходу, и более грозного корабля, чем он, во всём Чёрном море не существует.

Второй боевой корабль — большой десантный «Цезарь Куников». Построен в 1986 году, но, так же как и СКР, до сих пор является боевой единицей и готов выполнить задачи, для которых ещё в легендарном Советском Союзе его проектировали и строили. Дабы не расстраиваться, поинтересовались сразу, что из вооружения на корабле работает. Вооружение у БДК было вполне приличным, два двухствольных АК‑725 и две двадцатиствольные установки РСЗО «Град» калибра 122‑мм плюс те же самые станковые пулемёты, что и на «Ладном». Остальное вооружение, то есть торпедное и зенитное, отсутствовало.

Наконец о главном, о трёх самоходных баржах. Почему они главное? По той простой причине, что именно на них мы и должны были совершить наш славный поход. Я ещё не видел эти морские чудо‑суда, но уже тихо их ненавидел. Надо сказать, предчувствия меня не обманули. Это были металлические каркасы старых плоскодонных судов класса река‑море с собственной силовой установкой. Скорость — закачаешься: семь узлов в час, что по земным меркам — тринадцать километров. Мореходные качества не очень, а если случится серьёзный шторм, то весь экипаж и десант пойдёт на корм рыбам. Зато в них можно было запихать батальон воинов, например наш.

Рассказ о кораблях закончился быстро, и перешли к другим вещам — как правильно жить на кораблях, какие бывают сигналы на море и, что немаловажно, как спасаться. Устройство шлюпок, спасательных жилетов и плотов. Хотя морпехи поделились своим мнением сразу — если что не так, пожар, например, или шов сварной разошёлся и появилась серьёзная течь, надевай спасательный жилет и за борт. Корабли нашей эскадры будут всё время продвигаться вдоль береговой черты, так что спастись реально. Вот это я запомнил очень хорошо.

Так прошло два дня, ещё три потратили на тренировки по высадке на берег и ещё два на боевое слаживание со штурмовиками и морскими пехотинцами. На этом всё, стоп, подготовка окончена, припасы и боекомплекты загружены, сутки отдыха и погрузка.

Погода нас баловала, штормов не было, и через двое суток, некоторое время постояв на рейде и дождавшись темноты, наша эскадра вошла в большой залив, образовавшийся на месте города‑героя Севастополя. На наших кораблях огней не зажигали, но, указывая нам путь, как створные маяки, на входе в залив горели костры, зажжённые шпионами СБ, которые высадились здесь заранее и произвели разведку.

Ночь, огни костров — и с правого берега, по ходу нашего движения, забил прерывистыми сигналами мощный фонарь.

— Надо же, морзянка, — удивился комбат, расположившийся на палубе, — только непонятная какая‑то.

— Это не морзянка, — ответил ему один из матросов палубной команды, разбирающий навесные борта, которые прикрывали нас во время похода от волн. — Это Морской Свод Сигналов, наши сигнальщики разберутся, что к чему, поднимайтесь наверх, — он кивнул на ходовой мостик, — товарищ майор.

Не знаю, что сигнальщики сказали нашему майору и о чём он переговаривался с другими комбатами по рации, но вскоре наша баржа стала замедлять ход. Матросы уже закончили снимать щиты, провернули лебёдку, которая должна была опустить носовую аппарель, и мы в лёгком здоровом мандраже от предстоящего боя скопились на палубе. Кто‑то разгрузку подтягивал, кто‑то РД ещё раз проверял, а кто‑то, как я, просто смотрел на чёрную громаду горы, к которой мы подходили всё ближе и ближе.

Наконец, баржа остановилась, зажужжала электролебёдка, и к нам вышел комбат:

— Воины, сейчас десантируемся на берег. Делать всё четко, как учили. Только землю твердую под ногами почуете, сразу на гору карабкайтесь, там караимы засели, и наша задача — всех их в гробы вогнать. Задача ясна?

— Да!!! — проревели мы.

— Отлично! Не оплошайте, парни, да смотрите, перед морпехами и штурмовиками не опозорьтесь. Мы — лучшие! Спецназ, вперёд!

— Вперёд!

В наш крик вмешался громкий и басистый голос корабельного боцмана, по местным приколам, «дракона», уже опустившего аппарель в воду:

— Пошли!

Как горох из мешка мы посыпались в тёмную морскую воду.

Бух! Вода спеленала меня и холодом своим пронизала, казалось, насквозь. Крепко сжал рот, чтобы вода в него не попала, и, держа над собой автомат, преодолевая сопротивление упругой солёной массы, потопал к берегу, до которого было метров сто. Идти было трудно, но мы шли, кто‑то спотыкался, ругался вполголоса матом, и вот основная масса бойцов достигла каменистого берега.

Только это случилось, как с горы ударило не менее десяти пулемётов, и сотни трассеров красиво озарили ночь своим сверканием. Караимы били по нашим кораблям, становящимся на якорь, но и те сразу ответили из своих артиллерийских комплексов и «Градов» БДК. Забахали корабельные орудия, завыли реактивные снаряды, на горе вспыхнули яркие цветки взрывов, и загорелось несколько строений, стоящих на самой вершине. Ориентир отличный, и для нас это то, что и нужно.

Раздался голос одного из офицеров:

— Не останавливаться! Не стоять! На штурм!

Подкинув РД на плечах, я зябко поёжился и пополз вверх, туда, где находится наш враг. Плевать на промокшую одежду, берцы, полные воды, и грязь вокруг от сотен людей, выползающих из моря. У меня есть цель и, значит, есть работа. Мы все правопреемники и наследники русской армии, продолжатели её славных дел, воюем не хуже, чем воевали наши предки, а потому — вперёд и только вперёд.

Минут через двадцать, ориентируясь по отсветам пожаров на горе, одним из первых я всё же выбираюсь на пологую вершину. Здесь уже кипит бой, и не успеваю я осмотреться, как на меня бросается бородатый караим в вязаной шерстяной шапке, обшитой зелёной ленточкой. В руках у него автомат, и он готов к бою. Всем телом я опрокидываюсь назад, на спину, на РД, должный смягчить удар о землю, и, уже в падении вскинув свой АКС, короткой очередью срубил противника. Бородатый караим рухнул как подкошенный, а меня разворачивает на бок, и в отсветах пламени от горящего деревянного дома я вижу, что совсем рядом со мной происходит рукопашная схватка. Невысокий паренёк в чёрном берете потерял своё оружие, мечется безоружный меж трёх караимов, которые никак не могут схватить его, и кричит:

— Братва, сюда! Полундра!

— Держись, братан! — кричу ему и вскакиваю на ноги.

Всего миг — и я влетаю в схватку. Что‑то тёмное со свистом рассекает воздух и проносится у меня над головой, подставляю автомат и слышу скрежет металла о металл. Удар ногой в живот противника, один из караимов откатывается в сторону, и тут к нам с морпехом подходит подмога. Основная волна нашего десанта вышла на вершину и бородачей, мечтающих возродить Крымское ханство, уничтожают одного за другим.

Итак, гору, на которой происходили основные раскопки, мы зачистили. Пленников, сотен пять людей, в большинстве своём славян, освободили, они находились на противоположном склоне горы и не пострадали, и теперь предстояло продержаться ночь. Как сообщили шпионы СБ, совсем недалеко от места нашей высадки, в десяти километрах, находится основная армия местных боевиков, которые в любом случае уже спешат к нам. Предстоял бой, и нам необходимо было к нему подготовиться. По склонам горы, откуда ожидалось нападение, наставили растяжек, оборудовали несколько воронок снарядных под окопчики для боевого охранения, потушили пожары, демаскирующие нас, и заняли оборонительные позиции караимов. Всё, что можно было сделать, было сделано, и нам оставалось только ждать.

Эту самую первую нашу ночь на крымской земле я запомню навсегда. Десант, штурм, освобождение рабов — всё это памятно, но почему‑то особо запомнился утренний бой. Караимы контратаковали наши оборонительные позиции в утренних сумерках, когда нападения мы уже и не ожидали. Ох, и терпеливые же они, черти, оказались — ползли к нам полночи, да так аккуратно, что ни одной растяжки не потревожили. Однако у кого‑то из них не выдержали нервы, и с истошным криком «Алла!» один из молодых вражеских бойцов вскочил метрах в двадцати от нашего боевого охранения. Можно сказать, что эта несдержанность одного бойца ополовинила шансы на удачный исход боя для всего отряда караимов. Для нас — совершенно наоборот.

Воины в боевом охранении у нас все как на подбор ветераны, жизнью битые, что к чему, раздумывать не стали, а из всех стволов накрыли склон горы. Они молотили из всего, что у них имелось, а имелось у пятерых парней совсем немало: один ПКМ, один «Печенег», три «калаша» и гранат десятка два. Огненные смерчи понеслись от их окопчика, и воины караимов, понимавшие, что таиться уже смысла нет, вскакивали и тут же падали под этим смертельным огнём. Сразу же наше охранение поддержали другие боевые дозоры, а спустя всего несколько секунд и мы, все остальные бойцы, принимавшие участие в десанте. Взвились в небеса драгоценные осветительные ракеты, имевшиеся только у командиров рот, горный склон осветился бледным и несколько призрачным светом, и мы смогли увидеть нашего противника. По горе ползли не сотни, а как минимум пара тысяч людей.

Наш огонь останавливает всю эту массу вражеских бойцов, они стреляют нам в ответ, но в какой‑то момент бой несколько затихает. Мы перезаряжаем оружие, а со стороны противника разносится громкий и уверенный протяжный голос:

— Ал‑лах ак‑бар!

Видимо, это местный боевой клич, причём психологически очень сильный. Все как один ещё секунду назад прятавшиеся от наших выстрелов караимы встают и устремляются на решительный штурм. Сейчас атакующие нас враги не были людьми, это была единая масса живых организмов, ведомых только инстинктом.

— Огонь! — выкрикнул наш комбат, и всё, что только могло стрелять, вновь исторгло из себя смертельный огонь, который и потушил вражеский атакующий порыв.

Противник откатился от наших позиций, а кто‑то из офицеров морской пехоты в первых лучах солнца вышел на склон и прокричал вслед караимам:

— Мы — русские и потому победим!

«Надо же, — мелькнула у меня мысль, — сколько лет прошло, а слова Александра Васильевича Суворова до сих пор люди помнят. Раз так, значит, есть ещё реальный шанс на возрождение».

Глава 13. Караимский Имамат. Крым. 02.12.2057

Начало декабря, холодно, сыро, сверху капают крупные дождевые капли, а рваный камуфляж не греет ничуть. Мне вспомнились пленники, которых мы освободили на Инкерманских высотах, измождённые, грязные, многие покалечены, и особенно меня тогда поразили люди, сидевшие в зинданах, земляных ямах, вырытых в грунте на три‑четыре метра. Худые заросшие лица, выбитые зубы и испуганные взгляды уже не людей, а затравленных животных. Каждый из них просидел в зиндане не менее трёх месяцев, и эти месяцы заточения, пыток и издевательств сломали их. Кто же тогда знал, что и я могу оказаться в таком же положении, что и они. Однако, как я попал в зиндан к караимам, отдельная история.

Закрепились мы на горе, которую отбили у местных боевиков, плотно и с прицелом на то, что, возможно, нам придётся зимовать в Крыму. Все окрестные высоты за неделю превратили в мощный укрепрайон — доты, дзоты, окопы полного профиля, выдолбленные в неподатливом скальном грунте, и бетонные блоки. В радиусе полукилометра вырубили всю «зелёнку», а подходы заминировали многочисленными растяжками — уж с чем, а с гранатами проблем не было.

Крымчаки несколько раз пытались атаковать нас и проводить ночные диверсии, но мы были начеку, и каждый раз, неся солидные потери, они откатывались обратно в лес. Впрочем, каждое нападение противника все бойцы нашего Экспедиционного крымского корпуса, как нас обозвали столичные отцы‑командиры, воспринимали не как напряг, а как долгожданный отдых от работ по расчистке развалин. В самом деле, каждодневное разгребание кирпичей, камня, щебня, земли и ила очень утомляет. Воевать, ну честное слово, всё же легче или, правильней будет сказать, привычней.

За работой и боестолкновениями с противником пролетел весь октябрь, и мы нашли то, что искали. Докопались всё же до оружейных складов, на которые, как я понял из разговора наших командиров, в конце девяностых свозили вооружение из арсеналов списанных кораблей КЧФ. Затем что‑то разграбили в Эпоху Хаоса, а остальное при взрыве, разрушившем город‑герой Севастополь, было погребено под мусором, в который было всё обращено мощнейшей ударной волной. После этого поверх горы прошлись морские волны, сильное цунами — и никаких складов не осталось, а посторонний человек, не знавший, что здесь находилось ранее, никак не мог предположить, что под несколькими метрами камня и мусора находится вполне рабочее вооружение.

Караимы, которые уже подмяли под себя большую часть Крымского полуострова, нашли тех, кто знал, что искать и где, и нам просто повезло, что несколько людей смогли сбежать с расчистки развалин. И ещё повезло, что нашего здесь появления никто не ждал, и мы смогли с малыми для себя потерями занять необходимую высоту.

В общем, весь верхний слой горы был уже до нас расчищен, а мы вместе с бывшими рабами только довершили сей титанический труд и обнаружили остатки тех самых складов, где хранилось вооружение. Надо сказать, что было его очень даже немало. Самой первой находкой были АГС‑17, около трёхсот штук, из них в рабочем состоянии — более половины. Одно это уже неплохо окупало наш рейд, если смотреть на него с экономической точки зрения. Дальше — больше: РПГ‑7, почти полтысячи единиц, автоматы АПС‑55 (автомат подводный специальный) — триста штук, пистолет СПП‑1 (специальный подводный пистолет) — четыреста штук и даже карабины КС‑23 в количестве двадцати штук. Это то, что касается редких видов вооружения, которые я ранее не видел или только мельком где‑то замечал. Остальное, то есть автоматы АКМ, АКС, АКС‑74У, карабины СКС, пистолеты Макарова и Стечкина, снайперские винтовки Драгунова, пулемёты ПК, ПКМ и РПК исчислялись не сотнями, а тысячами штук. Многое было испорчено взрывами, водой, сыростью, но уцелело ещё больше.

Конвейер по «прихватизации» древнего наследия работал чётко: сапёры проверяли остатки склада, мы вынимали оружие, а работяги грузили его на корабли нашей эскадры. Мы забрали всё, что представляло интерес для нашей Конфедерации, и началась эвакуация бывших рабов и боевых подразделений на Большую землю. Верховный Главнокомандующий решил, что держать базу в этих местах — сплошное разорение для бюджета государства, и нас должны были перебросить в Керчь, где сейчас закреплялся Третий гвардейский батальон морской пехоты и строилась полноценная крепость. Именно она становилась форпостом нашего государства на Крымском полуострове, и именно из неё планировалось начать весеннее наступление на ещё не окрепший Караимский Имамат.

Эвакуация Крымского корпуса из Севастополя должна была пройти в два рейса, но все планы поломала осенняя штормовая погода. Десантные баржи не могли выдержать даже небольшого морского волнения и остались в Новороссийске, а вся работа по нашей перевозке на родину легла на БДК. За неделю с берега ушли все, кроме нашего батальона, и мы зависли на высоте ещё на десять дней. Делать было нечего, дождь, грязь, ямы от раскопок, полные мутной дождевой воды, плохая видимость и стрельба нескольких вражеских снайперов, которые, пользуясь мерзкой погодой, подкрадывались к нашим позициям и шмаляли в каждую тень, какую сквозь дождь различали.

Первые несколько дней это вызывало только смех с нашей стороны, но потом чуваки с зелёными повязками пристрелялись и в один день положили двоих наших бойцов. Вот тогда захотелось нам их наказать, несколько сержантов подошли к комбату, который за удачный штурм горы получил подполковника, и обратились к нему с просьбой разрешить вылазку. Ерёменко не ломался, и в ближайшую же ночь пять разведгрупп частым гребнем прошлись по окрестностям и отстреляли пятнадцать вражеских стрелков.

Батальон продолжал сидеть на горе, и, наконец, по рации нам передали, что погода настраивается и из Новороссийска за нами вышел «Цезарь Куников». Оставались ещё одни сутки, и тут вновь активизировались снайперы. Чёрт нас всех дёрнул вновь напроситься на вылазку, и он же, падла рогатая, дёрнул Ерёменко за язык, и комбат, не подумав, её нам разрешил. В ночь вышли уже шесть разведгрупп и, втянувшись в «зелёнку», где отдыхали снайперы разведгруппы, с ходу напоролись на грамотно устроенную засаду.

Ночь ту помню я смутно, ещё в начале боя меня контузило близким взрывом гранаты. На некоторое время я выпал из реальности, а когда очнулся, рядом не было никого из своих и только ближе к нашим позициям шла сильная перестрелка. Осторожно, не торопясь, обходя боестолкновение по широкой дуге, направился в сторону горы, и всё бы ничего, если бы я был в норме, но контузия есть контузия — не слышишь, как по палой листве ноги гребут. Вот звук моих шагов и выдал меня. Караимы убивать меня не стали, хотя могли бы, а просто вырубили, повязали и к себе в посёлок отволокли.

Следующее четкое воспоминание — этот самый четырёхметровый грязный зиндан на окраине караимского поселения. Прошло уже два дня, как я нахожусь здесь, и ничего не происходит, я сижу и никого не интересую. Раскидав ситуацию на составляющие, понимаю, что никто мне на помощь не придёт и не выручит, — для своих товарищей, скорее всего, я мёртв, и о том, что нахожусь в плену, они попросту не знают. Остаётся только два варианта: подохнуть в этой яме или бежать, причём бежать как можно скорее, пока есть для этого силы. Однако легко сказать, да сделать трудно, из ямы без посторонней помощи не выберешься, да и от стражников местных, которые постоянно рядышком тусуются, не убежишь.

Прерывая мои невесёлые размышления, наверху раздался человеческий гомон, кто‑то на кого‑то орал, были слышны характерные звуки ударов по телу, и через минуту в яму опустилась хлипкая лесенка. По ней не сошёл и не спустился, а скатился человек. Лестницу тут же подняли, а в проём заглянула большая непропорциональная голова местного надзирателя, Султана.

— Э‑э, русский, — он прищурился и попытался разглядеть меня в полутьме, — к тебе гость, будете теперь вдвоём сидеть.

— Еды и воды дай, сволочь толстомордая! — выкрикнул я.

— Пожрать не знаю, а попить дам. — Надзиратель распустил завязки на своих шароварах и стал справлять малую нужду прямо в яму. Закончив свои дела, он поинтересовался: — Больше ничего не хочешь?

— Да пошёл ты, урода кусок.

Султан рассмеялся и ушёл, а я смог разглядеть своего сокамерника. Собрат по несчастью, черноволосый парень лет двадцати пяти, нос горбинкой, глаза живые и умные, прижался спиной к каменистой стене и настороженно смотрел на меня. Правда, особо его в полутьме не разглядишь, да и избит он сильно, всё лицо в крови, но первое впечатление о нём я составил, и, надо сказать, было оно неплохим.

— Ты откуда, аскер? — с трудом шевеля разбитыми губами, спросил парень.

— Кубанская Конфедерация, младший сержант гвардии, контузило, попал в плен. А ты кто таков?

— Чингиз Керимов, торговец, взятку не дал, теперь расплачиваюсь за это. Товар отобрали, а мне завтра голову отрубят.

— Что так сурово, ты же крымчак натуральный, а к своему соотечественнику могли бы и снисхождение проявить.

— Да какие они мне свои, — отозвался парень и посмотрел наверх. — Здесь татар и нет почти, сброд один и бандюганы разной нации, между прочим, и ваших славян много. Всё вокруг нескольких караимских семей, уцелевших в Хаос, вертится. Они и не мусульмане совсем, но сплочённые и дружные, а сейчас это главное. Старшим вождём у них Эзра Дуван, глава одной из семей, грамотный и хитрый человек, десять лет назад объявил себя имамом крымским, и народ за ним пошёл. — Немного подумав, он добавил: — Больше не за кем было идти, а людям всегда пастух потребен.

— А как же Крымское ханство, про которое столько говорят?

Парень пожал плечами:

— Народу нужна идея, а про ханство более или менее все жители Крыма знают.

— Слышь, Чингиз, а ты умный парень, говоришь грамотно, слова всякие умные знаешь. — Я посмотрел на него с подозрением. — Не шпион ли ты, случаем?

— Да кому ты нужен, простой сержант, хоть и гвардейский. Сидишь тут в яме, в ней же и сгниешь заживо, здесь это норма. Что касаемо языка, так у меня учителя в детстве хорошие были, да и путешествовал много. — Несколько минут мы молчали, сверху по‑прежнему капали холодные дождевые капли, и молодой торговец снова заговорил: — Выбираться отсюда надо. Ты, гвардеец, парень крепкий, и, если возможность представится, Султана, охранника нашего, тихо вырубить сможешь?

— Смогу, он неповоротливый и не боец совсем, так, свинота разожравшаяся. Только как это сделать?

— Есть план, но ты мне помочь должен. Султана я знаю немного, здесь я часто бывал, он туповатый и жадный. Выпустить он нас не выпустит, это понятно, но может кое‑что пронести, например еду.

— Пожрать хорошо, конечно, но чем это нам поможет?

— Еду охранник на верёвке опустит и сделает это ночью, чтоб не видел никто. Я тебя подкину, ты по верёвке выберешься и вырубишь Султана. Потом, сам понимаешь, вытаскиваешь меня, и мы разбегаемся.

— А не боишься, что я тебя брошу?

— Смысла нет, и если ты без меня побежишь, то я шум подниму, и тебя догонят быстро. А так у тебя хоть какие‑то шансы будут, гвардеец. Соглашаешься?

— Да.

— Договорились.

— Кстати, — поинтересовался я, — что это за посёлок, где мы находимся?

Чингиз хотел рассмеяться, но кровяная корка на его губах треснула, и он ответил просто:

— Развалины Бахчисарая, юго‑восточная окраина. Если тебе бежать, то сразу на восток, там леса густые.

— Понял, благодарю.

— Выживешь, должон будешь, — ответил он.

— Это кто и кому ещё должен будет, — пробурчал я.

Торговец несколько минут полежал, видимо, с силами собирался, встал и, задрав голову вверх, прокричал:

— Султан. Э‑гей, Султан. Подойди к яме, разговор есть.

На поверхности зашуршало, по лужам захлюпали шаги, и вновь появилась голова нашего надзирателя.

— Чего расшумелся? — Он изобразил строгость в голосе и сплюнул вниз.

Слюна толстомордого охранника попала прямиком на Чингиза, тот в злобе сжал кулаки, но сдержал себя и, обтерев лицо рукавом грязного халата, произнёс:

— Султан, меня завтра казнят.

— Ага, — флегматично согласился тот.

— Напоследок поесть бы хорошо.

— Это не ко мне, а к Аллаху просьба.

— Ну почему же. Ты ведь знаешь, у меня друзей и родни много. Сходи на постоялый двор, там Марат Сафиулин, купец знатный, на постой остановился, а он — дядя мой, между прочим. Скажи, что Чина ему привет передаёт, и попроси пару золотых, чтоб последний ужин мне устроить. Одну монету себе возьми, а на одну продуктов нам на рынке купи.

— Ты что, сын шакала, собрался с гяуром хлеб преломить? — завёлся охранник.

— Что ты, Султан, я помню слова нашего имама и с тобой поделиться хотел, а не с этим, — он кивнул на меня, — неверным.

Думал надзиратель долго и всё же повёлся на разводку Чингиза.

— Ладно, — пробурчал он, — навещу твоего дядю. Еще что‑то ему на словах передать?

— Скажи только, что я помню его ко мне доброту и перед смертью вспоминаю детство, проведённое в его горной усадьбе.

Охранник ушёл, Чингиз вновь привалился к холодной стенке, а я спросил:

— А чего это ты с ним по‑русски разговаривал?

— Ты здесь недавно, не понял ещё, что на татарском языке здесь мало кто говорит. Одно слово — сброд.

— Так Султан вроде бы татарин?

— Татарин, — согласился Чингиз, — только он ногай, а я ялыбойлу. У нас диалекты разные, и легче на вашем языке говорить.

— А сколько вас всего племён?

Парень поёжился — уже успел продрогнуть — и ответил:

— Раньше нас в Крыму три племени было: ногаи, потомки кипчаков и половцев, таты, горцы, и мы, ялыбойлу, жили вдоль моря. Теперь только мы и ногаи остались, а татов давно никого не встречал. Все в Севастополе сгинули, когда его атаковать попытались. Вместе с семьями туда попёрлись славу предков возрождать, и когда в городе бахнуло, то всех там и накрыло.

— А караимы разве не татары? — удивился я.

— Нет, конечно, они потомки евреев из Хазарского каганата и степняков. Хотя, как говорят, предок нынешнего имама ещё в Великую Отечественную войну ездил в Берлин, к немцам, и те выдали ему бумагу, что они самые настоящие тюрки, а не евреи.

Разговор затих сам собой, я попробовал подремать, но куда там, ноги по щиколотку в грязи, берцы отобрали ещё в лесу, а вместо них дали какие‑то плетёные сандалеты, к стене не прижмёшься, холодно, и на землю лечь — тоже не вариант, можно и не встать. Так я протоптался до вечера, стемнело, и мы с Чингизом стали ожидать Султана.

— Слушай, гвардеец, — спросил парень, — а правда, что у вас в Конфедерации можно ночью по городу пройти без оружия и никто тебя не ограбит?

— Правда.

— И что, действительно народ у вас хорошо живёт?

— Лучше, чем у нас, пока нигде не видел.

— А если к вам эмигрировать, что думаешь, простят, что я татарин?

— А чего тут прощать, нация не самое важное, главное, чтоб закон понимал и знал, что ты не у себя дома, а в гостях. Если это в голове сидит крепко, то проблем нет, а если что не так, то всегда можешь домой вернуться в принудительном порядке.

— Понятно, а может, мне с тобой пойти?

— Лично я не против, вдвоём легче, а ты всё же местный.

— Решено, после побега пересидим в горах, у дяди Марата, а как всё утихнет, на Керчь пойдём.

— Чингиз, — теперь вопрос задал я, — ты говоришь, что торговец, а чем здесь торговать‑то можно?

— Разным. На море рыбу ловят — продаю. В горах коноплю выращивают и «план» делают — продаю. Возле Перекопа лошадей размножают, они тоже всем нужны. Где‑то оружие есть, люди на нас, торговцев, выходят. Почему бы за долю и не найти на древние стволы покупателя хорошего. Опять же — контрабанда, что‑то от вас, что‑то от украинцев. Было бы желание, а заработать всегда можно. Ну а если ещё это и семейный бизнес, то совсем хорошо, и не надо ничего придумывать. Люди знают тебя, ты знаешь людей, и договориться не проблема.

— Ха, — усмехнулся я, — а чего в этот раз оплошал?

— Там личное. — Голос купца был невесел. — Перешёл дорогу одному местному начальнику, думал, что всё схвачено, но не угадал, и вот я здесь, вместе с тобой. — Он замолчал, встал и хлопнул меня по плечу. — Готовься, кто‑то идёт. На тебя одна надежда, сержант, и если сейчас не выгорит, то хана нам, мне завтра, а тебе в течение месяца.

— Не дрейфь, прорвёмся. Давай к стене становись.

Татарин согнулся в поясе и прижался к стене. Секунды тянулись медленно, я был готов прыгнуть вверх, и вот вниз упала верёвка, скрученная из шпагата.

— Торгаш, — раздался голос надзирателя, — бери пакет, там еда для тебя, а свою половину я уже забрал.

— Сейчас, — просипел Чингиз и шикнул на меня, мол, не зевай, действуй.

Тянуть было нельзя, тут он был прав. Я вспрыгнул на спину Чингиза, который охнул от натуги, в ещё одном прыжке схватился за верёвку и, не обращая внимания на то, что она режет мне руки, пополз вверх. Благо, надо было всего метр преодолеть, это два рывка, и я успел до того, как Султан, почуявший напряг, выпустил верёвку из рук.

— Ты чего это? — произнёс он в недоумении, обнаружив, что я стою напротив него.

— Ничего, — ответил я и резким, отработанным на тренировках ударом кулака в горло сломал ему кадык.

Султан рухнул наземь, а я его ещё и придержал, чтоб шума лишнего не было. Оглянулся, ни черта не видать, нахожусь в каком‑то дворе, людей рядом нет, и только где‑то невдалеке звякнула цепь и глухо заворчала псина. Ноги тряслись, как у паралитика, и первое желание было бежать стремглав, ни о чём уже не заботясь. Однако я не один, есть напарник, и, значит, надо его вытаскивать. Найдя лестницу, стараясь не шуметь, опустил её вниз и спустя всего несколько секунд помог торговцу выбраться наружу.

— Надо же, — прошептал парень, — всё‑таки получилось, и ты меня не бросил. Пошли отсюда, пока стража не сменилась или патруль мимо не прошёл.

Мы сбросили тело Султана в наш зиндан и, остерегаясь пса, выбрались со двора и огородами вышли к лесу, там, двигаясь вдоль опушки, выбрались к дороге на Верхоречье. На развилке нас уже ждали два мужика с тремя вьючными лошадьми в поводу. Это был дядя Чингиза, купец Марат Сафиулин и его сын. На то, что их родственник был не один, мне они ничего не сказали, то есть моё появление восприняли как должное. Лошадей они нам не дали, как я ожидал, и о чём они говорили с Чингизом, был не в курсе, разговор шёл на их родном языке, но вот одежду и еду нам выделили. После этого наши пути разошлись, Сафиулин повернул лошадей на Симферополь, туда, куда он изначально и направлялся, а мы лесными тропами направились в его усадьбу, расположенную в горах.

Глава 14. Кубанская Конфедерация. Керчь. 07.04.2058

Следак СБ, худой и жилистый капитан в сером френче наподобие того, какой любил носить начальник его ведомства генерал Терехов, имитируя бешенство и брызгая мне в лицо слюной, кричал:

— Ты, сука, признавайся, говнюк, за сколько родину продал?!

Хлоп! — звук пощёчины разнёсся по допросной комнате.

Голова моя дёрнулась, и я уже привычно произнёс:

— Требую встречи со своим командиром батальона подполковником Ерёменко или командиром роты капитаном Черепановым. Они знают, при каких обстоятельствах я попал в плен к караимам, и могут поручиться за меня. Согласно гвардейскому уставу, подписанному президентом Конфедерации, каждый гвардеец имеет на это право, и я прошу его мне предоставить.

Капитан изобразил скуку и усталость, присел за стол и направил мне в лицо лампу яркого света. Складывалось впечатление, что он не хотел мне навредить, а добивался от нашего общения какой‑то определённой цели и проверял меня по одному ему известным тестовым программам.

— Дурак ты, сержант. — Он закурил и выпустил под потолок огромный клуб дыма. — Мой тебе совет: сознайся. Дадим тебе десять лет, отработаешь на благо общества в колонии и живи тихо‑мирно. А то ведь выведем во двор, расстреляем, и всех делов.

— Мне не в чем признаваться.

— Как знаешь. — Капитан менял маски на лице одну за другой и теперь изобразил внимание и спокойствие, физиогномист, блин. — Давай сначала свою сказку рассказывай.

— Во время вылазки в лес был контужен близким взрывом вражеской гранаты, когда очнулся, попытался пройти к своим, но был захвачен в плен. Меня доставили в Бахчисарай и посадили в зиндан.

— Допрашивали?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, но, как говорил Чингиз, все ответственные лица находились на побережье и им было не до меня.

— С Керимовым мы ещё разберёмся, и на него не ссылайся. За себя отвечай.

— Слушаюсь.

— Продолжай, сержант. — Капитан затушил папиросу в переполненной пепельнице и выжидательно уставился на меня.

— Мы сбежали.

— Кто был инициатором побега?

— Керимов, но и я об этом думал.

Безопасник вновь сменил маску и ехидно усмехнулся:

— Ну‑ну, этот приём внедрения своего агента на вражескую территорию нам знаком. Дальше.

— Мы выбрались из зиндана.

— Что ты, говоришь, с охранником сделал?

— Я его убил.

— Это точно?

— Точнее не бывает — с перебитой гортанью и сломанной шеей не живут, — теперь уже усмехнулся я.

— Куда из Бахчисарая направились?

— На юго‑восток, в усадьбу купца Сафиулина, в горах за посёлком Шахты. Зиму пересидели, а чуть снег таять начал, так и в путь двинулись.

Капитан приподнял руку, остановил меня и сверился с бумагами, в которых ещё во время прошлого допроса писарем были описаны все мои похождения.

— Хм, без ошибок шпаришь, сержант. С кем контактировал после выхода в расположение войск Конфедерации?

Контактировал я с радистом из Второго батальона морской пехоты, который участвовал в высадке на Инкерман, узнал меня и помог связаться со штабом моего подразделения, но капитану этого знать не надо, а то парню, который мне поверил, влетит по первое число, да и мне пользы от того никакой не будет. Надо было отвечать, что я и до того говорил:

— Только с бойцами из боевого дозора и вашим оперативником, который у морпехов в Горностаевке при штабе батальона находится.

— Допустим.

Тук‑тук‑тук! — в дверь допросной комнаты настойчиво постучали.

— Да, войдите. — Следователь недовольно поморщился.

На пороге появился разводящий караула, старшина из морпехов, а за ним горой возвышался Ерёменко. Ура, товарищи! Ко мне на выручку подошла тяжёлая артиллерия.

— Что за херня? Почему посторонние на территории? — заорал капитан на старшину.

Наш комбат прошёл внутрь, дверь за собой закрыл и представился:

— Подполковник Ерёменко, Четвёртая гвардейская бригада, батальон спецназа, — он кивнул на меня, — командир этого сержанта.

— Капитан госбезопасности Стахов, — представился следователь. — Как вы проникли на территорию гарнизонной гауптвахты?

Комбат взял от стенки стул, поставил его к столу, присел и пояснил:

— Согласно уставу гвардии, меня пропустят везде, где службу несут гвардейцы, и совершенно не важно, из какой они бригады. Поэтому не надо на разводящего и караул зло таить, товарищ капитан.

Было заметно, что Стахов занервничал, но постарался этого не показать.

— Зачем вы здесь, товарищ подполковник?

— Хочу своего бойца забрать. Разумеется, если его ни в чём не подозревают.

— А если подозревают?

— Останусь здесь до тех пор, пока не будет окончено дознание.

— Следствие может продлиться очень долго.

— Не беда, можно вызвать кого‑то из офицеров батальона и вместо меня, на допросах будет присутствовать он, и если нам покажется, что дело затягивается или следователь необъективен, то мы обратимся непосредственно к президенту Симакову. Итак, капитан, вы как следователь готовы выдвинуть какие‑либо обвинения против сержанта Мечникова?

Безопасник поворошил стопку бумаг на столе, вновь поморщился и ответил:

— Нет.

— Я могу забрать своего бойца?

— Через полчаса, как только будут оформлены все бумаги. А сейчас я прошу вас покинуть мой рабочий кабинет, товарищ подполковник.

— Без проблем. — Ерёменко подмигнул мне и вышел из комнаты.

Мы вновь остались с капитаном наедине, он вздохнул и принял, наверное, свой самый обычный вид. Теперь передо мной сидел не бешеный следак, выбивающий у меня признание, и не скучающий, мать его так, интеллектуал, а самый обычный офицер, который тянет службу на самой окраине нашего государства.

— Что ж, повезло тебе, сержант. — Он положил передо мной стандартный бланк, отпечатанный на пишущей машинке. — Подписывай.

— Это что?

— Бумага, согласно которой ты не имеешь жалоб и претензий к органам следствия.

— Между прочим, вы меня били, товарищ капитан.

— Да ладно тебе, сержант, пяток пощёчин не в счёт, перетерпишь. Сам знаешь, как настоящие допросы проводятся, ты ведь не абы где, а в спецназе служишь. Знаешь ведь?

— Знаю, — согласился я.

— Вот то‑то же, подписывай и не ерепенься. Тебя бы и так отпустили, но помурыжить пару дней надо было, порядок такой, чтоб не думал, что в сказку попал.

— Разрешите вопрос?

— Валяй, сержант.

— Что с Чингизом Керимовым, тем человеком, который меня к своим вывел?

— Нормально с ним всё, не переживай. Твой кореш сейчас уже в Краснодаре, ценный кадр оказался. Торгаш, много путешествовал, многое знает, связи имеются неплохие, так что у него всё будет хорошо.

Что хотел узнать, я узнал, а потому, подписав бумагу об отказе от претензий, собирался покинуть кабинет гостеприимного капитана Стахова незамедлительно.

— Разрешите идти? — обратился я к следователю.

Вместо ответа, он вновь закурил и сам задал вопрос:

— Сержант, а на нас, на госбезопасность, поработать не хочешь?

— Смотря что делать, товарищ капитан. — Мой ответ был краток.

— Не переживай, на друзей твоих и сослуживцев стучать не придётся, для этого есть совершенно другие люди. В основном, работа предстоит по твоей специальности, разведка, но не в составе группы, как у вас в батальоне, а в одиночку. Ты себя показал неплохо, в передряге выжил, в плену уцелел, к своим выбрался, а это очень немало.

— Это предложение сверху, — ткнул я указательным пальцем в потолок, — или ваша инициатива?

— Молоток, шаришь, что к чему, сержант. Инициатива моя, но думаю, что наверху её поддержат, нам, как и любой хорошей структуре, люди всегда потребны. Ты подумай пока, и если тема выгорит, то тебя найдут.

— Согласен.

— Тогда, Мечников, можешь возвращаться в свой батальон и служить дальше.

Покинув здание гарнизонной «губы», невысокое, обнесённое колючей проволокой, я пожал на прощание руку разводящему караула, вышел на территорию Керченской крепости, нашего форпоста в Крыму, и остановился возле потрёпанного, но всё ещё крепкого «уазика». Ерёменко нигде видно не было, а водитель, незнакомый мне парень, недавно прикомандированный к нашему батальону из бригады, оказался молчуном, и всё, что мне оставалось, это ждать командира, который отсутствовал целый час.

Когда он появился, то просто пожал мне руку, мы сели в машину и направились к парому, который всего три недели назад пустили от Тамани до Керчи и который делал один рейс утром — от нашего берега к крымскому и второй вечером — домой. Пока ехали к причалу и грузились на паром, разговора не было, но, когда судно отчалило, вышли из машины и, остановившись у бортовых лееров, переговорили.

— Про твой анабазис я всё знаю, Санёк, — начал комбат, — связисты морпеховские всё как есть рассказали, а подробности потом поведаешь. Лучше скажи, следак эсбэшный про клад наш, что под Ростовом нашли, не интересовался?

— Нет, командир, про это даже намёка не было. Не знают они об этом ничего. А вы поэтому так быстро примчались меня выручать, что за клад беспокоились?

— Эх, Саня, плохо ты меня знаешь. Я своих бойцов при любом раскладе не брошу. Обид на меня нет, что не выручили тебя под Инкерманом?

— Никаких обид, командир, всё и сам прекрасно понимаю.

— Добре. — Ерёменко удовлетворенно кивнул. — А следователь этот, Стахов, поработать на СБ не предлагал?

— Предлагал, — этот момент я скрывать не стал, — но заверил, что работа по специальности будет.

— И что ты ответил?

— Согласился, а что, не надо было?

— Всё путём, Саня, вопросов нет, и правильно сделал, что согласился. Нам проблемы с госбезопасностью не нужны, а даже наоборот, сблизиться с ними очень даже пользительно.

— Командир, в крайнем бою, что в «зелёнке» под Инкерманом случился, много парней потеряли?

Комбат тяжко вздохнул и ответил:

— Много, пятеро «двухсотых» и ещё семь человек тяжёлых. Правда, крымчаков наваляли с полсотни, не меньше, но всё одно — свои бойцы дороже, чем эти самые борцы за великое Крымское ханство.

— Да уж, сходили на вылазку, чебуреков по «зелёнке» погонять.

— Работа у нас такая, но тут, конечно, мы сами виноваты.

Минут пять мы простояли молча, каждый думал о своём, и, прерывая тягостное молчание, я спросил Ерёменко:

— Иваныч, раз разговор про клад зашёл, может быть, скажете, как там с долей нашей?

— С долей всё в порядке, некоторую часть золота и драгоценностей удалось через подставных людишек на «конфы» обменять, и решил я эти денежки в дело вкладывать. Ты ведь Филина, комода своего, не забыл ещё?

— Да как его забудешь, наш ведь человек!

— Правильно, именно что наш. Доктора комиссовали его вчистую, он в отставку вышел и в Гвардейский уехал. Так я в него деньгами вложиться решил, чтоб он, значит, бизнес свой начинал, а мы с этого какой‑то легальный доход имели.

— Сельское хозяйство? Странно это как‑то.

— Нет, это Филин хотел фермерствовать, а я с ним переговорил, выделил ему людей сообразительных и хватких, и он сейчас заводик ставит, дабы для нужд армии мины противопехотные выпускать.

— Вот это да, вот это я понимаю, и спрос будет в любом случае.

— И я так подумал, — улыбнулся комбат. — Всё просто, и взять ту же самую МОН‑50, так самая обычная жестяная штамповка. Взрывчатку у нас уже производят, начинка — свинцовые шарики чуть больше картечин охотничьих, и единственная проблема — это производство детонаторов, но ведь можно и обычные УЗРГМы использовать. В общем, первая заводская линия уже готовится к запуску, а следом, к осени ближе, вторая пойдёт, для ОЗМ‑72. Как это наладится, так и за остальное возьмёмся, но хочется попробовать производство ПФМ‑1, — лицо комбата приобрело несколько мечтательное выражение, — для тех же «беспределов» и прочих дикарей, которые в лесах, как мухи, плодятся, это само то, что доктор прописал.

— Командир, что такое МОН‑50 и ОЗМ‑72, я знаю, а вот что такое ПФМ, понятия не имею. Объясните?

— Противопехотная фугасная мина, она же ПФМ‑1, она же «лепесток», мина нажимного действия, противопехотная. Самая обычная полиэтиленовая штучка весом в восемьдесят грамм, масса взрывчатки всего сорок грамм. Такие мины разбрасываются снарядами и рассыпаются по земле, противник на такую игрушку наступает, и она ему отрывает ногу.

— Жестокая мина.

— Это да, но полезная. Только проблема возникает: как добиться получения хорошей жидкой взрывчатки. Но не всё сразу, думаю, что и этот вопрос решим.

— Иваныч, а что ещё планируете, кроме мин?

— В Керчи, как выяснилось, кое‑что от судостроительного завода «Залив» уцелело, государство планирует его реанимировать и начать выпуск своих кораблей, половину средств в это дело вкладывает Конфедерация и половину — частные инвесторы. Идея неплоха, и процентов десять акций вполне можно прикупить. Потом в сельское хозяйство вложусь, продовольствие всегда в цене, и акций Краснодарского оружейного завода планирую взять. Растраты будут солидные, но это только две трети от того, что мы нашли.

— Так, а мы что с этого поимеем?

— Уже имеете, Саня, не переживай. Пять процентов акций от завода по производству мин на каждого, кто в добыче клада участвовал, официально записаны. Остальное, не обессудьте, всё моё. Как что‑то ещё на общаковые средства будет приобретено, так и делёжка сразу произойдёт.

— Понимаю, Иваныч, вы комбат, вы деньги пристраиваете и легализуете, основная работа на вас, вам же и основной куш.

Про планы финансовые разговор продолжался недолго и как‑то сам собой перекинулся на военную тематику. Я поинтересовался, когда же мы пойдём Крымский полуостров от караимов зачищать, и получил ответ, что не в этом году и это информация точная.

Президент решил временно приостановить экспансию и поставил задачу крепить экономическую составляющую государства. Может, он и прав. За последний год только за счёт нейтральных земель, по которым ранее «беспределы» бродили, и районов Донского Царства, занятых нашими войсками, территория Конфедерации увеличилась более чем на треть. Надо всё это переварить, заселить людьми, которых, как всегда, не хватает, и хотя бы по минимуму наладить транспортную инфраструктуру.

— А что наш батальон? — спросил я у Ерёменко.

— Все по‑прежнему, базируемся под Новороссийском, вроде как побережье охраняем. Хотя может так случиться, что нас на Туапсе направят или на Гойтхский перевал, но это вряд ли. И у приморцев, и у каратянцев сейчас столичные дипломаты работают, и, скорее всего, они попросту вольются в наше государство. Свои ведь люди, а не какие‑то там «индейцы» или караимы, от которых непонятно чего ожидать.

Паром причалил к нашему берегу, мы погрузились в машину и тронулись в путь. Вскоре я заснул и всю дорогу до нашей базы под Геленджиком благополучно проспал. Надо сказать, правильно сделал, так как по прибытии в расположение батальона мне стало не до отдыха. Я вернулся домой, в свою палатку, к своим товарищам, на свой спальник и к моему ноутбуку, который так и лежал в рюкзаке, ждал своего хозяина.

Уже далеко за полночь я сидел на пляже возле костра, дрова прогорели, и, поставив вокруг углей кирпичи, мы выкладывали на них шампуры с мясом молодого барашка и разговаривали. Меня спрашивали про плен и побег, а я интересовался жизнью своей группы, роты и всего нашего батальона. Хорошо быть среди своих, не ждать удара в спину, знать, что тебя не сдадут за грош, и видеть вокруг себя знакомые лица благожелательно настроенных к тебе людей.

Глава 15. Кубанская Конфедерация. Посёлок Гвардейский. 26.08.2058

— Бойцы, — выкрикнул идущий по обочине дороги Черепанов, — пьянство — зло!

— Пьянство — зло! — поддерживаем мы нашего командира роты и топаем по пыльной грунтовке дальше.

Было дело, неделю назад в Новороссийске отдыхали, законная увольнительная случилась. Отдохнули по полной программе — пляж, девушки в бикини, виноградное вино, холодное пиво и раки. Всё как полагается летом на море. Будет что вспомнить в старости, но перебрали, что было, то было, и молодое коварное винцо из Абрау‑Дюрсо сделало своё дело. Кому‑то пришла в голову шикарная мысль, что неплохо было бы покатать девушек по морю. Есть мысль, есть молодые крепкие мужики, есть запасы спиртного, а значит, пошла потеха. Что интересно, и лодка, в конце концов, нашлась. Так сложилось, что мы угнали рыбачий баркас генерала Крапивина, того самого, который руководил походом в Донское Царство, а сейчас командовал Приморским военным округом.

Покатались красиво, выжимали из древнего судёнышка, которое генерал просто обожал, всё, что только возможно, и в итоге при швартовке к причалу проломили ему борт, и баркас утоп. У нас никто не пострадал, и даже девчонки, ради которых всё это и затевалось, не получили ни одного ушиба. Все остались довольны, кроме генерала Крапивина, разумеется, который лишился своей любимой игрушки.

Утром во время построения на подъём флага комбат, которому в штабе округа полночи мотали нервы, злой и не выспавшийся, очень подробно объяснил всему личному составу нашей роты, кто мы такие есть по жизни. Ораторствовал он с полчаса, а закончил свою эмоциональную речь следующим:

— Что, расслабились? Волю почуяли? А хрен вы угадали! Черепанов!

— Я! — отозвался наш ротный.

— Марш‑бросок в полной выкладке через горы к Крымску, а затем обратно. Через неделю жду вас обратно. Продовольствие не брать! Выполнять!

Прошли отпущенные комбатом десять минут, и все четыре группы нашей второй роты уже шагали по горным тропам на север. Бег и шаг, шаг и бег, добыча пропитания и отметка в контрольных точках, координаты которых нам сбрасывали по рации. Так пролетела неделя, и вот, злые, уставшие и голодные, мы возвращались обратно.

— Пьянство — зло! — вновь раздался голос капитана.

— Зло‑о‑о! — уже в десятитысячный раз за семь дней согласились мы, и рота вошла в лагерь батальона.

Мы выстроились перед флагом, и из здания пансионата появился комбат. Он неспешно прошёлся вдоль строя, оглядел нас, ухмыльнулся и спросил:

— Что, бойцы, урок усвоили?

— Так точно! — дружно ответили мы ему.

— Буду надеяться, что так оно и есть. Вольно! Разойдись!

Вскинув на плечи рюкзак, направился в палатку, но прозвучал голос Ерёменко:

— Череп, Мечник, Исмаил, на месте!

Рюкзак вновь упал на камни плаца, рота ушла на помывку и обед, и остались только четверо, командир роты, Ерёменко и мы с Исмаилом. Комбат подошёл вплотную, огляделся, нет ли кого рядом, и сказал:

— Дело есть, и послать могу только вас, остальные все в разгоне.

— Что за дело? — задал вопрос Черепанов.

— В Гвардейский надо смотаться, у Филина проблемы.

— Когда ехать?

— Сегодня караван торговый из Новороссийска на столицу идёт, надо с ним. На всё про всё — три часа.

— А что у Филина?

— Да там какой‑то рэкет объявился, мзду с него требуют. Он было в администрацию районную сунулся, но там ни «да», ни «нет», мутные люди. Видимо, хотят посмотреть, кто за ним стоит и сможет ли он своё добро защитить. Можно было бы и в столицу обратиться, но это чревато, конфликт у него с местными жителями, а в сельской местности никогда не знаешь, кто и чей родственник и кто тебе за своего кума «красного петуха» подпустит. Подробностей не знаю, сами понимаете, что в радиоэфире особо не покалякаешь на щекотливые темы.

— Так ведь там вроде как все жители из бывших гвардейцев или потомки их? — удивился я.

— Это в Гвардейском, а здесь конфликт не поселения касается, а Филина лично и завода, который на него записан и где мы акционеры. В общем, поезжайте, узнайте, в чём дело, и по возможности разберитесь. Не хотелось бы в это дело впутывать посторонних и тем более столичные власти или СБ, а то начнут глубоко копать, вопросы задавать и спросят, откуда у сержанта гвардии такая куча золотых «конфов», на которые он завод ставит, оборудование закупает и специалистов нанимает.

Собраться нам недолго, переоделись в гражданку, с собой рюкзаки, в этом странности нет, денежки и личное оружие. До Новороссийска нас подбросил командирский «уазик», и к отбытию торгового каравана, везущего в столицу солёную рыбу в бочках, вино и пиво, мы успели вовремя. С местами проблем не возникло, они были забронированы заранее, и через сутки наш маленький карательный отряд уже был в Краснодаре. От столицы до посёлка Гвардейского недалеко, час езды. Наняли машину и к вечеру были в гостях у нашего боевого товарища.

Егор Черносвит, вольный предприниматель, отличался от сержанта Филина очень сильно. Вроде бы и года ещё не прошло, как видел его в последний раз, но перемены заметны сразу. Сержант был крепкий парень плотного телосложения, резкий в жизни и не менее резкий в движениях, а предприниматель, который нас встречал во дворе своего добротного каменного дома, солидный, сдержанный мужчина в дорогой шёлковой рубахе, мало чем на него походил. Только глаза остались прежними, чуть с прищуром, умные и внимательные, раскладывающие каждого человека на составляющие.

Прошли в дом, и молодая жена нашего товарища, красивая стройная девушка в нарядном, цветастом платье, быстренько накрыла на стол и удалилась в гости к своим родителям. Порядок здесь такой, оказывается: мужчины говорят, женщин рядом быть не должно. Надо сказать, задумка правильная, и мужикам спокойней, и в случае буйства какого слабый пол под удар не попадает, а то всякое случается, ибо народ здесь живёт, как правило, весьма суровый.

Остограммившись домашней наливкой, закусили колбаской местного производства и перешли к делу.

Разговор начал Черепанов:

— Докладывай, сержант, что за проблемы?

Крякнув, Филин порылся в сундучке, что стоял под столом, и положил перед капитаном лист бумаги, исчёрканный линиями, кружками и надписями рядом с ними. Он стал водить по линиям пальцем и объяснять нам местные расклады:

— Ситуация здесь путаная, и даже я, хоть и местный житель, не сразу разобрался, что и как. Смотрите, — он показал на кружок вверху и надпись рядом, — главный здесь человек — потомственный глава районной администрации Зайцев. Он здесь полновластный хозяин и имеет всё, что только пожелает. Под ним весь район, и, кроме официальных налогов, есть ещё один, идущий ему лично в карман. Живёт в станице Динской, при нём три сына и два зятя. Это шесть стволов, и к этому же управа Народной Стражи рядом. В районе пять крупных поселений, и в каждом около двух тысяч человек. В посёлках у него управляющие поставлены, и каждый ему или сват, или брат, или кум, или ещё кто‑то. Кроме них, ещё около сорока хуторов, сколько точно, никто не знает, но это ещё как минимум пятнадцать тысяч жителей. Раньше он в Гвардейский не совался, а тут деньгами хорошими запахло, вот и решил рискнуть.

— Так, а что сразу про местные дела комбату не доложил?

— Докладывал, когда ещё всё только планировалось, но я тогда знал не всё. Опять же, поначалу отношения были хорошими, и эти самые Зайцевы мне даже помогали. Со строительством заводских корпусов проблем не было, стройматериалами обеспечили и денег за них лишних не брали. Транспорт дали и электричество из города подвели, за наши деньги, разумеется, но всё в пределах разумного. Проблемы совсем недавно начались, когда на завод уже оборудование привезли и установили. Дело осталось за малым — начать работу, и вот здесь появились бычары из леса, бандосы местные, десятка три рыл. Потребовали отстёгивать им процент, а не то спалят наш заводик, и как не было его никогда. Сунулся к Зайцеву, и всё на свои места встало.

— Он прямо заявил, что это его люди?

— Нет, намёками, но настолько прозрачными, что и тугодум любой бы всё понял. Обращаться выше смысла нет, официально перед законом глава района чист и прозрачен, и, даже если банду перебить, проблема не исчезнет, а только усугубится. У нас ведь как: живёшь себе тихо, а потом раз — и спалили тебя вместе со всей твоей семьёй.

— В общем, сколько у него стволов, у феодала этого местного?

— Под полсотни активных бойцов наберётся, в том числе и народная стража десять человек. Они хоть и относятся к МВД, но слушают больше Зайцева, чем своё начальство в столице.

— Понятно, — вздохнул Черепанов, — до Бога высоко, до царя далёко. Вроде и столица рядом, а и тут порядка нет. Какие‑то слабости у районного главы есть?

— Как и у всех, — пожал плечами Филин, — семья, дети, внуки. Он со своих близких чуть ли не пылинки сдувает, и сказать могу одно: примерный семьянин. В остальном же сволочь редкостная и ничем особо не дорожит.

— Сколько они тебе времени на раздумье дали?

— Пять дней, четыре уже прошли. Остались одни сутки, и послезавтра надо бандосов снова в гости ждать.

— Как думаешь, если с Зайцевым сразу переговорить, поймёт, что мы люди серьёзные и не надо нас тревожить?

— Нет, доказательства нужны, и ему плевать, кто мы такие, гвардия или территориалы, местные жители в этом не очень хорошо разбираются.

Черепанов посмотрел на лист бумаги, подумал и решил:

— Будем давить всю местную сволочь. Нас всего трое, но если всё сделать быстро и тихо, то мы опередим их. Для начала разбираемся с быками, затем разговор с Зайцевым, и если он по‑хорошему не поймёт, то убеждаем его по‑плохому. Филин, где его быки кучкуются?

— Наше поселение на месте Красносельского стоит, между нами и Динской — федеральная трасса, — пояснил Филин, — и хутор, на котором быки Зайцева сидят, как раз между нами, на реке Кочет. Вы его могли видеть, когда к нам ехали.

— Есть такое место, справа от дороги возле реки какие‑то постройки видел, — медленно кивнув, сказал Исмаил.

— Вот оно самое есть.

— Сколько их там? — Черепанов продолжал задавать вопросы.

— Постоянно человек пятнадцать, они ведь не профессиональная армия, а вроде как холопы Зайцева и его семьи. Днём могут в поле или на реке работать, а в ночь на большую дорогу за добычей выходить.

— Если с ними что‑то случится, их искать будут?

— Нет, все они одиночки, а кое‑кто и в розыске — за воровство и бандитизм. Они потому и держатся Зайцева, что им податься некуда.

— Проводник нужен, у тебя есть верный человек?

— И не один, — усмехнулся мой бывший комод, — всё же я местный и, если надо, человек десять смогу поднять.

— Десять не надо, нужен один, чтоб не болтливый, местность знал хорошо и соображал быстро.

— Будет проводник.

Той же ночью, уже после полуночи, мы сидели на опушке густой берёзовой рощи, и перед нами был хуторок, где мы должны были показательно уничтожить полтора десятка человек. Рядом с нами еле слышно зашуршала трава, и появился Ильюшка, младший брат Филина, крепкий тринадцатилетний паренёк, который знал все окрестности как свои пять пальцев и на этом хуторе как‑то рыбу воровал.

— Все спят, — прошептал он и махнул рукой в сторону хутора, — вон в том длинном домике, где лампа светит.

— Охрана?

— Нет, они здесь хозяева, а залётных банд у нас не бывает, столица недалеко.

— Дальше сами, — прошептал ему наш капитан, — возвращайся домой.

— Понял. — Видимо, что такое дисциплина, паренёк знал и спорить не стал.

Вновь зашуршала трава, и он исчез.

Капитан посмотрел на луну, еле выглядывающую из‑за туч, встал и мотнул головой в сторону хутора:

— Пошли.

Бояться нам было нечего, только собак, может быть, но они все на цепи. Плана тоже не составляли, действовать решили просто. Войти на территорию хутора, где все его обитатели, тринадцать крепких мужиков самой разбойной наружности, скопились в одном строении, и всех перестрелять. Дать знать местному корольку, что и на его местную крутость может найтись управа.

На территорию хутора зашли с подветренной стороны, перебрались через плетень, и собаки почуяли нас только тогда, когда до спального барака оставалось метров пятьдесят. Три злых и лохматых волкодава сразу же подняли лай, но было поздно, мы заскочили на крыльцо, и я прихватил масляную самодельную лампаду, сделанную из глины и оставленную в прихожке. Наверное, лампада оставалась для тех, кто ночами любит по отхожим местам шляться.

— А ну, заткнитесь, твари! — В узком окошке мелькнула тень человека, разбуженного собачьим лаем.

Бух! — Черепанов с ноги открывает массивную дверь в помещение, где спят разбойнички, а я из‑за его плеча кидаю лампаду в проход между нарами. Глина трескается, масло разливается и тут же от фитиля вспыхивает.

— Что?! Где?! — кричат люди, только миг назад мирно посапывающие в обе дырочки.

— Атас! Горим! — добавляются голоса тех, на кого масло попало.

Капитан и Исмаил расходятся влево и вправо от двери и начинают стрелять в ошалевших и не понимающих, что же происходит, людей, а я становлюсь на колено — верный ТТ уже в руке — и одного за другим сшибаю троих бандосов.

— Контроль? — спрашивает капитана Исмаил‑ага, прикрываясь от разгорающегося пламени ладонью.

— Отход, огонь всё сожрёт, — отвечает Черепанов, и мы покидаем барак.

Однако сразу не уходим и ещё какое‑то время стоим в тени густой и высокой яблони, растущей неподалеку. Проходит минут пять, и кажется, что здание полностью в огне и все, кто находится в нём, погибли, но это не так. Раздался треск выламываемой доски, и появилась залитая кровью голова одного из разбойников, который выставил перед собой ствол обреза и пытался выкарабкаться туда, где его огонь не достанет. Он не видит нас, лезет наружу, и Исмаил‑ага с пятидесяти метров — всё же стрелок он хороший — делает из своего «стечкина» только один выстрел, и голова бандита вновь исчезает в горящем бараке. Больше на территории не было никого, — два склада под речную рыбу, которую тут же и разводили, ещё один полупустой с каким‑то тряпьём полусгнившим, а более ничего ценного.

Большую часть дня отдыхали у Филина дома, отоспались, пообедали и на машине, которую наш товарищ прикупил для заводских нужд, вместе с самим хозяином этого странного транспортного средства, помеси «УАЗа» и «хаммера», отправились в Динскую. Путь недалёк, менее чем через час были на месте и сразу же подъехали к дому местного главы района Семёна Корнеевича Зайцева. Надо сказать, что жил местный царёк очень даже неплохо, думается, многие небедные люди, жившие до прихода Чёрного Трёхлетия в России, ему бы позавидовали. Дом Зайцева был обнесён мощной стеной из красного кирпича в два слоя, ворота железные, кованые, с узорами красивыми, а сам дом — пятиэтажный особняк под старину. Вот так вот, в большинстве земель нашего государства сплошная разруха, до сих пор кое‑где голод случается, а здесь, нате вам, живёт человек как в старые добрые времена и в ус не дует. Красота!

Нас провели в кабинет хозяина, и первое слово, которое приходило на ум при виде рабочего места местного начальства, было «роскошь». Всё, на что ни посмотри, не говорило, а кричало о том, что здесь обитает очень успешный человек, с дурным вкусом, конечно, но богатый. Впрочем, не думаю, что кто‑то мог посмеяться над Зайцевым‑старшим. По крайней мере, в Динском районе такие граждане вряд ли нашлись бы. Опять же, где в наше время найти таких людей, которые вкус имеют и понимают, что громадный лакированный стол, новенькие дорогие ковры из бывшей Турции, хрустальная люстра, позолоченные обои и неработающий компьютер сочетаются плохо. Таких людей сейчас очень немного.

Встречал нас сам хозяин, пожилой, болезненно‑бледный мужик лет около пятидесяти, в шёлковом халате, сидящий за столом в резном кресле. Рядом с ним стояли его сыновья и зятья, которые были самыми натуральными антиподами. Сыновья — вылитый папаша, бледные и болезненные, одеты в какие‑то бархатные костюмчики, чем‑то похожие на сюртуки, как на картинках про эпоху Александра Второго, а зятья — здоровенные бугаи в синтетических майках‑борцовках, с плечами, исколотыми криминальными татуировками. Блин, не дом главы района, а какая‑то бандитская хавира.

— Ты чего, Черносвит, по‑хорошему не понимаешь? — с ходу начал кричать Зайцев‑старший, у которого, несмотря на его болезненный вид, был очень сильный голос. — Да тебе теперь не жить, и никто тебе не поможет.

От нашей компании разговор повёл капитан, который сделал один большой шаг вперёд, оказался перед столом и ударил раскрытой ладонью по голове главы района. Голова Семёна Корнеевича с треском ударилась о лакированную поверхность стола и на некоторое время от всего происходящего отключилась, а мы втроём, Исмаил, Филин и я, бросились на его родственников, которые уже схватились за оружие. Уработали мы их быстро, вязать не стали, а только отобрали стволы, между прочим, какие‑то понтовые иностранные модели под натовские калибры, что для наших краёв очень большая редкость.

Черепанов открыл стоящую в баре бутылку вина — воды в кабинете не наблюдалось — и окропил голову местного начальства красненьким полусухим. Семён Корнеевич закашлялся, захлопал глазами и вскоре пришёл в себя.

— Прочухался? — спросил его капитан.

— Ты кто? — Семён Корнеевич, видимо, не осознал ещё своего положения и вновь попытался взять нас на крик, за что сразу же получил удар в ухо.

— Не надо кричать, — Черепанов присел напротив, — а то разговора не получится и придётся вас убить.

— А не боитесь? — Голос Зайцева стал спокойным, и только по бегающим глазам можно было понять, что он сильно волнуется.

Особенно часто его обеспокоенный взгляд останавливался на сыновьях, лежащих в углу без сознания.

— Нет, не боимся.

— Что вы хотите?

— Первое: ты оставляешь в покое посёлок Гвардейский и ни при каких обстоятельствах не вмешиваешься в то, что там происходит. Второе: за наезд на нашего товарища, — капитан кивнул на Филина, — ты нам торчишь пятихатку золотом. Третье: ещё раз перейдёшь нам дорогу, и вся твоя семья, без разницы, кто, что и как, отправится на кладбище. Ну и четвёртое: не вздумай жаловаться.

— Да кто вы такие? Госбезопасность? Администрация президента? Кто?

— Мы — гвардия. Итак, ты принимаешь наши условия?

— Да пошли вы, солдафоны поганые. Хер я на вас клал, и ничего вы мне не сделаете, я здесь власть. Так всегда здесь было, и так всегда будет.

— Мечник. — Кивок в сторону пленников.

Нормально, приказ есть. Я подошёл к одному из сыновей Зайцева и ударом ноги, обутой в тяжёлый армейский ботинок, сломал ему кадык. Парень, не приходя в сознание, захрипел и обмяк.

Семён Корнеевич выпучил глаза, а наш капитан спросил:

— Ты принимаешь наши условия или второго твоего сынулю прибить?

— П‑п‑ри‑нимаю, — выдохнул морально и психологически сломленный Семён Корнеевич.

— Хорошо, так тому и быть. Чисто по доброте душевной я тебе поверю. Деньги привезёшь лично, и время тебе — до завтрашнего утра. Попробуешь нам навредить, мы вернёмся и исполним своё обещание.

Дом мы покинули беспрепятственно, забрали своё оружие у охранников, всё так же спокойно шагающих по двору, и укатили обратно в Гвардейский. Честно сказать, логики своего командира я не понимал, и в первую очередь — почему мы оставили Зайцева‑старшего жить. Всё можно было сделать гораздо проще — перебить всех, кто мог бы прийти по душу Филина, и на этом успокоиться.

Однако, как показали дальнейшие события, Черепанов всё рассчитал правильно. Поутру, получив свои пятьсот монет, мы отправились обратно в расположение батальона, а на наш заводик и жизнь Филина никто более не покушался. Никаких претензий за смерть одного из сыновей Зайцева‑старшего не было. Тишина и покой. А когда через год, совершенно случайно, я услышал по радио сообщение, что глава Динского района Семён Корнеевич Зайцев в рамках операции по борьбе с бандитизмом был расстрелян, а его семья депортирована обживать дикие пустоши, то успокоился окончательно и про эту историю вспоминал нечасто.

Глава 16. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 01.12.2058

Значит, сержант Мечников? — Средних лет, рыжеволосый майор госбезопасности, про которого можно было сказать «без особых примет», представившийся Захаровым, сидел напротив и неспешно листал мое личное дело.

— Так точно! — ответил я.

— Гуд стафф, — сказал Захаров непонятные мне слова и папочку захлопнул. — Готов поработать на государство в интересах СБ, сержант?

— Да, готов.

— Это хорошо, значит, имеешь понятие, что к чему, и маму‑Родину любишь. — Он оглядел кабинет нашего комбата, где у нас происходил разговор, стол, стулья, сейф и портрет президента на стене, вздохнул и добавил: — Небогато вы тут живёте, как я посмотрю.

— Мы люди неприхотливые, так что не жалуемся, — пожал я плечами.

— Ладно, не об этом сейчас. Есть дело для тебя, сержант, но оно несколько нестандартное и не по твоему профилю.

— Как нестандартное? — насторожился я. — С капитаном Стаховым у нас разговор был только насчёт проведения разведывательных мероприятий на территории противника. Например, Крым, я бы там поработал от всей своей широкой души, полазил бы по тамошним горам и посмотрел, что к чему.

— Выбора у тебя нет, Мечников, и бумагу о готовности выполнять разовые операции СБ, — он кивнул на папку, — ты уже подписал. Я мог бы тебе просто приказать, но ты у нас на добровольных началах, и от того, как ты справишься с порученной работой, будет зависеть очень многое. Объясняю суть дела. Неделю назад Конфедерация аннексировала Туапсинскую Республику, и, к сожалению, не всё произошло так, как мы планировали. Впрочем, ты ведь про это уже знаешь?

— Знаю, товарищ майор, радио у нас работает, а что и как происходило в Туапсе, журналисты осветили очень подробно. Особенно интересно было слушать про бои в районе Нового порта, где два десятка наёмников прикрывали отход пассажирского лайнера с республиканским начальством, которое в Трабзон убегало. — Всё это я произнёс с некоторой усмешкой в голосе, поскольку наш батальон не позвали поучаствовать в занятии Туапсе и мы считали, что справились бы с выполнением задачи гораздо лучше, чем бойцы СБ и морпехи.

Майор нахмурился, видимо, ему было неприятно вспоминать промах своей конторы при аннексии приморской республики.

— Это да, наш просчёт. Никто не знал и даже подумать не мог, что в городе есть такие профессионалы, которые могут роту наших бойцов и роту морской пехоты два часа сдерживать. Знали бы, что так всё пойдёт, конечно, и ваш батальон привлекли бы, и корабли военные подогнали, чтоб бухту перекрыть, а так, что же, после драки кулаками не машут. Со всеми договорились, и с армией, и с предпринимателями, и жители нам рады, а вот с правительством республиканским не получилось. Не всё просчитали, согласен, и наше начальство перед президентом это признало полностью. Однако мы этих беглецов всё же достанем, и ты, сержант, в этом деле окажешь нам всю возможную помощь.

— Какую помощь? Отправлюсь в Трабзон и в одиночку захвачу корабль с республиканской казной?

— Нет, конечно. Всё одновременно и проще и сложней. Отрядом наёмников, которые в Туапсе против нас работали, руководил бывший офицер Донской царской армии Николай Буров. Слыхал о таком человеке когда‑нибудь?

— Нет, никогда.

— А прозвище Кара знакомо?

— Да, где‑то слышал, что есть такой знаменитый наёмник в горах Кавказа.

— Так вот, это одно и то же лицо. Профессионал высочайшего класса, и информации на него у нас много. В своё время вместе с нашими частями он участвовал в захвате Приморо‑Ахтарска. Вместе со своей пластунской ротой попал в окружение и оказался в плену. Чтобы спасти жизнь, перешёл на сторону врага и при свидетелях убивал бойцов своей роты, а когда наши войска пиратов дожали, смог выйти из кольца окружения и добраться до Кавказа. Долгое время там наёмничал, засветился в Турции, опять вернулся на Кавказ, брал любые заказы от самых различных кланов и в итоге перешёл дорогу всем, кому только смог. Буров и его отряд были объявлены вне закона, и правительство Горского Союза назначило за его голову награду. Пять тысяч золотых динаров.

— Семьдесят пять кило золотом? Солидно.

— Угу, очень неплохой куш для любого охотника за головами, но пока он никому не достался. В горах Буров потерял почти всех своих бойцов и сына, единственного, между прочим. Однако он сам и его лучшие люди снова вырвались и оказались в Туапсе. Вот тут‑то туапсинские начальники его и наняли для прикрытия своего бегства. Не знаю, как они с ним договаривались, но за то, что его отряд бросили, Буров на них не в обиде, хотя есть основания считать, что вместе с республиканским руководством наши берега покинула и его семья — две жены и три дочери. Сейчас он у нас в плену, но толку от этого немного. Крепкий человек, и такого даже скополамин не берёт. При допросах Буров или молчит, или дознавателей матами обкладывает, а полезной информации от него ноль.

Захаров замолчал, а мне ничего не оставалось, как спросить:

— Так, а я здесь при чём?

Улыбнувшись сам себе, майор ответил:

— Ты на его сына, Филиппа, очень похож. И не только внешне, но и по характеру, и по движениям, и по разговору. Поразительный факт, и что особо интересно, вы и родились в один день, 15 ноября 2039 года. Выяснилось это случайно, так как отдел, собиравший информацию на Бурова, кроме того, и личные дела наших возможных сотрудников проверяет. Вот так вышли на тебя. Сначала только внешность оценили, а затем уже и по остальным параметрам прошлись. Пользуясь твоей схожестью с сыном Бурова, хотим подвести тебя к этому наёмнику и уже через него выйти на беглецов.

— А чего на них выходить? Они ведь на Трабзон ушли, или это не так?

— Так и не так. Действительно, корабль «Аделаида», до Хаоса пассажирский лайнер «Мечта», ушёл в сторону бывшей Турции, но так нигде и не объявился. А нам просто необходимо найти бывших туапсинских олигархов, и дело тут даже не в республиканской казне, хотя золота в ней много. Их бегство — это пощёчина всему нашему государству, и найти их — дело чести. Опять‑таки, беглецы могут собрать наёмную армию, которая будет тревожить наши берега, казна ведь при них, а это не есть хорошо.

— Думаете, что Буров знает, где они скрываются?

— Наверняка, ведь с ними его семья, а надежды на побег он не теряет.

— Что требуется от меня? Как будет происходить подводка к Бурову?

— Через неделю наёмника переведут в столичную тюрьму, где он будет ожидать суда. В этом нет ничего странного, обычная практика. Содержаться он будет в общей камере, и туда же, одновременно с ним, попадёшь и ты. Никакой особой легенды выдумывать не надо, загулявший и контуженный на всю башку сержант гвардии, драка в кабаке, сопротивление патрулю народной стражи, арест, разрыв контракта, разумеется фиктивный, и тюрьма.

— То есть я так и останусь сержантом гвардии Александром Мечниковым?

— Да, этот вариант самый простой, и если кто‑то будет проверять твои слова, то обязательно найдёт многочисленные доказательства того, что ты говоришь правду. Опять же, с Карой на этой теме сойтись проще, ты — воин, он тоже, хоть и бывший, а пластун, и в любом случае внимание на тебя обратит. Тем более что в камере ему нужна будет поддержка, ведь воры быстро узнают, кто к ним в гости пожаловал, а награду за его голову никто не отменял.

— И что дальше?

— Побег, сержант. Есть информация, что готовится бегство Бурова. Пока не ясно, как это произойдёт, но ты должен быть с ним рядом. Куда он, туда и ты, разумеется, если он не раскроет тебя.

— Как‑то всё это стрёмно, товарищ майор. — В моём голосе были одни сомнения.

— Не боись, Мечников, все ходы записаны. Давай соглашайся. Это государственное дело, а шансы уцелеть у тебя очень хорошие.

— Допустим, — после недолгих раздумий ответил я безопаснику, — всё выгорит, и Буров меня приблизит, и побег удастся, и через границу мы переберёмся, и беглецов найдём. После этого что?

— Ну, так сразу и не скажешь, сержант. Ты слишком далеко загадываешь, но, если будешь осторожен и выживешь, вернёшься в батальон, а потом, по окончании своего контракта, сможешь перейти к нам.

— Я могу подумать?

— Нет, если согласен, то уезжаешь со мной. Ведь не думаешь же ты, что тебя без всякой подготовки в эту авантюру кинут? Надо связь обговорить, проинструктировать тебя и только после этого в работу включать. Итак?

— Да. — Рассудив, что дело интересное и терять мне особо нечего, я всё же согласился с предложением майора Захарова.

Быстро попрощавшись с боевыми товарищами и своими офицерами, отбыл с безопасником в Краснодар на закрытую тренировочную базу эсбэшного спецназа, который вёл свою родословную ещё от краевого отделения группы «Альфа». Здесь прошли шесть дней, во время которых меня постоянно инструктировали и объясняли, как вести себя при общении с таким человеком, как Буров, да впихивали основы шпионской профессии. Чушь это всё, и что я усвоил на все сто процентов, так то, что надо быть самим собой, и только тогда дело выгорит. Что же, подобная расстановка акцентов устраивала меня полностью, а то притворщик я всё же не очень.

Пришла пора начинать операцию, и при полном параде, сверкая бригадной нашивкой на левом рукаве бушлата, я вышел в город. Не шарахаясь по столице, засел в самом лучшем столичном кабаке, который назывался очень незамысловато — ресторан «Столичный», и начал бухать. Большую часть питья разливал, конечно, но кое‑что и внутрь приходилось принимать. Наконец, ближе к вечеру, когда у меня уже в третий раз обновили сто и попросили расплатиться, я встал и прокричал:

— Какие вам, нах, деньги? Водки мне, живо! Крысы тыловые! Халдеи!

От входа ко мне подошёл охранник ресторации, плотного телосложения парень с короткой стрижкой, по виду бывший армеец, и попытался меня урезонить:

— Братан, не буянь. Нет бабла, ничего страшного, оставишь залог, а потом выкупишь.

В этот момент, глядя на охранника, который был всего на несколько лет старше меня и еле заметно подволакивал правую ногу, я чуть было назад не отыграл. Не хотелось доставлять неприятности человеку, с которым, может, я пересекался где‑то ранее. Однако ресторан частично принадлежал самому главному городскому авторитету Ботику, а тот в любом случае имел связь с тюрьмой, и об обстоятельствах моего туда попадания будущие мои сокамерники должны были узнать как можно скорее.

— Где ногу подранил? — Я слегка хлопнул охранника в грудь.

— В Батайске, — ответил парень и брезгливо поморщился, почуяв мой перегар.

— Уважаю. — Снова хлопок в грудь. — Скажи этим, — кивок в сторону официантов, — чтоб ещё мне налили.

— Тебе хватит, гвардеец. Ты уже и так солидно набрался.

— Я сам решу, чего мне хватит, а чего нет! Водки мне!

Охранник схватил мою руку и попытался взять меня на болевой приём, чтобы вывести на свежий воздух, но я всё же был не настолько пьян и ситуацию более‑менее под контролем держал. Вывернулся и нанёс ему несколько резких ударов в корпус. Охранник упал на пол, ничего серьёзного, скоро оклемается, а я схватил с ближайшего стола скатерть и резко дернул её на себя. Грохот, звон битой посуды и женские крики — всё смешалось в этот момент, а я, решив, что гулять так гулять, сдергивая скатерти с других столов, пошёл по залу.

— Твари! Я контуженый! Всех порву!

В этот момент появился местный патруль народной стражи: Гриша, Петро и Малый, краткое досье на каждого я ещё пару дней назад прочитал, и с ними можно было не церемониться, так как за каждым из них водилось очень даже немало грешков. Патрульные оружие применить даже не попытались, хотя могли бы, и, выхватив свои штатные ПР, бросились ко мне. Первым на мой коронный удар с правой в челюсть налетел Петро, толстый, солидный, с густыми усами. Хлоп! Один удар — и один человек на полу. Второго я встретил ударом ногой в живот. Бац! Второй патрульный скрючился и лежит — кажется, это был Малый. С третьим пришлось повозиться, так как Гриша, конопатый и белобрысый мужчина, оказался совсем не дурак подраться, а этого я не знал и в его досье не читал. Однако и его свалил, для начала врезав ногой по коленной чашечке противника, а после этого уже добив в голову.

После избиения патрульных пришла пора вмешаться бойцам СБ, которые ну совершенно случайно проезжали мимо. В ресторан вломились пятеро крепких парней в бронежилетах, касках‑сферах и при оружии.

— Всем лежать! — Громкий командный голос капитана Густова, который командовал бойцами, перекрывая крики женщин и официантов, разнёсся по залу. — Работает СБ.

Я бросился к ним, якобы с намерением продолжить драку, и вскоре сам оказался на спине. Били меня не сильно, но синяков понаставили целую кучу. После этого представления меня сковали наручниками и отволокли в ближайший участок народной стражи. Здесь театрализованное действо продолжилось, и дежурный офицер МВД всю ночь очень веселился над избитыми патрульными, порывавшимися вломиться в КПЗ и отомстить мне за своё унижение. Поутру я был отправлен в городскую тюрьму, надо сказать, единственную во всей Конфедерации, и оказался в переполненной людьми камере, где никто не поинтересовался, кто я такой, хотя на армейский бушлат и почти оторванную нашивку не один человек взглянул с неприязнью. Так началась моя новая жизненная эпопея.

В узкое окошко общей тюремной камеры свет проникал едва‑едва, и, несмотря на лёгкий морозец снаружи, внутри было жарко и душно. По всем тюремным стандартам, в камере нас должно быть десять человек, а находилось двадцать пять. Ладно, тесноту можно было перенести, неудобство, конечно, но вполне терпимое. Больше всего меня доставала местная вонь, все те сотни запахов, которые смешиваются в единое целое и пропитывают собой всё вокруг. На миг я закрыл глаза и попробовал разделить эти запахи: немытые тела, давно не стиранная одежда, пот, хлорка, параша, чуть‑чуть ваксы — это охрана заходила, прокисшая еда, еле заметный аромат анаши, табака, крови и заплесневевших стен. Б‑р‑р‑р! Всё вместе — это такая мерзость, что в первые минуты моего здесь пребывания чуть не блеванул. Хорошо, что последние сутки ничего толком не ел.

Прошёл час, второй, и вот скрипнула ржавая железная дверь, и на пороге камеры появился он, тот, кого я и ожидал, Николай Буров по прозвищу Кара, исхудавший брюнет сорока пяти лет с резкими чертами лица и не единожды сломанным носом. Узнал я его не сразу, так как от своих фотографий он отличался очень сильно, но это понятно, чай не в санатории наёмник отдыхал, а в подвалах СБ.

Ни слова не говоря, Кара протолкнулся через скучившихся людей, подошёл к левой шконке возле окна, как раз где я стоял, всё так же молча схватил лежащего на ней человека, судя по наколкам на пальцах рук, воришку, и резким рывком скинул его с лежака. Толпа глухо заворчала, но не возразила наёмнику, так как авторитетных людей в ней не было, а в основном шушера всякая собралась, которая уже к вечеру рассосётся.

Минуло минут десять, и всё это время я простоял без движения лицом к окошку, ловя раскрытым ртом свежий воздух с улицы и краем глаза наблюдая за Карой, который начал осматриваться в камере, да так и застыл на мне.

— Слышь, гвардеец, — он всё же заговорил со мной, — как звать тебя?

Повернувшись боком к стене, взглянул в его глаза и сам спросил:

— А тебе зачем, дядя?

— Хм, — ухмыльнулся он, и я заметил, что половины зубов у него недостаёт, — лицо у тебя больно знакомое. Может, встречались где?

— Всё может, — пожал я плечами. — Земля круглая.

Кара кивнул на мою нашивку — на фоне заснеженного горного пика падающего в атаке орла:

— Четвёртая гвардейская?

— Она самая.

— За что здесь?

— Больно ты любопытный, дядя. Не лезь в душу, и так муторно.

Наёмник замолчал, и я, соответственно, тоже. Ближе к полудню из камеры одного за другим стали выдёргивать заключённых, кого на суд, кого в другую камеру или на работы в пределах тюрьмы. Уже к обеду, когда принесли рыбную баланду, в камере осталось девять человек, и мне нашлась свободная шконка. Пообедав, прилёг на доски, и только прикрыл глаза, как снова раздался голос Бурова:

— Гвардеец, а чего тебя не своим судом судят?

— Отреклись от меня камрады, так что теперь я гражданский.

— Было за что?

— Было. У меня контузия, пить нельзя, а я принял на грудь крепко, устроил драку в ресторане, патрульных из народной стражи поколотил да и с безопасниками поцапался не по‑детски. Вот наш комбат и решил, что не нужен ему такой геморрой, как я, и задним числом контракт расторг. — Я посмотрел на него: — Как думаешь, дядя, что со мной будет?

— Патрульные — это минимум лет пять каторги, а если ещё и госбезопасность обидится, то все десять.

— Они обидятся, — кривая усмешка на губах, — там есть за что обиду затаить.

— Звать тебя как, боец?

— Саня. А вас?

— Дядя Коля зови, не ошибёшься. В каком звании был?

— Сержант.

— А батальон какой?

— Спец… Что за допрос, дядя Коля? Всё, не хочу разговаривать.

Буров помедлил и произнёс еле слышно:

— Понятно, спецназ.

Опять молчание, и снова Кара первым нарушает его:

— В походе на Дон участвовал?

— Да, — как бы нехотя выдавливаю я из себя.

— Ты не подумай чего, Саня, но я из тех мест родом, вот и спрашиваю. Как там сейчас?

— Плохо. Разруха, голод, болезни и реки, химией травленные. А вы сами здесь по какой причине, дядя Коля? На бандоса не похожи, а в тюрьме. Отчего так?

— Наёмничал, а в нашем деле как — если твоя сторона выиграла, то тебе деньги, почёт и свобода, а если проиграла, то шьют всё, что только на себе потянешь.

— Ваша сторона, как я понимаю, проиграла?

— Не то слово, разгромлена в пух и прах. Про Туапсе слышал?

— Конечно, слышал, и, говорят, безы с морпехами там солидные потери понесли. Ваша работа?

— Да, мои бойцы работали.

До самого вечера мы проговорили с Буровым, и я сам не заметил, как рассказал ему про свою службу, откуда родители, где родился и как жил. В общем, следуя рекомендациям эсбэшных психологов, был самим собой, простым и ясным парнем с незатейливой жизнью и судьбой нормального гвардейского вояки, который один раз оступился, и его сдали. Кара, тот, напротив, про свою жизнь ничего толком не рассказал, так, какие‑то байки и самые общие фразы.

После ужина всё той же самой пустой рыбной баланды в руках у наёмника оказалась малява, записка, которую ему передал выводной из охраны. Буров её прочитал, нахмурился, потом присел на корточки подле моей шконки и прямо спросил:

— Саня, вижу, парень ты нормальный. Сегодня к отбою в нашу камеру пятерых мокроделов зашлют, чтоб меня завалить. Ты как, впишешься?

— Это не проблема, но сам понимаешь, дядя Коля, мне чужие дела совсем ни к чему. У меня суд через пару дней, и пойду я по этапу на каторгу, а там блатные. С ворами бодаться не резон, и хоть на здоровье я не жалуюсь, но толпой меня на зоне забьют.

— Санёк, нормально всё будет, обещаю. Мне бы ночь пережить и до утра дотянуть, а там нам побег организуют, и мы с тобой на пару уйдём.

— Поклянись, что это правда, — приподнялся я на локте. — Самым святым и дорогим для тебя клянись.

— Клянусь памятью сына моего Филиппа, что если ты меня выручишь, то и я тебя из тюрьмы вытащу.

Мы ударили по рукам и стали готовиться к встрече с воровскими киллерами.

Глава 17. Вольный город Трабзон. 07.05.2059

А‑а‑а‑а! — разнёсся над футбольным полем торжествующий рёв.

Это значит, что местная команда забила очередной гол в ворота своих соперников.

Стадион Hьseyin Avni Aker гудел, и люди, набившиеся в него — не менее пятнадцати тысяч человек, — махали флагами и без устали скандировали свои речёвки. Сегодня здесь знаковое событие: бордово‑голубые играют против красных, «Трабзонспор» и «Самсунспор», две команды, которые уцелели в Эпоху Хаоса и, невзирая ни на что, продолжают футбольные матчи. Десять лет подряд, в один и тот же день они проводят весеннюю игру в Трабзоне, а через четыре месяца ещё одну игру в городе Самсун. Идёт первый тайм, счёт один — два, выигрывает «Трабзонспор», и толпа, в подавляющем своём большинстве местные жители, просто беснуется от радости.

Мне, однако, вся эта игра совсем неинтересна, тоска заела, и домой хочется так, что хоть волком вой. Почти полгода пролетело с тех пор, как я оказался при Николае Бурове, знаменитом наёмнике по кличке Кара, и, оглядываясь назад, я кляну самыми последними словами майора Захарова, втравившего меня в эту авантюру. Как же всё‑таки раньше было просто: служи честно, выполняй приказы и не рассуждай. Теперь же всё в моей жизни не так, только успевай подмечать, с какой стороны может беда подойти незаметно, и думай не только за себя, но и за своих врагов. Откуда у меня враги? Хм, у меня‑то их нет, но я всегда при Бурове, а у него их, как грязи, куда ни посмотри, или кровник, или убийца, желающий нажиться на его смерти.

Из Краснодарской тюрьмы мы бежали под утро, когда разобрались с быками одного местного криминального пахана. Драка в ту ночь вышла знатная и смертушка в очередной раз рядом со мной прошла. Однако мы с Карой оказались подготовлены гораздо лучше, чем обычные уголовники, смогли их завалить, хотя и не без потерь. Помнится, у Бурова тогда бок сильно финкой посечён оказался, и пришлось мне его подручными средствами штопать, а у меня синяков на лице добавилось и правое ухо было на блин похоже. Впрочем, тогда я думал не о ранах, а о том, как же мы всё‑таки убегать будем. Вариантов перебрал массу, и канализацию, и перепиленные решётки, и захват заложников, но всё оказалось гораздо проще. Все проблемы в очередной раз решили деньги. Нам попросту открыли камеру, мы вышли во двор, прошли через калитку, предназначенную для служебного пользования, загрузились в фургончик, стоящий неподалеку от тюрьмы, и были таковы.

Прошла неделя, и на развалинах города Сочи нас встретил старый причерноморский контрабандист Иван Василиади, который оказался закадычным другом моего нового патрона, то есть Бурова. Минуло ещё пять дней, и, совершив на шаланде Василиади рисковое путешествие по зимнему морю, мы оказались в столице Трапезундского вилайета, вольном городе Трабзон.

Что представлял собой этот приморский город, мне объяснить сложно, так как подобного ему я не видел ни до, ни после. Древний Трапезунд, во времена османов переименованный в Трабзон, оказался на редкость удачным и счастливым местом и пережил апокалипсис очень даже неплохо, разумеется, по сравнению с другими населёнными пунктами. Да, конечно, и здесь погуляла разруха, и здесь были болезни, мародёрство, война банд за ресурсы и битвы не на жизнь, а на смерть, за кусок хлеба и банку консервов. Однако, когда Эпоха Хаоса прошла, на всём Причерноморье именно этот город оказался наиболее сохранившимся и уцелевшим. И главное, в Трабзоне имелось население в пятьдесят тысяч человек, готовых что‑то делать для улучшения своей жизни. По сравнению с 2013 годом эта цифра небольшая, но по меркам мира, пережившего приход Хаоса, она была огромна.

Надо сказать, что город этот был интернациональным, населяли его не только турки, но и русские, греки, армяне и многие другие народности старого мира. Издавна, с самых древних времен Трабзон жил морем и продолжал жить им и по сей день. Экспорт товаров, в первую очередь баранины, хлопка, шерсти, ковров, фруктов и табака, в Одессу, Новороссийск, Констанцу, Самсун, Зонгулдак и Синоп — вот основной доход жителей этого приморского города. Хотя пиратством, работорговлей и мародёркой они тоже не брезговали. Народ такой в этих краях живёт, что не могут спокойно пройти мимо чужого добра, которое плохо охраняется.

В настоящее время Трабзон, в котором проживало уже более ста тысяч человек, был центром целой области, по‑местному вилайета, и правил в нём мэр, хотя нет, не просто мэр, а Мэр с большой буквы. Местного повелителя звали Осман Гюнеш, он давно уже мог бы себя и императором провозгласить, но довольствовался более скромным титулом. В общем, город был крупным и своеобразным, смесь культур, языков, обычаев, народов и разных общностей, и это было то самое место, где Буров чувствовал себя как рыба в воде и в местной иерархии считался важным человеком, имел здесь дом, бизнес и, что немаловажно, преданных лично ему людей. Из его досье кое‑что я об этом знал, но насколько влиятелен Кара в этом городе, даже в СБ не до конца понимали.

Всё, что я видел в самые первые мои дни в городе, говорило только об одном: Буров — не какая‑то мелкая сошка, командир небольшого наёмного отряда, а фигура очень и очень влиятельная. По крайней мере, в кабинет Мэра он входил без стука и в любое удобное для себя время. Вот так вот, и кто понимает, что к чему, тот выводы из одного только этого факта сделает, а я таких моментов за месяцы, проведённые рядом с ним, наблюдал более чем предостаточно. Кстати, в то же самое время я узнал, что и с побегом правителей Туапсинской Республики не всё так просто и это не какая‑то спонтанная акция, а очень хорошо продуманная и проведённая операция трабзонской внешней разведки.

Жил я в особняке Бурова, его семья, две жены и три симпатичные дочки, приняла меня как родного. Да что там, сам наёмник не раз называл меня при гостях, часто посещающих его дом, своим приёмным сыном. Это дорогого стоит, подобное отношение надо ценить и уважать. Что сказать, я ценил и уважал, был самим собой и в то же время через агентурную сеть нашего СБ сливал всю информацию, которая становилась мне известной, в Краснодар. Некрасивая ситуация, но и деваться мне некуда, и стоило Бурову только заподозрить меня в двойной игре, как мне сразу же наступил бы конец. И не тот конец, когда тебе в голову стреляют и ты тихо без мучений умираешь, а другой, тот, что с пытками и издевательствами. Нет уж, такой вариант не для меня. Как бы мне ни была симпатична семья наёмника и как бы по‑доброму ко мне ни относился он сам, это вовсе не отменяет того обстоятельства, что я сержант гвардии и выполняю задание СБ Кубанской Конфедерации.

— Саня, о чём задумался? — Прерывая мои размышления и воспоминания, раздался голос Бурова, с которым мы вместе сидели в ВИП‑ложе и смотрели футбол.

— Домой хочу, на родину, — взяв со столика между нами кружку с местным пивом, ответил я.

— Ну что ты там забыл? — поморщился наёмник. — Родина там, где жопа в тепле и кормят сытно, а лучше, чем здесь, тебе нигде не будет.

— Нет, здесь всё чужое, не моё.

— Ничего, это временно. Я поначалу, когда в плен попал, тоже всё о доме скучал, а потом сам для себя решил, что всё это чушь, и своей дорогой пошёл. Вот что тебе здесь не нравится?

Пожав плечами, отхлебнул пивка и ответил:

— Так сразу и не скажешь, всё вместе, куча мелочей, которые в комок собираются. Хочу картошки жареной вместо плова с бараниной, яблоко вместо инжира, борща нашего кубанского вместо супа рыбного. В конце концов, с людьми разговаривать самому, по‑русски, чтоб меня не кто‑то отдельный понимал, а все вокруг. Только то, что радиопередачи из Краснодара слушаю время от времени, и сбивает тоску.

Наёмник помолчал, улыбнулся, сверкнул новенькими золотыми зубами и сказал:

— Открою тебе тайну, Саня, и как близкому человеку скажу: скоро ты сможешь попасть в родные места, недолго ждать уже осталось.

— Вот как? — Удивление моё было наигранным, но Буров, наблюдавший за мной, ему поверил.

— Да, против Конфедерации такая сила собирается, что им не устоять, и по осени симаковцы кровью умоются. Для начала — десант на Туапсе и Новороссийск. Затем караимы ударят на Керчь, а после то, что останется, царь Иван с Дона и Новоисламский Халифат меж собой поделят.

— Значит, своих людей губить пойдём?

— Свои, парень, — это те, кто с тобой рядом, и ты не забывай, что если бы со мной не сбежал, то сейчас бы на рудниках кайлом махал.

— Я всё помню, дядя Коля, но там ведь не в симаковцах дело, и помогать тем, кто твою страну хочет под себя подмять, полная херня.

— Идеалист, — протянул Кара, — но это и хорошо, за то и люблю тебя. Филипп, сын мой покойный, которого охотники за головами на Кавказе достали, такой же был. Ладно, впутывать тебя в свои дела не буду. Может, позже, когда мозги перестроишь.

— И на том спасибо.

— А‑а‑а‑а! — вновь пронёсся над стадионом рёв болельщиков «Трабзонспора».

Бордово‑голубые забили ещё один гол в ворота «Самсунспора».

Гомон зрителей стих, и Буров спросил:

— Чем сегодня заняться хочешь?

— По городу хочу погулять и на рынок зайти. Говорят, к Мураду в лавку товар поступить должен. Может, присмотрю себе что.

— А вечером?

— Ну, как сказать… — замялся я.

— В бордель собрался зарулить? — усмехнулся наёмник.

— В общем‑то да. — Кивок.

— А ты как к дочери моей старшей относишься?

— К Марьяне? Хм, ровно, дядя Коля, как к сестре. К чему вопрос такой?

— У неё при виде тебя что‑то глазки стали поблёскивать, так что будь осторожен. Напортачишь, не посмотрю на наши с тобой близкие отношения. Ты парень хороший, но по жизни беспокойный, а я своей дочери хочу только счастья. Понимаешь, про что я толкую?

— Конечно.

— Вот и хорошо, Санёк. — Кара кивнул на стадион и спросил: — Как матч?

— Я не фанат футбола.

— Тогда можешь быть свободен. Сегодня дел никаких не предвидится, местные граждане гулять будут, так что устрой себе выходной.

— Спасибо. — Я встал с кресла. — Поручения ко мне имеются?

— На рынке когда будешь, присмотрись, может, найдется кто‑то, кого выкупить стоит и к нам в отряд оформить.

— Сделаю. Когда я буду нужен?

— Завтра в шесть утра будь дома. Оружие при себе есть?

Откинув полу лёгкой брезентовой курточки, продемонстрировал ему ТТ, такой же как и тот, что у меня в батальоне остался. Кара удовлетворённо кивнул, вернулся к наблюдению за матчем, а я покинул ложу и направился в город.

Не меньше часа я бродил по кривым городским улочкам, проверялся, не следит ли кто, и, наконец, вышел к сердцу Трабзона, его рынку, месту, где можно было купить и продать всё, что только можно. Пройдя через ряды, где торговали фруктами, продовольствием и одеждой, направился к оружейным лавкам, где у меня была назначена встреча с агентом Мурым, он же дядюшка Мурад, торговец оружием, и он же майор СБ Мурадянц. Такие вот метаморфозы случаются в жизни.

Через рыбные ряды идти не хотелось, там всегда такая вонь стоит, что даже одежда пропитывается, и я двинулся через площадку, где рабов продавали. Смотреть на людей, которых как скот продают, тоже никакого удовольствия, но к этому я уже как‑то привык, да и надо присмотреться к товару, как Кара поручил. Он сейчас новый наёмный отряд собирает, и важно для него не мастерство бойцов, а количество стволов. Видать, всерьёз намерен с Конфедерацией повоевать, когда вторжение начнётся.

На площади всё было как всегда, несколько небольших помостов, продавцы, как правило местные турки, охрана, в основном курды, и сам товар, граждане всех цветов кожи и самых разных национальностей. Никуда не торопясь, двигаюсь мимо, а мозг сам собой подмечает всё вокруг. Вот пять десятков чернявых крепких парней стоят, у каждого колодка деревянная на шее, наверное, горцы новую партию своих соотечественников, несогласных с объединением народов, запродали. А правее них — три десятка девок в каких‑то хламидах цветастых, это тоже понятно. В Новоисламском Халифате опять голод, а раз так, то женщины, как люди второго сорта, продаются в рабство. Следом ещё люди, и ещё, а в самом конце наши стоят, славяне то есть. Это здесь правило такое, что ими только Тенгиз‑грузин торгует. На миг только остановился, а пухлый черноусый человек в кепке‑аэродроме уже мчится ко мне:

— Саша, здравствуй, дорогой. Как дела? Как поживаешь? Как здоровье уважаемого Кары? Не торопись, на товар взгляни, у меня такие девочки в продаже есть, что глаз не отвести.

— Привет, Тенгиз. — Я остановился. — Ты ведь знаешь, не покупаю я такой товар.

— Э‑э‑э, Саша, дорогой, всё когда‑нибудь происходит впервые. Так не я сказал, так умные люди в древности сказали. — Он подхватил меня за локоть и повернул к строю людей, выставленных на продажу.

Что сказать, контингент всё тот же: сотня человек, почти все по национальности болгары, и только пятеро мужиков, в кандалы закованные, отличаются от остальных. Интересно, как здесь оказались пятеро гарных хлопцев из Одесского анклава, только у них на предплечьях принято синей краской трезубцы накалывать.

— Нет, Тенгиз, может быть, потом как‑нибудь, когда свой дом отстрою и хозяйство заведу.

— Понимаю, — кивает Тенгиз.

— А эти, с трезубцами синими, откуда у тебя?

— Мустафа Белый вчера приволок, он на Украину в поход двумя баркасами пошёл и возле острова Змеиного с ними столкнулся. Шаланду утопил, а этих из воды выловил и у меня на продажу выставил.

— И сколько за них хочешь?

— По десятке за голову.

— Побойся Бога, Тенгиз, ты ведь православный, им красная цена трёшка, и только если тебе повезёт, сможешь их на гладиаторские бои продать, но это всего пять монет.

— Саша, — торгаш приложил к сердцу ладони своих пухлых рук, — только для тебя и из уважения к Каре отдам за четыре с половиной.

— Нормально, но сразу ответа не дам, надо с моим боссом переговорить, может, и выкупит их у тебя.

— Нет проблем, придержу их денёк‑другой.

— Ты не против, если я с ними тет‑а‑тет переговорю?

— Как это?

— Ну, один на один, без ушей посторонних.

— Пожалуйста. — Тенгиз развел свои руки в стороны и отошёл другого потенциального покупателя из толпы выуживать.

Подойдя к плененным пиратам, сразу же определил старшего, средних лет кряжистого мужика, который стоял чуть впереди всех.

— Здорово, хлопцы.

— Здоровей видали, — ответил за всех старший.

— Не надоело ещё здесь прохлаждаться?

— А что делать, не по своей воле стоим.

— Что умеете?

— Человеков убивать и хабар к себе подгребать.

— В наёмники податься не хотите?

— К тебе что ли, паренёк?

— Да ну, молод я ещё для своего отряда. Про Кару слыхали?

— Это тот, за которого два мешка золота дают?

— Он самый.

Хлопцы пошептались меж собой, и снова ответил старший:

— Согласны.

— Тогда доложу про вас Каре, и если всё пойдёт нормально, то завтра вас выкупят и доставят на базу его отряда. Как отслужите свой долг, так и на свободу. Пока.

Махнув рукой Тенгизу, который охмурял какого‑то купца в богатом халате и с окрашенной в красный цвет бородой, направился дальше. Миновал площадь и вышел к оружейным лавкам, никуда не сворачивая, вошёл в ту, на которой красовалась вывеска с изображением АКМа.

Внутри всё было как всегда, оружие на стенах и на полках. Выбирай, что только твоей душе угодно. Тут и М‑16, и «Калашниковы», и карабины, и винтовки, а про пистолеты так и говорить нечего — не менее сотни самых разных моделей. Покупателей немного, только три человека, и по их виду можно сказать, что это охранники каравана, пришедшего со стороны Сирии. Наверное, деньжата получили и теперь к обратной дороге готовятся. Продавцов двое, как обычно, — сам дядюшка Мурад, разбирающий на столике в углу пулемёт не известной мне модели, и у прилавка его брат Боря, занимающийся покупателями.

— О‑о‑о, кого я вижу, Саша, — Мурад приглашающе взмахнул рукой, — подходи ко мне.

— Здравствуй, дядя Мурад. — Я присел напротив пятидесятилетнего черноволосого человека, который чем‑то походил на ястреба, такой же невозмутимый, сосредоточенный и глазастый.

— Давненько у нас не был, Саша.

— Дела, то одно, то другое, и у Кары, сам знаешь, без дела сидеть никогда не будешь. Что за пулемёт у тебя такой странный? — наклонившись над столиком, поинтересовался я.

— Бельгийский, FN model D, под натовский патрон 7.62451.

— Где взял?

— Где взял, там теперь нет. Бродяга один с Запада недавно заходил, оголодал сильно, вот и продал мне задёшево.

— И как работает машинка?

— Неплохо, вот только магазины всего на двадцать патронов, и это минус. Хотя многим, наоборот, нравится. Иллюзия экономии боезапаса.

В это время Боря уже сторговался с охранниками, которые закупили несколько сот патронов под АКМ и десяток гранат, с улыбкой выпроводил их и вышел на улицу, вроде как перекурить и задержать покупателей, которые могли бы войти внутрь. Всё так же, не отвлекаясь от возни с пулемётом, Мурад поинтересовался:

— Что нового у Кары?

— Сегодня он обмолвился, куда удар нацелен.

— Туапсе?

— Не только. Кроме него, десант на Новороссийск. Это только то, что на себе трабзонцы потянут. Кроме них, царь Иван на Ростов пойдёт, Новобагдадский Халифат — через Кавказ в центральные области и караимы по Керчи ударят. Видимо, хотят нас сразу задавить, пока мы не окрепли и на ноги ещё твердо не встали.

— Что про «Аделаиду» узнал?

— В Ризе стоит, где точно, не знаю, но предположительно — деревня Пазар.

— От кого информация?

— Буров туда бойцов из своих верных псов отправляет регулярно с посланиями. В те места они пустые едут, а обратно золотишко привозят.

— Сколько у Кары сейчас бойцов в его отряде?

— За четыре месяца набрал три сотни, но к осени, когда планируется высадка на наш берег, соберётся больше тысячи стволов. Но это только передовой отряд, который не жалко, а будут ещё и пираты местные, и другие наёмные отряды. В общей сложности до пяти тысяч бойцов против нас выставят.

— Ещё что‑то есть?

— Нет, только слухи и никакой конкретики.

— Ну что же, информацию твою уже сегодня отправим. Жалобы, просьбы, вопросы, предложения имеются?

— Конечно, — ухмыльнулся я, — как же без них. Сколько мне здесь ещё торчать?

— Столько, сколько потребуется.

— Хреново это, Мурад, я не подписывался здесь полгода торчать.

Подняв на меня взгляд, шпион резко сморгнул, примерно так, как птицы из семейства соколиных делают, и спросил:

— А чем тебе здесь плохо? В сытости, в довольстве, молод, жив, здоров, при оружии. Радуйся каждому прожитому дню, Саня.

— Да, ёлки‑моталки, я ведь не профессионал. Мне с каждым днём всё сложней нейтральным оставаться и жизнь двойную вести. Боюсь, что засыплюсь и всё дело завалю.

— Потерпи ещё пару недель, и, может, и свалишь отсюда.

— Есть вариант?

Теперь ухмыльнулся Мурад:

— Ещё какой вариант! Но пока говорить про него рано.

Хлопнула дверь, на пороге возник Борис и с ним пара новых покупателей. Нам пришлось прервать разговор, сменить тему и перейти к оружию. Минут двадцать я проболтал с продавцом, ничего себе не приобрёл и, так и не дождавшись, пока в лавке не будет посторонних, удалился.

Вновь прошёлся по базару, посидел в тихой кафешке неподалёку, перекусил и решил, что на сегодня все мои дела окончены. Пора отдыхать, всё же в городе праздник, «Трабзонспор» выиграл у «Самсунспора» со счётом пять — два, люди веселятся, так чего мне грустить. Правильно говорит Мурад, жив и здоров, в кармане монеты звенят, пользуйся, ведь когда в следующий раз момент удачный подвернётся, никто не знает.

Глава 18. Трапезундский вилайет. Округ Ризе. Пазар. 25.05.2059

Перевернувшись на бок, я посмотрел на спящую рядом со мной Марьяну. Хороша девушка, сказать нечего, фигуристая, стройная и красивая. Не один парень на неё заглядывался, когда она по двору особняка прогуливалась. Однако по какой‑то причине выбрала меня, и хоть чувств никаких особых я к ней не испытывал и Каре обещал, что отношений у меня с ней не будет, но всё же не устоял. Сидели вечером в саду, ха‑ха ловили, смеялись и перешучивались, всё как обычно, и вот итог — дошутились до того, что в одной постели оказались. Эх‑хе‑хе, только этого до всех моих проблем как раз и не хватало.

Девушка, видимо почувствовав, что на неё смотрят, открыла глаза, мгновение помедлила и спросила:

— Сашенька, что же теперь будет?

— Всё будет хорошо, Мара, не беспокойся. — Я поцеловал её в губы и, оторвавшись от них, сам спросил: — Замуж за меня пойдёшь?

— Конечно, но что отец скажет?

— Согласится с нашим решением, я так думаю. У него другого выхода нет.

— А когда мы ему всё расскажем?

— Дня через два, когда из Пазара вернёмся. Опять же, пока будем с ним наедине, постараюсь ему намекнуть, что и как, подготовить к тому, что мы пожениться собираемся.

— Там, куда вы поедете, будет опасно?

— Нет, там деловые партнёры, денег должны твоему отцу на подготовку отряда выделить, а мы с парнями — вроде как свита и охрана. Давай вставать, а то за окном уже светает, а сейчас с родителями объясняться у меня никаких сил нет.

Одевшись, на прощание обнявшись и прошептав друг другу на ушко много ласковых и нежных слов, мы расстались. Мара ушла к себе, а я вновь упал на кровать, закинул за голову руки и задумался.

Етить твою налево, вот это я лицемер. Говорю девушке про любовь и замуж зову, а сам просчитываю варианты, как бы её отца по башке отоварить и живьём к своим уволочь. Сегодня Кара едет в округ Ризе, в рыбацкую деревушку Пазар, где в удобной бухточке стоит теплоход «Аделаида» и туапсинские олигархи тусуются рядом со своей казной золотой. С ним десяток бойцов, из самых верных людей, и я, как довесок и близкий человек. Вечером предстоят переговоры с туапсинцами и получение золота в оплату наёмникам, переночуем в деревне, а завтра назад в Трабзон вернёмся.

Так сегодняшний и завтрашний день Кара распланировал, но у меня иное видение всего, что будет в это время происходить. Да, мы приедем в Пазар, и разговор между Карой и главой туапсинцев Анатолием Ильским состоится, и в деревне мы заночуем, а вот дальше всё будет по другому сценарию проходить. В ближних к Пазару лесах уже сидят несколько групп спецназа из нашего батальона. Ночью мои братушки нанесут свой удар, а «Ладный» и «Цезарь Куников» с морпехами на борту войдут в бухту, захватят стоящую на якоре «Аделаиду» и вернут её к родным берегам.

Ну, дело к завтраку, а значит, пора собираться в путь. Камок уже на мне, АКМ, разгрузка, нож и пистолет выложил на кровать, это перед самым отъездом на себя надену. Вроде бы всё, РД ещё с вечера в машине лежит, там под запасными магазинами и сухпайком — два килограмма пластиковой взрывчатки ПВВ‑5А, четыре радиодетонатора и пульт, которые я от Мурада получил.

Тук‑тук, — в дверь раздался осторожный стук, и послышался вкрадчивый голос слуги:

— Господин Александр, завтрак.

— Хух! — Я глубоко вздохнул, выдохнул, успокоился и вышел из комнаты.

За семейным столом Буровых всё без изменений, во главе — отец семейства, справа и слева его жёны, тридцатилетняя блондинка Светлана и сорокалетняя брюнетка Ирина, мать Марьяны. Дочери сидят посередине, а я здороваюсь, желаю всем присутствующим приятного аппетита и сажусь напротив хозяина. На завтрак каша, варёные яйца, масло, сыр, тосты и конечно же чай. Быстренько расправляюсь с едой и неспешно пью горячий напиток, Кара не торопится, а пока он за столом, никто его не покидает, так уж здесь заведено.

Наконец, завтрак окончен, прощаюсь с дамами, и через пять минут я уже у машины, которая напоминает американский джип времён Второй мировой. Мы выезжаем за ворота, к нам присоединяются ещё две такие же машины с пулемётами на турелях, и по пыльной дороге наша небольшая автоколонна направляется вдоль побережья на восток.

Пытаюсь подремать, всё же ночь, считай, и не спал, но не получается, нервничаю. Моё беспокойство замечает Кара и спрашивает:

— Что с тобой, Саня? Не заболел, случаем?

— Разговор есть, босс.

— Говори.

— Это не простой разговор, давай вечерком всё обговорим.

— Ладно, — соглашается наёмник и сам спрашивает: — Ты как, определился, по какой дороге дальше пойдёшь?

— Куда ты, босс, туда и я. Мне деваться особо некуда.

— Правильно, — улыбнулся Буров, — своя рубаха ближе к телу, а о прошлом, когда ты самым обычным сержантом был, не горюй. У меня на тебя, Саня, очень хорошие виды имеются. Для начала взвод получишь, а там если себя покажешь, то и роту. Глядишь, ещё и моим наследником станешь. Такие дела с тобой вертеть будем, что ого‑го, на всё Чёрное море прогремим, и твои командиры, которые такого бойца на растерзание «безам» сдали, ещё локти себе кусать будут.

День прошёл в дороге, наши машины, поднимая клубы пыли и обгоняя караваны, идущие на восток, мчали по хорошей грунтовке, не сбавляя скорости, до самого вечера. Мимо проносились посёлки, сады, придорожные стоянки, время от времени попадались моторизованные патрули трабзонских городских стражников, с подозрением провожающие нас глазами. Однако связываться с нашим небольшим отрядом они не решались и каждый ехал своей дорогой. В конце концов, Кару знали в этих местах хорошо и, различая на машинах его тактический значок, чёрный ромбик, предпочитали уступить проезжую часть.

Дорога впечатлений не добавила, я только постоянно удивлялся местным названиям и искренне радовался тому, что вскоре окажусь на родине. Пинарка, Илика, Каймакли, Кантарли, Ортакой, Уграк, Демирчи и, наконец, рыбацкая деревушка Пазар, где в чистой голубой бухте стоял белый пароход с красивым названием «Аделаида». Мы проскочили блокпост на въезде, артбатарею полевых орудий на высотке, проехали по окраине села и остановились с другого его конца, возле средних размеров деревянного домика, отведённого специально для гостей. Рядовые бойцы и я принялись готовиться к ночлегу, а Кара в сопровождении двух своих самых преданных головорезов, Олега и Ильяса, отправился на местный постоялый двор, где у него была назначена встреча с Анатолием Ильским.

Стемнело быстро, операция по захвату теплохода и зачистке села должна была начаться ровно в полночь, и времени на выполнение своей задачи у меня было более чем достаточно. Внимания я не привлекал, свой всё же, а потому, достав из РД пластид и детонаторы, обошёл дом, в котором должны были ночевать наёмники, и под камни, выпавшие из фундамента, смог незаметно сразу в четырёх местах заложить взрывчатку, воткнуть по полукилограммовому куску детонатора и активировать их. Теперь в любой момент я мог взорвать этот хлипкий домик к чертям собачьим, пульт у меня в кармане. Конечно, для надёжности следовало выкопать под заряды ямки и для пущего эффекта забутовать их, но что есть, того хватит, чай, не каменный форт взрывать собрался.

К десяти часам вечера вернулся Кара и его сопровождающие, у каждого на спине по рюкзачку — и это понятно, денежку приволокли. Наёмники, увидев, что всё прошло стандартно и проблем нет, расслабились, выставили часового, который ушёл в темноту и обходил двор по периметру, и завалились спать. Возле костерка, горевшего в центре двора, остались только Кара, Олег, старый, но всё ещё крепкий боец лет около шестидесяти, с гитарой за спиной, и конечно же я собственной персоной.

Где‑то неподалеку в цветущей плодовой роще поют ночные птицы, в костре поленья трещат, а мы втроём сидим на брёвнах и ждём, пока в выставленных к огню кружках закипит вода. Хорошо, и даже беспокойство по поводу того, что предстоит сделать, покинуло меня. Молчим, и тишину нарушает Кара:

— Олег, спой что‑нибудь старое.

Это да, что есть, того не отнять, поёт старый наёмник хорошо, душевно, а песни такие знает, какие сейчас и не услышишь нигде. Хобби у него такое — собирает старый армейский фольклор и песни, а потом исполняет их для тех, кто рядом. Однако происходит такое редко, как правило возле ночного костра, как сейчас, и только по просьбе Кары, за которого готов растерзать любого. Уж не знаю, чем Буров такую преданность заслужил, но, видимо, причина для этого была серьёзная.

Перекинув гитару‑семиструнку на грудь, Олег взял пару пробных аккордов и запел:

Пришёл приказ — и по приказу мы встаём,

Взяв АКС, садимся ночью в самолёт.

В тот ранний час, когда земля вокруг спала,

В Афганистан приказом воля занесла.

Афганистан — проклятый горный, дикий край,

Приказ простой: вставай, иди и умирай.

Но как же так? Ведь на земле весна давно,

А сердце режет мечта, и горести полно.

«Афганистан» — грохочет где‑то пулемёт,

Афганистан. Вчера погиб мальчишек взвод.

Их командир, когда на белый снег упал,

«Россия‑мать», — он перед смертью прошептал.

Афганистан — проклятый горный, дикий край,

Приказ простой: вставай, иди и умирай.

Но как же так? Ведь на земле весна давно,

А сердце режет мечта, и горести полно.

Мой друг упал — лицо красивое в крови,

Он умирал вдали от родины‑земли.

Смотрел с надеждой в голубые небеса

И всё шептал: «Прекрасен наш Афганистан».

Старый наёмник пел, его голос разносился в темноте далеко, цеплял за душу, а я старался запомнить эту правильную по жизни песню, которую слышал впервые, и сохранить её в себе, чтоб передать потом другому талантливому певцу. Олег, что же, с одной стороны, жалко его, талант, но и он сегодня умрёт, ибо верен своему боссу, готов идти с ним туда, куда тот только укажет, и, несмотря на все свои песни, убивать моих друзей и тех, кто не захочет на себя ярмо рабское надеть. Он сгинет без следа, а песня должна жить.

Олег закончил петь, как раз закипела водичка, мы заварили чайку и разговорились.

— Душевная песня, но вредная, — держа в руках кружку, сказал Кара.

— Почему? — поинтересовался я.

— А ты сам подумай, Саня. Какая, нах, Россия‑мать? Нет её, кончилась и никогда уже не возродится. А слова про родину‑землю — это не для нас, не для наёмников. Надо что‑то попроще, про бабло, про славу и девок распутных. Как ты, Олег, может, споёшь что‑нибудь про дублоны золотые и пиратов лихих?

— Настроения сегодня нет, — отхлебнув чайку, ответил старый наёмник. — Как‑то неспокойно мне на душе. Вроде как всё в порядке, а что‑то не так и тоскливо.

— Не обращай внимания, это песню ты сегодня спел неподходящую.

— Наверное. — Олег встал с бревна и потянулся всем телом. — Устал, пойду спать.

— Угу, — промычал Кара и, дождавшись ухода своего верного бойца, обратился ко мне: — Ты поговорить хотел, сейчас самое время. Я как золотишко получу, так такой добрый становлюсь, что просто сам себе удивляюсь. Что у тебя?

Для вида помявшись, я сказал:

— Босс, мы с тобой насчёт Марьяны говорили, помнишь?

— Ну, было такое, а что? — Он сразу насторожился.

— В общем, дядя Коля, прошлую ночь мы провели вдвоем и занимались совсем не чтением стихов при луне.

Чего от Бурова можно было ожидать в этот момент, я представлял себе очень слабо, однако тот повёл себя странно и засмеялся:

— Вот девка, вся в мать, чего хочет, всегда получит. — Отсмеявшись, он спросил: — И что у вас теперь?

— Пожениться хотим, если ты не против, конечно.

— Если у вас, Сашка, до секса уже дошло, то возражать мне теперь и смысла нет. Было дело, хотел её в семью мэра трабзонского пристроить, но такую её там не возьмут. Строгих правил люди, традиционалисты. Вернёмся домой, соберёмся нашей дружной семьёй и всё подробней обговорим. — Наёмник зевнул и на выдохе сказал: — Спать пора, пойду, наверное.

Я взглянул на позолоченные часы, которые мне месяц назад Кара подарил, — время без трёх минут двенадцать. Скоро начнётся карусель по всему селу, и наверняка сейчас мои товарищи к казарме охранной роты, расквартированной в Пазаре, подбираются, а орудия, что на высотке, и блокпост в любом случае уже должны были взять. Надо ещё совсем немного время потянуть, а то уйдёт Кара в дом, и придётся его вместе со всеми взрывать. Приподнявшись с бревна, я прошептал:

— Босс, что‑то часового нашего не видно.

— А кто у нас сейчас должен на часах стоять?

— Благой.

— Наверное, по улице шарится. Благой — человек опытный, а мы в этом месте можем чувствовать себя вполне спокойно. Беспокоиться не о чем.

— Не, пойду проверю. — Я вытащил из кобуры ТТ и направился со двора.

— Подожди, — как и предполагал, Буров двинулся следом, — вместе пройдёмся.

Не успели мы отойти от двора и двадцати метров, как увидели бегущего нам навстречу Благого, худощавого болгарина из Варны, уже третий год служившего Бурову.

— Ты где ходишь, Благой? Почему не на посту? — Голос Кары был сух и резок, и это означало только одно — что он очень недоволен.

— Проблемы, босс, — обратился к нему болгарин, — в селе чужие.

— Кто?

— Непонятно, но по повадкам на русский спецназ похожи, больше некому. Караульных местных в ножи взяли, к постоялому двору и казарме сходятся.

— Много?

— Не знаю, я десяток видел, но их наверняка больше.

Кара хотел сказать ещё что‑то, видимо, скомандовать «К бою!», но я был рядышком и недолго думая вломил ему в череп рукояткой своего «тэтэшника». Он рухнул как подкошенный, болгарин посмотрел на меня, вскинул свой АКМ, но на раздумья потерял драгоценную секунду и получил пулю в голову. Сухой щелчок выстрела разнёсся по улице, и одновременно с ним, где‑то метрах в трёхстах от меня, в небо взвилась красная сигнальная ракета. Хорошо, почти уложился, я вынул из кармана плоскую коробочку радиопередатчика, перещёлкнул предохранитель и нажал на кнопку, еле заметно выступающую из корпуса.

Мои заряды сработали как и положено — дом взлетел на воздух, и несколько далеко не маленьких брёвен рухнули вблизи от меня. В унисон взрыву дома по селу забахали гранаты, а чуть позже заработали пулемёты и автоматы. Братишки в работу вступили и сейчас турок в казарме кромсают.

Взглянув на горящий домик, я решил, что неплохо повеселился и теперь остаётся только своих товарищей дождаться. Из нарукавного кармана вынул пластиковые наручники и сцепил Бурову руки, разогнулся и увидел — совсем рядом мелькнула быстрая тень, которая метнулась за угол хозяйственного амбара. Столкнув пленённого командира наёмников в ближайшую канаву, притаился за его телом и выставил перед собой ТТ.

— Обзовись, кто такой? — выкрикнул я в темноту.

— Саня, это ты? — раздался голос Олега.

Вот же зараза, видать, почуял беду, волчара, и не в доме ночевать залёг.

— Да.

— Командир с тобой?

— Со мной.

— А чего молчит?

— Ранен он, без сознания. Сюда иди, я один его не вытяну.

Олег вышел из‑за угла и стал приближаться, подняв ствол. Я поймал его на мушку, но метрах в трёх от меня старый, потрёпанный жизнью наёмник, как почуял подвох, неожиданно метнулся в сторону и кувырком перекатился вплотную ко мне. Выстрел, и ещё один, мимо. «Гадство! Что за хрень», — успело промелькнуть в голове, и Олег обрушился на меня сверху. Я успел отскочить в сторону, но пистолет, выбитый из руки ударом ноги, улетел в сторону.

Швирх! — нож сам собой уже в правой руке, стою на полусогнутых ногах и жду нападения.

Однако наёмник не идёт вперёд, а снимает с Кары наручники. Прыгаю на него и от нового удара ногой отлетаю назад. В отсветах пожара вижу суровое лицо Олега, который взглянул на меня, качнул головой и сказал:

— Не вставай, Саня, не надо. Рыпнешься, и я тебя убью. Не дорос ты, чтоб против меня врукопашку выходить. Живи, а Кара с тобой сам за предательство посчитается.

— Какое предательство, Олег? Это не я на свою землю захватчиков хочу привести. Сдайся, оставь Кару, и тебе всё простят.

— Пшёл вон, щенок! — ответил наёмник, единым махом взвалил Бурова себе на плечо и легко, как и не чувствуя его веса, потрусил в сторону лесного массива.

Ушёл, гад, а я не смог приказ выполнить. Попробовал встать и, охнув, вновь упал в пыль. Вот тебе и старик, вот тебе и певун. Не зря его так рядовые бойцы из отряда Кары побаивались, есть за что. По улице затопали шаги, заметались кружки света от фонарей, и спустя несколько мгновений я оказался среди своих.

— Мечник, братан, ты ли это? — Рядом со мной присел один из сержантов нашей роты, Гера.

— Ага, я. — Кивок. — Гера, в лес два наёмника ушли, попробуйте догнать.

— Сделаем, — ухмыльнулся тот, и две тройки бойцов рванули вслед за Олегом.

Вряд ли догонят, сомневался я в этом крепко, но всё же — а вдруг, получится у них Олега по лесу загонять. Появился санинструктор, оказал мне всю необходимую помощь, ничего сложного, просто отлежаться надо. Через полчаса я был уже на ногах и предстал перед комбатом, который командовал погрузкой бойцов на десантные лодки и катера, уходящие с берега к «Цезарю Куникову», стоящему рядом с «Аделаидой».

— Санька, живой, чертяка! — Ерёменко обнял меня и, заметив, что я поморщился, спросил: — Ранен?

— Пустяки, товарищ майор.

— Что Кара?

— Ушёл, не вышло у меня его повязать, отбили. За ним Гера и две тройки пошли.

— Гера уже вернулся с двумя ранеными на руках. — Комбат скривился, как от зубной боли и добавил: — Ладно, с Карой ещё пересечёмся, точно тебе говорю. Грузись в лодку, уходим!

Уже перед самым рассветом БДК и теплоход снялись с якоря и курсом норд‑норд‑ост направились домой. Я стоял на корме «Цезаря Куникова», смотрел на исчезающий вдали берег и чувствовал, как из леса за нами следят две пары глаз. Одна принадлежала Олегу, а вторая — Николаю Бурову, который наверняка уже очнулся и строит в своей голове планы о том, как же отомстить не только мне лично, но и всему нашему батальону. Ничего, бог не выдаст, свинья не съест, а к следующей нашей встрече я буду сильней, чем сейчас.

Глава 19. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 22.06.2059

По прибытии на родину личный состав нашего батальона вернулся в свой уже обжитый и хорошо оборудованный лагерь на побережье, а меня, как и ожидалось, прямиком с причала отправили в Краснодар. В тот самый знаменитый на всю Конфедерацию, страшный и ужасный Серый дом, резиденцию СБ.

Перед законом я был чист, и единственная причина, по которой я там находился, — это информация, которой у меня было немало, и всю её надо было задокументировать, подробно расписать и предоставить кураторам, в моём случае майору Стахову и подполковнику Захарову. За удачно проведённую операцию по внедрению меня в стан врага каждый из них получил досрочное повышение в воинском чине. Поздравляю! Меня, кстати, тоже повысили, дали сержанта, и мой полевой камуфляж украсили погоны с тремя лычками. На этом все ништяки, предназначенные Александру Мечникову, закончились. Почему так? Хм, Кару я всё же упустил, а значит, выполнил только половину того, что был должен сделать. Короче, прокидали меня «безы», посулили горы золотые, а дали то, что я и при спокойной службе в любом случае и так получил бы.

Ну, да Бог им всем судья, моим временным начальникам из госбезопасности, сам на работу подписался, и на кого‑то другого свои огрехи списывать я не собирался. В конце концов, не за чины служу, и что‑то полезное для себя из всего моего путешествия за границу я вынес, и у того же Кары многому научился. Мозги стали работать более прагматично, а мыслишки меркантильные стали посещать меня гораздо чаще, чем прежде. Да и не мальчик я уже, двадцатый годок пошёл, пора бы и о своём будущем задуматься.

Чего бы мне хотелось? Посидев в тишине и подумав над этой темой, пришёл к выводу, что хочу свободы, материальной независимости и в то же время продолжать служить своей стране. Как совместить несовместимое — вот вопрос из вопросов, но кое‑что мне в голову всё же втемяшилось, и нарисовалась совсем неплохая тема, к осуществлению которой я собирался приступить сразу же после того, как окончится мой пятилетний контракт. Однако это будет только 16 ноября 2061 года, а до этого славного времени ещё надо было дожить.

Две недели я провёл в Краснодаре. Из меня выжали всё, что я только знал, слышал или догадывался, и «безам» я стал неинтересен. Пришла пора возвращаться в родной батальон, и этому обстоятельству я был искренне рад. Заколебали все эти шпионские игры и двойная жизнь, — и как профессиональные разведчики по нескольку лет подряд находятся под подобным прессингом, не представляю. Хотелось простоты и ясности, и наконец‑то я всё это получу.

За мной прибыл Черепанов, он уже ждал на проходной, а я, пользуясь ещё не сданным пропуском, зашёл в кабинет Захарова. Рыжий подполковник стоял у раскрытого окна и курил папиросу, по запаху я определил один из самых знаменитых и дорогих трабзонских сортов «Осман Великолепный».

— Разрешите? — Я приоткрыл дверь.

— Проходи, Мечников, — не оглядываясь, отозвался Захаров.

Остановившись рядом с ним и прислонившись к оконному проёму, я сказал:

— Попрощаться зашёл, товарищ подполковник.

— Хорошо, что зашёл. — Безопасник был флегматичен как никогда, и, видимо, мысли его витали где‑то очень далеко от Серого дома и города Краснодара. — Для тебя есть кое‑что интересное, — он кивнул на свой стол, — посмотри.

На стандартном сером лакированном рабочем столе лежал только один лист бумаги, и, перевернув его, я увидел распечатку шифровки, которая, судя по датам и обозначениям, была получена только полчаса назад.

«Мурый — Серому.

Докладываю, что подготовка к высадке пиратских десантов на территорию Кубанской Конфедерации продолжается. Численность войск, готовых принять участие в этом походе, на данный момент составляет от двух до двух с половиной тысяч активных штыков. К осени количество вражеских бойцов превысит пять тысяч бойцов. Высадка будет производиться тремя волнами. В каждой волне будет идти от полутора до двух тысяч вражеских воинов. Первый удар будет нанесён в район Туапсе. Руководство операцией по‑прежнему возглавляет Николай Буров по кличке Кара».

— И что? — повернулся я к Захарову. — Всё то же самое, что и я говорил. Ничего нового я здесь для себя не узнал.

— Ниже читай, то, что мелким шрифтом.

Действительно, в самом низу идёт приписка мелким шрифтом:

«Из достоверных источников стало известно, что Кара назначил награду за голову Александра Мечникова, младшего сержанта Четвёртой гвардейской бригады, и объявил его своим кровником. Цена вопроса тысяча золотых „конфов“ за живого и триста за мёртвого.

P. S. Сане привет! Мурый».

— Прикольно, — сам себе сказал я.

— В общем, — Захаров развернулся и протянул мне свою руку, — будь осторожен, Мечников. Кара — враг опасный. Связи у него здесь есть, и ты сам видел, как он из Краснодарской тюрьмы бежал. Он тебе предательства не простит. Мы за тобой приглядим, конечно, но многого не ожидай, у нас своих дел выше крыши. Бывай, гвардеец!

— Я Бурову тоже многое простить не смогу, и в первую очередь того, что он в мою страну всякое отребье привести хочет. Всего хорошего, товарищ подполковник. — Пожав Захарову руку, кивнул ему и покинул кабинет моего бывшего куратора.

На проходной сдал пропуск, вышел, и ко мне сразу же подошёл ротный.

— Держи. — Он перекинул мне РД.

Поймав свой рюкзачок, хранившийся всё это время в расположении батальона, я закинул его за плечи и спросил Черепанова:

— Куда сейчас, командир?

— Хм, — ухмыльнулся он, — узнаешь. Поехали.

Нас ждал «уазик» комбата всё с тем же молчаливым водителем, с которым я уже ездил ранее, и, загрузившись в машину, мы поехали кататься по городу. С полчаса «уазик» петлял по улочкам, и наконец, выбравшись из города и переехав мост через Кубань, мы въехали в посёлок Яблоновский и остановились рядом с обычной мазаной хаткой, окружённой высоким плетнём.

Не задавая вопросов, вслед за Черепановым я вылез из машины и пошёл за ним. Из хатки вышла древняя седая старушка, божий одуванчик, и встревоженно спросила:

— Кто вы, господа военные? Что вы хотите?

— Мы к Эдику, — ответил капитан. — Где он?

— В подвале сидит, где же ему ещё быть, дармоеду этому. — Старушка рукой махнула в глубь двора и скрылась в хате.

Мы обошли жильё, прошли в глубь двора и между хозяйственных построек нашли вход в подвал. Спустившись туда, обнаружили большое и просторное помещение, в центре которого стоял мощный дубовый стол, а на нём возвышалась некая механическая конструкция, отдалённо напоминающая компьютер. Из трёх развороченных системных блоков торчали провода, шлейфы, разъёмы и платы самого разного назначения. Между ними вырисовывался древний, ещё ламповый монитор, который был включён, а возле него, примостившись на деревянной колоде, сидел мордастый курчавый парень лет двадцати со смешными круглыми очками на носу. Эх, если бы кто‑то рисовал картинку с изображением учёного поросёнка, то лучше, чем хозяин подвала, ему никто позировать не смог бы, идеальный вариант.

— Ты Эдик? — Черепанов задал ему вопрос и примостился на край стола.

Оторвавшись от экрана, парень опасливо взглянул на нас и кивнул:

— Да, это я. А вы, собственно, кто?

— Мы из военкомата. Ты призван в армию, Эдик.

— Как в армию? — Парень резко побледнел. — У нас же служба в войсках только по контракту и по рекрутскому набору! У меня язва, и контракт я подписывать не хочу.

— Умный… — протянул капитан и похлопал Эдика по плечу. — Шучу, успокойся. Ты Мишу Евстигнеева из Новороссийска помнишь?

— Да, конечно, он недавно в гостях у меня был.

— Привет тебе от него.

— Спасибо.

— Миша сказал, что у тебя есть носители информации, которые с древних времён уцелели. Правда?

— Ну… — замялся хозяин подвала, — кое‑что есть, не без этого, но не за бесплатно.

— Успокойся, мы не грабители. Просто тоже электронику уважаем и аппараты имеем, а вот память набить нечем. Уже год маемся, а ничего толкового пока не нашли.

— А что у вас за аппараты?

— Саня, — кивок в мою сторону, — покажи.

Достав из РД свой ноутбук, я положил его на стол, а Эдик просто впился в него глазами:

— Неужели работает?

— А куда он денется. — Я открыл свой RNB Eagle, включил его, приложил к биометрическому сканеру большой палец правой руки, и спустя мгновение на экране появилась заставка седьмой винды.

— Вы хоть знаете, сколько такой ноутбук сейчас стоит? — не отрывая взгляда от ноута, спросил Эдик.

— Знаем.

Парень поправил очки, тяжко вздохнул, посмотрел на капитана и кивнул на несколько больших сундуков, стоящих в углу:

— Все носители информации там. В основном флешки, но есть и жёсткие диски, из компов выдранные. Правда, большая часть не рассортирована, и, чтоб вам что‑то подсказать, надо знать, что вас интересует.

— Нас интересует всё, — ответил капитан. — Книги, энциклопедии, фильмы, музыка, старые карты, чертежи оборудования и техники, описание оружия и технологические цепочки. В общем, всё.

— Ну, — парень по‑доброму и простодушно улыбнулся, — тогда вы все эти завалы пару лет разгребать будете.

— Что, так много?

— Не то слово. Ещё мой дедушка начал собирать всё, что только могло долгое время полезную инфу хранить, а потом отец, а я уже так, только хранитель всего этого богатства.

— Показывай, что имеешь, богатей.

Эдик ещё раз посмотрел на мой ноут, встал и направился к сундукам. Откидывается крышка первого сундука — и я тихо офигеваю: весь он полон флешками самых разных видов и моделей.

— В остальных сундуках то же самое? — Черепанов был удивлён не меньше моего.

— В семи — да, а в трёх — жёсткие диски.

— И всё работает?

— Чёрт его знает. — Парень пожал плечами. — Треть запасов, то, что отец рассортировывал и я, — да. Остальное — где‑то пятьдесят на пятьдесят. Сами понимаете, электричество только лет семь как появилось, а до того вся техника и сами флешки мёртвым грузом лежали. Это чудо, что бабуля всё это на свалку не выкинула, чтоб сундуки освободить. Лучше скажите сразу и конкретно, что нужно, и я вам постараюсь это найти. Сделаю подборку, скопирую на чистые носители и вам отдам. Думаю, что за неделю управлюсь. Цена у меня стандартная: одна флешка — одна серебрушка, один жёсткий диск — золотой «конф».

— Дорого.

— Ха, — Эдик развёл руками, — базар большой, поищите, где дешевле.

— А если мы сразу сундук флешек заберём?

— Да не проблема. В этом сундуке ровно пятьсот штук. Со скидкой — тридцать золотых. Гарантия, что все рабочие. Что на них, я попросту не помню. Здесь и из администрации краевой накопители, и из нескольких интернет‑кафе, и просто игровые, и левые, которые деду случайно в руки попали.

Черепанов прошёлся по подвалу и решился:

— Берём.

— Ничего себе, — удивился хранитель древних накопителей, — а я думал, что вы шутите.

Расплатившись с Эдиком, мы, как семечки какие, пересыпали флешки в мешок, стыренный парнем у бабки из хозяйства, я уложил свой ноут обратно в РД, и собрались мы уже уходить, когда в подвал спустилась хозяйка подворья.

— Что же ты творишь, паразит?! — увидев у меня на плече свой мешок, вскрикнула бабуля и надвинулась на меня. — Аспид!

— Бабушка, — к ней подскочил Эдик и сунул в руку старушки один новенький «конф», — это покупатели. Они те самые пластиковые фишки, что дедушка собирал, купили.

Хозяйка моментально успокоилась, задумалась — будто в каком‑то лёгком ступоре застыла на месте.

— Ну, мы пойдем. Пора нам, — сказал мой командир и направился к выходу.

Однако бабушка встрепенулась, перегородила дорогу и, чуть подавшись вперёд, сказала:

— Подожди, военный, есть у меня для тебя кое‑что особенное. — Последнее слово она выделила очень чётко. — Подождите здесь.

Старушенция умчалась наверх, а мы переглянулись и остались на месте. Бабушка Эдика вернулась через пять минут, в руках у неё была какая‑то тряпица. Бережно, как драгоценность, она развернула кусок ветоши, и на руке её остался лежать небольшой блестящий футлярчик из неизвестного мне металла.

— Мой муж сказал, что это самое ценное из того, что он собрал в Эпоху Хаоса, а потому я хранила его отдельно. — Бабуля протянула футлярчик Черепанову. — Это что‑то по военной части, и мой благоверный купил его у какого‑то бывшего генерала за половину бараньей туши. Цена по тем временам очень большая, а значит, вещь стоящая. Если заплатишь по справедливости, монет десять, то отдам.

Капитан взял этот продолговатый футлярчик и повертел в руках.

— Надо же, на титан похоже.

Он открыл крышку. В пенале оказалась флешка, тоже металлическая.

— Да‑да, — закивала старушка, — титан.

Черепанов цыкнул зубом:

— Надо посмотреть, что внутри. Такие вещи наобум покупать не стоит.

Ротный направился к компу Эдика, воткнул флешку в разъём и принялся просматривать находящуюся в нём информацию, которой оказалось почти четыре гигабайта. Бабуля уволокла своего внука в угол и что‑то ему стала объяснять, а я присоединился к своему командиру.

Большая часть залитой в накопитель инфы была военными картами Северо‑Кавказского военного округа с обозначением всех важных до Хаоса объектов и инфраструктуры, а всё остальное — самой обычной канцелярщиной, военными планами, приказами, списками и инструкциями. Прикинув, какую пользу из всего этого можно извлечь, пришёл к выводу, что цена, которую просит старуха, вполне приемлема. Уставы и инструкции — барахло, конечно, но по ним можно определить точное местоположение военных частей и складов, опять же, карты имеются, и если заниматься конкретно поиском и вскрытием наследия древних, то вполне может так случиться, что будет найдено что‑то стоящее и уцелевшее до наших дней. Минут двадцать мы не отрывались от монитора, но бегло просмотрели не более трети всего, что было на накопителе.

— Командир, — обратился я к капитану, — что решил?

Оглянувшись на Эдика и его бабушку, всё так же увлеченно о чём‑то шушукающихся, он ответил:

— По‑хорошему, эту флешку надо нашим генералам отдать. Здесь самые подробные военные карты на момент прихода чумы, а самое главное, координаты командных пунктов и заглубленных подземных бункеров. Большая часть была разграблена ещё в перестройку, остальное — в смуту, но что‑то всё же должно было уцелеть. Можно было бы и самим заняться разработкой такой жилы, но что хотели, мы уже нашли, и жадничать не стоит, а то погорим.

— Я так же думаю, командир, но Эдика сдавать не хочется, у него ведь всё его богатство отберут, а потом и у нас. Давай выкупим у бабули носитель, инфу себе перекопируем, хоть прямо сейчас, а саму флешку сдадим в Генштаб, да и всех делов. Вроде как случайно, ещё в Новороссе нашли. Тем более что, как я в СБ слышал, там месяц назад отдел создали, который компьютерами и информацией занимается. Если там специалисты хорошие, то быстро разберутся, что к ним в руки попало.

— Пожалуй, так и сделаем, — согласился капитан, — прямо сегодня, пока к себе не уехали, заедем в Генштаб и передадим носитель в этот самый отдел. Доставай опять свой ноут и информацию копируй, а я пока с бабулей расплачусь и с внуком переговорю, чтоб помалкивал о том, что мы у него были. Ничего противозаконного мы не делаем, но лишний раз светиться никакого интереса нет.

— Это правильно, — пробурчал я и принялся за дело.

Через два часа мы снова были в центре города, всего в одном квартале от Серого дома и президентского дворца. Перед нами возвышался ещё один новострой последнего десятилетия — шестиэтажное монументальное здание Генштаба. Капитан направился внутрь, а я стал прогуливаться возле машины, и тут, едва не сбив с ног, на меня налетела молодая и невероятно красивая женщина. На вид чуть старше двадцати лет, шатенка, черты лица мягкие и округлые, одета в свободный светло‑голубой сарафан — очень по‑летнему, на ногах дорогие кожаные сандалики, а на плече — стильная сумочка. Вот и всё, что я успел выхватить из её облика в самый первый момент.

— Ой, извините, — сказала она мягким бархатистым голоском, который показался мне очень знакомым.

— Ничего страшного, случается. — Мой ответ был учтив, короток и нейтрален.

— Марина Алексеева, — представилась она.

— Александр Мечников.

Женщина поморщилась и спросила:

— Вы не узнали меня?

— Нет, — пожал я плечами, — вроде бы впервые вас вижу. И честное слово, если бы я был с вами знаком, то в любом случае не смог бы забыть.

Она засмеялась и представилась ещё раз:

— Я — Марина Алексеева, специальный корреспондент радио «Голос Столицы». Неужели вы не слушаете наши радиопередачи? Обычно если не меня, то мой голос узнают сразу.

«Конечно же вот откуда мне её приятный голосок знаком», — подумалось мне, и, сделав виноватое лицо, я ответил:

— Извините, Марина, разумеется, голос ваш узнал, но никак не мог предположить, что самая популярная журналистка Конфедерации может вот так, без охраны, гулять по улицам столицы. Слушаю только ваше радио, большой ваш поклонник, но человек я дикий и в столице бываю нечасто.

— Понимаю, — она кивнула на нашивку, красующуюся на левом рукаве моего камка, — спецназ.

— Ну почему сразу спецназ? — постарался я принять самый простецкий вид. — Нашивка — это только обозначение того, что я гвардеец из Четвёртой бригады.

— Не‑е‑ет, — протянула она, — меня не обмануть. В своей профессии я мастер и сразу вижу, кто и откуда.

— А если честно? — Улыбка покинула моё лицо, и на всякий случай я оглянулся, чёрт его знает, откуда беда нагрянуть может, и то, что Кара назначил награду за мою жизнь, забывать не стоило.

— Если честно, то я была в здании Генштаба, когда ваш командир проходил через КПП и представлялся дежурному офицеру. Мне подумалось, что было бы неплохо взять интервью у самого настоящего бойца с передовой линии.

— И столкновение на улице, где прохожих раз‑два и обчёлся, не случайность?

— Конечно, мне ведь надо было как‑то разговорить такого сурового сержанта, как вы. — Она мило улыбнулась, и я понял, в чём её основной козырь. Невозможно злиться или обижаться на женщину с такой обворожительной и обезоруживающей улыбкой. — Так как насчёт интервью?

— Я не против, Марина, вот только без разрешения своего комбата я этого сделать не могу.

— Очень жаль, а я так хотела расспросить вас про ваши подвиги.

— Эх, были бы подвиги, а так, самым обычным стрелком служу, и каждый день под ремень, то караул, то наряд, то работы по обустройству лагеря. Никаких подвигов, а про романтику и говорить не приходится.

— Странно, а я слышала, что совсем недавно ваш батальон принимал участие в высадке на турецкий берег.

— Не знаю, может быть, это кто‑то другой, морпехи, например, или разведка.

— Видимо, действительно, разговора у нас не получится. — Она покопалась в своей сумочке и показательно отключила небольшой диктофон, который писал весь наш разговор. — Может, без записи что‑то расскажете?

— Нет, Марина, только с разрешения комбата. Вот собирайтесь и к нам в гости приезжайте. Будем вам очень рады и, если получите разрешение командования, всё расскажем и ничего не утаим.

— Я подумаю.

Алексеева собралась уходить и уже повернулась ко мне спиной, когда мне в голову пришла одна идея, и я окликнул её:

— Марина, подождите.

— Да? — Она красиво, как профессиональная танцовщица, одним слитным движением обернулась ко мне, её сарафан от этого всколыхнулся и на миг обнажил красивые длинные ноги.

— Можно просьбу?

— Смотря какую.

— Каждый день с девяти до десяти вечера у вас музыкальная передача по заявкам радиослушателей идёт. Нельзя ли заказать голосовое послание и песню?

Она снова улыбнулась:

— Вот видишь, в моей просьбе отказываешь, а сам просишь. Нехорошо так поступать, тем более с женщиной.

— А я человек подневольный, не всё от меня зависит.

— Ладно, давай, но у нас коротко, не более трёх предложений. — Она вновь достала диктофон и нажала на кнопку «Лес». — Говори.

Я знал, что Марьяна, оставшаяся в Трабзоне, каждый вечер слушает эту музыкальную передачу из Краснодара, и надеялся, что моё послание найдет её. Нужно было сказать что‑то успокаивающее, и желательно, чтоб я сволочью не выглядел. Прокашлялся и произнес:

— Здравствуй, Мара, это Саша Мечников. Не смог я с тобой рядом остаться, как бы мне того ни хотелось, но мы не можем быть вместе, пока обстоятельства сильней нас. Прости и прощай!

Журналистка выключила запись и достала блокнотик в шикарном бархатном чехольчике:

— Песню какую заказать хочешь?

— На ваш выбор, но что‑нибудь трогательное, про любовь и про расставание.

— Кому адресовано послание?

— Марьяне из города Трабзон, от сержанта гвардии Александра Мечникова.

Услышав про Трабзон, Алексеева напряглась, хотела вновь атаковать меня вопросами, но, на моё счастье, появился Черепанов и без всяких разговоров запрыгнул в машину. Я последовал за ним, и мне вслед донеслись слова журналистки:

— Теперь я точно приеду, Александр Мечников, и ты от моих вопросов никуда не денешься.

Шутливо козырнув из уже тронувшейся машины, я ответил:

— Вас понял. Всё исполню, за всё отвечу, но только по приказу. Честь имею!

Глава 20. Кубанская Конфедерация. Новороссийск. 19.07.2059

За время моего отсутствия в расположении родного батальона в лагере многое изменилось. Во‑первых, все подъезды к пансионату, где мы базировались, были перегорожены блокпостами, окопами, дотами и завалами из строительного мусора. В совокупности получилось вполне неплохое укрепление — ничего долговременного, но и с наскока не взять. Во‑вторых, пляж, где мы в прошлом году так любили загорать, был абсолютно безлюден и украшен двумя деревянными табличками. На одной, ближней к лагерю и линии окопов, идущих по берегу, было написано: «Осторожно, мины!» На другой табличке, метра через три, поближе к воде: «Сказано же, что мины. Назад!», понизу подпись: «Прапорщик Тукаев». И в‑третьих, в самом лагере были посторонние, полсотни молодых черноголовых и смуглых «индейцев» с Кавказа, которые с утра и до самой поздней ночи под руководством наших инструкторов занимались боевой подготовкой.

Как мне рассказали парни из моей тройки, горцы собрали почти полторы тысячи парней из молодняка, от пятнадцати до семнадцати лет, и по договоренности с Симаковым группами по полсотни человек распихали их по нашим самым боеспособным подразделениям. Здесь, вдали от дома, те постигали военную науку и готовились в начале осени вернуться домой. Положение кавказцев день ото дня становилось всё хуже, их ещё неокрепший Союз трещал по швам, и под напорам южан из Халифата они постоянно отступали и сдавали свои населённые пункты один за другим. Горцы не могли выделить бойцов, которые будут заниматься тренировкой подрастающего поколения, и, самое главное, не имели для этого никакой материальной базы. Вот и приходилось за счёт нашей казны и на нашей территории готовить для них пополнение.

Впрочем, тренирующийся горский молодняк видел я не часто, они всё время пропадали на полигоне, оборудованном за лагерем, а я находился на базе и занимался сортировкой информационного пласта из флешек, прикупленных у компьютерного фаната Эдика. Однако один кавказец всё же привлёк моё внимание. Это был их наставник, контролирующий обучение своих питомцев, алим, что значит учёный, Иман Гойгов, старый и седовласый, но всё ещё крепкий высокорослый горец лет около семидесяти, который наверняка очень хорошо помнил времена до пришествия чумы.

Жил он в отдельной комнате пансионата, и день этого старика начинался каждый раз одинаково: по пояс голый, он выходил в лес, делал трёхкилометровую пробежку и присоединялся к утренней зарядке своих воспитанников. Потом в неизменной высокой папахе, в чёрной одежде, состоящей из рубахи и брюк, и в таких же чёрных мягких кожаных сапогах появлялся в лагере, где завтракал вместе со всеми. После чего уточнял у наших инструкторов план занятий на день, что‑то одобрял, что‑то переиначивал, потом отправлялся на полуразрушенный каменный мол, вдававшийся в море, и до полудня сидел там в одиночестве. Вроде как размышлял о вечном. Своеобразный человек, чем‑то запал мне в душу, и чем дольше он находился рядом, тем больше беспокоил меня, и я никак не мог понять почему. Так продолжалось неделю, пока, совершенно случайно, я не увидел, как он проводит со своими пареньками ежевечерние занятия по рукопашному бою.

«Олег, — мелькнула в голове мысль. — Этот старик двигается точно так же, как и верный наёмник Кары, который одолел меня в Пазаре, смог от пули уйти и спасти своего босса». Присмотрелся к дедушке Иману получше и заметил, что общие у них с Олегом не только движения и сноровка, но и слова, и жесты, и даже манера сидеть у костра. Странно это? Ещё как странно, и я, переговорив с командиром роты, решил обратиться к Ерёменко. Не откладывая дела в долгий ящик, я прямо с утреннего построения направился к комбату и рассказал ему всё как есть. Ерёменко, что характерно, ничуть не удивился, видимо, что‑то знал об этом старике, он только сказал, что ничего странного в этом нет, а мне надо переговорить со стариком, и я всё узнаю сам. В связи с чем он дал мне один выходной день и разрешил взять свой спиннинг.

Намёк про спиннинг был понят, и, взяв рыболовные снасти, я отправился вслед за Гойговым на мол. Старик без движения сидел на раскладном стуле и смотрел на море. Прямо, блин, Хемингуэй в кавказском варианте. Я примостился в метре от старейшины и начал готовить спиннинг. В это время он заговорил и с неистребимым кавказским акцентом спросил:

— Тебя ведь Саша зовут?

— Да. — Я удивлённо повернулся к нему.

— Я заметил, что ты всю неделю наблюдаешь за мной. Что‑то не так? — Старик был невозмутим, как скала, даже не повернул ко мне свою голову и всё так же продолжал наблюдать за морем.

— Вы напоминаете мне одного из моих знакомых.

— Кого же? — Старейшина соизволил обернуться и посмотреть на меня.

— У наёмника Бурова, по прозвищу Кара, есть один боец, Олегом зовут, фамилию не знаю, клички или позывного нет.

— Угу, — только и пробурчал он.

— И что, это всё, что вы хотите мне сказать?

— А я тебе ничего и не должен говорить, парень. Я узнал, что хотел, и меня твоё объяснение полностью устроило.

— Но ответа не получил я.

— Ха. — Старейшина ухмыльнулся в бороду. — Ты не задал вопроса, Саша, а потому и не получил ответа.

Действительно, вопроса я не задавал, а стоило бы с него начать.

— Что вас связывает с Олегом? — спросил я.

— Он мой воспитанник, долгое время помогал мне в делах и в итоге предал семью, вскормившую и вырастившую его. Теперь он мой кровный враг, так же как и Кара, и Ильяс, второй верный пёс этой продажной твари.

— Ильяса больше нет, он погиб.

— Как это произошло?

— Взлетел на воздух.

— Твоих рук дело?

— Моих.

— Если будешь в наших краях, то знай, что в доме алима Гойгова ты всегда желанный гость. — Он замолчал и, видя, что я не тороплюсь покинуть мол, спросил: — Ты хочешь спросить ещё о чём‑то?

— Скажите, уважаемый алим, ведь это вы обучали Олега рукопашному бою?

— Да, ведь он мой воспитанник.

— А что это за борьба такая? Кое‑что в жизни своей я видел и в драке не самый слабый боец, а Олег меня влёгкую сделал.

Алим усмехнулся и ответил:

— Нет, это не что‑то особенное, а просто опыт, и не более того. Конечно, я его учил, но это смесь из борьбы, самбо и элементов армейского рукопашного боя, всего того, что я знаю. Немного того и этого, а на деле — не более двух десятков приёмов, доведённых до автоматизма. — Он помедлил и добавил: — Если есть интерес, то ты можешь заниматься вместе с нашей молодёжью.

— Согласен, — ответил я.

Так закончился мой разговор с алимом Иманом Гойговым.

Тем же вечером я присоединился к тренировкам кавказской молодёжи и две недели подряд усваивал тактику рукопашного боя, которую преподавал старик. Надо сказать, что овладел многим и практики было вдоволь, так как Гойгов к вопросу обучения подходил достаточно просто: «Вы трое против тех двоих, этот один против тех четверых, все против всех. Вперёд!»

После тренировок алим собирал подопечных у ставшего уже традиционным ночного костра. Здесь он давал своим волчатам психологическую накачку, вёл с ними разговоры, и мне, как человеку, который к знаниям тягу имеет, они всегда были очень любопытны. Опять же, беседы шли на русском языке, поэтому я понимал, о чём идёт речь.

— Иса, — обратился старик к одному из парней, — почему ты сегодня сцепился с Магой?

— Учитель, — ответил ему невысокий крепыш лет семнадцати, — я виноват, был несдержан и обозвал его табасаранским недобитком.

Алим оглядел всех сидящих у костра и сказал:

— Я тысячу раз говорил и повторю опять. Нет ни вайнахов, ни ингушей, ни чеченцев. Нет осетин, черкесов, кумыков, аварцев, аланов, ногаев, табасаранцев, кабардинцев или даргинцев. Мы единый народ — кавказцы. Только в единении сила, и только так мы выживем. Кто этого не понял или не хочет понимать, тот наш враг, потому что желает нам зла. Слишком мало нас осталось, а некоторые племена после Хаоса совсем исчезли. Когда шесть лет назад старейшины уцелевших племенных кланов Северного Кавказа собрались в Грозном на свой первый совет и объявили о своём решении объединиться, многие говорили, что ничего не выйдет, и многие были против этого. Глупцы не видели за своими мелочными проблемами того, что безбожный Халифат, очерняющий имя пророка Магомеда, наступает и уже подмял под себя всё то, что осталось от Азербайджана, Армении и большей части Грузии. Что было бы, если бы мы тогда не встали плечом к плечу и в битве на Салаватском перевале не разгромили захватчиков?

— Мы были бы рабами, — дружно и, видимо, не в первый уже раз ответили его воспитанники.

— Правильно, — Алим был удовлетворён и, оглядев парней, сидящих вокруг него, спросил: — У кого‑то имеются вопросы?

— У меня. — С места поднялся один из парней, косо взглянул на меня, сидящего рядом с их учителем, что весьма почётно. — Уважаемый алим, почему мы принимаем помощь от людей иной веры? Почему тренируемся здесь, а не дома?

— Всё просто, Мухтар, дома мы не имеем возможности подготовить вас так, как делают это здесь, и сейчас, несмотря на всю нашу былую вражду, мы союзники с кубанцами. А насчёт веры всё сказано в нашей Священной Книге. — Гойгов помедлил и процитировал: — «Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Я не поклоняюсь тому, чему вы поклонялись, и вы не поклоняетесь тому, чему я буду поклоняться! У вас — ваша вера, у меня — моя вера!» — Ещё раз оглядев всех присутствующих, он добавил: — Нет неверных религий, а есть разные, и только еретики, вроде халифатцев, перевирающие все и вся, не достойны называться последователями Господа. Аллах велик и мудр! Аллаху принадлежат воинства небес и земли! Он всё видит и испытывает нас каждый день и каждый миг. Рука Аллаха — над нашими руками! И знайте, юные воины, что тому, кто выполняет заветы Аллаха, он даст великую награду. Сквозь все битвы, препятствия, кровь, лишения и бедствия мы пройдём по пути испытаний и одержим так необходимую нам победу. Однако для этого нужны храбрость, вера и готовность к самопожертвованию. Вглядитесь в свою душу и спросите себя, готовы ли вы встать на путь Аллаха и пройти по нему до конца?

Так проходили вечера, и с каждым разом я всё больше удивлялся алиму — насколько мудрый и хитрый человек, как умело людьми манипулирует и направляет их туда, куда ему это необходимо. Честное слово, был бы я чуть попроще, то обязательно на его речи повёлся, а так — послушать интересно, проанализировать, да и только. Обратное можно было сказать о юношах, которых готовил Гойгов, — самые настоящие федаины и шахиды получились. Не знаю, как шла подготовка в других группах кавказских юношей, раскиданных по нашему государству, а эти пятьдесят парней, когда схлестнутся в родных горах с халифатскими бойцами, не отступят, и в этом я был уверен.

Дни пролетали незаметно: в светлое время суток работа с компьютером и отжим полезной информации, которая могла бы в будущем пригодиться, а вечером — тренировки. Однако сегодняшнее утро началось с суеты. На связь с батальоном вышел находящийся в Краснодаре представитель горского правительства, и вся кавказская братва, обучавшаяся у нас, стала собираться в дорогу. Положение дел на Кавказском фронте всё более ухудшалось, и Совет Старейшин, управляющий всеми делами Северного Кавказа, принял решение вернуть свою молодёжь домой и их телами заткнуть дыры в обороне.

Ну, уезжают, так счастливого им пути. Глядишь, ещё и свидимся когда, если они в этой кровавой бойне, что Кавказским фронтом зовётся, уцелеют. Жаль, что тренировки мои с ними окончены, но основное я выхватил, а дальше сам разберусь.

Наши парни сегодня ушли на полигон, а я сидел за столом в своей палатке, проверял очередную флешку на предмет чего‑то полезного, когда брезентовый полог входа откинулся и появился Гойгов.

— Здравствуй, Саша. — Старик присел напротив меня и с уважением посмотрел на ноут, который я при его появлении отставил в сторонку.

— Здравствуйте, уважаемый алим. Мне сказали, что вы возвращаетесь домой?

— Да, пора и моим джигитам показать себя в деле. Вот зашёл попрощаться и поговорить.

— Конечно. — Я привстал. — Чаю хотите?

— Нет‑нет, сиди.

— Дело ваше, а я выпью. — Чайник, стоящий рядом на простой электроплитке, был ещё горячий, и, налив себе кружку напитка, я присел за стол и спросил гостя: — Я так понимаю, что у вас есть ко мне вопросы?

— Имеются. — Старик не стал юлить. — Ты ведь с Карой долгое время рядом был?

— Так случилось, — я кивнул, — что полгода бок о бок с ним ходил.

— Как думаешь, куда он своих десантников кинет?

— Говорят, что на Туапсе.

— В том‑то и дело, что говорят, а Кара — человек резкий и не глупый, в голове не один план держит, а пять или шесть. Скажи, он что‑нибудь говорил о Сухуми?

— При мне никогда, только Туапсе, Новороссийск и Керчь поминались. Однако у него имеются подробные карты всего Черноморского побережья, и переиграть свои планы ему ничего не стоит. Все может быть.

— Вот и я так думаю. С вашим комбатом на эту тему я уже переговорил и с СБ мыслями поделился. Ладно, это не твоя забота, нет так нет. — Он выглянул в окно, посмотрел на подъезжающие под погрузку машины и вновь повернулся ко мне: — Время ещё есть, пока мои воины вещи соберут, давай, сержант, всё же угости своим чаем, хотя такого, как у нас выращивают, у вас нет.

Сделав старику крепкий чай, спросил его:

— А с чего интерес такой к Сухуми, там ведь с тех пор, как трабзонцы уцелевших жителей в рабство увели, и нет никого.

— А‑а‑а, — его лицо на миг искривила гримаса, — всё равно завтра в новостях объявят. Войска Халифата прорвали нашу оборону на Клухорском перевале, но направились не к Нальчику, как ожидалось, а на запад, в сторону Кодора. Есть мысль, что Кара побоится высаживаться на ваш берег, всё же у вас есть боевые корабли, которые его шаланды потопят за полчаса, и он бросит своих наёмников на Сухуми, где никого нет, соединится с частями халифатцев и уже по побережью начнёт наступление на вашу территорию.

— Логично.

— Вот именно, что логично.

Над столом воцарилась тишина, и, решившись, я задал Гойгову вопрос, который интересовал меня уже не первый день:

— Уважаемый, если не секрет, как вы с Карой познакомились и почему за его голову такая большая награда назначена?

— А он об этом никогда не рассказывал?

— Нет, про своё прошлое он не любит говорить и всегда разговор на другие темы переводил.

— История долгая и для меня лично неприятная. Другому кому, может, и не рассказал, а ты человек посторонний и в то же время и с Карой знаком, и Ильяса на тот свет отправил. Слушай. Кара появился у нас почти сразу после падения Приморо‑Ахтарска, в конце 52 года. С ним было десятка два бойцов, а у нас как раз начиналось движение за объединение племён в Горское Содружество. Так сложилось, что он оказал мне услугу и выручил Олега, которого я с малолетства воспитывал, с тех пор как подобрал его мальчишкой, оголодавшим, после чумы в Сочи. Нам нужны были бойцы, и я поручился за Кару перед Советом Старейшин. Потом была битва на Салаватском перевале, и семьсот наших джигитов вырезали пятитысячный передовой отряд, идущий на нас из Новоисламского Халифата. Кара тогда отличился, и многие наши парни к нему в отряд пошли. Через год у него появилась семья, он поселился в Гагре и начал совершать походы в сторону Грузии и к туркам. Всё бы ничего, внимания он не привлекал и в военных операциях против Халифата регулярно участвовал, но в начале 58‑го произошёл целый ряд убийств. Неизвестные абреки налетали на поселения, в которых жили наши старейшины, и вырезали всех жителей от мала до велика. — Алим сделал большой глоток чая, поморщился, непонятно, то ли от вкуса напитка, то ли от воспоминаний, и продолжил:

— Добрались и до меня. Мой аул стоит на реке Ардон недалеко от Алагира, в общем‑то это небольшая, но хорошо укреплённая крепость, которую в наше время взять вовсе не легко. Однако нашёлся предатель, который открыл ворота поселения, и ночью в него ворвалось больше сотни головорезов. Меня продал Олег, мой воспитанник, тот, кому я почти во всём доверял.

— Почти?

— Именно так, почти. Это меня и мою семью от гибели и спасло. До конца я никому не верил. Моя дружина, две сотни воинов, всегда неподалеку находились, и об этом я даже своим родным детям не говорил. И вот когда начался бой, мои бойцы подоспели вовремя и большая часть моих родичей уцелела. От пленных узнали, что на нас напал Кара и заказ на устранение наших лидеров он получил от южан. После этого меня убрали из Совета Старейшин, я же за него ручался. Но и к смерти не приговорили — предателя обнаружили тоже благодаря мне. За Кару и его отряд объявили награду, самую большую, какая только была возможна, и многие лихие джигиты начали на него охоту. Дальше ты всё знаешь: разгром наёмников, Туапсе, бегство Ильского с казной, поимка Кары и ваш побег в Трабзон. Вот так, многие считают меня мудрым, но и я могу быть доверчив, как самый последний простак, пригрел змею на груди и сам же за это и поплатился. — Раздался звук автомобильного клаксона, и старик встал. — Пора. Удачи тебе, Саша. Прощай!

— До свидания, уважаемый алим. — Я тоже встал и проводил его до выхода.

Через пятнадцать минут две автомашины с горцами, едущими на войну, покинули наш базовый лагерь, а я, обдумав услышанную от Гойгова историю, продолжил свою работу. Сиди или нет, а к вечеру надо сдать комбату хотя бы пару интересных файлов.

Глава 21. Кубанская Конфедерация. Посёлок Пашковский. 29.08.2059

Сегодня в качестве поощрения за ударный труд по сборке и упаковке нашего имущества Черепанов разрешил устроить в группе кинопоказ, и мы смотрели фильм «Живые и мёртвые». Кинолента была старая, пережившая не только страну, в которой она снималась, но и чуму, и Хаос, и того человека, который её на свою флешку заливал. Фильм, конечно, отличнейший, про Великую войну и про настоящих людей, трудом и кровью отстоявших свою страну. Про воинов, не жалевших свои жизни за Родину.

Слов нет, и впечатлений от кинокартины имелась масса. Было на что посмотреть, и было о чём подумать. По экрану монитора промелькнули последние кадры. Солдаты шли по заснеженной степи, прозвучали слова: «Впереди была вся война», и фильм закончился. Да, та война окончилась более ста лет назад, а наша только начиналась. Кто‑то зажёг свет, я отключил ноут и упаковал его в чемоданчик.

Парни, обсуждая просмотр, сели пить чай с бутерами, а я вышел из палатки и пошёл прогуляться по лагерю, который уже завтра наш батальон должен покинуть. Мы оставляли Черноморское побережье Конфедерации на попечение Третьей гвардейской бригады и территориалов МВД, которые займут наш лагерь, а батальон должен отправиться в Краснодар и влиться в состав формируемого возле столицы Кавказского экспедиционного корпуса. Это займёт неделю, может, чуть больше, а после этого нас ожидала дорога в горы.

Я бродил по кирпичным дорожкам между палатками, подсаживался к костеркам, возле которых сидели ребята из других групп, вёл разговоры ни о чём и размышлял о последних днях, проведённых здесь.

Всё началось три дня назад, когда нашу базу навестил сам комбриг, генерал‑майор Игнатьев, худой и чрезвычайно нескладно выглядевший в мундире человек с постоянным, хроническим насморком. С какой целью приехал комбриг, можно было только гадать, и чего ожидать от его посещения, было неясно. У нас в батальоне его не любили — ну, не боевой он офицер, а пост командира бригады получил исключительно потому, что очень хорошо умел считать денежку и планировать каждый свой шаг. Кроме того, Игнатьев постоянно конфликтовал с Ерёменко, а это очень сильно сказывалось на всём нашем подразделении.

Впрочем, нам — я говорю про большинство солдат и офицеров батальона — было всё равно, что приехал самый натуральный генерал‑майор, и благоговения перед его высоким чином в батальоне не было. У нас ценилось другое — дела человека и конкретные его поступки, поэтому комбрига встретили без всякой помпы. Приехал, да и бог с тобой, проходи, гостем будешь, как надоест, поезжай к себе домой, не задерживаем и остаться не просим.

Игнатьев пробыл у нас в расположении ровно сутки, за которые вынес тридцать пять взысканий, разжаловал в рядовые трёх сержантов и влепил по десять суток «губы» двум командирам групп. На прощание в полдень он приказал построить весь личный состав батальона на плацу, взобрался на трибуну и произнёс зажигательную речь:

— Гвардейцы! Ваш батальон — гордость нашей бригады и в то же время её позор. Вы выполняете самые трудные боевые задачи, всегда находитесь на самых опасных участках, но совсем забыли о таком понятии, как дисциплина. Где подшитые подворотнички? Почему мне, вашему комбригу, не отдаётся воинское приветствие? Расхлябанность пустила корни в вашем подразделении, и это, вне всякого сомнения, порочная практика, которая до добра не доведёт. Однако заниматься вашим перевоспитанием времени нет. Наше государство находится в состоянии войны, и, куда ни посмотри, повсюду на нашу любимую Конфедерацию нацелены вражеские штыки.

На этих словах стоящий рядом Глаз легонько ткнул меня в бок и прошептал:

— Вот же, чмо, как воевать, так его и близко не наблюдается, всё время где‑то в тылу со своим штабом, а как политбеседу провести, то тут он на коне.

— Ладно, давай послушаем самого главного отца‑командира. В кои‑то веки, впервые за три года, в расположении батальона появился.

Генерал тем временем продолжал:

— С севера наступают войска царя Ивана, который всё же объявил нам войну. На востоке ждут своего часа кочевники‑«беспределы», и с Крыма напирают караимы. С юга идут гонимые радиацией и бескормицей орды Новоисламского Халифата, а с моря, им в подмогу, наносят свои удары трабзонские пираты и наёмники. Воины‑спецназовцы, сынки мои, товарищи, не отдадим варварам ни пяди родной земли! Оправдаем то высокое доверие, которое нам оказал президент Симаков, ведущий нас к победе!

В речи генерала Игнатьева не хватало одного — истошного крика: «Родина‑мать в опасности! Все на баррикады!» Что я, обычный сержант гвардии, мог бы сказать на речь комбрига? Многое мог бы, но конечно же промолчал и сам для себя, не в первый уже раз, раскидал сложившуюся ситуацию на составные части.

Конфедерация в опасности, всё верно, но наше государство с самого своего зарождения в этом состоянии находится, и ничего, не то что оборону держим, а ещё и расширяться умудряемся. Иван Седьмой объявил войну Конфедерации, и это ни для кого не новость. Царь — это звучит грозно, вот только воевать за него некому. Пару тысяч солдат он ещё, может, и наберёт, а вот с вооружением у донцов как‑то не очень. Негде царю его взять, а немногие имеющиеся у него заводы производство вооружений пока не тянут. Всё, что он сможет, это пройтись вдоль наших границ и изобразить активность ведения боевых действий.

Кто там ещё? Кочевники, всё правильно. Одна орда так и шарится вдоль Маныча, но опасности от неё сейчас никакой нет и в ближайший год не предвидится. Ладно, есть ещё караимы, но это тоже угроза гипотетическая, поскольку флота у крымчаков не имеется, а набеги, которые они устраивают на форт Горностаевка, прикрывающий Керчь, ничего, кроме потерь, им пока не принесли. Вот так, с востоком, западом и севером разобрались, и там всё в относительном порядке.

Остаётся ещё два направления — юг и юго‑запад, то есть Кавказ и Чёрное море. Что касаемо побережья, то да, три дня назад Кара с двумя тысячами наёмников высадился на берег. Только десант этот выглядел плюгавенько, и его войскам легче было по берегу от самого Трабзона топать, чем пытаться десантную операцию провести. Под Сухуми, куда двигался вражеский флот, стоял «Ладный», который передовые плавсредства, перевозящие вражеских бойцов, перетопил вчистую. Говорят, что более пятисот трабзонских пиратов в том морском сражении в водах Чёрного моря сгинуло. Пришлось Каре с основными силами высаживаться в Очемчири и уже здесь соединяться с войсками халифатцев. Куда они двинутся от побережья — вопрос из вопросов. Если на нас пойдут, то под Туапсе их встретят, есть кому, а если на Нальчик, то самый крупный город и столица Горского Содружества падёт в любом случае.

Теперь, что касаемо самих южан. Они опасны, и именно они могут доставить нам основные проблемы. Это правда, и здесь генерал Игнатьев не лукавит и не передёргивает. Государство южан называется Новоисламский Халифат, и, насколько я знал из сообщений нашего столичного радиовещания, образовался он на основе такой страны, как Иран, который пережил Чёрное Трёхлетие, как и все другие государственные образования. Однако смог сохранить органы власти и не скатился на двадцать лет в Хаос, как другие страны. Иранцы и примкнувшие к ним беженцы, в первую очередь из Пакистана, уничтоженного в 2015 году во время скоротечного ядерного конфликта с Индией, получили фору и стремительно стали восстанавливать промышленность и экономику.

Всё бы ничего, живи и радуйся, готовься к тому, что вскоре займёшь на планете Земля место мирового лидера, оставшееся вакантным после канувших в небытие Соединенных Штатов Америки. Однако этого не произошло. Мало того что весь восток страны «фонил» радиацией, так ещё и серьёзная авария на атомной энергостанции в Бушере случилась. По слухам, в Чёрное Трёхлетие её заглушили, а спустя какое‑то время, когда жизнь стала налаживаться, попытались снова в строй ввести, но, видимо, нормальных специалистов у них не осталось, и произошло то, что и произошло.

Из‑за радиоактивного заражения Иран потерял всё побережье, основные промышленные предприятия и самые плодородные почвы. Для выживания этого народа, более чем наполовину состоявшего из отчаявшихся беженцев со всего Ближнего Востока, нужна была новая земля под расселение и Великая Идея. С идеологией тамошний правитель разобрался быстро, объявил себя возрождённым пророком Магомедом и пообещал всем своим людям райские кущи, а вот с землями вышла полная лажа. На восток не пойдёшь — радиоактивная пустыня, на юге — море, а на западе — воинственные племена бывших иракцев, вспомнивших, что они — наследники хариджитов. Оставалось только одно направление — на север, то есть на Кавказ.

В 2050 году более трёх миллионов людей, населявших Новоисламский Халифат, стронулись с места. В 52 году их передовые отряды достигли кавказских предгорий и практически без боя, не захватив, а присоединив к себе, оккупировали Азербайджан. В 53‑м вторглись в Армению и Грузию, а в 54‑м потерпели поражение от горцев Северного Кавказа на Саларском перевале и потеряли в одной только битве несколько тысяч своих самых лучших и профессиональных вояк. Пока происходили все эти события, основные скопища мигрантов всё же дошли до гор, но здесь им ничего не светило. Запасов не было, предприятия порушены, а на фруктах и охоте миллионы людей не прокормить. Выход у нового пророка оставался один — продолжить экспансию на север. Вырваться со своими людьми, треть из которых в разной степени страдала от лучевой болезни, к Волге, Кубани или Дону. Хоть куда, но лишь бы там имелось продовольствие и какие‑то ресурсы. Так в 57 году наступление Халифата на север продолжилось.

Я попробовал прикинуть, сколько воинов могут выставить наши противники на Кавказе. Конечно, я могу сделать только самые приблизительные подсчёты, но уж какие есть. Итак, бойцы, подчиняющиеся Каре, — две тысячи штыков при нём, и ещё около трёх тысяч он может получить из Трабзона. Большая часть его бойцов подготовлены неплохо, и все вместе они станут серьёзной силой. Теперь сам Халифат — от трёх до четырёх тысяч профессиональных солдат и около пятидесяти тысяч ополченцев, вооружения хватает, имеется артиллерия и бронетехника. Кроме того, в армии южан есть неплохие командиры. Плюс ко всему этому постоянно подтягивающиеся с заражённых территорий беженцы, среди которых можно набрать солдат, и местные азербайджанцы, обобранные до нитки и готовые присоединиться к новоявленному пророку и его войску.

Против всех этих по нашим временам больших армий горцы, при всём своём желании выжить, смогут собрать только пять‑шесть тысяч воинов без бронетехники и серьёзной артиллерии. И всё. Единственная причина, по которой горцы ещё держатся, — это горные перевалы, за которые они каждый раз цепляются. Опять‑таки немаловажно то обстоятельство, что они превосходно знают все местные условия и имеют опыт ведения боевых действий в своих родных горах.

И вот для того, чтобы горцы смогли удержать свою столицу, наше командование и направляет к ним экспедиционный корпус. Именно этим сообщением генерал‑майор Игнатьев закончил своё выступление, и так мы узнали о нашем новом назначении.

Комбриг умчался в ППД бригады, а мы принялись паковаться и собираться в дорогу. Прошло два дня, мы были готовы к походу, и наступила наша последняя ночь в этом лагере на побережье. Погуляв ещё какое‑то время, я вернулся в свою палатку и завалился спать.

Поутру автоколонна батальона спецназа Четвёртой гвардейской бригады отправилась в сторону столицы и через сутки достигла посёлка Пашковского, где должны были собраться все подразделения будущего Кавказского экспедиционного корпуса. Остановились в поле, поставили одну палатку под штаб и стали ждать, что будет дальше.

Дождались. На следующий день началось то, что я сам для себя назвал бедламом. У нас забрали всю технику и вместо автомашин, пусть не новых, но на ходу, пригнали два больших табуна объезженных лошадей с Тихорецких конных заводов. Оно и понятно, на Кавказе все дороги порушены, ни железнодорожного транспорта нет, ни автомобильного, и все перевозки осуществляются только лошадьми, так что нам предстояло быстро освоить новый вид передвижения. В самом начале сёдел у нас не было, но Ерёменко сказал, что так даже лучше, и мы приступили к тренировкам по верховой езде.

Процесс самой тренировки был прост: делаешь из подручных материалов уздечку, надеваешь её на лошадь, потом с пенька или с помощью товарищей взбираешься на четвероногого друга и мчишься по полю. Точнее, пытаешься мчаться. Первый день таких тренировок был очень длинным, и я всё время думал о том, что скорей бы он закончился. Триста человек, весь личный состав батальона, несколько часов подряд трусили вокруг нашей стоянки, и только к вечеру комбат разрешил слезть с лошадей, а сделать это было почти невозможно. С чьей‑то помощью у меня это всё же получилось, и враскорячку, широко расставив ноги и наклонившись вперёд, я отвёл свою лошадь к коновязи и без сил рухнул рядом.

Ладно, ничего страшного и ужасного. Через какое‑то время мы стали вполне приличными наездниками и езда на лошадях стала даже каким‑то удовольствием. Тем более что вскоре привезли сбрую и сёдла, а чуть позже пригнали три десятка бричек, на которых должны были перевозиться боеприпасы и батальонное имущество. Основная проблема была в другом, в тех подразделениях, которые должны были влиться в Кавказский корпус помимо нас.

Каждый день прибывали наши будущие соратники, и я тихо офигевал. Кого же здесь только не было! Первыми появились несколько отдельных рот ВБР, как быстро выяснилось, новобранцы, пороха не нюхавшие и прошедшие только краткий двухнедельный курс молодого бойца. За ними следом — три батальона территориалов, которые были вооружены только старыми карабинами СКС. Это были те, кто во время переворота так и не определился, на чью сторону встать, а пытался отсидеться у себя в республике. Не получилось, и их колебания никто не забыл. Следом появились войска каратянцев, ещё в прошлом году воевавших против Туапсинской Республики и присоединившихся к нашей Конфедерации. Бойцы хорошие, с горными условиями не понаслышке знакомые, но все как один слишком уж религиозные и угрюмые. Сами себе на уме люди, и, чего от этих пяти сотен бородатых дядей можно было ожидать, оставалось загадкой. После каратянцев появились братушки‑гвардейцы — два сводных батальона. Один — из Второй бригады, полностью артиллерийский, укомплектованный 120‑мм миномётами, и ещё один — из Первой, те, кого штурмовики не пожалели, самые что ни есть залётчики и разгильдяи, не признающие никаких авторитетов и правил.

Такое вот собиралось чрезвычайно разнообразное по составу и боевым качествам войско, и теперь оставалось только узнать, кто же будет нашим командующим. Гадали мы на эту тему много: и генерала Крапивина на место нашего комкора прочили, и полковника Фарахутдинова из ВБР, и даже комбрига Второй гвардейской бригады Котикова. Реальность превзошла все наши предположения, и когда мы получили известие, что нашим комкором назначен старший сын президента Геннадий Симаков, то всем батальоном впали в глубокое уныние. Надо сказать, что причины для этого были, так как до нас наследник президента командовал частями ВБР, наступающими на Батайск, а какие они тогда понесли потери, мы помнили очень хорошо. Да и слухи об этом тридцатилетием генерале в военной среде ходили самые разные и, как правило, нехорошие. Холоден, заносчив, спесив и дурак — так характеризовали нового комкора те, кто служил с ним ранее, и думаю, что этим словам верить стоило.

Тем же вечером, вернувшись из Краснодара, куда он ездил по делам, Ерёменко вызвал к себе Черепанова, своего брата и меня. Почему не позвали остальных сержантов из ближнего круга, я тогда не догадывался и, войдя в палатку, которую занимал наш комбат, не поверил своим глазам. Полковник сидел за штабным столом, на котором стояли две бутылки водки, одна уже пустая, а другая початая, курил и сам себе напевал что‑то про чёрного ворона, который, сволочь такая, почему‑то вьётся над его головой. В таком тоскливом состоянии нашего командира я ещё ни разу не видел, так как он всегда был против выпивки и только в праздники иногда позволял себе немного вина. Решив не тревожить полковника, я присел на лавку у брезентовой стенки и дождался, пока подтянутся офицеры.

Через пять минут все были в сборе, и брат нашего полкана, ни слова не говоря, подошёл к нему, забрал бутылки и спросил:

— Что, командир, всё настолько плохо?

Ерёменко поднял на нас глаза, оглядел и ответил:

— Не то слово. Сливают нас, мужики. Вчистую сливают, и шансов выбраться из этой передряги живыми совсем немного. Потому и вызвал вас всех сюда.

— Да ты объясни сначала, в чём проблема? — спросил Ерёменко‑четвёртый, присаживаясь рядом. — Ну, назначили Симакова‑младшего комкором, так это не самое страшное, что могло бы быть.

— А‑а‑а, — взмахнул рукой комбат, — не в комкоре дело. Он, конечно, не вояка и дуралей изрядный, но и с ним можно службу тянуть. Другая здесь тема. Если его комкором назначили, то, значит, не хотят, чтоб мы противника остановили. Да вы и сами видели, кто с нами в одном корпусе на Кавказ пойдёт, или мальчишки совсем, или каратянцы с территориалами, которых не жалко. Планируется, что Гена всё дело завалит и никогда не станет следующим президентом. Вот что должно произойти.

— Но мы же гвардия! — удивился капитан. — Мы же преданы президенту, нас‑то за что сливать?

— Да уж, как сказал Наполеон: «Гвардия погибает, но не сдается!» Вот так и мы: приказали подохнуть, не напрямую, конечно, но приказали, и мы должны помереть. Зато потом Симаков‑старший, который вовсе не старшего сына своим преемником видит, скажет, что не абы кого с Геной в горы посылал, а свои самые элитные войска. Политика, мать её так. Симакова‑младшего поддерживает весь Приморо‑Азовский район, а это самые богатые и густонаселенные поселения во всей Конфедерации, а президент хочет следующим главой государства другого сына сделать, Илью. Вот и получается, что наверху — интриги, а мы внизу будем за это кровью своей отхаркиваться.

— Командир, это догадки?

— Нет, — помотал тот головой, — это сведения точные.

— И что предлагаешь? Ведь ты нас собрал не для того, чтобы мы на твоё полупьяное лицо полюбовались?

Комбат встряхнулся, достал из‑под стола пластиковую баклажку с холодным чаем, сделал пару глотков и произнёс:

— Да, не для этого. Дела наши не очень хороши, и я хочу подстраховаться. Батальон должен уцелеть в любом случае, а для этого две группы наших бойцов останутся в бригаде. С Игнатьевым всё решено, он хоть и зануда, но мужик с понятием, и с ним всегда можно договориться. Завтра вместо групп, отбывающих в Павловскую, к нам прибудут две группы из разведки.

— Ты хочешь, чтобы кто‑то из нас остался здесь?

— Именно так. Останешься ты, Черепанов и Мечников.

— Нет, — резко возразил я. — Я с батальоном до конца пойду.

— Не спорь, останешься здесь, — повернулся ко мне полковник. — Это приказ.

— Нет, — упрямо повторил я, набычился и встретился с комбатом взглядом.

— Ну и дурак, — махнул он рукой и сконцентрировал всё своё внимание на офицерах: — От вас отказа не приму в любом случае, вы — командиры рот, а сейчас возглавите свои группы. Если нам не фартанёт, то ваша задача возродить батальон.

— А если всё будет нормально и ты ошибся? — спросил его Черепанов.

— Если будет так, то я буду одним из самых счастливых людей на планете, признаю свою ошибку и проставлюсь всем так, как никто ещё не проставлялся.

— Что ещё от нас требуется?

— Присматривать за нашими финансами, младший, ты в курсе, — комбат кивнул брату, — и бойцов нам на смену готовить. Все ясно?

— Так точно! — ответили оба капитана одновременно и встали.

— Хорошо. Идите собирайтесь, утром за вами машины придут. — Мы направились на выход, и, уже откидывая полог, я услышал слова, обращённые конкретно ко мне: — Мечник, свой ноут здесь оставь, в горах с ним ловить нечего.

— Понял, — пробурчал я и покинул штабную палатку.

Прошло ещё три дня, и весь наш корпус, погрузившись в железнодорожный состав, направился в сторону гор. Мы должны были добраться до Невиномысска, нейтрального и вольного города, там разгрузиться и уже от него по трассе Ростов‑Баку пешим ходом двигаться к Нальчику, на который повернули основные силы Халифата.

Глава 22. Северный Кавказ. Нальчик. 28.09.2059

Южане, всё же перевалившие по Клухорскому перевалу через Большой Кавказский хребет, подступили к Нальчику три дня назад, и ходившие в разведку парни из первой роты говорили, что этих упырков не меньше пятнадцати тысяч. И чёрт бы с ними, в городских боях мы их удержали бы, но у них имелось около сорока гаубиц и не менее полутора сотен разнокалиберных миномётов, и это было очень и очень хреново. К тому же на подходе, как доносит «солдатский телеграф», ещё двадцать тысяч пехоты и два десятка РСЗО. Нас же в этом полуразрушенном городе всего‑то три тысячи вместе с местными «индейцами», есть два десятка АГСов и около сорока миномётов.

Сегодня с самого утреца нас начали обрабатывать артиллерийским огнём. Обстрел города проходил без всякого плана, снарядов и мин противник не жалел, видимо, запасы у них были очень даже немаленькие. Мы затаились в блиндажах, подвалах и вырытых в земле щелях, а снаряды безжалостно перепахивали землю над нами. Страшно было так, что хотелось, никого не стесняясь, кричать во всё горло, да многие и кричали. Обрушившиеся на город артиллерийские снаряды тяжёлых гаубиц советского производства, доставшиеся халифатцам в наследство от Ирана, рвались повсюду, и хорошо ещё, что в Нальчике ни одного гражданского не осталось, всех успели эвакуировать. Пламя пожаров, охватившее и без того ветхие аварийные дома, длинными зловещими языками вздымалось над столицей Горского Содружества.

Так продолжалось до полудня. Обстрел прекратился ровно в 12.00, и уже через десять минут Нальчик превратился в поле боя.

Грязный как не пойми кто, я выбрался из подвала, в котором пережидал артиллерийский налёт. Цементнокирпичная пыль въелась в камуфляж, смешалась с потом и стала колом. Попытался отряхнуться, да куда там, может, стирка бы помогла, но воды в городе мало, да и нет времени красоту наводить. Ладно, сам перетерплю, а оружие надо обязательно почистить. Ствол я себе пару дней назад сменил. В батальонной оружейке сдал верный АКС и взамен него «Абакан» АН‑94 получил. Говорят, для городского боя это идеальное оружие. Посмотрим, как этот хвалёный «Абакан» себя покажет, а пока чистка автомата заставила помучиться. Непривычно как‑то с тросиками этими возиться, да и две пружины напрягали. Но не боги горшки обжигают, так что разобрался, что к чему. Пока время есть и противника не видать, разобрал автомат, быстро почистил, собрал — и к бою готов. Занял позицию на первом этаже разрушенного дома, сижу и жду, пока гадские супостаты на нас полезут.

Где‑то совсем неподалеку слышу жалобное ржание раненых лошадей, которые стояли в конюшне неподалеку. Блин, как же жалко животин, так тоскливо от их голоса, что хоть бросай всё и иди лошадок добивай. Эхе‑хе, горе горькое, война, мать её так.

Роты нашего батальона вперемешку с остальными подразделениями Кавказского корпуса были раскиданы по всему городу. Наша Вторая рота должна оборонять пересечение улицы Карашаева и проспекта Ленина. На каждую группу по одному дому. Каждое здание — маленький форт. Где‑то перед нами, в районе бывшего Дворца спорта «Спартак», полсотни «индейцев» в боевом дозоре. Они первыми примут на себя удар южан и отойти должны как раз к нашим позициям. Пока там тихо, стрельбы не слыхать, а значит, можно не напрягаться. В доме, что нам для обороны поручили, нас семнадцать человек, разведгруппа в полном составе и артиллерийский корректировщик на третьем этаже.

— Перекличка! — слышу я со второго этажа громкий голос нашего нового командира группы прапорщика Герасимова, бывшего «замка», которого мы называли только по позывному, Гера. — Старшие троек, доложить!

Кидаю взгляды вправо и влево: Як с АКМом занял оборону рядом с подъездом, а Глаз с ПКМом оборудовал себе две огневые точки в соседней комнате, и сквозь пробоины в перегородке я мог видеть его хорошо. Приподнимаю голову к дыре, ведущей на второй этаж, и вслед за остальными сержантами докладываю:

— Левый боковой дозор, потерь не имеем, к бою готовы.

Вновь голос Геры:

— Внимание! Повторяю ещё раз: первыми отступать будут наши союзники, не постреляйте их в запарке. Если за ними погоня, отсекайте хвосты. — Ему никто не отвечает, и он окликает нашего радиоминёра: — Юрец, подрыв фугасов только по моей команде!

— Понял, — доносится из подвала голос нашего «одноразового».

В тишине проходит несколько минут. Неожиданно, как оно всегда и бывает, перед нашими позициями начался бой, и, судя по плотности огня, прёт на нас не меньше батальона. Ясно можно слышать выстрелы не менее чем сотни автоматов, наших АКов и АКМов, которые у южан на вооружении стоят, а вот в шум боя врывается гулкий грохот нескольких ДШК, давящих сопротивление передовых дозоров, и следом — сильные хлопки, наверное, это РПГ‑7. Серьёзные ребята эти халифатцы, если только по шуму боестолкновения судить. Теперь остаётся только живьём их увидеть.

— Идут! — раздаётся чьё‑то предупреждение.

В самом деле, по зарослям, отделяющим проспект Ленина от территории бывшего стадиона, в нашем направлении бегут десятка три горцев, с ними — человек пять раненых, а позади — противник, догоняющий их. Три «индейца» понимают, что всем не оторваться, остаются на месте, сдерживают южан и, прикрывая своих товарищей, один за другим падают замертво. Всех врагов они не удержали, и в бой первыми из нас вступают пулемётчики, экономными короткими очередями роняющие врагов на землю.

На некоторое время халифатцы замирают, и только кустарник от их движений колышется. Горцы всё же добираются до нашего дома, но не остаются в нём и, пройдя сквозь здание, уходят в сторону улицы Хуранова, где должны перегруппироваться, пополнить боезапас и закрепиться в следующем опорном пункте.

Ви‑у‑у‑у! — противно завыли мины, и, инстинктивно пригнув голову, я гадаю, чьи они — наши или халифатские.

Мины падают на кусты, где скапливаются южане. Корректировщик всё же молодец, не зря сидит фишку палит, вовремя артиллерийскую поддержку заказал. От взрывов кусты вместе с землёй подлетают ввысь, и на некоторое время южане откатываются назад. Наши миномётные батареи смолкают, и в работу вновь включаются орудия противника. Вот так, значит, и у них переносные радиостанции для корректировки огня имеются. Вновь ныряем в подвал, и снова наверху гуляет огненный смерч, посланный на нас врагом.

Этот артобстрел длился недолго, минут десять, и мы вновь вылезаем на позиции. Дом местами горит, но он давно уже нежилой, и дерева в здании немного. Каждая деревяшка, до которой местные жители в зиму смогли добраться, давно уже в печи сгорела, так что пожара мы не боимся. Вонь и дым есть, конечно, но это и перетерпеть можно. По всему проспекту, который является передовой линией наших оборонительных порядков, воцарилась тишина, и только слышно, как где‑то на другом конце города идёт сильнейшая пальба и взрывы. Все наши парни в ожидании. Мы высматриваем южан, но ничего не происходит. Глядя через смотровые щели и бойницы на окружающую территорию, видим только дым, стелющийся над землёй, дымящиеся воронки от снарядов и развалины городских окраин, затаившихся в тревожном ожидании.

Неожиданно заработали сразу несколько ДШК, и тяжёлые пули прошлись по каменным стенам нашего укрепления. Вражеские пулемётчики лупят метров с четырёхсот, вслепую, сквозь дым, и по трассерам можно прикинуть примерное их местоположение, но мы не отвечаем и ждём появления пехотинцев. Несколько минут подряд, с краткими перерывами на замену боекомплекта, тяжёлые станкачи обстреливают наш дом, но стены здесь надёжные, и потерь мы не имеем. Бойцы только отошли от бойниц и проёмов да некоторые на пол легли.

Наконец пулемёты смолкают, и я слышу голос Геры:

— Приготовиться к бою! Огонь без команды, сразу после подрыва фугасов. Юрец, ты жив?

— Та шо мне сделается, батько‑командир, — вспоминая свой родной хохляцкий говорок, откликается радиоминёр. — Жду твоего приказа.

Есть, пошла пехота. Из кустарника, заросли которого наши миномёты так и не выкосили до конца, поднялось несколько человек в серой униформе — офицеры, это мы от местных горцев знали. Они что‑то кричат, но нам их голоса не слышны, вроде бы и расстояние небольшое, всего‑то метров двести, а человеческий голос совсем не доносится. Повинуясь командам своих офицеров, из зарослей встают сотни рядовых бойцов халифатской армии. Надо сказать, видок у южан самый что ни есть затрапезный. Оборванные, много истощённых, одежда самая разная и рваная, впечатление они производят не солдат, а какой‑то банды. Однако в руках у них автоматы, на боку сабли или ножи, а в карманах видны гранаты. Разгрузок на телах врагов я не наблюдаю. Какой‑то сброд, вчерашние работяги и дехкане. Однако сброда этого очень уж много, а драться они будут жестко и до конца.

Солдаты Халифата, без всякого толка стреляя в пустые оконные проёмы дома, пригибаясь к земле и петляя, бросились вперёд. Мы молчим, не отвечаем и ждём единовременного подрыва четырех фугасов, ещё вчера прикопанных перед обороняемым нами зданием.

Противник уже всего в ста метрах от меня, и слышу крик Геры:

— Юрец, давай!

Мгновенно падаю на пол и закрываю уши руками. Не вижу, что происходит наруже, но мощный удар потрясает весь дом. Всё вокруг качается и трясётся, сверху падает отвалившаяся штукатурка, но, видимо, строили это жилище на совесть, и здание с честью выдерживает очередное испытание.

Вот теперь и мой черёд пришёл. Вскакиваю на ноги и, приникнув к бойнице, высматриваю противника. Однако разглядывать нечего: когда земля, щебень и мусор, поднятые взрывами в воздух, оседают, среди четырёх глубоких воронок можно наблюдать только разорванные в клочья трупы халифатцев. «Ай да Юрец, вот так мастер! Одна минная засада — и вся вражеская атака насмарку», — думаю я и опускаюсь на деревянный чурбачок подле бойницы. Работа откладывается ещё на какое‑то время, а значит, можно опять передохнуть.

Следующая вражеская атака началась через час. Вновь появились офицеры, и вновь на нас двинулись сотни три оборванцев. В этот раз ждать их подхода не стали, влупили по врагам из всех стволов, как только их обнаружили, а наши снайперы, поднявшиеся к корректировщику на третий этаж, принялись за отстрел офицеров.

Хлоп! — первым бой начал Туман, лучший наш стрелок. Я выцеливал немолодого южанина в униформе, который привлёк моё внимание тем, что был в каске и бронежилете, но увидел, как выпущенная из СВД пуля снайпера попала ему в голову. Каска офицера забавно подпрыгнула, а он, нелепо и в каком‑то недоумении раскинув руки, рухнул в неглубокую миномётную воронку. «Видно, не судьба мне сегодня вражеского командира завалить», — мелькнула в голове мысль, и я переключился на другие цели.

Одновременно заработали наши пулемёты — два ПКМ, один «Печенег» и один РПК. Подключились и автоматчики. Первую волну наступающих врагов мы выкосили подчистую и времени на это потратили совсем немного, но следом появилась вторая. Южане мчались только вперёд, и вот несколько десятков этих оборванцев оказались в непростреливаемой зоне и смогли подобраться к нашему дому вплотную.

— Гранаты! — раздался сверху чей‑то крик, и в районе подъезда, где находился Як, бахнуло несколько взрывов. Пара осколков с визгом пронеслась над моей головой и, отколов мелкие кусочки кирпича, врубилась в стену.

Сменив рожок, я передёрнул затвор и метнулся к выходу. Думал, что Яка достали, и надеялся, что он ещё жив и его можно вытащить. Протиснулся в узкий проём и столкнулся с ним нос к носу. Мой напарник по тройке успел подняться по лестнице на один пролёт вверх и отсиделся за утлом. Впрочем, это я узнал только потом, после боя, а в тот момент мы заняли оборону и встретили ломанувшихся в дом южан огнём из двух автоматов. Высадив по рожку и свалив семерых вражеских бойцов, не сговариваясь, как на учениях, метнули по одной гранате на улицу и отошли вглубь.

Гранаты кинули не только мы, но и те из наших бойцов, кто на втором этаже сидел. Взрывы прогремели практически одновременно. Вновь ударили наши пулемёты, и противник залёг. Очередная вражеская атака захлебнулась, но всё ещё не была отбита полностью, и мы продолжали расстреливать уже почти не сопротивлявшихся воинов Халифата. Наши пули кромсали вражеские тела, а град свинца в который уже за сегодня раз превозмог волю человека, и уцелевшие оборвыши, среди которых не оставалось ни одного офицера, вновь откатились назад.

Третья атака началась уже в сумерках и была, по моему мнению, жестом отчаяния. Видимо, не только у нас в штабах идиоты водятся, но и с той стороны их хватает. На нас рванулись все те, кто уцелел днём, а позади них постреливали пулемёты. Причём стреляли не в нас, а в тех, кто пытался повернуть назад. Несколько сот человек во главе с каким‑то седым человеком в белом халате и такого же цвета чалме проломились через остатки кустов и помчались на нас. Благообразный старец выкрикивал непонятную нам галиматью на своём тарабарском наречии, а рядовые солдаты, как стадо баранов, следовали за ним. С их губ срывались яростные крики, и их рёв мы услышали раньше, чем увидели на мушке прицела.

И снова слышу голос командира группы:

— Передового дебила, того, что в хламиде белой, взять живьём! Начальству сдадим этого долбоклюва!

И снова в ярости застучали пулемёты, и снова снайперы выбивают самых активных вражеских бойцов, а автоматчики добивают тех одиночек, которые всё же смогли прорваться к дому. Наверное, их целью было проникнуть внутрь здания и сцепиться с нами в рукопашной. Южане умирали один за другим, наш огонь выкашивал их рядами, но они не отступали. Снова сработал Туман, прострелил старцу, ведущему солдат в атаку, колено, и, когда он упал, остальные таки повернули обратно. Так был окончен этот бой, а спустя несколько минут от вражеских позиций послышался дробный перестук ДШК. Как выяснилось позже, против нас воевали штрафные роты халифатской армии, люди, которым южане до конца не доверяли, или солдаты, преступившие закон.

В полной темноте, опустившейся на город, мы бродили среди трупов и собирали боезапас, которого было совсем немного, а ближе к полуночи стянулись в здание. В подвале, где у нас горел костерок, что‑то неразборчиво лопотал пленённый нами старик, а возле самого входа на двух плащ‑палатках лежали тела трёх наших парней — первые потери группы в этой кампании. Наша дружная компания лишилась Пепла, Лесного и Мига, хороших воинов и верных товарищей, а всего по батальону потери перевалили за три десятка. Всего один день боёв прошёл, а десятой части батальона уже нет.

Перед самым рассветом нам на смену пришли горцы, три десятка бородатых мужиков лет около тридцати. В самом начале обороны посменное дежурство ещё практиковалось, и мы, забрав пленного и своих погибших, направились в тыл. Первый пробный приступ мы выдержали и противника, идущего на город с четырёх направлений, удержали.

На пересечение улиц Хуранова и Лермонтова, где была временная база нашего батальона, добрались уже к рассвету. Все парни отправились отдыхать, а я на себе потащил пленного старикашку в белых одеждах и с перебинтованной ногой к комбату. Наш штаб находился рядом, в одном из подвалов, и, передав пленного Ерёменко, я собирался упасть на ближайшее пригодное для сна место и давануть на массу минут эдак триста. Но человек предполагает, а Бог располагает. При комбате не оказалось свободных бойцов, и мне пришлось искать переводчика для допроса «языка». Пока нашёл его метрах в трехстах от нашего расположения да пока довёл до штаба, сон как‑то сам собой улетучился.

Допрос начали сразу же, отпустить меня забыли, а сам я уходить не стал. Было любопытно, что расскажет пленник, и, стараясь не отсвечивать, я тихонько присел в уголке и стал вслушиваться в разговор иранца и нашего комбата. На моё удивление, весь фанатизм пленника куда‑то испарился и он вполне охотно отвечал на все вопросы, которые ему через переводчика задавал Ерёменко.

— Имя, фамилия, звание, должность? — Комбат сидел напротив южанина и сверлил его глазами.

— Духовный руководитель Второго штрафного батальона прорыва Али Джафар Афками.

— Какие силы сосредоточены для штурма города?

— Точно он не знает, но слышал, что больше пятнадцати тысяч солдат из «Басиджа» и почти вся артиллерия Третьей северной группы войск.

— Что такое «Басидж»?

— Это народное ополчение.

— Какие ещё силы есть в армии Новоисламского Халифата?

— Кроме «Басиджа», который сейчас составляет основу всех вооруженных сил, есть ещё «Коде», войска специального назначения, направляющиеся к Нальчику, и дивизия «Дух Аллаха», которая охраняет покой и жизнь Возрождённого Пророка.

— Кто командует войсками, штурмующими город?

— Генерал Мохаммед Палави, главнокомандующий всеми силами «Басиджа». Он не ладит с другими генералами, в частности с Хусейном Резаи, командующим «Кодсом», который подойдёт к городу через неделю, и Мурадом Джафари, комдивом «Духа Аллаха». Каждый генерал хочет стать самым главным, и именно поэтому Палави не стал ждать подхода подкреплений, а сам попробовал взять город.

— Много ли у Халифата техники и вооружения?

— Да, стрелкового оружия хватит на двести тысяч бойцов, и к нему много боеприпасов. С техникой хуже, но есть полсотни танков, которые они не могут переправить в горы, и больше сотни бронетранспортёров. Пока техника остаётся в Азербайджане для охраны ставки Возрождённого Пророка, а вся артиллерия или здесь, или в войсках Хусейна Резаи.

— Это всё?

— Есть ещё по сотне минометов при Первой северной группе войск в Гунибе и ещё столько же в Итум‑Кале при Второй северной группе войск.

— Что он знает о наёмниках?

— Трабзонские пираты и наёмники подойдут вместе с войсками «Кодса».

Комбат потянулся к столу за папиросой и в этот момент заметил меня. Он недоумённо приподнял бровь и спросил:

— Мечник, а ты что тут делаешь?

— Так вы меня ещё не отпускали. — Мне хотелось остаться и послушать, что дальше расскажет Али Афками, тем более что была затронута тема наёмников из Трабзона.

— На выход. — Ерёменко махнул рукой в сторону улицы. — Нечего здесь уши греть, отправляйся спать.

— Есть, — ответил я и направился в подвал, отведённый нам для сна.

В подземелье было душно и темно, воняло носками, потом, грязью и подгоревшей разогретой тушёнкой из сухпайка. Чтобы обнаружить свободный спальник, пришлось зажечь спичку. Таковой вскоре обнаружился, и, хотя спать по‑прежнему не хотелось, я всё же прилёг на него. Только на миг прикрыл глаза и тут же провалился в сон. Отдыхал я спокойно, а наверху в это время вновь начался огневой налёт, и боеприпасов, как и вчера, воины Новоисламского Халифата не жалели.

Глава 23. Северный Кавказ. Нальчик. 12.10.2059

Наёмники! — сквозь дождь, туман и ночную тьму к позициям противника неслись мои оскорбления. — Вы ублюдки! Твари голимые! Сучары позорные! Я ваш нюх топтал! Козлы!

Рядом со мной остановился Гера, который ходил в обоз, и сказал:

— Мечник, успокойся. Понимаю, что товарищей погибших жаль, но и орать среди ночи в сторону противника — перебор.

— Нормально, Гера. Есть желание командира наёмников Кару на разговор вызвать. С чего‑то начинать надо, вот и сливаю на них всё, что на душе накипело.

— Комбата извещал, что с врагами побазарить хочешь?

— Да, он не против.

— А мне почему ничего не сказал?

— Ты в обозе был, а тут так сложилось, что наёмники напротив нас нарисовались, и что завтра с утра будет, непонятно. Вот я и проявил инициативу.

— Раз так, тогда давай.

Высунувшись в проём, я продолжил оскорблять наёмников. Те всё же не стерпели, видимо, нашлись среди них люди, русский язык понимающие, и от их позиций, развалин на улице Орджоникидзе, в нашу сторону, через проспект Головко, началась стрельба из пулемётов. Тяжёлые пули барабанили по кирпичам, а я сидел за железобетонным укрытием, стеной ещё совсем недавно жилого углового дома на улице Мечиева, и смеялся. Да, вывел я наёмников из себя и своей цели достиг, то есть привлёк внимание вражеских бойцов. Сейчас стрельба прекратится, и переговорим с ними, в первую очередь, конечно, с Карой, который находится где‑то неподалеку. Не то чтобы я хотел получить от него какую‑то информацию, просто настроение было такое — потребность позлить и помотать ему нервы. Вчера я потерял свою тройку, Глаза и Яка. Парней одним снарядом в блиндаже накрыло, и я остался один. Кроме того, пару дней назад наши парни повязали наёмника из приближённых к Бурову бойцов, и он рассказал кое‑что интересное, что касалось лично меня, и мне было очень важно проверить его слова.

Две недели уже идёт рубилово за этот по большому счёту никому на фиг не нужный заштатный городок, лишь волею судьбы ставший столицей Горского Содружества, а нас всё ещё не растоптали и не уничтожили. С каждым днём нас всё меньше. Мы выполняем приказ, цепляемся за каждый подвал, за каждую развалину и каждый переулок. Потеряно больше половины Нальчика, а из всех дорог войска нашего корпуса удерживают только ту, что идёт на Нарткалу. Ещё немного, и нас возьмут в кольцо, но ничего, одни сутки остались. Пройдут двадцать четыре часа, и нас здесь уже не будет.

Наконец, вражеские пулемёты смолкают, а я продолжаю:

— Эй, кончелыги трабзонские, дёргайте домой, пока живы и здоровы!

С той стороны проспекта откликается знакомый мне голос, как мне кажется, это Остап, главарь пиратов из Одессы, которых я у Тенгиза‑работорговца по поручению Кары выкупал:

— Парень, чего ты надрываешься? Ночь на дворе, дай выспаться, а завтра посмотрим, кто круче.

— Остап, ты, что ли?

С полминуты было тихо, и вновь послышался голос украинца:

— Откуда меня знаешь?

— Я Саня Мечников, помнишь меня?

— Да, помню. Чего ты хочешь?

— С Карой поговорить желание есть. Слышал, он где‑то рядом, позови его, Остап. Сделаешь?

— Ладно, жди, — спустя мгновение ответил наёмник.

Всё затихло, а я, привалившись к стенке, продолжал думать о завтрашнем дне, который должен был быть очень долгим. Миномётные батареи, от которых осталась половина, и основные части нашего Кавказского корпуса уже сегодня вечером ушли на Нарткалу, и здесь остался только наш батальон, полторы сотни воинов и около четырёхсот местных горцев, которые решили держаться в родном городе до конца. Выстоим завтрашний день, значит, сможем вырваться из погибшего города, перезимовать на новых оборонительных позициях и дожить до весны, а нет, так все здесь и поляжем.

За думками я даже вздремнул немного, минут двадцать, и очнулся от крика с вражеской стороны.

— Сашка. — В темноте пронёсся яростный голос Бурова. — Ты ещё здесь, сучонок?

— Привет, Кара, — не высовываясь в проём, ответил я ему. — Рад, что ты ещё существуешь. Как поживаешь?

— Ха‑ха, — рассмеялся командир наёмников. — Получше тебя, Саша. Иди к нам.

— Нет, лучше уж вы к нам.

— Что же ты меня продал, парень?

— Продают за бабки, Кара, а ты меня знаешь, для меня главное в жизни — Родина и Идея. Впрочем, не об этом разговор. Хочу спросить тебя, как семья твоя поживает и как там Марьяна.

— Ах ты, падла, — донеслось до меня, и в дыру, через которую я переговаривался с вражеской стороной, влетело несколько пуль. Понятно, как я и думал, подошли снайперы и на голос шмалять стали. — Не стрелять! — раздался голос Бурова. — Саня, ты жив?

— А что мне сделается, дядя Коля, жив, конечно. Так как насчёт семьи?

— С семьёй всё хорошо, парень.

— А Марьяна?

— Ребёнка ждёт, пятый месяц уже пошёл. Опытные люди говорят, что будет мальчик.

Теперь уже я замолчал. Значит, всё же был прав пленный наёмник, и не привиделось ему, что дочь Бурова беременна. И что мне теперь делать? Хм, совершенно непонятно. Есть нерождённый ребёнок, мой, а не чей‑то, и это понятно. А ещё есть девушка, теперь уже женщина, к которой я относился с глубокой симпатией, но без любви и которая носит под своим сердцем моего сына. Мозги от таких раздумий выносит к чертям собачьим. Ну ничего, будет поспокойней, отойдём в тыл, и тогда решу, как мне поступать и что делать.

— Мечников, чего замолчал‑то?

— Думаю.

— Нечего тут думать. Завтра я с тебя живого кожу снимать буду. Я ничего не забыл, и то, что ты отец моего внука, ничего не меняет, и награду за тебя никто не отменял.

— Нет проблем, тогда до завтра, Кара. Посмотрим, кто и с кого шкуру снимать будет. Бывай, Буров.

Осенний рассвет наступал чрезвычайно медленно. Минуты тянулись одна за другой, и, наконец, словно нехотя, солнце взошло над разрушенным практически до основания Нальчиком и осветило городские руины. Между развалин домов высились голые и обрубленные стволы немногочисленных опалённых деревьев, некогда даривших людям свою тень и прохладу. Весь проспект Маршала Головко, разделявший позиции враждующих сторон, был усыпан грудами кирпичей, кусками железа, обломанными ветками и просто непонятным полусгоревшим мусором.

Ровно в 7.00 началась вражеская артподготовка. Снова, как и каждый день в течение этих двух недель, снаряды и мины крушили и разбивали остатки городских зданий, вновь что‑то горело, хотя, казалось бы, гореть в Нальчике особо уже и нечему. Как и всегда, обстрел мы пересидели в подвалах и блиндажах, и, когда через час всё стихло, противник перешёл в наступление.

Против нас, как я уже говорил, стояли наёмники, а это не вчерашние крестьяне из «Басиджа», да и профессионалам из «Кодса», с которыми мы уже сталкивались, было до них далеко. Воины Кары разбились на небольшие штурмовые группы и, грамотно передвигаясь по развалинам — короткими бросками и прикрывая друг друга огнём, быстро приближались к нашим позициям.

Плотно прижав приклад своего «Абакана» к плечу, ловлю на мушку одного из наёмников, неосторожно приподнявшегося над кирпичами, за которыми он прятался, и короткой очередью вышибаю ему мозги. Вражеский боец падает, а меня накрывает огонь сразу нескольких автоматов и пары пулемётов. Отбегаю в глубь дома, и вовремя. Плотность огня наёмников по амбразурам и бойницам дома настолько высока, что мы даже ответить не можем. На миг вражеская стрельба стихает, и под нашим домом оказываются гранатомётчики.

— Отход! — разносится голос Геры, сбегающего по остаткам лестницы со второго этажа, и мы уходим.

Всего на пару секунд наша группа из семи бойцов опережает наёмников Кары. В доме, оставшемся позади, грохнули несколько гранат. Затем крик, и враги проникают внутрь здания. Они хорошие бойцы, но позади себя наш радиоминёр оставил несколько сюрпризов, и ОЗМ‑72, последняя из тех, что осталась у нас в запасе, рванула как надо и какое‑то количество врагов уложила. По дворам мы смещаемся к окраине города и закрепляемся в следующем здании. По нашим следам бегут наёмники, десятка полтора из передовой группы. Открываем огонь, и неосторожные вражеские бойцы, обнадёженные лёгким захватом нашего первого опорного пункта, падают на землю один за другим.

Снова отход, позади нас противно визжат мины, заказанные наёмниками, а мы закрепляемся через несколько домов дальше по улице Мечиева. Рядом с нами обнаруживаются парни из Третьей группы нашей же роты, двенадцать солдат и их группник, а с ними трое угрюмых бородачей из местных жителей. У нас на всех, кроме автоматов с ограниченным боезапасом и нескольких десятков гранат, два пулемёта и один гранатомёт РПГ‑7 с тремя выстрелами к нему. Не густо, но есть один конкретный плюс — нам не надо стоять здесь насмерть, а требуется протянуть время до темноты и, уже пользуясь этим, отступить на самые окраины, где километров через пять по дороге нас должны прикрыть территориалы из нашего корпуса.

Вокруг нас идут бои, а на наш дом пока никто не вышел. Тактика противника с прибытием Кары и его наёмников резко изменилась. Мелкие штурмовые группы под прикрытием миномётов, а в редких случаях гаубиц, прочёсывали дом за домом, никуда не торопились и методично давили каждую огневую точку, на которую напарывались. Да, это не голодные крестьяне из ополчения, тупо идущие на смерть, а самые лучшие наёмники на всём Черноморском побережье.

Проходит час, стрельба смещается на фланги, а чуть позже она уже идёт в нашем тылу. Ещё немного, и наш маленький отряд попадет в окружение. Снова отход, бежим разрушенными скверами и дворами и влетаем в один из более‑менее уцелевших домов, где идёт бой. Здесь царит полутьма, куда бежать, не совсем ясно. В нас не стреляют, а в соседних помещениях слышны яростные вопли и крики. Что кричат и кто с кем бьётся, мы не понимаем, это какой‑то дикий рёв, но по‑любому одна из сторон — наши товарищи.

— Вперёд, бойцы! — командует Гера, и мы вламываемся в большой зал без крыши, где кипит жестокая рукопашная схватка.

Здесь семеро наших парней с Ерёменко во главе сдерживают два десятка солдат из «Кодса» — только они таскают на плечах своих мундиров зелёные погоны. Вражеские спецназовцы замечают нас, но поздно, мы вступаем в схватку и уничтожаем их одного за другим. Не успеваем отойти от рукопашки, как совсем рядом снова раздались выстрелы. Это наёмники нас догнали, и снова боестолкновение, и снова наш отряд, ведомый уже не командирами групп, а самим комбатом, откатывается к городской окраине.

Дело уже к вечеру, день прошёл как‑то незаметно, ещё час‑другой, и мы должны будем выйти в лес, а после, придерживаясь дороги, покинуть город. Можно было бы и прямо сейчас уйти, однако не всё так просто. На самой окраине Нальчика, в частном секторе, идут картофельные поля, которые отлично простреливаются вражескими пулемётчиками, засевшими на высотках неподалёку. Надо дождаться полной темноты и только тогда отходить.

Когда осматриваем окраины, обнаруживаем подвал, всё время осады Нальчика бывший госпиталем. Здесь в грязном халате, который некогда имел белый цвет, возле печки‑буржуйки сидит усталый старик из местных жителей, который представляется медбратом госпиталя. Наши отцы‑командиры, что корпусные, что местные, с основными силами отступили, а раненых эвакуировали не всех — то ли транспорта не хватило, то ли он потерялся, то ли бойцов попросту забыли. Раненых в подвале относительно немного, около тридцати человек, и здесь не только наши, но и горцы. Все они лежат на деревянных лавках, сдвинутых по двое, и большинство, если бы их подлечили, смогло бы вернуться в строй. Паскудство. Мы уходим, а помочь людям, ещё день или два назад стоявшим с нами рядом, ничем не можем.

Пройдя между рядами «коек», я вглядываюсь в лица людей — ищу знакомых и нахожу. Возле самого входа лежит Орлик, тот самый разведчик, с которым мы в Павловской пересекались. Что с ним, я вижу сразу, так как плащ‑палатка, которой его укрыл медбрат, соскользнула и обнажила ампутированную по колено правую ногу.

— Орлик, спишь? — присаживаюсь я рядом с ним.

Парень бледен, видимо, крови много потерял. Он открывает глаза, узнаёт меня и протягивает:

— Мечник, бра‑тан. Живой.

— Как ты?

— Нормально. — Он с трудом выталкивает из себя слова. — Что наверху, сколько нам ещё ждать?

— Час, может, два, и наёмники с халифатцами будут здесь.

— Нас не эвакуируют?

— Нет, братан. Бросили вас. Мы всё вокруг обошли, рядом нет ни одной повозки и ни одной лошади. В общем, полная жопа, и нам вас на себе не вытянуть.

Орлик на миг прикрыл глаза, помотал головой по скатанной в изголовье овчине и попросил:

— Дай гранату, Мечник. По‑братски тебя прошу, дай. Сам знаешь, что в плен нас брать не будут, а на куски порезать — это у халифатцев запросто. Не хочу мучаться.

Вытащив из разгрузки ребристую Ф‑1 с уже вкрученным запалом, вложил её в руки Орлика и спросил:

— Может быть, просьбы какие‑то есть?

— Да, под моей подушкой посмотри.

Порывшись, нашёл письмо, обычный солдатский треугольник, на котором был написан адрес.

— Кому передать?

— Матери, девушки у меня нет, а братья ещё мальчишки совсем.

— Сделаю, друг. — Я киваю и покидаю подвал, в котором остаются раненые и медбрат, так и не бросивший своих подопечных.

Держим оборону на окраине, отбиваем ещё одну вялую атаку наёмников, и снова начинается обстрел. Снаряды сметают всё, что ещё только есть на поверхности. Пыль и гарь забивают лёгкие, все отхаркиваются, а нас без устали и перерывов закидывают стальными болванками, начинёнными тротилом и прочей гадостью, предназначенной для уничтожения людей.

Наступает вечер, мы всё же продержались до необходимого нам срока. Остаётся только на последнем боезапасе выдержать ещё один бой и уйти в «зелёнку». Здесь все, кто выжил в сегодняшнем месиве, — семь десятков наших спецов и ещё столько же местных барбудосов. Мы закрепились в частных особняках на самой окраине Нальчика, каждый из них — это бывшая маленькая крепость: высокие каменные заборы, теперь уже порушенные, и остатки домов, в глубоких подвалах которых люди пережидали очередной артиллерийский обстрел.

— Вперёд, в атаку! — где‑то за остатками стен закричал невидимый в дыму и гари Буров.

Вот так, в последнем на сегодня сражении Кара решил принять личное участие. Сами наёмники наступать не хотели, но грубые окрики Бурова и его верных псов сделали своё дело. Вражеские бойцы поднялись с земли и бросились вперёд. Встретили мы их, как и положено, огоньком из всех стволов, но боеприпасов у нас было всего ничего, и снова, не в первый уже раз за день, во дворах частного сектора завязался неистовый рукопашный бой.

Рыча от ярости, падая в грязь и опять поднимаясь, короткими бросками наёмники неслись прямо на нас, и уже через пару минут все мы схватились на дворе дома. В тылы вражеских солдат полетели последние наши гранаты, у кого были пистолеты, пользовались ими, остальные схватились за ножи и сапёрные лопатки. Гранаты взрывались, как им и положено, меня ударило взрывной волной и осыпало кусками грязи, но я не терялся и, выпустив из своего ТТ всю обойму, схватился с высоким смуглолицым наёмником, лицо которого было мне чем‑то знакомо. Он выставил перед собой автомат, но не успел нажать на спуск, мой удар кулаком в переносицу отбросил его наземь, и я смог оглядеться. Над полем сражения стоял дикий ор из проклятий, криков, стонов и предсмертных воплей. Люди кромсали один другого, резали ножами, рубили сапёрными лопатками, били кулаками и пускали в ход всё, что только под руку попадалось. Полторы сотни последних защитников Нальчика схватились с вдвое большим количеством наёмников, и от того, кто победит, зависит наша жизнь.

Взяв старый потёртый АКМ наёмника, сбитого мной в грязь, я передёрнул затвор автомата и, стреляя от пояса, пошёл вперёд. Свалив трёх или четырёх противников, снова вступил в рукопашку, рубанул прикладом в череп одного, магазином в лицо другого, и в этот момент кто‑то сильно ударил меня в спину. Ставший теперь бесполезным автомат отлетел в сторону, а я рухнул лицом в грязь. Практически сразу обернувшись и стерев рукавом с глаз жижу, посмотрел на тех, кто сбил меня с ног. Метрах в трёх напротив меня стоял Кара и его верный ближник Олег. Рядом — никого, ни наёмников, ни наших бойцов. Бой откатился к домам, и я остался со своими врагами наедине.

— Вот и свиделись, Саша. — Командир наёмников ухмыльнулся и блеснул своими золотыми вставками. — Сейчас ты пойдёшь с нами, и, если будешь хорошим мальчиком, долго мучить тебя не будем. Так, для порядка, кусок кожицы сниму с тебя, как и обещал, а потом глотку перережу. Ну, вставай и пойдём, а то здесь ещё постреливают, попадёт пулька в башку, и никакого удовольствия от нашей встречи.

Встряхнувшись, я встал и немного подался всем телом вперёд. Исподлобья посмотрев на своих противников, ответил Каре:

— Что, подлюка, думаешь, что достал Сашку Мечникова? А хрен ты угадал, Кара. Попробуй возьми меня, сука рваная!

— Олег, — Кара кивнул своему верному бойцу, — разберись.

Старый наёмник надвинулся на меня и произнёс:

— Саня, угомонись. Мне никакого кайфа нет тебя сейчас калечить. Становись на колени, свяжу тебя, и пойдём к нам в лагерь.

Не знаю, о чём думал в тот момент Олег и какой хотел от меня ответ получить, но я сказал совсем не то, что он ожидал:

— Тебе от Имана Гойгова большой и пламенный привет.

— Что? — Всего на миг старый наёмник растерялся, всего на долю секунды отвлёкся, и я его на этом подловил.

Хорошо поставленным приёмом, которому меня научил алим Гойгов, я резко ударил раскрытой ладонью под подбородок Олега. Весь секрет здесь в том, что при сильном ударе необходимо сразу же проворачивать саму ладонь. При этом происходит смещение шейных позвонков, и при удаче противника можно уложить одним ударом. Мне повезло. Старый наёмник, грудой мышц возвышающийся надо мной сантиметров на пятнадцать, покачнулся и упал на колени. Сразу же наношу второй удар, теперь уже кулаком в височную кость. Что‑то хрустнуло, и теперь я мог точно сказать, что Олег мёртв.

Кара на смерть своего старого и верного товарища отреагировал странно — только криво усмехнулся, лицо его при этом неприятно исказилось, и совершенно спокойно сказал:

— Растёшь, Сашка, вон какого мастера завалил. На растерянность его поймал, конечно, но всё же победил и жив остался.

Я напрягся, хотел было прыгнуть на Кару, вцепиться в его горло, но он, как почуял это, перекинул на грудь короткий автомат, напоминающий израильский «узи», картинку которого я видел в своем ноуте.

— Дрейфишь? — спросил я его.

— Опасаюсь, — ответил он. — Становись на колени, а то ногу прострелю.

— Стреляй.

— Сам напросился. — Он хотел выстрелить, но в этот момент позади него появились пятеро бойцов нашего батальона, как позже выяснилось, немного припозднившиеся парни из Первой роты, которые самыми последними покинули городские развалины.

Услышав их, Кара отвлёкся от меня и, перекатившись за дрова, сложенные бывшими хозяевами возле забора, начал стрелять в бойцов. Парни рассыпались и сами ему ответили, а я, как в воду, нырнул в заросли кустарника позади себя и выполз уже возле дома.

Здесь всё сложилось вполне нормально: наёмников удалось отбить, с серьёзными потерями для нас, не без этого, но получилось. Вражеские бойцы снова отступили в руины города, а мы, всё же дождавшись так необходимой нам кромешной тьмы, перебежали через сельскохозяйственное поле за нашими позициями и по спасительной «зелёнке», превозмогая усталость и боль от полученных ранений, двинулись в сторону Нарткалы.

Глава 24. Северный Кавказ. Нижний Черек. 14.02.2060

Зима в этом году выдалась на удивление мягкой и совсем не снежной, по крайней мере в горах Северного Кавказа она была именно такой. Впрочем, мягкой она была для нас, а для войск Халифата непривычно жёсткой, так как к нашему климату южане приспособлены были плохо. Для нас температура ‑12 градусов по Цельсию вполне ничего, а для них — ай‑вэй, уши стынут и попа к камням примерзает. Опять же, снаряжение и одежда у халифатцев плохие, а про питание и говорить нечего, с ним у захватчиков очень туго.

После занятия столицы Горского Содружества Третья северная группа войск остановилась, и только две другие вражеские группировки ещё некоторое время пытались наступать, но вскоре и они окопались в занятых населённых пунктах и стали ждать весны. По‑другому поступил Кара, который сильно разругался с командирами Халифата. Опять спасшийся наёмник, поняв, что с южанами серьёзных дел не сделаешь и что вояки они никудышные, вернулся на побережье, восполнил свои потери за счёт подкреплений из Трабзона и стал готовиться к наступлению на Туапсе. Таким было положение южных фронтов на начало и конец зимы.

В других местах, где воевали войска Конфедерации, всё обстояло намного лучше, чем у нас. В Крыму, как говорили по радио, караимам в очередной раз вломили по первое число, а на Дону, как только там появилась наша родная Четвёртая гвардейская бригада, война моментально окончилась. Царь Иван сразу же замирился с Симаковым и даже, был такой слушок, просил принять его вместе со всем своим царством в Конфедерацию. Хм, лично я думаю, что это всего лишь пропагандистская утка, направленная на граждан, всё ещё населявших Донское Царство.

Теперь что касаемо нас. В Нарткале, в которую мы добрались через сутки после ухода из Нальчика, остатки нашего батальона не задержались — нас перебросили на пополнение и отдых в посёлок Майский. Три месяца пролетели быстро, на линии фронта всё замерло, и нас не дёргали. Прибывали обозы из Конфедерации, и с ними батальон получал новых бойцов, подготовленных Черепановым и Ерёменко‑четвёртым в бригадном лагере под станицей Павловской. К началу февраля у нас уже было сто семьдесят бойцов, и в большинстве своём все они были ребята опытные и хваткие. Та хрень, которая творилась в Нальчике, не то чтобы совсем забылась, но отступила на второй план, воины отъелись, отдохнули, настроение у нас было бодрое, и батальон был готов вновь принимать участие в боевых операциях.

И тут, как гадалка подгадала, нашлось дело по нашей специфике. СБ получило информацию, что на реке Черек в районе моста возле аула Нижний Черек остановился лагерем сам главнокомандующий всеми силами «Басиджа» Мохаммед Палави. Что он там делает, наша госбезопасность не знала, но то, что при нём всего только триста солдат, было известно точно. Пленить такую фигуру, как Палави, — идея очень заманчивая, а для нашего комкора Геннадия Симакова ещё и для престижа необходимая. Нашему комбату дали задачу, он в свою очередь озадачил всех нас, и уже через трое суток, пройдя лесами и горами сквозь боевые порядки войск Халифата в районе Кахума, мы вышли к вражескому лагерю, который расположился на берегу Черека.

За базой халифатцев, находящейся на правом берегу реки, мы наблюдали двое суток и выяснили, что каждый день Мохаммед Палави на чистокровном арабском скакуне в сопровождении конной охраны отправляется по дороге в Озрек, а в семи километрах от Старого Черека останавливается на бывшей лесной пасеке. Что он там делает — вот первый вопрос, которым заинтересовался Ерёменко, и ответа на него не получил. Палави приезжал в небольшую избушку, оставшуюся от пасечников, и весь день, никуда не отлучаясь, сидел там. Единственное, что можно было предположить, это что главком «Басиджа» кого‑то ждёт.

Комбат решил организовать ночной налёт на пасеку и там встретить Палави и его полусотню охранников. Идти на захват объекта, одиноко стоящего на лесной поляне дома, выпало нашей Второй группе, хотя сейчас она не Вторая, а, пожалуй, сводная. Из лагеря, оборудованного нашим батальоном в лесных чащобах, вышли около полуночи, и в это время пошёл густой снег. Командир группы Гера через пару километров марша на подходе к пасеке на некоторое время потерял ориентировку, но вскоре определился, где мы находимся, и наша группа, укомплектованная ветеранами из остатков других подразделений, снова топает вперёд. Всё верно, Гера не ошибся, и вот перед нами ограда и контуры хижины.

При вчерашнем наблюдении за пасекой мы выяснили, что здесь постоянно расквартировано не менее десяти бойцов из охранной роты генерала Палави. Вокруг тишина и порядок. Один часовой шагает у крыльца, и в снежном покрове он чем‑то напоминает призрака. Второй рядом поддерживает костерок и кутается в огромную кавказскую бурку, которая напоминает тулуп наших караульных, несущих службу на территории Конфедерации. Остальные южане сидят в сарае возле печки, и ещё один, предположительно ординарец или адъютант главкома «Басиджа», находится в самом домике, поддерживает тепло и постоянно наводит чистоту.

Ко мне подползает Гера, хлопает меня по плечу и спрашивает на ухо:

— Что, Мечник, сделаешь часового?

— Без проблем. Кто со мной на второго?

— Исмаил‑ага.

— Норма, сработаем чисто, — отвечаю прапорщику, и уже через полминуты, на пару с адыгом, который, так же как и я, выжил во всех передрягах, накрывавших наш батальон, ползём к пасеке.

Часовые, что один, что второй, полные дурики, не в темноту смотрят, а на огонь. Так расслабляться нельзя, робяты, это может стоить жизни. Вынимаю нож, сделанный по моему персональному заказу у кизлярских мастеров «Взмах», и через дыру в заборе, переступив растяжку, обнаруженную нами загодя, проникаю во двор пасеки. Исмаил‑ага следом. Дальше всё было как на занятиях. Вдоль стены бревенчатого дома подобрался вплотную к часовому, который закутал свою голову в башлык так, что ничего не слышит, зажимаю ему рот и режу глотку. Второго, сидящего у костра, валит мой напарник.

Караульщики мертвы, и наша группа входит во двор. Теперь враги в ловушке. Идеальный вариант сейчас — это закидать их гранатами, но нужна тишина и порядок, и генерал Палави, который появится здесь завтра, должен попасть в наши сети без шума и пыли. Опять же, нужны пленники, которые могли бы объяснить, чего ожидает здесь глава «Басиджа». Поэтому тихо работаем дальше. Ординарцем генерала, который нужен живым и невредимым, занимается Гера, а нам работёнка попроще — охранников вырезать.

Стоим возле сарая, в котором раньше пасечники хранили оборудование и запасные улья. Прислушиваюсь: тишина, хотя спят не все, сквозь щели сарая виден свет, а на двери крючок изнутри накинут. Легонечко, чтобы и не звякнуло, ножом снимаю крючок, и мы входим в сени. Нас ещё не чуют и не знают, что опасность совсем рядом.

А вот и жилая комната, бывший склад. В углу на столике — керосиновая лампа освещает всё пространство помещения, в центре — печка, а вокруг неё накиданы рваные матрасы, на которых отдыхают восемь охранников. Всё оружие — пять автоматов, винтовка и два ПКМа стоят в самодельной пирамиде возле стены. Один из южан на звук шагов открывает глаза, замечает нас и пытается вскрикнуть, но я падаю коленом ему на грудь, слышу треск костей и по привычке зажимаю ему рот. Впрочем, можно было этого и не делать. Наши парни наваливаются на врагов и режут их, полусонных, как баранов каких.

Через полчаса подошли ещё две группы наших воинов, с ними комбат и переводчик Азат, с которым мы сталкивались ещё в Нальчике при допросе духовного лидера из штрафбата. Остальные группы рассыпаются по лесу вдоль дороги и поддерживают между собой связь. Мы ждём в гости генерала.

При допросе ординарца я всё же поприсутствовал. Вошёл внаглую и присел возле тёплой печки. Выгонит комбат, уйду, а нет, так услышу что‑то для себя интересное, так я решил. Ерёменко только покосился на меня, ничего не сказал, и начал вытряхивать из худого высокого южанина с огромными чёрными глазами, взятого в плен моим командиром группы, всё, что тот знал или о чём только догадывался.

Южанин сильно трусил, постоянно сжимался в клубок и пытался залезть под койку, на которой спал. Однако Азат его быстро успокоил и объяснил, что если он будет сотрудничать, то в любом случае останется жить. Вроде как нам лишней крови не надо. Обнадёженный такими посулами, ординарец генерала смог взять себя в руки, успокоился и вскоре стал отвечать на вопросы Ерёменко.

Ахмад, так звали пленника, знал не очень много, но и то, что он рассказал, было очень важной информацией. Как мы и предполагали, Мохаммед Палави катался в эту глушь не зря. Он ждал людей из правительства Горского Содружества, а точнее, некоего Исмаила Алиева, старейшину Буйнакска, небольшого поселения, в этом году попавшего под оккупацию Халифата. О чём должен был пойти разговор, Ахмад, конечно, не знал, но зато знали мы, так как уже неоднократно слышали от «индейцев», потерявших свои дома и родные аулы, что пора замиряться с Халифатом, а нам надо покинуть их горы. Такие разговоры местными командирами сразу же пресекались, но всем рот не заткнёшь, а южане обещали тем, кто перебежит к ним, милость, прощение и равные с собой права. Видать, не только рядовые воины от войны устали, но и среди старейшин миротворец нашёлся.

Полученную от Ахмада информацию Ерёменко сразу передал в штаб корпуса, но там ей попросту не поверили. Правда, безопасники всполошились, но «великий стратег» Гена Симаков приказал не паниковать и успокоиться, а Ерёменко пришёл приказ продолжать операцию, любой ценой захватить Мохаммеда Палави и доставить его в штаб. Комбат только обматерил нашего комкора и подтвердил слова штабного генерала. Понятно, что генерала брать надо, но и информации, от ординарца полученной, оснований не верить нет, и чем быстрей наши начальники начнут по этой теме работать, тем лучше. Ладно, СБ в курсе, это уже хорошо, чёрт с ним, с комкором нашим, тупорезом и фанфароном, главное, что госбезопасность начнёт копать среди горцев.

Время в засаде тянулось бесконечно медленно и долго. По дороге от Озрека до Нижнего Черека прошли два обоза с продовольствием для зимующих в Нальчике войск, и слава всем богам, что никто из возниц не додумался до того, чтобы подъехать к стоящей невдалеке пасеке. Мы были напряжены и ожидали вражеского генерала, но он, скотина такая, почему‑то медлил. Наконец, наши дозоры доложили, что пошло движение и по дороге от лагеря у реки в нашу сторону двинулись всадники. Всё как обычно, пяток конников впереди, а за ними сам Палави с охраной.

Спустя сорок минут передовая пятёрка южан въехала на пасеку. Без промедления всадников посбивали наземь выстрелами из ВСС и к приезду самого генерала уже успели убрать со двора трупы, притрусить снежком кровь, а лошадей поставить туда, где им и положено быть, то есть к коновязи.

Кавалькада конных южан скопилась во дворе, и Мохаммед Палави, дородный черноусый мужик в новеньком полушубке и мохнатой папахе, оглядев подворье и не обнаружив даже часовых, что‑то гневно прокричал. Его люди занервничали, но не настолько, чтобы хвататься за оружие.

— Огонь! — выкрикнул комбат, наблюдавший за всем происходящим из дома, и мы, повинуясь команде нашего полковника, начали поливать двор огнём.

Через полминуты стрельба прекратилась. Из всех вражеских воинов в живых остался только генерал, сверзившийся со своего арабского скакуна прямо в окровавленный снег. Палави живо спеленали, экспресс‑допросов устраивать не стали, а, взвалив на плечи, начали незамедлительный отход. Время, конечно, было, до вражеского лагеря — восемь километров, как я уже говорил, но таков закон разведки, что взял кого‑то важного, так сразу волоки его в чащобу, а уже там с ним и разбирайся. Надо сказать, что поступил комбат верно, так как возле пасеки, совершенно неожиданно для нас, просочившись через боевое охранение, нарисовались «индейцы», немного, пятеро всего, но вооружены с головы до ног — настоящие воины. Встреча с нами была для них полной неожиданностью, и получилось так, что мы идём в лес, а они из его глубины на опушку только выдвигаются.

Со стороны горцев сразу же забил ПКМ, снег перед нами вздыбился, а над головой засвистели пули. Как мы тогда ни одного из своих бойцов не потеряли, до сих пор не понимаю. Лично у меня сомнений не было — перед нами враги и, скорее всего, это Алиев со своими бойцами. Положение не очень, спору нет, но их только пятеро, а нас — три группы, и что в таких ситуациях делать, мы знали очень даже хорошо: фланговый обход, окружение и подавить противника огнём. Ничего нового, но зато просто, надёжно и по делу. Спустя десять минут я стоял над трупами четырёх «индейцев», здоровых широкоплечих бородачей, которые до конца прикрывали пятого, самого буйнакского старейшину, который смазал пятки салом и так ломанул по заснеженному лесу, что наши бойцы, молодые и крепкие парни, так и не смогли его догнать.

В общем, упустили мы Алиева, и это было нашим основным промахом, который и омрачил всю радость недавней бескровной победы над южанами. Двинулись дальше, через несколько километров марша вышли к своему лагерю и уже здесь остановились на привал. Другие наши группы, перекрывшие дорогу на Озрек, без всяких напрягов сдерживали направившихся на подмогу своему генералу «басиджей», а ещё одна пыталась догнать быстроногого старейшину, знавшего в этом лесу большинство троп.

При том, как в полевых условиях кололи Мохаммеда Палави, меня не было, но то, что он полностью подтвердил слова своего ординарца и рассказал много интересного, ни для кого секретом не было. В частности, стало известно, что глава Буйнакска поддерживает контакты не только с ним, но и с другими генералами уже давненько переговоры ведёт. Такие вот дела.

Спустя ещё час группы, которые держали оборону на дороге, заметили приближение крупных сил противника со стороны Нальчика и, уводя за собой хвосты, направились вверх по течению реки в сторону Старого Черека. Другая группа, гнавшая по лесу Алиева, повернула на северо‑восток и двинулась вниз по Тереку. Нам же, основным силам батальона, предстояло вернуться в расположение корпуса прежним путём, форсируя Черек, через Кахум выйти на Нарткалу. Шли мы бодро, удача сопутствовала нам, боестолкновений не было, и спустя полтора суток батальон вышел на линию обороны наших территориалов.

Начальство занималось своими, глобальными вопросами, допрашивало главкома «Басиджа», связывалось с советом горских старейшин, строило планы на весеннюю кампанию, а меня в лагере ждала неожиданная встреча.

Войдя в палатку, где мы жили, разделся и вдохнул ароматы, идущие от наших распаренных тел. Бр‑р‑р! Только подумал о том, что сейчас пойду в уже натопленную баню и буду не торопясь отмокать и сдирать с себя грязь, как к нам влетел растрёпанный дежурный по батальону, невысокий и юркий прапорщик Угрюмов. Нацелившись на меня взглядом, прапор сказал:

— Мечник, аллюр три креста, — любимая присказка Угрюмова, — живо к комбату.

— Что случилось‑то, — удивился я, — дайте хоть в баню сходить.

— Всё у Ерёменко узнаешь, быстрей давай.

Вновь одевшись, пробурчал:

— Ни сна, ни отдыха геройскому сержанту. Бли‑и‑и‑н!

Войдя в палатку комбата, увидел, что Ерёменко расстелил на столе карту и, тыкая в неё пальцем, что‑то доказывал непонятно как оказавшемуся в расположении нашего батальона Иману Гойгову. Старик, ни капли не изменившийся с нашей последней встречи на побережье, внимательно слушал полковника и молча, видимо соглашаясь с ним, кивал.

— Разрешите? — обратился я к комбату.

— Давай. — Он указал на лавку и продолжил свои тёрки со старейшиной.

Ну, не на работу позвали, это понятно, а посидеть спокойно в тепле и без беготни — такому я всегда рад. Опять же, разговор командира с Гойговым послушать можно.

— Старейшина, — Ерёменко грязным ногтём провёл по карте линию, — смотрите сами. Сейчас мы удерживаем фронт по линии Баксан‑Нарткала‑Арик‑Нижний Курп. Всё бы ничего, но у нас в тылу перегруппировываются подразделения, подчиняющиеся непосредственно Алиеву, и, когда они ударят нам в спину, весь фронт посыпется.

— А вы уверены, что Алиев предатель?

— Мы его видели, когда он на встречу с Палави шёл, и бой с его воинами приняли. Правда, так и не смогли поймать его самого, сильный ходок оказался.

— Это да, — в задумчивости алим погладил свою белоснежную бороду, — Исмаил по молодости лихим абреком был, и сейчас, несмотря на годы, в хорошей физической форме. Ладно, что конкретно вы хотите от меня, полковник?

— Наш комкор Геннадий Симаков витает в плену иллюзий, не видит никакой опасности от Алиева и его людей, а я просто нутром чую, что дела наши плохи, тем более что южане стали подтягиваться к нашей линии обороны. Я прошу вас с вашим отрядом удержать дороги на Алтуд и Карагач. Если они будут заблокированы, то весь наш корпус женским половым органом здесь гавкнется, а я хочу уцелеть и не просто выжить и своих парней спасти, но и территориалов и других наших солдат вытянуть. Нам‑то что, мы спецназ, лесами и горами сможем в любой момент уйти, а они — нет, все здесь останутся и будут, как тёлки неразумные, на эти дороги для отступления тыкаться.

Алим задумался, почему‑то взглянул на меня и, снова повернувшись к комбату, сказал:

— Мои волчата две дороги не удержат, молоды они ещё, и мало их, всего пятьдесят воинов, а у Исмаила почти четыре сотни, и все они родом из оккупированных территорий. Я постараюсь подтянуть людей из своего клана, но они подойдут нескоро, а Алиев если и нанесёт удар, то одновременно с халифатцами, и будет это очень скоро. Всё, что могу обещать, это что я удержу развалины Алтуда.

— Благодарю вас, старейшина. — Комбат немного склонил голову. — Если я или мои люди сможем вам когда‑нибудь чем‑то помочь, обращайтесь.

— Думаю, что мы в расчёте, полковник. — Он кивнул на меня. — Все ваши долги выкуплены Мечниковым, который двух моих кровников сделал. В общем‑то я у вас случайно оказался, так как заехал с Александром пообщаться.

— Раз так, — Ерёменко направился на выход, — переговорите.

Полковник вышел, а старейшина присел на стул рядом со мной, устало вздохнул и произнёс:

— Здравствуй, Александр.

— Здравствуйте, алим.

— Как это было?

Я понял, про что он хочет узнать, разумеется, про то, как погиб его бывший воспитанник Олег‑наёмник. Мне было нетрудно, рассказал ему всё: про Нальчик, про последнее сражение на окраинах города, и сам бой с Олегом расписал. Он слушал внимательно и, когда я закончил, похлопал меня по плечу:

— Мой клан уже дважды обязан тебе, молодой воин, и даже то, что мы поможем вашему корпусу оторваться от противника и занять новый оборонительный рубеж, не отменяет этого. Скажи, может, тебе что‑то нужно?

— Нет, алим. Наверное, я счастливый человек и ни в чём не нуждаюсь.

— Ну, смотри сам, парень, и помни, если что, то ты всегда сможешь рассчитывать на нашу поддержку, и даже если нас останется совсем мало, то и тогда мы не откажем тебе в трудный час. Ты понимаешь, про что я говорю?

— Да, старейшина, очень хорошо понимаю и удивлён вашими словами. Неужели Олег, Кара и Ильяс вам так сильно навредили?

— Ты этого даже представить не можешь, Саша, и лучше тебе про это не знать. — Он встал. — Пора мне.

Распрощавшись с горским старейшиной, я дождался комбата, вернувшегося в палатку, и наконец‑то смог отправиться в баню и отмыться. Что там будет завтра, посмотрим, а сегодня я вернулся с боевого выхода и хочу просто быть чистым, сытым, лежать на своем спальнике и слушать по радио красивый голос Марины Алексеевой, которая так и не доехала до нашего батальона.

Глава 25. Северный Кавказ. Посёлок Карагач. 02.03.2060

Длившееся почти две недели отступление наших войск с Кавказа запомнилось мне очень смутно, так, какие‑то обрывки и серая мутная пелена. Постоянный холод, грязь, стрельба, взрывы, недоедание и вши, вечные спутники окопной жизни. Не люблю вспоминать это время, слишком уж всё тогда было зыбко, и я никогда не знал, переживу ли я ещё один день. Конечно, и раньше было трудно, но то время было самым настоящим испытанием для моей психики и здоровья.

Несмотря на зимнее время и пользуясь поддержкой всё же ударивших нам в спину боевиков старейшины Алиева, южане перешли в наступление. Гена Симаков, наш командующий и по совместительству редкостный дебилоид, сидел спокойно в штабе и изображал из себя Наполеона, который всё видит на десять ходов вперёд, и тут нате вам, одновременные и скоординированные удары по всем нашим позициям. Честно скажу, если бы не наш комбат, полковник Ерёменко, и представители СБ при Кавказском корпусе, то в течение одного дня нас бы всех и перемололи.

За сутки до вражеского наступления Ерёменко встретился с безопасниками, смог с ними договориться, и они, вступив с ним в небольшой заговор, вывели комкора из игры. Как это случилось? Достаточно просто, его опоили какой‑то дрянью, он сильно заболел, и командование Кавказским корпусом на себя принял его начальник штаба полковник Рябов, очень продуманный человек, который, так же как и все мы, хотел выжить в этих горах и вернуться домой.

План наших противников был прост: давление на оборону по фронту, окружение посёлков, в которых сидят наши солдаты, и перекрытие дороги, по которой мы могли бы отойти. В общем, всё должно было пройти так, как и предполагал наш комбат. Наступление халифатцев началось 22 февраля, и ударили они в пустоту. Ни в Баксане, ни в Нарткале, ни в Арике и ни в Нижнем Курпе наших подразделений уже не было. Весь наш корпус отходил на Алтуд, туда, где отряд Имана Гойгова рубился с воинами Исмаила Алиева.

Корпус — это звучит очень солидно, а на деле — полторы тысячи солдат Кубанской Конфедерации, застрявших на чужой и политически нестабильной территории. Основные наши базы далеко, тылов нет, и кто друг или враг в этих предгорьях Кавказа, никто точно не скажет. Положение для нас складывалось незавидное, а если ещё учесть, что наш комкор раскидал силы корпуса вперемешку с местными отрядами по четырём населённым пунктам, то и смертельно опасное. Однако благодаря полковнику Ерёменко корпус успел вывернуться из‑под удара и вовремя начать отход.

Наши войска подошли к Алтуду вечером 22‑го, и, надо сказать, очень вовремя, так как отряд Гойгова уже добивали. Джигиты Алиева были очень злы на тех, кто не пошёл с ними, и как бешеные, стремясь перебить всех молодых волчат, не дававших им сделать то, что задумал их вожак, атаковали ребят Гойгова без остановок. Они загнали молодежь в несколько разрушенных зданий и уже праздновали победу, когда появились наши штурмовики, и положение дел резко изменилось. Теперь уже предатели оказались слабой стороной и с большими потерями отступили в леса.

Подразделения корпуса, прихватив с собой всех, кто уцелел от отряда Гойгова, направились дальше по дороге на север, в сторону поселения Карагач, а на развалинах Алтуда остался только наш батальон. Задача у нас простая — прикрывать тылы уходящих на территорию бывшего Ставропольского края подразделений. Есть резонный вопрос: почему опять мы, и есть такой же ответ: мы самое профессиональное и наиболее мобильное подразделение во всём Кавказском корпусе. С одной стороны, можно этим гордиться, а с другой — это означало, что нам придётся рисковать своей шкурой гораздо больше, чем остальным солдатам. Нормальное положение дел, и, наверное, так всё и должно быть.

У противника сил, конечно, несравненно больше, но, так как не все горцы решили перейти на сторону врага, халифатцы и их подручники были вынуждены заниматься не только нами. Разделившись на две части, все те дружины, которые ещё подчинялись Совету Старейшин, продолжали оказывать захватчикам упорное сопротивление. Одна часть, сотни три бойцов, через горы и поселение Сармаково уходила на Карачаевск, а другая, численностью в пару тысяч стволов, направилась на Моздок и всё ещё сопротивляющийся Грозный. Таким образом, в погоню за нашим славным корпусом направилось всего десять тысяч вражеских солдат, и в основном это были гвардейцы из «Кодса».

Диспозиция, которую мы занимали в Алтуде, была отличной. Много развалин, густой лес, выросший на месте древнего аула, и одна дорога. Первый день мы продержались очень легко, патронов хватало, а в наличии имелось пятнадцать пулемётов. Кроме того, нам оставили приличные запасы противопехотных мин, которые были в обозе корпуса. Между прочим, большая часть этих мин была отмечена клеймом фабрики купца Егора Черносвита из посёлка Гвардейского. Ну, да не об этом сейчас речь, а о нашей эпической битве во время отступления частей корпуса в сторону ридной матери Кубани. По крайней мере, как эпическая и героическая, она вошла во все позднейшие описания этой войны, а сами мы в тот момент никак не ощущали себя героями, а просто выполняли свою работу.

Второй день обороны Алтуда дался нам гораздо тяжелей. Халифатцы, несмотря на разбитые дороги, ночной морозец, голод и отсутствие в достаточном количестве гужевого транспорта, смогли притянуть миномёты и, естественно, сразу же стали нас обстреливать. Сколько боеприпасов они извели в тот день, мы не подсчитывали, но факт, что много, а вот атак было пять, и это точно. Раз за разом после артналёта «кодсы» мелкими группами шли в наступление и пытались закрепиться за развалины у дороги, но каждый раз, неся солидные потери, откатывались назад.

К ночи появились три гаубицы, старые, но ещё работающие, и исправно стреляющие Д‑30. Тяжёлые чемоданы гаубичных снарядов начали перепахивать остатки аула, а мы, потеряв за этот день семерых бойцов и четыре пулемёта, собирались начать отход. Ерёменко связался со штабом корпуса и узнал, что наши части, благополучно пройдя через Советское, всё же достигли населённого пункта Карагач, пограничного поселения Горского Содружества. Раз так, значит, и нам пора.

Привычно взвалив на плечи рюкзак, я собрался уже покинуть руины некогда большого и просторного жилого дома, где мы отсиживались, когда совсем рядом со зданием взорвался очередной снаряд. И ладно бы, чёрт с ним, со снарядом, но от сотрясения задрожало всё строение, вернее, его остатки, и крыло, в котором мы находились, попросту обвалилось. Когда меня вынули из‑под кирпичей и кусков бетона, которые только чудом не прибили меня, я огляделся и понял, что из всего старого состава нашей разведгруппы уцелел только я. Под обвалом погибли трое, и все они были ветеранами, которые прослужили в батальоне дольше меня.

Они лежали рядком, все трое — пулемётчик Зырян, снайпер Туман и командир группы Гера. На лицах их застыла мертвенно‑бледная маска, и выглядели они в этот миг настолько спокойно, что так и хотелось сказать: отмучались парни и все их испытания уже позади. Был бы верующим, обязательно молитву или что‑то поминальное произнёс бы, а так, всё, что смог, — это закрыть им глаза, забрать медальоны‑смертники и постараться запомнить их лица.

Вот Зырян, отличнейший пулемётчик, любитель девушек лёгкого поведения и постоянный залётчик. Рядом Туман, получивший такой позывной за умение на слух определять цель и мечтавший только о том, чтобы отказаться от своего СВД, сменить должность снайпера на разведчика и получить нормальный АКМ. И конечно же прапорщик Гера, бывший наш «замок», ставший в эту кампанию командиром группы, но так и не получивший офицерского чина.

— Прощайте, парни! — еле слышно прошептал я и, накинув на плечи лямки рюкзака, встал в общий строй батальона, который разделился на две части и стал уходить в лес.

После тяжелейшего ночного марш‑броска вдоль дороги на север утро мы встретили на развалинах Советского. Приняли от окопавшейся здесь роты штурмовиков позицию, пополнились боеприпасами и принялись готовиться к новым боям. Здесь, сидя в обороне, на окраине бывшего посёлка, впервые за всё время службы я стал курить. Не то чтобы потребность была, а попросту вши заели, и единственное, чем от них можно было хоть как‑то защититься, это интоксикацией организма никотином. Совсем уж мелкие твари, ползающие по моему телу, не исчезли, но и донимать стали не так сильно, как вначале. Хотя, может быть, я попросту привык к ним.

Подошедшие к посёлку воины Халифата в этот раз нахрапом не полезли, а, проведя ночь в поле, попробовали с нами договориться. К окраине Советского выдвинулась группа всадников под белым флагом, и один из них, какой‑то горбоносый мулат, закутанный в несколько одежд, с непонятным акцентом начал выкрикивать:

— Воины Кубанской Конфедерации, уходите! Вам нечего здесь делать! Зачем вы защищаете тех, с кем не одно столетие враждовали? Возвращайтесь домой и знайте, что наш Возрождённый Пророк Магомед не желает вам зла!

На некоторое время переговорщик замолчал, и ему ответил наш комбат, появившийся на позициях:

— Мы уйдём тогда, когда сами этого захотим. Вали в свою пустыню, чмо черномазое, и не сотрясай зря воздух! А что касается нашей вражды с горцами, то она наша, и другим в неё лезть не надо, сами разберёмся. Разговор окончен!

Ерёменко опять исчез в блиндаже, оборудованном штурмовиками, а парламентёр продолжил свои уговоры. С полчаса, обещая нам всяческие блага, он разливался соловьём, и, в конце концов, нам это надоело. Пулемётчик дал предупредительную очередь под ноги лошадей, и вся вражеская делегация незамедлительно испарилась.

Ещё сутки стояла тишина, а потом, с самого утра, всё завертелось по старому сценарию. Обстрел посёлка, где мы закрепились, и атака. Халифатцы несут потери, вновь отходят, и снова обстрел. Сутки происходило данное действо, и, когда южанам это надоело, они начали обходить нас по лесным чащобам. Делать было нечего, мы покинули посёлок и отошли по дороге на север.

Карагач, некогда обычный небольшой посёлок возле дороги, идущей в Ставропольский край, в настоящий момент представлял собой типичный современный аул Горского Содружества. Густой лес на равнине, каменные дома, толстые стены и дорога, которая раньше кормила всё невеликое население этого места. За то время, что мы сдерживали противника, основные части корпуса успели подготовить вокруг посёлка добротные полевые укрепления. Тут было всё: и минные поля, небольшие, конечно, но и это хорошо, окопы, блиндажи, врытые глубоко в суглинок, и даже засеки из толстых брёвен, сваленных в ближайшем лесу. Единственный минус всей этой позиции — отсутствие чистой воды, точнее, очень ограниченное её количество.

Итак, мы соединились с основными силами корпуса, наш комкор всё ещё был «болен», и имелась крепкая надежда на то, что ещё какое‑то время мы сможем сдерживать наступающих врагов. Именно так думали наши командиры, а я их не понимал. Какого, спрашивается, лешего сидеть в этих предгорьях, которые никому из нас не нужны? Непонятно. Тем более что у горцев начинается гражданская война и все договорённости между нашим президентом и Советом Старейшин можно спокойно спустить в отхожее место.

И вот, когда я сидел в окопчике и размышлял на эту тему, рядом со мной присел мой старый знакомец Ваня Тарасов, тот самый, который хотел после окончания контракта завести огромное стадо дойных бурёнок и стать в своём селе самым уважаемым человеком. Он вместе с Иноковым служил в Третьей роте нашего батальона, но видел я его не часто.

— Млять, заколебался. — Скинув на землю свой РД, Тарасов плюхнулся на него задницей и прислонился к брустверу. — Как поживаешь, Мечник?

— Как и все, Тарас, смутно и неопределённо, — плотнее закутавшись в бушлат, ответил я. — Что там со Стасом?

— У него всё нормально, бедро навылет, отправили в госпиталь. Счастливчик, четвёртое ранение, и каждый раз ничего серьёзного.

— У вас как, радиоприёмники в группе ещё работают?

— Один, и тот на ладан дышит, зар‑ра‑за.

— Чего в большом мире слышно?

— Да всё то же самое: люди праздники отмечают и наши геройские действия обсуждают. Правда, была новость, которая лично тебе интересна будет. — Он посмотрел на меня и продолжил: — Кару и его отряды на побережье разбили в пух и прах.

— Как так? — Я был удивлён словами Тараса.

— Наши не стали ждать, пока он в наступление перейдёт, а сами его атаковали. На «Цезаре Куникове» и «Аделаиде» перебросили наёмникам в тыл два батальона морской пехоты, а сами в лоб ударили. Говорят, что там Первая гвардейская бригада отличилась и от наших сводный батальон разведки был. Сам Кара успел сбежать, но его бойцы и солдаты Халифата, что на побережье стояли, почти все под Гудаутой полегли.

— А кто нашими войсками командовал?

— Крапивин, конечно, больше там и некому.

— Согласен.

— Я что пришёл‑то, Мечник. — Тарас оглянулся по сторонам. — Посоветоваться хочу, больше не с кем.

— Давай излагай.

Наклонившись ко мне поближе, он произнёс:

— У меня нервы на пределе, и чую, что в следующем бою мне конец придёт. Что делать, не знаю, хоть на стену лезь, хоть плачь, а хоть сам в атаку иди, чтоб неопределённость эту заглушить.

— Тарас, ты не первый день на войне, и поход на Дон пережил, и Крым, и здесь без одной царапины. Успокойся и почаще вспоминай про то, как закончится наш контракт. Терпи, братан, немного уже осталось.

— Немного, это целых полтора года, — задумчиво протянул он и встал. — Ладно, бывай, Мечник, наверное, что и не свидимся больше.

— Бывай, камрад, и откинь поганые мысли, — сказал я ему в спину и закурил вонючую папироску.

Тогда я не знал, что вижу Ваньку Тарасова в последний раз. При начавшейся в эту же ночь атаке южан у него действительно не выдержали нервы, и он, взяв в руки ПКМ, встал из окопа в полный рост и, поливая всё пространство перед собой огнём, в одиночку пошёл в атаку. Разумеется, его почти сразу подстрелили, и на этом жизнь хорошего молодого парня оборвалась.

Тарасов ушёл, а я, как‑то сразу забыв о разговоре, который меж нами состоялся, думал о заветной дате 16 ноября 2061 года. В этот день я стану свободен и смогу делать то, что захочу, и идти туда, куда мои ноги пожелают. У меня есть акции некоторых прибыльных предприятий, доля в золотишке, и финансово я стану независим. Что мне хотелось бы сделать сразу, это перебраться в город Трабзон и выкрасть из дома Кары, которого после разгрома его отрядов на побережье мне и убивать‑то не хотелось, его дочь и моего сына, который вот‑вот должен был родиться.

Что потом? Конечно же вернуться с Марьяной и ребёнком в Конфедерацию. В тихом месте, например в посёлке Гвардейском, купить усадьбу с большим подворьем и хорошенько отдохнуть. Хотя бы один год пожить, как все обычные люди живут, и за это время определиться с дальнейшими планами на жизнь, которых у меня было слишком много.

Первая задумка — создать свою торговую контору и снарядить за пределы нашего государства караван. Хотелось попутешествовать по земле бывшей Российской Федерации. Из общения с Чингизом Керимовым кое‑что я в этом уже понимал, и если подойти к этому делу всерьёз, то есть набить контакты с СБ Конфедерации, где я на хорошем счету, можно спокойно закупать у нас оружие и боеприпасы, а после этого отправляться куда угодно. Хм, конечно, не всюду нам рады и не везде пройдёшь, но на ту же самую Украину вполне можно сходить и получить выгоду. Опять же, как говорят, после того как царя Ивана прижали, путь в центральные районы России появился. В общем, эта тема была весьма завлекательна.

Вторая дельная мысль: построить свой собственный заводик по производству чего‑то необходимого и ценного. Компьютер, под завязку забитый полезной информацией, ждёт меня на нашей бригадной базе, а там очень много интересного имеется. Что‑то серьёзное я не потяну, это да, но и на мелочах вполне можно обеспечить себе приличную жизнь. Одна только проблема во всём этом: думаю, что это дело мне вскоре надоест и, махнув на всё рукой, я его за пару лет заброшу. Однако и совсем уж задвигать эту тему в чулан тоже не стоит.

И наконец, третий проект: создание своего вольного отряда. Нет, не наёмного, а поискового. Старые карты у меня есть, опять же, ноутбук в этом немалую роль может сыграть, а связи с лихими парнями, отслужившими свой контракт в гвардии и иных силовых подразделениях, имеются. Что же, вполне можно попробовать это дело провернуть. Как я себе это вижу: для начала регистрация подразделения в СБ и МВД. После — набор бойцов, на первых порах не более десяти, а затем покупка оружия, снаряжения и боеприпасов. Всё это займёт не более одного месяца, и можно начинать работать по конкретным объектам.

Всё интересно, вариантов продвижения себя по жизни много, но именно эти три направления были для меня особенно привлекательны, и в целом мне хотелось бы их совместить. Как соединить торговлю, производство и поиск всякого интересного добра, оставшегося от предков? Пока не знаю, но для того, чтобы решить данную задачу, у меня есть ещё полтора года. Наверняка что‑то да и сложится, пусть не полностью, но хотя бы частично. Планы есть, мысль работает, и остаётся только дожить до того благословенного времени, когда я стану свободен в своих действиях, поступках и желаниях.

За мыслями и размышлениями пролетело время моего дежурства на огневой позиции, пришла смена, и я отправился в наш временный блиндаж и завалился спать. Отдыхал недолго, так как подошедшие со стороны Советского южане без артподготовки, что для них не свойственно, в ночь перешли в атаку.

— Тревога! — вырвал меня из объятий призыв, и, схватив свой «Абакан», разгрузку с боекомплектом и РД, я выскочил наружу.

По всем нашим позициям и по небольшому полю перед аулом шёл бой. Ночь, как фейерверками, была расцвечена тысячами трассирующих пуль, снующих в обе стороны — от нас к противнику и наоборот, и взрывами десятков гранат. Такое, одновременно красивое и страшное светопреставление увидишь не часто.

— Суки! — слышу я голос нашего пулемётчика, засевшего неподалёку. — Давай, твари, подходи ближе, у меня патронов на всех хватит!

В росчерках трассеров вижу, как, пригибаясь к земле, короткими перебежками по полю к нашим окопам приближаются несколько десятков человек. Думать и рассуждать некогда, падаю прямо в грязь подле нашего блиндажа, передёргиваю затвор автомата и выцеливаю ближайшего врага. Есть, дружная группка в пяток человек, совсем рядышком, прёт по полю, как по проспекту. Затаив дыхание, плавно нажимаю на спусковой крючок и, поводя стволом влево‑вправо, в четыре длинные очереди опустошаю первый рожок на тридцать патронов. Троих «кодсов» срезал точно, а двое других притворяются мёртвыми и лежат в рытвине, которая метрах в тридцати от меня. Затаились, падлы!

Рядом со мной падает один парень из моей группы, новичок, с позывным Север.

— Что делать, сержант? — растерянно оглядываясь, спрашивает он у меня.

Перезаряжаю оружие и указываю на еле заметную кочку впереди:

— Видишь?

— Да, — кивает он.

— Две гранаты туда брось. Докинешь?

— Запросто.

Одну за другой Север кидает две РГД‑5, и они ложатся точнёхонько в ту самую рытвину, где прятались вражеские бойцы. На том месте раздаётся мощнейший взрыв. Нас с бойцом закидывает большими комьями земли, и мы валимся на дно окопа.

Спустя пару минут, потряхивая контуженной головой, я приподнялся и не сразу сообразил, что над полем висят несколько осветительных боеприпасов, выпущенных из наших миномётов. Всё поле было ярко освещено, а рядом со мной стоял Север и что‑то кричал.

— Что? — приблизился я к нему.

— Смертники, сержант. Это были смертники, обмотанные взрывчаткой.

— Понял, — кивнул я, подобрал свой автомат и, снова выцеливая на мушку прицела противника, навалился на бруствер.

Однако бой уже был практически закончен, и ночное нападение южан в этот раз было отбито. Правда, ненадолго. Через полчаса они вновь пошли в наступление, и в ту ночь таких атак было ещё три. Подобной тактики от халифатцев никто не ждал, точнее, никто, кроме нас, и в некоторых местах смертники всё же смогли ворваться на наши оборонительные позиции и произвести самоподрывы. Особенно пострадали территориалы.

День облегчения не принёс. Враг подтянул артиллерию, и началась прежняя фигня. Гаубицы заравнивают нас с землёй, а после них в бой идут пехотинцы. Так продолжалось ещё двое суток, и, потеряв почти двести человек, наш корпус окончательно покинул территорию Горского Содружества и отступил в сторону Пятигорска, в настоящее время независимого вольного города.

Глава 26. Северный Кавказ. Посёлок Золотушка. 20.04.2060

Открывай! Кому сказано, шалава, живо дверь отворяй!

Доносившиеся с улицы грубые мужские крики окончательно разбудили меня, и первое, что я сделал, это достал из‑под кровати свой верный ТТ в кожаной кобуре, передёрнул затвор и выглянул за занавеску, отгораживающую мою кровать от комнаты.

Хозяйка дома, миловидная черноволосая женщина лет двадцати пяти, стояла возле детской кроватки, где находилась её годовалая дочь, и с какой‑то затаённой надеждой смотрела на меня. Кивнув в сторону двери, я негромко спросил:

— Это кто?

— Ваши, солдаты из территориальных войск, и Бебут, ухажёр мой бывший, дружинник городской.

— Проблемы?

— Да, — женщина быстро закивала, — у меня муж два месяца назад на охоте без вести пропал, а Бебут теперь ко мне в койку лезет. Я на помощь старейшину поселкового позвала и его отшила, а он сказал, что с солдатами вашими придёт, а им здесь никто не указ.

— Открывай, — указал я стволом пистолета на пошатывающуюся под ударами кулаков дверь.

— Может, не надо, ты ещё слабый совсем, а их трое? — спросила хозяйка дома.

— Надо, обязательно надо.

Пока я общался с женщиной, в дверь начали стучать чем‑то более серьёзным, чем кулаки, видимо, это были приклады винтовок или что‑то на них похожее. Хозяйка, имени которой я так до сих пор и не знал, неуверенно подошла к грозящей развалиться двери, отодвинула засов и быстро отскочила в глубь комнаты. Очень вовремя, поскольку от очередного удара многострадальное дерево, более не сдерживаемое железным запором, отлетело в сторону и с грохотом ударило по стене.

За всем происходящим я наблюдал через приоткрытую занавеску и был готов вмешаться в происходящие события в любой момент. Почему не сразу? Не знаю, наверное, было любопытно посмотреть на уродов, которые вламываются в чужой дом, так сказать, в их естественной среде обитания.

В дом вошли трое. Один из них был высоким и худым, с небритой и грязной мордой, видимо, тот самый Бебут, которого боялась женщина. Только у него на линялом армейском камуфляже красовалась синяя повязка местного дружинника, а за плечами висел старенький обрез. Второй и третий — наши, то есть солдаты территориальных войск Конфедерации, оба, как на подбор, толстенькие, низенькие и какие‑то вертлявые. При каждом — покрытый лёгким налётом ржавчины карабин СКС, подсумок и штык‑нож от «калаша». Все вошедшие в дом явно были в хорошем подпитии.

На некоторое время гости остановились на входе и безмолвно разглядывали хозяйку дома. Надо сказать, что, даже несмотря на простенькую одежду, серое платье и косынку, а также полное отсутствие косметики, посмотреть было на что — высокая и полная грудь, симпатичное округлое лицо и стройная, как будто точёная фигура.

Дружинник оглянулся на своих собутыльников и, кивнув на женщину, спросил их:

— Ну, как вам краля?

Один из территориалов присвистнул:

— Прав ты, Бебут. Хороша кобылка, а сиськи — так просто красота, давно таких шаров не видел.

— Есть такое дело, — поддержал своего товарища второй солдат.

Бебут подошёл к хозяйке и, грубо схватив её за руки, кинул на покрытую шкурой широкую лавку у стены. Его подельники моментально подскочили ближе и стали помогать дружиннику заламывать женщину, которая стала вырываться из их лап.

— Горячая штучка, — сказал один солдат, придерживая женскую руку и задирая подол её платья. — Люблю таких, строптивых.

— Ничего, — снова поддержал его второй, лапая грудь хозяйки, — скоро шёлковой станет.

Местный правоохранитель в это время стал лихорадочно расстегивать свои камуфляжные брюки и обратился к своей жертве:

— Вот так бывает, Леночка. Не хотела мне одному дать, теперь с тремя оттянешься. И не просто трахнешься, а по полной оторвёшься. И так теперь каждый день будет.

В общем, я увидел всё, что хотел, и, откинув толстое ватное одеяло, встал и вышел из‑за занавески. В руке у меня был ТТ, я был спокоен и, с кем имею дело, понимал очень хорошо.

— Стоять, шакалы! — как можно громче произнёс я охрипшим голосом, и вся жаждущая сексуальных утех дружная троица резко обернулась и, глядя на чёрный ствол, замерла без движения. — Кто такие и что здесь делаете?

— А сам‑то кто такой? — из несостоявшихся насильников первым пришёл в себя Бебут и сделал шаг мне навстречу.

«Видать, по‑хорошему не понимает», — подумал я и, чуть подавшись корпусом вперёд, без замаха ударил дружинника стволом пистолета по лицу. Железо раскроило небритую харю и сломало нос этого грязнули. Бебут, зажимая лицо ладонями, отскочил в сторону.

— Повторяю вопрос: кто вы такие и что здесь делаете? — Ответа нет, и я добавляю: — Считаю до трёх, после чего стреляю на поражение. Раз. Два…

— Парень, не стреляй! — вскрикнул один из территориалов. — Мы из Пятой отдельной охранной роты МВД, присланы из Краснодара две недели назад. Стоим на постое в районе Новопятигорска. Там познакомились с этим. — Он кивнул на пытающегося остановить кровь Бебута. — Выпили, то да сё, он и говорит, что живёт неподалёку шалашовка хорошая, которая думает о себе больно много. Мы и повелись.

— Фамилии и звания?

— Рядовой Маркин, — ответил первый.

— Рядовой Буковецкий, — угрюмо отозвался второй.

— Оружие на пол, документы на стол, — кивок в сторону широкой дубовой столешницы, — и пошли вон.

Карабины с грохотом упали на деревянные полы, вслед за ними последовали подсумки, а свои военные билеты они выложили на стол. Хорошие мужички, послушные, хотя большинство людей в их ситуации, будь пойманы на месте преступления, точно так же не рискнули бы на ствол бросаться.

Территориалы отошли к двери, и Чаркин спросил:

— Дык как же это мы теперь, без оружия и документов?

— Нормально, казарма ваша недалеко, раз пешком пришли, а за документами и стволами пускай взводный придёт. Если всё с ним решим правильно, то разбежимся без особых претензий.

— Так, а ты чей всё же будешь, парень?

В самом деле, — я посмотрел на себя. По мне сейчас никак не скажешь, что я сержант гвардии: глаза тусклые, на лице испарина, а на теле кальсоны зелёные и майка камуфляжная. К этому же ТТ в руках. Вот и пойми, кто перед тобой.

— Сержант Мечников, спецназ Четвёртой гвардейской бригады, нахожусь в гостях у своей родственницы.

— Может, сами договоримся, сержант?

— Нет, пусть ваш взводный придёт, а уж с ним всё и обговорим. Дёргайте отсюда.

Территориалы исчезли, а я успокаивающе кивнул хозяйке дома, и она, встав с лавки и оправив одежду, вернулась к своему ребёнку. Я подошёл к Бебуту, который всё так же тщетно пытался остановить кровь, хлещущую из рассеченных ран на лице. Махнув стволом в сторону распахнутой настежь двери, сказал:

— На выход, дружинник, твой час пришёл, молись своим богам, если они у тебя есть.

— Не надо, не убивай меня, — попросил он. — Ты ведь родственник этой семьи?

— Допустим, — смахнув со лба испарину, ответил я, — только что это меняет?

— Я знаю, где сейчас Фёдор находится.

«Какой Федор? — мелькнула в голове мысль. — Наверное, сам хозяин этого дома, который на охоте пропал. Интересно, что скажет Бебут. Может, действительно расскажет, где он „потерялся“».

— Говори, — произнёс я. — Если что‑то дельное скажешь, то на волю отпущу, а нет, так пристрелю тебя, и через полчаса местный староста со всем своим удовольствием тебя в землю закопает.

— Понял, — закивал дружинник, и капли крови с его лица при этом движении веером разлетелись по дому. — У нас, в штабе дружинном, информация от бродяги одного была, что Фёдора Карпова, охотника из Золотушки, карачаи в плен взяли и теперь он у них в рабстве.

— Где он находится?

— В Джаге, это небольшой аул невдалеке от Учкекена. На пограничье Карачаево‑Черкесии и Ставрополья.

— Почему сразу старосте в Золотушку не сообщили?

— Мне Ленка, жена Фёдора, нравилась давно, вот я и завернул послух, который весть принёс. Никто, кроме меня, про это не знал.

— Слушай, Бебут, а ты редкостная мразь, однако.

— Ты обещал не убивать меня.

— От слов своих я и не отказываюсь. Оружие на пол, и линяй отсюда, пока при памяти. Ещё раз наши пути‑дороги пересекутся, кадык вырву. Как понял?

— Всё ясно, — снова закивал он, — но оружие‑то хоть оставь. Мне теперь в бега податься придётся, а без ствола совсем туго будет.

— Оружие на пол, я сказал!

Обрез дружинника и кривой кинжал старой работы упали рядом с карабинами территориалов, и через мгновение Бебут испарился. Мне все эти движения и разговоры дались очень тяжело, и, вернувшись на кровать, я упал на неё без сил. Ко мне тут же подскочила хозяйка, которую, как выяснилось, звали Елена Карпова, напоила жутко горьким отваром и принялась растирать всё моё больное тело какой‑то спиртовой настойкой с густым ароматом диких луговых трав. Тёплые и мягкие ладони женщины расслабили меня, и я стал вспоминать минувший месяц и то, как я оказался в этом доме.

Покинув территорию Горского Содружества, в котором царила полная неразбериха, остатки нашего корпуса, перевалив реку Золка, направились к Пятигорску, вольному анклаву, пожелавшему войти в нашу Конфедерацию. Может быть, местные жители и остались независимыми, но войска Халифата после занятия Кавказа непременно направили бы свой взор на них, а значит, князю — так назывался местный правитель — надо было выбрать, с кем он и на чьей стороне. Разумеется, он примкнул к нам — свои всё же, славяне.

Итак, корпус ушёл на Пятигорск, а мы, как всегда, стали его арьергардом и ещё какое‑то время, около трёх недель, стояли по границе бывшей Кабардино‑Балкарии. Ни горцам, ни южанам не было до нас никакого дела, и для батальона это было спокойное время. Где‑то кипели жаркие схватки, ожесточённые бои и эпические сражения, а мы тихо сидели на дороге, ведущей на Ставрополье, охотились на косуль, патрулировали границу и отдыхали. Хорошие деньки.

Наконец, начальство всё же вспомнило о нас, и поступил приказ подтягиваться к основным силам Кавказского корпуса, который остановился на постой в посёлке Иноземцево, что за Пятигорском. Нормально, мы того только и ждали, собрались и потопали по дороге на северо‑запад. Однако так случилось, что при переправе через речку Юца в воду свалился один из наших парней. Я был рядом и недолго думая прыгнул за ним в холодную весеннюю воду. Паренька вытащил, всё с ним в порядке, даже насморка не было, а я к вечеру в жестокой лихорадке свалился.

Кое‑как меня дотянули до окраины пятигорских владений, посёлка Золотушка, и комбат, видя, что я могу копыта откинуть, передал меня на попечение местной знахарки, которая поручилась, что через неделю я смогу встать на ноги и вернусь в строй. Помнил я всё это очень смутно, болезнь меня всерьёз прихватила, и два дня, проведённые в доме местной докторши, как‑то выпали из памяти. Так, какие‑то обрывки событий, плач ребёнка, горькое питьё и постоянные спиртовые растирки. Сегодня с утра я почувствовал себя гораздо лучше, пошёл на поправку, и как итог — смог выручить мою исцелительницу из беды.

Знахарка закончила процедуры, и я не заметил, как в который уже раз за последние трое суток провалился в сон. Проснулся к вечеру, и снова от стука в дверь, но теперь не грубого, а осторожного. Снова в моих руках оказался верный пистолет, но Елена, посмотревшая во двор через небольшую отдушину над дверью, успокоила:

— Это староста наш местный пришёл, дядька Трофим, а с ним военный какой‑то.

— Отворяй, — разрешил я и, спрятав ствол под подушку, натянул на себя выстиранный хозяйкой камок и вышел к гостям, которых Елена уже усаживала за стол.

— Вечер добрый, господин сержант, — чуть привстав, поприветствовал меня староста, худой как жердь дядька лет под пятьдесят.

— Здорово, гвардия. — На столе появилась бутылка водки с изображением кедра на этикетке.

Конечно же это был командир территориального взвода, усатый и дородный мужик, на котором мешком висел новенький камуфляж, а на погончиках сияла золотом одна поперечная полоска, что значит — передо мной находится старшина. По виду нормальный и справный хозяйственник из станицы, может, бывший участковый, отправленный в командировку. К таким людям я всегда уважение испытывал, так как очень уж они мне нашего старосту деревенского, Никиту Демидова, напоминали, такие же основательные, хозяйственные, расчётливые и в меру прижимистые.

— Добрый вечер, — вежливо ответил я и, присев на лавку напротив гостей, обратился к хозяйке: — Мне бы поесть чего.

— Вот‑вот куриный бульончик готов будет, пару минут обожди, — ответила она и отошла к печи.

— Ну что, — неодобрительно покосившись на водку, обратился я к старшине, — за оружием и документами пришёл, взводный?

— Точно так, за стволами казёнными и военными билетами. — Старшина подкрутил ус.

— Забирай, — выложил перед ним два военника и кивнул в угол комнаты, где валялись подсумки и карабины, — и охламонам своим передай, чтоб про насилие и не думали больше. Это я ещё добрый, а другой просто пострелял бы их как курчат, и ничего бы ему за это не было.

— Понятно. Раз такое дело, может быть, спрыснем договорённость? — Территориал взял в руки бутыль.

— Нет, мне сейчас не до того, старшина. Болею, а всё, что хотел сказать, я уже сказал.

— Так, а чего ты меня тогда звал, гвардеец? Отдал бы оружие бойцам сразу, да на этом и разбежались бы. Чего меня‑то дергать? У меня и своих дел в роте хватает.

— Хотел посмотреть, кто у них командир. Был бы жлоб какой, стволы не вернул бы, а ты, старшина, сразу видно — нормальный человек, и это не твоя вина, что у тебя во взводе такие ушлёпки служат. Опять же, пусть они поволнуются, а ты их спасителем будешь. Вернёшься в расположение роты, и будет у тебя два бойца, которых ты лично прикрыл и которые тебе по жизни обязаны. Разве плохо?

— Раз так, — протянул он, — тогда да, конечно.

— Бывай, старшина, — протянул я ему через стол свою руку.

— Выздоравливай, сержант, — пожал он мою ладонь и, взвалив на себя оружие своих непутёвых солдатиков, отправился восвояси.

За ним, было, намылился и староста, но я придержал его:

— Погодь, дедушка.

— Что? — Он вернулся на лавку.

— Ты в курсе, что Фёдор Карпов, муж знахарки Елены, находится в плену у карачаев?

— Нет, — помотал он головой. — Знаю только, что он на охоте пропал.

— Вот теперь будешь знать. Фёдора держат в ауле Джага, и надо его домой вернуть. Этим у вас, как и везде, община должна заниматься, а ты в общине местной самый главный. Что думаешь по этому поводу делать и как намерен односельчанина выкупать?

Староста несколько секунд молчал, видимо, о чём‑то размышлял, и сказал:

— Бесполезно, там дикари сидят, которые никому не подчиняются. В других аулах можно договориться, размен пленников сделать или выкупить человека, а с этими так не выйдет. Полные отморозки.

— Что, совсем никак?

— Ну, только если какой‑то серьёзный горский клан своё слово скажет, а с нами они дел иметь в любом случае не станут.

— Клан алима Имана Гойгова из Алагира сможет такое слово сказать?

— Не знаю, сержант, — пожал староста плечами, — слышал, что клан влиятельный, может быть, что‑то и получится.

— Хорошо, — откинулся я к стенке.

Местный глава общины встал и, уже уходя, спросил меня:

— А зачем тебе Фёдор, неужели он и в самом деле твой родственник?

— Нет, он мне не родня, но его жена мне жизнь спасла, а я такого не забываю, староста. Долг платежом красен, слыхал про такую старую мудрость?

— Дело твоё, сержант, поступай как знаешь. Если от общины деньги понадобятся или поддержка какая, то обращайся, мы за своего сельчанина завсегда горой встанем.

— Да видел я уже ваше вставание, — пробурчал я, — дом Карповых почти в самом центре посёлка стоит, в него три урода посреди бела дня ломятся, а от всей общины ни одного мужика рядом не оказалось. Что так, старейшина?

— С Бебутом ваши солдаты были, а это новая власть, и тут надо осторожно, мало ли что, — быстрой скороговоркой проговорил староста и юркнул за дверь.

Местный глава ушёл, а хозяйка покормила меня наваристым бульоном и, когда я опять улёгся на кровать, окликнула:

— Солдат, а тебя как зовут‑то?

— Александр.

— И что, действительно постараешься мужа моего вытянуть из плена или так, для красного словца твои речи были?

— Постараюсь что‑то сделать, хозяйка, — повернувшись на бок, ответил я и сам спросил: — Расскажи про ваши места, а то третий день здесь нахожусь, а что окрест находится, ничего не знаю.

— Да рассказывать и нечего особо, живём, как и везде люди живут. После чумы, кто уцелел, по лесам разбежались, а потом Хаос пришёл, и начали люди друг друга за просроченную банку тушёнки убивать. Нам‑то, кто здесь на отшибе жил, ещё ничего, вполне нормально было: выстроили стену вокруг посёлка и отбивались от всех находников, а вот кто в городе находился, тем тяжко пришлось. Как власти не стало, так весь Пятигорск общины национальные поделили. В Свободе и Горячеводском черкесы закрепились, в центре — чеченцы, а в Белой Ромашке, Новопятигорске и Бештау казаки и русские с армянами окопались. Несколько лет всё тихо было, как‑то уживались, но потом вайнахи с гор своих земляков вызвали, и столько крови пролилось, что не приведи Господи такого разбора. Так мне дед рассказывал, он тогда как раз старостой в Золотушке был и водил всех наших мужиков на помощь своим.

В это время заплакал ребёнок, и, укачав его, знахарка продолжила свой рассказ:

— Горцев всё же выбили, лет пять резались, но одолели их. Потом меж собой рознь была, и года три враждовали, и так до тех пор, пока нынешнего князя не выбрали, Олега Нестеренко. С тех пор живём тихо и только набегов опасаемся, а как у горцев война с Халифатом началась, так и совсем хорошо зажили. Вся торговля между горцами и вами через наш город идёт, а значит, и прибыль с этого имеется.

— А что, много людей в вашем княжестве Пятигорском проживает?

— Откуда же я знаю, — пожала плечами женщина, — это, наверное, только сам князь и его ближние люди ведают. У нас в Золотушке человек четыреста пятьдесят живёт, в Скачках, что неподалеку, ещё триста, а дальше, в самом городе, говорят, около пятнадцати тысяч жителей. Да и то такое многолюдство только за счёт молодёжи, что из лесных посёлков в большой мир выходит.

— И чего же они свои леса покидают?

— А ты зачем свой посёлок покинул? — усмехнулась она. — Я же вижу, что деревенский ты, а не городской. Наверное, молодежь поближе к цивилизации хочет быть. Бебут, например, как раз из таких, лет шесть назад у нас появился и сразу в дружину подался. Мечтал десятником стать, да куда там, человек гнилой, вот и сидел в самом низу да пакостил кому мог по мелочам.

— А чем живёте здесь? Производство какое‑то есть или добыча чего полезного?

— Живём сельским хозяйством, охотой и производством меховой одежды. Промышленности не имеется, хотя князь хотел какое‑то предприятие восстановить. Пару лет назад инженеров искал и механиков, но ничего у него не получилось.

Снова захныкал ребёнок. Елена запела колыбельную песню, и на этом наше общение в тот день окончилось.

Глава 27. Северный Кавказ. Станица Зольская. 05.05.2060

В доме знахарки Елены я прожил ещё четыре дня, а как только почувствовал, что твёрдо стою на ногах, и болезнь окончательно отступила, закинул на плечи РД, оставленный моими камрадами, и двинулся к своим. На прощание, увидев взгляд, каким меня провожала хозяйка, я ещё раз подтвердил свои слова о том, что постараюсь вызволить её супруга из плена, и, поблагодарив за всё хорошее и доброе, вышел на дорогу. Мне повезло, от Золотушки добрался до Пятигорска на телеге старосты Трофима, а от города до Иноземцева, где раскинул свои палатки Кавказский корпус, — с табунщиками, перегонявшими два десятка лошадей для нашего обоза.

Попав на территорию лагеря, я обратил внимание, что в расположении что‑то не так, как всегда. В чём же странность, что не так? Вроде бы всё как обычно, палатки на окраине хорошо укреплённого посёлка, на въездах охрана из штурмовиков, а перед штабом корпуса, сборно‑щитовым домиком, флаг Конфедерации на ветру развевается. Что привлекло моё внимание? Я остановился и, не торопясь к себе в батальон, ещё раз огляделся. Вот оно! Мать честная, на ровном поле за лагерем стоял самый настоящий самолёт, и если я правильно помнил картинки из своего ноута, то это не что иное, как Ан‑2, «кукурузник». Вот это да, прогресс прёт вперёд семимильными шагами! Значит, хоть какой‑то летательный аппарат смогли собрать, зашибись. Постоял я, поглазел на это чудо воздухоплавательной техники и двинул к себе.

Войдя в палатку, отведённую под нашу группу, я застал не характерную для нас суету. Все как один бравые бойцы спецназа сидели на своих местах и занимались тем, что подшивали подворотнички и пытались привести в порядок свой самый лучший камуфляж.

— Здорово, братва! — поприветствовал я товарищей и сбросил РД на свободные нары в уголке.

— Мечник вернулся.

— Привет, сержант.

— Выздоровел всё же…

— Нормально, ветеран с нами.

В группе оставалось девять человек, и парни мне были рады — хорошо это и душу греет. Присев, я оглядел бойцов, вернувшихся к своему занятию, и спросил:

— Что за дела, воины, парад, что ли, намечается?

— Намечается, — откликнулся Север, — говорят, что сам Большой Папа нас навестить планирует.

— Симаков‑старший, что ли?

— Он самый. Завтра самолёт прилететь должен.

— А этот, что на поле стоит, что привёз?

— Это наша зарплата прилетела, вечером раздавать будут. В горах‑то нам денежки ни к чему были, а здесь хоть какая, а цивилизация. Опять же, в Пятигорске девок молодых много и питейные заведения имеются. Пока на границах тишина, начальство желает, чтобы храбрые воины отдыхали душой и телом. Кроме того, на нём и безопасники прибыли, которые должны покой и жизнь президента беречь. Всё же не абы кто, а сам глава государства в гости ожидается, встреча должна пройти как по нотам и без всяких непредвиденных случайностей.

— Понятно, теперь вопрос другой. Отряд Гойгова ещё здесь?

— С утра были здесь, — перекусывая нитку, вновь отозвался Север, — только ушли уже, наверное. Для них война продолжается, старейшина собрал, кого смог, и теперь обратно в свои горы возвращается.

— Где они остановились?

— Из нашей палатки налево, седьмая по правую руку.

Быстренько проскочив между палаток в указанном направлении, застал покидающих наш лагерь горцев — десятков семь бойцов, направляющихся к выходу. Замыкал их колонну сам старейшина, так же как и все его воины, в чёрной горке, с оружием и рюкзаком на плечах. Успел всё же. Разговоры долгие вести было некогда, и, кратко объяснив алиму суть моей просьбы, я получил ответ, что дело будет решено в самом скором времени. И я, прощаясь, пожелал старейшине и его бойцам удачи.

На следующий день, ближе к полудню, весь личный состав Кавказского корпуса выстроился на утоптанной площадке возле полевого аэродрома. По правому флангу, в окружении немногочисленной свиты, — сам комкор, тридцатилетний обрюзгший мужчина в новеньком сером мундире, в погонах генерал‑майора, дальше — все мы, стоящие неровными коробками воины корпуса. Первыми стоят штурмовики, за ними территориалы, дальше каратянцы, а в самом конце, как сироты какие, мы, всё, что осталось от элитного гвардейского батальона спецназначения, восемьдесят девять солдат и сержантов, два прапорщика и один офицер, наш комбат.

Простояли мы без малого два часа, и, наконец, рядом с первым «кукурузником» приземлился второй. Открылся люк, экипаж второго самолёта сноровисто подтянул к нему небольшую лесенку, и появился он, наш Верховный Главнокомандующий собственной персоной, стройный и подтянутый дядька пятидесяти пяти лет. Выглядел он так же, как и на своих портретах, в изобилии украшающих стены кабинетов всяческих ответственных работников по всей Конфедерации. Те же самые очки в тонкой оправе, та же самая бородка клинышком, умное лицо, седые волосы, строгий серый костюм, а в руке неизменная инкрустированная трость.

В сопровождении трёх офицеров Генштаба в полковничьих чинах, думается мне, замаскированных офицеров госбезопасности, он неспешно направился к нам, и над полем разнеслась команда комкора:

— Смирно! Равнение на середину!

Музыки у нас не было, плаца ровного тоже, и, пройдя по утоптанному в землицу гравию, комкор направился к Главкому. Симаков‑младший хотел выглядеть браво перед своим отцом, но на подходе стушевался, голос его резко охрип, и, как‑то невнятно доложившись, он понурился и пристроился позади сопровождающих президента полковников.

Президент, сделав вид, что в упор не замечает своего первенца, медленно, не торопясь, как на прогулке, направился вдоль строя. По его невозмутимому виду нельзя было понять, о чём он думает в этот момент и ради чего, собственно, покинул столицу и совершил столь дальний перелёт. Он прошёл мимо штурмовиков, миновал территориалов и каратянцев, а напротив Ерёменко, стоявшего без движения и преданно поедавшего начальство глазами, остановился. Рядом с ним, буквально в двух шагах, замерли офицеры свиты, а позади, как не пришей рукав, неловко переминался с ноги на ногу комкор.

Ну, сейчас начнётся, подумал я и скосил глаза на наш строй. Слухи о строгости президента ходили самые что ни есть устрашающие, и то, что он не любил разболтанность и неопрятность в одежде, знал каждый солдат в Конфедерации. Мы для него просто идеальные в этом плане жертвы, так как, несмотря на все наши усилия привести форму в порядок, видок у нас был затрапезный. На кого ни глянь в нашем строю, у всех недостатки какие‑то имеются: то пуговиц нет, то заплатки на самом видном месте, а то и берцы кушать просят. В общем, с виду самая натуральная банда. Хотя человек он всё же не глупый, должен понимать, через что мы прошли. Посмотрим, что будет, а нам бояться нечего, так как дальше фронта не пошлют.

Симаков‑старший, так и не сказав комбату ни единого слова, возобновил своё продвижение вдоль строя. Так же неспешно прошёлся до самого его конца и направился на середину. Вот он оказался напротив меня, буквально метрах в пяти, обернулся и, ещё раз оглядев наш негустой трёхшереножный строй, громко сказал:

— Воины‑гвардейцы, благодарю за службу!

Никто нас к этому не готовил, но грудь сама собой вобрала в себя воздух, на миг задержала его и выдохнула:

— Служим Конфедерации, товарищ Верховный Главнокомандующий!

Главком кивнул одному из полковников, который держал в руках небольшой чемоданчик, и тот без промедления его открыл. Там лежали первые наградные знаки нашего государства — чёрные кресты с перекрещенными мечами серебристого цвета. Это был Кубанский Крест, и мы, все те, кто уцелел в боях за Нальчик, Нарткалу, Алтуд, Советское и Карагач, вошли в первую сотню получивших эти награды. Наш президент начал с конца строя, каждому из нас жал руку и вкладывал в ладонь небольшой, покрытый эмалью кусочек металла. Вся процедура награждения прошла всего за десять минут, но эти минуты тянулись для каждого из нас очень и очень долго.

Возле Ерёменко Симаков‑старший задержался, кивнул ему так, как если бы узнал его, и отвёл его в сторону. Несколько минут, на виду у всего строя, они беседовали один на один, и о чём шёл разговор, не знал никто.

Глава государства направился дальше, а Ерёменко встал в строй и бросил очень нехороший взгляд в сторону нашего комкора. В свете того, что я знал и слышал, можно было предположить, что дела Геннадия Симакова очень плохи. Видимо, пока претендент на президентский трон находился вдалеке от столицы, Симаков‑старший смог разрешить все свои вопросы с богатейшим Приморо‑Азовским районом и теперь мог не опасаться предательства со стороны своего старшего сына. По крайней мере, именно такие думки посетили меня, а уж как оно было на самом деле, можно только догадываться.

На импровизированном плацу мы простояли около часа, после чего президент отправился в гости к местному князю, а нас распустили по палаткам. Я сидел на спальнике и вертел в руках свою самую первую в жизни награду — чёрный крестик с перекрещенными мечами. Эх, награда — это хорошо, только радости в тот момент у меня от неё не было никакой — я вспоминал своих камрадов, сгинувших на полях сражений, не доживших до сегодняшнего дня. Сколько раз так бывало, что хочешь о чём‑то спросить кого‑то, по привычке смотришь туда, где он должен быть, на его спальное место, а там совершенно другой человек находится. В такой момент чувствуешь себя несколько виноватым, и, хотя я понимал, что вины моей в том, что я выжил, а кто‑то нет, не имеется, напряг в душе всё же был.

Президент покинул нас на следующее утро, сразу по возвращении из Пятигорска. По корпусу пронёсся слух, что на смену нашему Наполеону, я имею в виду Гену Симакова, в течение двух недель должен прибыть генерал Крапивин, самый результативный наш военачальник. В отличие от наших бойцов, постоянно обсуждавших, как славно они заживут при новом начальстве, лично у меня это известие радости не вызывало. Почему? Можно и объяснить. Крапивин генерал хороший, спору нет, но он человек действия, и в то время, когда Симаков‑младший будет тупо сидеть на месте, он непременно постарается перейти к активным действиям. Оно мне надо? Правильно, совсем не надо. У меня цель одна — до окончания контракта дотянуть, и если нынешнего комкора можно было бояться за тупость и глупость, то следующего — за его активность и инициативу. Грело только то обстоятельство, что Крапивин ценил жизни солдат, и если рисковал, то вполне обдуманно, и каждый шаг просчитывал заранее.

Итак, начальство отбыло, и мы ожидали, что нам непременно дадут небольшой отпуск или увольнение на пару деньков, но судьба‑злодейка распорядилась совершенно иначе. От отряда Гойгова, всё же сумевшего прорваться в родные горы, по рации, выделенной от щедрот корпуса, поступила информация, что по правому берегу пограничной реки Малки скапливаются крупные силы противника. В основном это были отряды под командованием Алиева и несколько миномётных батарей Халифата. По мнению алима, противник хотел перейти границу и атаковать город Пятигорск. Наш пока ещё начальник Гена Симаков впал в какую‑то прострацию, и несколько дней мы ждали, когда же он отдаст приказ на выдвижение к границе. Наконец комкор дал отмашку, и войска корпуса пришли в движение.

Делать нечего, приказ есть приказ. Отдых и увольнительные снова откладывались на неопределённый срок, и мы, привычно взвалив на плечи рюкзаки и пополнив боезапас, опять направились юг. Кроме нас, к границе выдвигались два батальона территориалов, сотни четыре бойцов, готовых в любой момент сбежать с поля боя, двести каратянцев, ждущих своего возвращения домой, и сотня самых лучших дружинников пятигорского князя. Планировалось, что наши войска должны занять оборону на развалинах станицы Зольской и из этого места проводить постоянную разведку в сторону границы, да не тут‑то было, так как руины поселения уже находились под контролем передовых «индейских» отрядов.

Однако мы были отдохнувшие и силу за собой чувствовали. Наш батальон по приказу комкора вырвался несколько вперёд от основных сил, которые нехотя плелись по дороге вслед за нами, и, пользуясь густыми вечерними сумерками, тихо вошёл в Зольскую. Здесь, на руинах, мы и зарубились с «индейцами» Алиева.

Моя группа, в которой я был временно назначен командиром, ворвалась в одно из зданий в центре станицы, где остановились на ночёвку спокойные и не чуявшие никакой беды горцы, и началась работа. Я шёл впереди своих бойцов, и первым на моём пути оказался часовой, который только выходил на свой пост. Дабы не привлекать внимания остальных вражеских бойцов, паливших в центре развалин костёр и готовивших себе ужин, я притаился за углом одной из комнат на входе и дождался, пока противник появится передо мной. Что‑то напевая, плотного телосложения мужик, одетый в маскхалат, с автоматом на плече, прошёл мимо, и я бросился ему на спину. Рука привычно зажимает рот, а нож, пробивая ткань одежды, вонзается ему между рёбер и проворачивается в расширяющейся ране. Горец дёрнулся, засучил ногами, и я, подождав, пока он затихнет, и сбросив его тело на груду кирпичей под ногами, маякнул своим парням, чтобы они занимали огневые позиции.

Мы готовы и ждём, что бой начнут группы, которыми руководит сам комбат. Наконец ударили все три пулемёта, которые оставались в нашем батальоне. Сейчас они направлены на основную группировку горцев, засевших на южной окраине поселения. Вторя пулемётам, гремят разрывы гранат, а наша группа из автоматов косит тех, кто является нашей целью. На фоне костерка, возле которого они сидят по кругу, «индейцы» просто отличная мишень, и у нас всё как в тире получилось: выстрел, попадание, трупак.

Все враги убиты, а от комбата прибежал посыльный. Приказ Ерёменко ясен и прост — выставить посты, устраиваться на новом месте и готовиться к завтрашнему бою, который в любом случае неизбежен. Нормальный приказ, и, учитывая, что ближе к утру подойдут основные силы корпуса, всё складывается для нас очень неплохо. Осваиваемся в захваченном здании, грабим убитых и собираем боеприпасы, благо, что и у нас, и у горцев оружие в принципе одно и то же — пережившие все возможные катаклизмы «калаши», карабины и большое количество гранат. Сажусь на ещё не остывший труп молодого парня в какой‑то домотканой одежде, видимо, он с дальнего аула за подвигами недавно спустился. Поворошив в костерке уголья, пододвинул к себе поближе железный котелок, в котором варились куски баранины, и обратился к своим бойцам:

— Кто жрать хочет? Парни, налетай, пока горячее.

Никто не отозвался, а я ничего, посидел и перекусил. Пока суть да дело, ночь провели спокойно, наступило утро, а подкрепления мы так и не дождались. Комбат терзал рацию, а ответ был один — держите развалины и проходящую через них дорогу, подкрепление вот‑вот будет. Ладно, приказ есть, закрепляемся и ждём гостей, которые не замедлили появиться.

Часам к десяти утра показались передовые разведывательные группы «индейцев». Их подпустили поближе и посекли из пулемётов. Наваляли около десятка вражеских бойцов, но на этом эффект внезапности исчерпал себя полностью, и пришлось биться в полную силу. Горцы подтянулись к станице, скопились в лесах, разросшихся вокруг за последние десятилетия, и окрестных карьерах, оставшихся от старых времён, и после полудня предприняли на наши позиции первую и последнюю свою атаку.

Мелкие вражеские группы, как правило тройки и пятёрки, просочились в окраинные развалины, закрепились и начали выкуривать нас из станицы. Как могли, мы огрызались, но нас было мало, а три наших пулемёта против всей огневой мощи наступающих играли не очень. Два часа мы сдерживали «индейцев» и в итоге, потеряв несколько человек, откатились сначала на другой конец поселения, а затем на левый берег небольшой речушки Золки.

На наше удивление, вслед за нами воины Алиева не ломились, засели в Зольской и перегруппировывались. Так прошёл этот, ещё один поганый денёк. Вслед за ним пролетела и холодная весенняя ночь, которую мы провели в лесу по левому берегу реки. Подкрепления всё не было.

Утро началось с мощного миномётного обстрела, и по растущему вдоль дороги лесу, в котором мы закрепились, пронеслась череда разрывов. В такой ситуации всё, что ты можешь, это зарыться в какую‑нибудь промоину или разрытую дикими кабанами яму, вжаться в землю и молиться всем известным тебе богам, чтобы пронесло, чтобы смерть, падающая на тебя сверху, в очередной раз промахнулась. Противный визг мин, которые ударяются о стволы деревьев, взрыв и смерч осколков, сшибающих сучья и срезающих ветки, заполоняют пространство. Что‑то горит, и густые клубы дыма заволакивают всё вокруг. Ни черта не видать, вонючий дым забивает лёгкие, и сквозь гарь разносится уверенный голос комбата:

— Всем отход! Командирам групп проконтролировать, чтоб никто здесь не остался! Живей, парни!

Батальон, вернее, то, что от него осталось, опять отходит, и через несколько километров, невдалеке от совсем недавно разрушенного моста через речку Этока, мы обнаруживаем неплохо подготовленную позицию, по виду покинутую всего полчаса назад. На высотке посреди дороги, в полукилометре от реки, в полный профиль вырыты окопы и имеется несколько хороших блиндажей. Вот оно, значит, чем территориалы и каратянцы занимались вместо того, чтобы нам на помощь прийти. Козлы! Твари! Курвы! Сдали нас вчистую.

Мы хотим отойти за речку, но горцы тоже не дураки, уже обошли нас по флангам, и все подходы к воде плотно простреливаются из пулемётов и снайперами. Нам остаётся только закрепиться на позициях, оставленных нашим отступившим подкреплением.

— Вот и всё, отбегались, — прошептал лежащий неподалёку от меня Север. Он посмотрел на меня и спросил: — Что же это такое? Сержант, за что же нас сдали?

— Наверное, слишком хорошо воевали, боец, а Гена Симаков таких, как мы, никогда не любил. Вот и отгребаем теперь по полной.

— Как же так можно, сержант, нам же его отец только несколько дней назад руку жал?

— А вот так, Север. Такие люди, как Гена, с высокой горки на всё плевать хотели и действуют по старой пословице «Кто выжил, тот и прав». Что ему наша жизнь, так, монетка разменная. Мы сгинем, а потом он сможет сказать, что мы проявили самовольство, возгордились наградами и потому погибли. Ему уже всё равно, он с корпуса уходит, а отцу его небольшая шпилечка. И по фиг, что мы люди живые, главное — он себя потешить сможет и Крапивина, который ему на смену придёт, самого лучшего подразделения лишить.

— Значит, мы здесь сдохнем?

— Подожди, братишка, — подбодрил я парня, — нам бы до ночи дотянуть, поле проскочим и через речку переправимся, а там до Пятигорска всего ничего, один марш‑бросок.

— Это как в Нальчике? — Глаза парня заблестели надеждой.

— Да, — подтвердил я, а сам подумал о том, что до темноты мы вряд ли продержимся, но это я так думаю, а парни мои, которых семь человек осталось, должны верить в удачный исход этого боя.

Первые наскоки горцев мы отбили, а затем они всё же подтянули эти грёбаные миномёты, и дело приняло совсем другой оборот. Нас с комбатом и связистом Костиком Свиридовым привалило в блиндаже, и я потерял сознание.

Очнулся оттого, что совсем рядом раздавалась гортанная речь кавказцев. Говорили двое на каком‑то своём наречии, и, если судить по интонациям, они о чём‑то спорили. Я открыл глаза, полная тьма, а на веках земляная пыль, пока проморгался, голоса отдалились, а затем исчезли. Рядом кто‑то глухо застонал, и, поводив руками, я нащупал что‑то большое и тёплое. Это было тело нашего комбата, который тоже был жив. Он прерывисто дышал, из горла вырывались неразборчивые стоны. Еле повернувшись на бок, я смог добраться до кармана, вытащить спички и одну из них с третьей попытки зажечь.

Огляделся. Блиндаж рухнул, но во время обстрела мы находились под опорной балкой и, видимо, только поэтому остались живы, я контужен и могу попробовать откопаться, а вот у Ерёменко дела плохи — бревно, упавшее с перекрытия, разбило ему левую руку и голову задело. Было бы пространства побольше, попробовал бы его перевязать, а так придётся сначала на поверхность выбраться.

Прислушался, посторонних звуков наверху нет, и в направлении выхода начал растаскивать мусор и землю, обвалившуюся на нас. Сколько проработал, не знаю, мне показалось, что прошло не менее часа. Вымотался полностью, а работу и наполовину не сделал, упал на ту грязь, которую отгребал, и попробовал отдышаться. В это время на поверхности зашуршала земля, осыпавшаяся под ногами людей, я напрягся и услышал тихий голос сержанта Ахмедова:

— Эй, комбат, ты жив?

— Исмаил, это Саня. Ты один?

— Мечник, выжил, молодца. Со мной двое, Север из твоей группы и Бурый из моей. Полковник жив?

— Да, но состояние плохое.

— Жди, сейчас мы вас откопаем.

Спустя двадцать минут, вытянув тело полковника с помощью Исмаила, я выполз наружу. Ерёменко в ночной темноте, как могли, перевязали, погрузили на плащ‑палатку и, обходя по большой дуге недалёкую рощицу, где горели костры горцев, направились к речке, за которой должны были быть наши войска.

Глава 28. Северный Кавказ. Посёлок Иноземцево. 11.05.2060

Я сидел на лавочке возле палатки и гладил по голове молодую чёрную овчарку, которая прибилась к нашему полупустому лагерю пару дней назад. Умная собака уворачивалась от рук и, видимо чуя, что на душе у меня не спокойно, пыталась лизать мои ладони. Мне вспоминалась прошедшая неделя.

Через речку Этоку мы перебирались тяжело. Сама по себе она небольшая, в сухое лето, наверное, можно пройти с берега на берег, не замочив колен, однако сейчас, после прошедших в верховьях гор дождей и таяния снегов, она была полноводна и бурлива. Ко всему этому добавлялось то обстоятельство, что с нами был комбат под сотню кило пока ещё живого веса. Пройдясь по берегу, мы нашли пару брёвен, связали их вместе ремнями, погрузив поверх этого убогого плотика так и не пришедшего в себя Ерёменко, столкнули плавсредство в воду и, придерживая плот руками, стали переправляться через поток. Мы были уставшие, измождённые, но не сдавались и, помогая и поддерживая друг друга, через час выбрались на левый берег Этоки.

Светало. Брёвна, не сдерживаемые больше ремнями, отправились дальше по течению, а нам предстояло дотянуть нашего командира в расположение воинских частей корпуса, где его могли бы быстро доставить в санчасть и оказать всю необходимую медицинскую помощь. Только тронулись в путь, как нас остановил лязг передергиваемых затворов и окрик:

— Стой, кто идет?!

— Спецназ Кавказского корпуса, — откликнулся Исмаил.

— Какой спецназ, они же к горцам переметнулись!

— Вы что, совсем тут офигели? Мы там гибнем, а вы нас за предателей держите? — со злостью спросил адыг.

— Ничего не знаю, разоружайтесь и руки в гору, а не то стрелять будем.

— А сами вы кто?

— Дружина Пятигорска.

У нас при себе было три автомата, четыре пистолета и пара гранат, не густо, и, повинуясь команде, мы бросили оружие перед собой и подняли руки вверх. Можно было бы и побегать по лесу, оторваться от тех, кто нас задержал, но с нами раненый командир, и это полностью меняло ситуацию.

Из густого кустарника появилось несколько бойцов с синими повязками на рукавах камуфляжа. Нас повязали и, подгоняя прикладами автоматов в спины, погнали по тропинке, еле заметно петляющей меж деревьев. Прошагав пару километров, вся наша группа вышла на большую поляну, где у местных воинов был разбит временный лагерь. Комбата, всё так же тихо постанывающего на плащ‑палатке, поволокли дальше, а нами занялся местный сотник, суровый мужик с лицом, покрытым мелкими оспинами.

— Ну что, спецназ, — сотник подошёл к кряжистому дубу, у которого нас усадили, — к врагам переметнулись?

— Что за хрень, дружинник? — спросил я его. — Мы приказ выполняли, Зольское захватили, подкреплений ждали, а вы нас кинули. Двое суток наш батальон более тысячи горцев держал, а помощи так и не дождались. Сотник, сообщи о нас в штаб корпуса, там знают, как на самом деле всё было.

— Если вас в штаб корпуса сдать, сержант, — ухмыльнулся сотник, — то всех четверых сразу к стенке поставят и лоб зелёнкой намажут. Ваш комкор выходил с нами на связь, и мы имеем приказ без разговоров расстреливать всех спецов, решивших обратно переметнуться.

— Тогда зачем с нами разговоры ведёшь, расстреливай, раз такое дело.

— Успеется, для начала надо разобраться, что происходит, а то странностей вокруг много, и я их не понимаю.

— Комбата нашего куда уволокли? Не в расположение частей корпуса?

— Нет, он у нашего лекаря на соседней поляне, тот в деле своём понимает хорошо, и, думаю, ваш полковник выживет.

Командир пятигорцев ушёл, а мы всё так же сидели у дуба и не понимали, что же такое происходит в родном корпусе. Ладно, Гена на нас озлился, подставить решил, как‑то своего отца очернить и Крапивину бяку сделать, но расстреливать без суда и следствия тех, кто до конца выполнял его приказ, — это перебор. И так ситуацию вертели, и эдак, но никакого логичного объяснения происходящим событиям так и не нашли. Что творится, непонятно, стрельбы не слыхать, а значит, и боя нет, хотя горцы уже должны были в наступление перейти. В лесу стоит тишина, на поляне только мы да десяток дружинников во главе со своим командиром и радистом.

Глядя на это окружающее нас спокойствие и не в состоянии хоть как‑то повлиять на происходящие вокруг события, мы прижались к стволу дуба и задремали. Спустя пару часов нас разбудили, и снова рядом с нами оказался пятигорский сотник:

— Подъём, спецназ.

Открываю глаза — что такое, что за суета, вся поляна забита вооружёнными дружинниками, а нам руки развязывают.

— Что случилось? — только и спросил я местного командира.

— Гена Симаков на сторону противника переметнулся.

— Да ну? — удивился я. — С какой стати? Он хоть и сволочь по жизни, но в Конфедерации фигура влиятельная, и ему это ни к чему. Откуда информация?

— Наш разведчик доложился, что у брода через Этоку Симаков‑младший с Алиевым встречался. Горцы беспрепятственно переходят на наш берег и двигаются по дороге на Пятигорск. Некоторые подразделения вашего корпуса идут вместе с ними. Кроме того, из резиденции князя сообщили, что в Иноземцеве идут бои, а сам комкор объявил, что существовал заговор против президента, и сейчас там мятежников уничтожают.

— Кого он виновными объявил?

— Вас, штурмовиков, начальника штаба Рябова и представителей госбезопасности. В общем, кто есть кто, мы уже разобрались, и теперь остаётся только выстоять до подхода Крапивина и войск, которые с ним по основной транспортной магистрали от Минеральных Вод выдвигаются. Нужны сутки, а потому, гвардейцы, получайте своё оружие и решайте сами, куда вы пойдёте, или с нами на Пятигорск, город защищать, или на Иноземцево к своему лагерю.

Разобрав свои стволы и пустые разгрузки, переглянулись, обсудили ситуацию и решили идти за дружинниками, которые должны были обогнать двигающихся по дороге боевиков и закрепиться по левому берегу реки Подкумок. Местный сотник наше решение одобрил, а его бойцы поделились с нами боеприпасами.

Спустя несколько часов, обогнав «индейцев» и перешедших на сторону врага территориалов, мы оказались у моста через Подкумок. Позади нас — бывшая улица Дзержинского, а впереди — большой мост, который должен уцелеть в любом случае. Других транспортных переправ через реку нет, все порушены ещё в Хаос, а нам в скором времени придётся в наступление переходить. Силы наши небольшие, триста дружинников, пара миномётов калибром 82‑мм, да пяток пулемётов. На подходе ещё около полутысячи ополченцев и княжеская охрана, сотня отличных воинов. Все они идут из нынешнего центра города, из района Бештау. У противника после предательства комкора более двух тысяч солдат и около тридцати пяти 120‑мм миномётов. Силы явно неравны, но мост держать всё же полегче, чем позицию в чистом поле, и чего действительно стоит опасаться — это вражеских артналётов и обходных манёвров по бродам, наличествующих вверх и вниз по течению.

На мосту уже были укрепления — несколько блиндажей, окопы вдоль развалин и парочка основательных бетонных дотов, в которых стояли пулемёты, не станкачи, правда, а обычные ПКМы, но и они могли остановить любую пехотную массу вражеских войск. По большому счёту мы здесь были не нужны, и на этой позиции остались только полсотни бойцов из местной дружины. Всем остальным защитникам города — задача простая: оборонять берега Подкумка.

Нас определили в группу к одному из местных старожилов. Кроме нас четверых, в ней пятнадцать ополченцев, вооружённых кто чем. Тут тебе и три карабина СКС, и «Тигр» с навешенной на него оптикой, и охотничьи гладкостволы, и один непонятно как доживший до наших дней пулемёт Дегтярёва, который я неоднократно видел в фильмах про Великую Отечественную войну. Закрепились в развалинах, сидим ждём, левее нас, в районе моста, несколько раз вспыхивала ожесточённая перестрелка, чуть позже стали слышны миномётные взрывы, и опять стрельба из нескольких сот стволов. Так дотянули до вечера, смогли передохнуть от всех испытаний, выпавших на нашу долю в минувшие дни, и хорошенько подхарчиться из запасов наших новых товарищей по оружию.

Смеркалось, пару раз на правом берегу мелькали вражеские воины, и одного из них местный охотник‑следопыт, которого все звали дед Устин, с одного выстрела снял. Это вроде как обозначил противнику, что здесь пути нет и бродить не надо. Горцы намёк поняли и маячить у нас под носом перестали. Уже в сумерках на той стороне замелькало что‑то белое, по виду полотенце, а затем появился плотного телосложения солдат в нашем армейском камуфляже, который с поднятыми руками направился к охраняемому нами броду. Приглядевшись, я распознал старшину из Пятой охранной роты территориалов, который приходил в дом Елены Карповой забирать документы и оружие своих непутёвых подчинённых.

— Сейчас я его, падлу эту изменную, сниму. — Рядом со мной стоял дед Устин и уже пристраивал на выбитом из стены камушке свою винтовку.

— Погоди, дедушка, — я остановил его, — похоже, свой это человек, послушаем, что скажет.

— Ладно, — убирая свой «Тигр», пробурчал дедок и отошёл в сторонку, — посмотрим, хто енто такой с белой тряпкой над головой. Однако же, если он вам не нужен будет, мне его отдайте.

Тем временем старшина перебрался на наш берег, оглянулся и, заметив, как из развалин, где мы засели, ему машет десятник ополченцев, бегом направился к нам. Территориал заскочил внутрь и сразу же выпалил:

— Не стреляйте, я сдаться хочу.

— Кто таков? — задал ему вопрос десятник.

— Старшина Приходько, Пятая охранная рота.

— Документы есть?

— Нет, остались в расположении роты, в Новопятигорске.

— Кто твою личность может подтвердить?

— Это действительно старшина из Пятой охранной роты, — сказал я.

— Допустим. — Не отводя от Приходько глаз, десятник кивнул и продолжил задавать вопросы: — Как к горцам попал?

— Обычно, — старшина присел на корточки, — как и все. Вчера утром к нам в расположение прибыл комкор Симаков‑младший, построил весь личный состав и объявил, что в Кавказском корпусе мятеж и вскоре к нам на помощь подойдут союзники с гор. Нам‑то что, сказали и ладно, а потом по тревоге подняли и вместе с остальными территориальными подразделениями направили навстречу союзникам. Сегодня соединились, и тут выяснилось, что союзники наши — самые настоящие вчерашние враги, а комкор опять всех построил, и нам зачитали приказ, согласно которому Возрождённый Пророк Магомед назначает его своим наместником на всём Северном Кавказе и Кубани.

Приходько прервался и утёр со лба пот, а десятник поторопил его:

— И что дальше?

— Принесли присягу на верность Новоисламскому Халифату, вот и всё.

— Да как же ты посмел, сволочь?! — В разговор вклинился дед Устин.

— А что делать было, — старшина всем телом подался вперёд, — когда мы в поле стоим, а вокруг «индейцы» с пулемётами позицию заняли. Человек пять отказались, так им головы отрезали, а согласились бы, имели бы возможность к своим вернуться.

— Сколько людей Симаков‑младший увёл?

— Почти тысячу, всех территориалов, миномётчиков, несколько десятков штурмовиков и половину батальона ВБР, который в городе стоял.

— А остальные?

— Штурмовики в Иноземцево под командование Рябова и безопасников перешли, а каратянцы где‑то в горах сидят, ни за кого воевать не хотят и ещё во время ночного перехода от общего строя отделились.

— Сам‑то как сбежал?

— Нашу роту на том берегу поставили следить, чтоб ваши диверсанты в тыл не перебрались. Я к командиру роты переговорить подошёл, чтоб, значит, к своим вернуться. Он меня поддержал и к вам отправил, а сам пятёрку «индейцев», что за нами присматривает, отвлекал.

— И что, вся ваша рота готова обратно вернуться?

— Вся, — закивал старшина. — Служить южанам — это не для нас. Мы хоть и не святые, но у нас дома семьи остались, хозяйство, да и понятие Родина для многих не пустой звук.

— Раз так, то нормально, — одобрил слова территориала десятник и, оставив вместо себя деда Устина, умчался на доклад к начальству.

Этой же ночью мы перешли брод и вышли к позициям Пятой охранной роты. Ожидалось, что именно нам придётся заняться пятёркой горцев, приглядывающих за невольными изменниками. Однако эти тюфяки, я имею в виду территориалов, управились сами, нам работы уже не нашлось, и вскоре вся рота вместе с тремя миномётами и их расчётами перешла на наш берег и усилила оборонительные позиции Пятигорского князя.

Более ни в каких активных военных действиях участия мы не принимали, так как после полуночи появились штурмовики, а к полудню следующего дня — большой тележный обоз, с которым прибыл генерал‑лейтенант Крапивин и, как довесок к нему, четыреста гвардейцев из нашей родной бригады. Самый результативный полководец Конфедерации в очередной раз оправдал своё звание лучшего — с наступлением темноты сразу пошел в атаку. Как проходила битва, мы не знали, так как нас отправили в расположение корпуса. Только позже от раненых бойцов, прибывающих в Иноземцево, кое‑что услышали и смогли представить, что же, собственно, происходило в ту ночь.

Крапивин не стал долбиться в оборону противника в лоб, а, пройдя вдоль горы Машук, возвышающейся над Пятигорском, в районе улицы Фабричной одним броском штурмовых групп форсировал Подкумок и нанёс фланговый удар по всей группировке войск Алиева. Наши солдаты, обманом оказавшиеся на стороне врага, начали сдаваться в плен десятками, а «индейцы», поняв, что дела плохи, бросив миномёты южан, быстрым маршем направились в сторону Зольской. Вместе с ними ушёл Симаков‑младший и семь десятков лично ему преданных солдат. Ну да и хрен с ними, с предателями этими, ещё достанем их, а вот то, что во время своего отступления горцы вырезали полторы сотни территориалов, хотевших сдаться наступающим штурмовикам, помнить стоило особо.

Три дня нас не тревожили, и мы или отсыпались, или дежурили у госпиталя, куда привезли нашего комбата. Что с нами будет, никто из нас не знал, а гадать не хотелось. Мы просто ждали, и вот вчера нас вызвал к себе сам Крапивин, вернувшийся в расположение базы корпуса. Догнать противника наши войска так и не смогли, вышли на границу и остановились. В лагерь постоянно подходили подкрепления и тут же отправлялись в сторону Зольской. Судя по всему, готовилось мощное наступление на Кавказ, но нас это уже не касалось.

Впрочем, сейчас не об этом, а о нашей встрече с генералом. Когда мы все вместе вошли в кабинет комкора, то Крапивин, ссутулившийся пожилой человек в расстёгнутом генеральском мундире, сидел за столом и подписывал какие‑то документы. Стоим навытяжку, ожидаем. Наконец, спустя пару минут, генерал расписался в последней бумажке и поднял на нас свои покрасневшие от недосыпания глаза. Он неспешно оглядел нас и спросил:

— Как настроение, воины?

Ему ответил Исмаил:

— Не очень, товарищ генерал. Сами понимаете почему.

— Конечно, понимаю, — невесело усмехнулся он, — про ваши бои от самой Зольской я знаю, пленные горцы рассказали, как всё дело было. — Генерал почесал небритый подбородок. — Вы отличные солдаты и выполнили свою работу очень хорошо, и даже несмотря на предательство не посрамили нашу воинскую славу. Посему все вы отправляетесь домой, на вашу бригадную базу в станице Павловской, и примете участие в возрождении батальона спецназначения.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал‑лейтенант? — обратился я к Крапивину.

— Да, сержант.

— Что насчёт тел наших павших товарищей, которые в эти дни погибли?

— Через час они будут похоронены в общей могиле, которая готовится за территорией лагеря.

— Разрешите просьбу? — Генерал кивнул, мол, валяй, и я продолжил: — Разрешите наших воинов похоронить отдельно.

Крапивин встал из‑за стола, подошёл ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза, спросил:

— Зачем?

— Мы хотим поставить на месте захоронения своих друзей памятник и сделать эту могилу нашей батальонной святыней.

— Ты считаешь, что все остальные не достойны того, чтобы лежать рядом с вашими погибшими?

— Никак нет, но…

— Нет, сержант, все погибшие в этих боях будут лежать в одном месте, а если хотите поставить памятный знак, то ставьте на общей могиле. Нет никакого разделения меж павшими за общее дело, все погибли по‑разному, но заодно.

— Я понял.

— Раз так, то в канцелярии получите проездные документы и с первым же конным обозом можете отправляться на родину. Идите.

Покинув штаб, мы получили необходимые нам бумаги и отправились на кладбище, расположенное за лагерем. Здесь, в большой яме, вырытой территориалами‑штрафниками, лежали обёрнутые в белую холстину тела погибших. Кто чей, сейчас и не разберёшь, всё происходило очень буднично, без всяких речей, отпеваний и прочих ритуалов. Люди жили, люди погибли, и теперь их место — эта общая могила на краю базового лагеря Кавказского экспедиционного корпуса.

Всё было готово к погребению. Появился офицер, невысокого роста крепыш из разведбата нашей бригады, и с ним наряд бойцов, вооружённых карабинами. Капитан даёт команду, и работяги сноровисто закапывают могилу. Спустя десять минут только невысокий, не более полуметра в высоту, холмик указывает на место захоронения. Вновь звучит команда офицера, солдаты дали в воздух три залпа из карабинов, а мы поддержали этот последний салют в честь павших из своих пистолетов. Капитан с солдатами покинул это место, вслед за ним с лопатами на плече ушли территориалы, и мы остались одни.

Наше тягостное молчание нарушил Исмаил:

— Мне служить всего две недели осталось. Как буду свободен, так на охоту за Геной Симаковым отправлюсь. Сам жить не буду, а гниду эту достану. Матерью своей, которой не видел никогда, клянусь, что убью этого подонка. Если у меня не выйдет, хочу, чтобы им кто‑то из вас занялся. Вы как?

— Согласен, надо гада завалить, — подтвердил я. — Если у тебя не получится, я в работу включусь.

— Да, смерть предателю! — Это отозвался Север.

— По‑любому, а за своих братков посчитаться надо, — соглашается Бурый.

— Раз так, то пошли собираться, завтра возвращаемся в бригаду.

Такими были эти дни. Прищурившись, я посмотрел на весеннее солнышко, выглянувшее из‑за туч, и ещё раз погладил овчарку по голове. Из палатки вышли Север и Бурый с рюкзаками на плечах, и одновременно с ними появился Исмаил‑ага, ходивший в госпиталь.

— Как комбат? — Я встал с лавочки.

— Нормально, пытается разговаривать. Врачи говорят, что знахарь пятигорский, который им занимался с самого начала, просто чудо сотворил, и ему не придётся руку отрезать. Для строя он теперь не годен, но жить сможет вполне нормально. Теперь ему главное отлежаться, слишком много крови потерял и контузия сильная.

— А сам‑то он что говорит?

— Речь у него ещё нечленораздельная, но я ясно разобрал слова «удача» и «рад».

— Что обоз?

— Только нас и ждут. Пошли.

Рюкзаки на плечи — и вперёд. Конный обоз, пять десятков телег, отправляющийся в Конфедерацию, в самом деле уже был готов отправиться в путь. Мы заняли места на одной из повозок, раздалась команда старшего колонновожатого, которому здесь все подчинялись, и мы направились домой. От всего батальона, не считая раненых по госпиталям и тех, кто был в Павловской, нас оставалось четверо, и для нас четверых война была окончена. Настроение не очень, и радоваться особо нечему, но нам повезло, мы выжили и хотели жить дальше, мы были молоды, и перед нами была вся жизнь.

Мечник

Глава 1. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 15.11.2061

Майор Черепанов, затянутый в тёмно‑зелёный армейский камуфляж стройный брюнет, оторвался от ноутбука, на котором что‑то печатал, поднял на меня взгляд и спросил:

— Может быть, всё же останешься?

— Нет, командир, для себя я уже всё решил. Хватит, свой пятилетний контракт отработал честно, а теперь на вольные хлеба хочу уйти. Деньги есть, связи имеются, да и подругу мою, что за морем, в Трабзоне с ребёнком осталась, сюда перетянуть хочу. Построю дом в Гвардейском, отдохну, а там уже и решу, чем заняться.

— Ну, раз так, значит, иди своей дорогой и не отступай. Однако если захочешь вернуться, то прапорщика я тебе в бригаде сразу пробью и в военное училище отправлю. У нас офицеров не хватает, да и с хорошими сержантами проблема. Сам всё знаешь.

Да, это я знал. После похода на Кавказ, где наш экспедиционный корпус умылся кровью, потерял более шестидесяти процентов личного состава и всё тяжёлое вооружение, от нашего гвардейского батальона спецназа в строю осталось только четыре человека. Мы вернулись в станицу Павловскую, где находился базовый лагерь нашей славной Четвёртой бригады, некоторое время отдыхали, и началась обычная служба. Президент Симаков, по сути диктатор нашего государственного образования под названием Кубанская Конфедерация, приказал восстановить наш батальон, и понеслись деньки один за другим.

Мне, самому обычному гвардейскому сержанту Сане Мечникову, дали под командование группу молодых разгильдяев, готовых послужить родине, и за год с небольшим я постарался сделать из них настоящих бойцов. Думается, это у меня получилось очень хорошо. Все пятнадцать человек, находившихся у меня под началом, стали настолько лютыми бойцами, что их даже свои сослуживцы немного побаивались, и не важно, новобранцы или ветераны, всё едино. В душе я гордился этими парнями и передал им всё, что знал и умел сам, а может, даже чуточку больше, поскольку не скупился и за небольшое вознаграждение нанимал в бригаде инструкторов, которые в какой‑либо военной специальности понимали и знали больше, чем отслуживший пять лет сержант.

Завтра заканчивался мой пятилетний контракт, который я в своё время подмахнул не глядя. Я попрощаюсь с парнями, прошедшими со мной очень многое, с бойцами моей группы и с нынешним командиром батальона. Что будет потом? Над этим вопросом я размышлял часто. Но на какой путь мне встать, так до конца и не определился. И не потому, что были какие‑то сомнения, а по той простой причине, что я знал: строить долгосрочные планы в нашем изменчивом мире бесполезно. Человек, в данном случае я, может размышлять о чём угодно, но куда кривая его судьбы вывезет, предугадать нельзя. Впрочем, я верил в свою счастливую звезду и хотел надеяться только на лучшее. Впереди свободная жизнь, игра начинается, но уже сейчас у сержанта Мечникова есть некоторые планы на будущее и несколько козырей в рукаве.

В первую очередь конечно же это деньги, которые у меня имелись. Не много и не мало, но три тысячи золотых конфов наличкой, а это, между прочим, сорок пять килограммов драгоценного металла, и акции некоторых предприятий нашего государства, общей стоимостью ещё в пятнадцать тысяч монет. Пока все это хранилось у нашего бывшего комбата Сергея Ивановича Ерёменко, который после полученных на Кавказе ранений не смог более тянуть на себе командование батальоном, но службу не бросил и сейчас заседал в органах государственной безопасности, заместителем начальника аналитического отдела. Неплохо пристроился полковник, глядишь, и мне это какую‑нибудь пользу принесёт.

Во‑вторых, мои надежды укреплялись тем, что наконец‑то на границах Конфедерации воцарилось относительное спокойствие, которое несло стране долгожданную стабильность и возможность развиваться без угрозы со стороны внешних врагов. На севере — мир, царь Иван подписал пакт о ненападении и, как говорят, тихо спивается у себя в столице, городе Шахты. В Крыму нанесён удар по караимам, и они отступили к западному побережью полуострова. На востоке после сражения под Мокрым Батаем единственная уцелевшая орда дикарей‑«беспределов» всё же обогнула озеро Маныч‑Гудило и ушла в сторону Волги.

Самая главная проблема оставалась на Кавказе, где войска Новоисламского халифата стремились пробиться к нашим внутренним районам. Однако в течение летней военной кампании, блестяще проведённой нашим самым лучшим полководцем генералом Крапивиным, южане были вынуждены отступить. Как вещало столичное радио, главный источник информации в нашем государстве, было проведено сразу четыре наступательные операции, и сейчас, понеся огромные потери, южане вновь откатились на территорию Грузии и Азербайджана. Они потеряли Кабардино‑Балкарию, Аланию, плодородную Рионскую низменность и большую часть Чечни и вновь собирали войска для очередного рывка на север. О мирных переговорах речь пока не шла, халифатцы всё ещё были сильны. Но Крапивин должен был их дожать в течение зимней кампании, и сомнений в том, что Новоисламский Халифат потерпит поражение, не было ни у кого. Опять же Трабзон от них откачнулся и заключил с нашими войсками, вышедшими к Кобулети, временное перемирие.

И третье, что вселяло в меня уверенность в завтрашнем дне, — это то, что я был молод. Мне всего только двадцать два года, я здоров, силён, неглуп, хорошо подготовлен и готов принять любые удары судьбы, выстоять и оказаться победителем. Можно сказать, что это самоуверенность и бахвальство. А с другой стороны, это знание своих сильных сторон.

— О чём задумался? — прервал мои размышления Черепанов.

— О гражданке, командир, — усмехнулся я и сам спросил: — А ты отчего в отставку не выйдешь?

— Что мне там делать, Мечник? Я воин и, кроме как воевать, ничего не умею. Веришь или нет, а я когда одежду гражданскую надеваю, так места себе найти не могу. Батальон — мой дом, и здесь моя родная стихия.

— Понятно, — протянул я. — Ерёменко при встрече что‑нибудь передать?

— Да в общем‑то нет. — Комбат пожал плечами. — Мы с ним по рации частенько общаемся, а вскоре к Павловской телефонную линию протянут — и совсем хорошо будет.

— Насчёт Исмаила что‑то слышно?

Майор нахмурился и ответил:

— Нет, ничего нового. Известно точно, что Гену Симакова в Грузии именно он достал. А вот что с ним потом случилось, неизвестно. Его искали, и, между прочим, очень хорошо, но никто найти не смог. Как в воду Исмаил канул, и, наверное, для него это самый лучший вариант. Всё же он не кого‑то привалил, а старшего сына президента, хоть и предателя, но всё же родную кровь. Как Симаков‑старший отреагировал на это убийство, можно только догадываться, так что, скорее всего, сидит сейчас наш камрад где‑то высоко в горах, вот пусть там и находится.

— Ясно. — Я встал с кресла. — Ну, пойду напоследок по лагерю пройдусь.

— Давай, — кивнул офицер и вернулся к экрану своего ноутбука.

Выйдя из штаба батальона, невысокого и приземистого кирпичного домика на окраине станицы Павловской, я огляделся. Всё как обычно. В палаточном лагере, раскинутом вокруг нескольких улиц, военная суета, хотя большей части нашей бригады здесь нет — кто на Кавказе, кто на Дону, а кто и вообще непонятно где боевую задачу выполняет. Однако два батальона всегда на месте, и, как обычно, над плацем разносится гневный голос майора Максимова, этого человека‑переростка, готовившего для бригады новых бойцов.

Эх! Хорошо‑то как! Я полной грудью вдохнул осенний ветерок и направился в сторону палатки, где находилась наша вторая группа. Воины у меня резкие, и приходится постоянно за ними присматривать, чтобы не залетели в какую‑нибудь нехорошую передрягу. В этом месте я нахожусь последние сутки, и совсем не хочется тратить это время на спор с каким‑нибудь бригадным офицером, у которого в станице на вечерних танцах подругу увели, а потом в грызло сунули, чтоб не пытался на солдата авторитетом и погонами давить.

В расположении группы всё было в норме. Бойцы вернулись с полигона, чистили оружие и слушали льющуюся из подвешенного в углу динамика музыку.

— Сержант, — обратился ко мне один из парней, молодой белобрысый паренёк, позывной которого был Сметана, — когда на стол накрывать будем?

— К вечеру, вместо ужина. Всё купили, что я говорил?

— Так точно! — Солдат шутливо козырнул. — Всё самое лучшее, что в станице на рынке имелось. — Паренёк ухмыльнулся и перечислил: — Водочка и винцо, три ящика пива и фрукты, салаты и хлеба двадцать караваев, колбаска, зелень и рыбка копчёная. Что в списке было, всё взяли.

— Что с мясом на шашлык?

— Замариновали четыре ведра, два с бараниной и два со свининой.

— Норма. — Я присел за столик в уголке, который сколотил специально для себя, и достал из РД, лежащего под ним, свой ноутбук, верой и правдой служивший мне вот уже почти пять лет.

— Мечник, — вновь окликнул меня Сметана, — а кто у нас вместо тебя командиром группы будет?

— Офицеров нет, прапорщиков тоже не хватает, так что сержант Иноков из Третьей роты.

— Это тот, у которого пять ранений было?

— Он самый, между прочим, мой товарищ, так что слушать его как меня. Как поняли, воины?! — Я оглядел сидящих посередине палатки парней.

Бойцы загудели, мол, не переживай, сержант, мы не подведём. Раз так, то можно быть спокойным, хотя намучается с ними Инок, это и к гадалке не ходи, слишком уж лихие парни у меня на воспитании были. Впрочем, это уже не моя забота.

Воткнув адаптер ноутбука в сеть, я включил его и вывел на экран текстовый файл, созданием которого занимался уже три месяца. В нём не было ничего секретного. Но у многих людей он вызвал бы определённый интерес, так как это было полное описание Кубанской Конфедерации на этот год. Сюда я вносил всю известную мне информацию по ресурсам, населению, промышленности и экономике нашего государства. Зачем? Так это совершенно понятно. Я собирался начинать новую жизнь и был просто обязан знать, что и где находится. Начинал с мелочей, а потом так увлёкся, что и парней своих стал напрягать, дабы сведения добывали. Благо народу у нас в бригаде много и он разный, люди со всех концов страны здесь службу тянут. У одного кусочек информации имеется, у другого, а сложи всё вместе — очень полная и точная картина всей нашей державы получается. Плюс имеются старые карты, так что если сведения накладывать ещё и на них, то совсем шикарно выходит.

Сегодня мой труд по землеописанию Кубанской Конфедерации был окончен, до вечернего празднования время ещё есть, и я, в который уже раз, стал просматривать этот файл и по мелочам добавлять в него что‑то новое.

Итак, на сегодняшний день Кубанская Конфедерация состоит из двенадцати районов и столичного округа, прежняя республиканская структура была упразднена нашим диктатором ещё в прошлом году. Самый северный район — Ростовский, очень слабый как в экономическом плане, так и по человеческим ресурсам. Нет ни одного целого завода, но местные жители пытаются знаменитый «Ростсельмаш» восстановить. Людей в тех краях около семидесяти тысяч. Однако постоянно прибывают беглецы со стороны Шахт, и для нас это очень хорошо.

Восточный район — Ставропольский — имеет три населённых анклава — Невинномысск, Минеральные Воды и Пятигорск. Промышленности нет, но людей чуть более ста тысяч, и идут поселенцы из других уцелевших городков Ставрополья.

Это два самых отдалённых района. Остальные десять — внутренние, те, которые ранее, ещё до чумы и Хаоса, входили в Краснодарский край, и только Керчь была владением Украины. Самый мощный район — это конечно же Приморо‑Азовский, почти четыреста тысяч человек и мощная промышленность, без больших и фатальных потерь пережившая катаклизмы на самой окраине Краснодарского края. Темрюк, Славянск‑на‑Кубани, Ейск, до сих пор разрушенный Приморо‑Ахтарск и недавно присоединенная Керчь. Вот основные городки этого района. А заводы и предприятия — разговор отдельный. Тут тебе и рыбзаводы вместе со зверофермами в Темрюке, и птицефермы в Славянске‑на‑Кубани, и восстанавливаемый судостроительный завод «Залив» в Керчи, и сам Ейск, город, который принадлежит семье Симаковых. Только в нём пять крупных заводов: 570‑й авиационный ремонтный, Ейский станкостроительный, консервный комбинат «Азов», рыбзавод «Ейск» и предприятие «Кубаньглавстрой». Это всего лишь один район, а их ещё девять и сама столица.

Кстати, насчёт столичного округа — информации много, а всё же она неполная. Например, Краснодарская ТЭЦ, снабжающая большую часть населённых пунктов Кубани электричеством. Если смотреть со стороны, то это самое обычное государственное предприятие и в то же время — стратегический объект под охраной СБ. Сколько там трудится людей, неизвестно, и на чём она работает, также неясно — то ли на мазуте, то ли на газе. Думаю, на мазуте, но это не принципиально.

Всего в Краснодаре и окрестных посёлках проживает почти сто шестьдесят тысяч человек, из которых пять тысяч — солдаты ВБР, гвардии и госбезопасности. Кроме ТЭЦ имеется ещё шесть крупных предприятий. В первую очередь, конечно, КОФ — Краснодарская оружейная фабрика братьев Семёновых, бывший завод «Краснодарсельмаш», в настоящий момент выпускающий автоматы, винтовки, пистолеты, гранаты, патроны и холодное оружие. Кстати, у меня есть небольшая доля в этом предприятии. Второе крупное предприятие — это производящий станки, броневики и минометы завод «Седин», который в наших краях работал ещё до революции 1917 года и назывался «Куба‑Ноль». Третье предприятие «Кубаньнефть». Чем оно занимается, понятно из названия. Четвёртое — «Кубаньпровод», разумеется, производящее провода и кабели. Кроме них есть «Нефтемаш» и швейная фабрика «Александрия». В общем, за двадцать с лишним лет существования нашей Конфедерации кое‑что мы не только смогли сохранить, но и восстановить.

На остальных районах Конфедерации подробно останавливаться не стану, только перечислю основные промышленные объекты, которых очень даже немало. Тихорецк: машиностроительный завод имени Воровского, который производит паровозы, вагоны и оборудование. Кропоткин: экспериментальный машиностроительный завод, производитель бытовой химии, АО «Кубаньстрой» и АО «Пищепром». Новороссийск: предприятие «Новоросцемент», радиозавод «Прибой», сталелитейный «Новоросметалл» и рыбзавод «Черномор». Туапсе: рыбзавод, ликёро‑водочный завод и производящий маломерные рыболовецкие судёнышки завод «Судомеханик». Анапа: завод «Пластик» и винодельческий «Джемете». Лабинск: завод по производству сахара и лакокрасочный завод. Армавир: в первую очередь это АЗРИ — Армавирский завод резиновых изделий, электромеханический завод, завод тяжёлого машиностроения, мясоперерабатывающий завод и кондитерская фабрика. Тимашевск: кирпичный завод. Горячий Ключ: лесокомбинат и фабрика по производству бумаги.

Разумеется, в свой файл я вносил только то, что работает, то, что смогло дожить до наших дней или было восстановлено, а это не более тридцати процентов всех заводов и фабрик, которые существовали до Чёрного Трёхлетия. Взять те же Сочи: там много всего было. Но сейчас, без жителей, это совершенно безлюдный и разрушенный город, в котором стоят лагерями контрабандисты и мародерствуют пираты. И таких населённых пунктов очень и очень много.

Это что касается промышленности. Другая составляющая экономического процветания нашей Конфедерации — агропромышленный комплекс. И до развала наш край был ведущим в этом направлении. А сейчас, как мне думается, мы вообще вне конкуренции.

Начну с растениеводства, и здесь есть практически всё: зерновые культуры и рис, соя и сахарная свёкла, виноград и картофель, масличные культуры, овощи, плоды, цитрусовые и чай. То есть с голоду мы не умираем, а ещё и продовольствием приторговываем, по крайней мере, начинаем это делать. Далее — животноводство. Опять же: молоко, яйца и мясо — всё своё и в достатке. Рыбная отрасль. Сюда входят не только добыча рыбы на Чёрном и Азовском морях — белуги, осетра, севрюги, сельди, рыбца и шемайки, но и промысел на зарыбленных прудах.

Вот вроде бы всё, что знал, учёл и записал. Теперь — ресурсы. Здесь нас боги тоже не обделили. Имеются большие запасы цементного сырья, гипсового и известкового камня, строительного камня, песчано‑гравийных материалов и кирпично‑черепичных глин. Со строительством норма. Далее — полезные ископаемые, залегающие в основном в предгорных районах. Это нефть и природный газ, мергель и йодобромные воды, мрамор и известняк, песчаник и гравий, кварцевый песок, железные и апатитовые руды, а также, что немаловажно, каменная соль. Со всем остальным, водными и лесными ресурсами, тоже полнейший порядок.

Закрыв текстовый файл, я вывел карту с обозначениями и надписями поверх старых. Мощь! По нынешним временам круче нас в округе и нет никого. Всё есть, живи и радуйся. Однако промышленность, ресурсы и продукция — это сейчас далеко не самое важное. Главное — люди, населяющие державу, вот чем мы действительно сильны. Два миллиона жителей — такого количества граждан нет ни у кого, только Новоисламский Халифат нас обгоняет. Но здесь никак нельзя равнять здоровых и крепких людей, сидящих на одном месте, и больных голодных южан, бегущих от радиации. Так что пусть не количественно, но качественно мы их превосходим, и поэтому, я знаю точно, вскоре войне с ними придёт конец.

Опять же армия, которая у нас регулярная. В первую очередь это четыре гвардейские бригады общей численностью в девять тысяч воинов. После них идут войска быстрого реагирования — ещё десять тысяч бойцов. За ними — ударные подразделения госбезопасности — полтысячи штыков, и в конце — территориальные войска МВД — семнадцать тысяч слабых в военном от ношении солдат, ранее подчинявшихся региональным лидерам и только полтора года назад перешедших в ведение органов правопорядка. Все вместе, эти рода войск — мощная сила, способная на очень многое и прекрасно дополняющая друг друга.

Свернув карту, я перешёл к другому файлу, который для меня был ещё более важен, чем предыдущий. Это был список всех самых влиятельных семей нашего государства, тех, кто реально правил Конфедерацией. В конце концов, одно из направлений, которым я хочу заняться по выходе в отставку, — это торговля, а в списке, по сути, мои конкуренты, про которых мне надо знать уже сейчас, и чем больше, тем лучше.

Во главе списка — клан Симаковых, потомственных правителей Приморо‑Азовского региона, владельцев всего производства и хозяйств в городе Ейске. Сам президент Кубанской Конфедерации и его четыре сына. До недавнего времени сыновей было пятеро, но старший, Гена, надежд отца не оправдал, сдал вверенный ему Кавказский корпус врагу и бежал в Грузию, где и сгинул под ножом нашего камрада Исмаила Ахмедова. По идее Симаковы давно могли бы всё под себя подмять, но надо отдать должное разуму главы семейства, хорошо понимавшего, что это лишняя кровь, и соблюдавшего равновесие в делах политики и бизнеса. Что сказать, повезло нам с лидером, и, будь на его месте какая‑нибудь сволочь, мы давно в гражданскую войну скатились бы.

За Симаковыми вторыми по богатству и влиятельности идут купцы Беловы из Славянска‑на‑Кубани. Три брата и две сестры. Очень умные люди, владеющие птицефабриками и занимающиеся животноводством. Кроме того, под ними половина торговли в Конфедерации. Третий клан — оружейники Семёновы, владельцы КОФ. Четвёртое по влиянию семейство — Ильские, оставшиеся у власти в Туапсе, младшая ветка клана, не пожелавшая сбегать за границу после аннексии своей республики. Они владеют винно‑водочным заводом и имеют долю в заводе «Судомеханик». Пятый по силе и деньгам — одиночка, молодой мэр Кропоткина Жирков, хозяин экспериментального машиностроительного завода, производящего химию, и главный акционер АО «Пищепром», которое выпускает армейские сухпайки. Шестая и седьмая семьи находятся в Новороссийске. Это владельцы радиозавода «Прибой» Крапивины и хозяева сталелитейного «Новоросметалла» Туманяны. Восьмой клан — два брата Бариновых из Анапы: один руководит городом, второй управляет семейным бизнесом, заводом «Пластик». На девятом месте моего списка значился купец Драгунов из Армавира, про которого было известно очень и очень мало, и мне оставалось судить о нём только по одному весьма примечательному факту. Некогда старик Драгунов был третьим президентом Конфедерации, владел АЗРИ и Армавирским электромеханическим заводом, а значит, бедным человеком он не был.

Что же, основные фигуранты известны. Кроме них в Конфедерации есть ещё много других богатых и солидных людей, но эти девять семейств — самые‑самые. Такой вот расклад, и, чтобы пробиться наверх, мне в любом случае придётся с кем‑то из них дружить и с кем‑то конфликтовать. Однако это всё потом, не через месяцы, а через годы, а сейчас, сразу после окончания контракта, я должен получить свои деньги у Ерёменко и отправиться в турецкий город Трабзон, где, как я надеюсь, меня всё ещё ждёт девушка Марьяна, дочь моего врага и мать моего сына.

— Мечник, — передо мной стоял Сметана, — темнеет, пора костёр разжигать и на столы накрывать.

— Действуйте. — Отключив ноутбук, я убрал его в РД и направился на выход.

Не люблю проводы и празднества, но людей требуется уважить, и отходная должна быть по высшему разряду.

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 21.11.2061

В небольшом и уютном ресторанчике с забавным названием «Шляпник» царила тишина.

С одной стороны, это было странно, поскольку заведение находится в самом центре столицы и в нём всегда много посетителей, а с другой — вполне нормально. Стоит только посмотреть через выходящее на улицу окно на здание, серой громадой возвышающееся напротив, и, куда ты попал, становится понятно сразу. Здесь посторонних нет, поскольку массивное серое здание — это штаб‑квартира СБ Конфедерации, самой страшной и ужасной конторы в государстве. Так что посетители в «Шляпнике» — как на подбор: тихие и спокойные, платят исправно и не буянят. Все вокруг свои, служащие госбезопасности, и сам ресторанчик является подведомственным заведением знаменитого Серого дома.

Хорошее местечко, и, если с кем‑то необходимо переговорить по душам, лучше этого заведения во всей столице не найти. Надо взять на заметку, думаю, когда‑нибудь пригодится.

Ко мне подошёл молодой и строгий официант с аккуратными тонкими усиками под носом и словно каменная статуя застыл рядышком.

— Молодой человек желает что‑то заказать? — Он учтиво склонил голову, но в его голосе мне послышался сарказм.

Видимо, этот паренёк решил, что я очередной искатель счастья, только вчера выбравшийся из лесов и ещё не понимающий, куда он зашёл. Что сказать? Так думать он имеет полное право, поскольку узоров на мне нет и на спине не написано, что крепкий блондинистый парень слегка за двадцать в брезентовой горке, куртке и стоптанных берцах — герой Конфедерации, получивший Кубанский крест за номером четырнадцать из рук самого президента. Хм! Ничего, значит, врастаю в гражданку, и это хорошо, что во мне военного сразу не разглядеть.

— Любезный, принеси мне чайку и бутербродов с колбаской. — Я отвернулся от официанта и с показным безразличием стал рассматривать в окно «логово серых кардиналов».

Лицо официанта, отражение которого я мог видеть в стекле, по‑видимому, сильно оскорблённого таким моим пренебрежительным отношением к его любимой конторе, еле заметно скривилось, и он сказал:

— Это здание СБ Конфедерации, молодой человек.

— Угу, — только и промычал я. — Чаю и бутербродов, любезный, живей.

Официант умчался на кухню, а я продолжал ожидать полковника Ерёменко, моего бывшего комбата, который сейчас пристроился на работу в здании напротив. Именно в этом заведении мы договорились с ним сегодня встретиться во время его обеденного перерыва.

Третий день я нахожусь в столице, живу в гостинице, присматриваюсь к городу и прикидываю, что делать с деньгами и акциями, полученными от полковника. Деньги, понятно, частью лежат в банке, а частью — у Егора Черносвита в посёлке Гвардейском. С ними проблемы нет, эти суммы будут потрачены на мой дом, куда я свою будущую жену приведу, и на обзаведение хозяйством. А вот с акциями работать непривычно, хотя и что это такое, я понятие имею.

Самая большая доля у меня (пять процентов) — в фабрике «Черносвит». Это заводик, который производит противопехотные мины МОН‑50 и ОЗМ‑72, а с недавнего времени ещё и сигнальные ракеты выпускать стал. Всего за пару лет акции, которыми я владел в этом предприятии, по рыночной стоимости удвоились в цене. То есть вкладывал я пятьсот золотых, а сейчас, если бы захотел эти акции продать, получил бы за них более тысячи. Что ни говори, а наш бывший комбат — мужик башковитый, и этого у него не отнять, он точно знал, что будет пользоваться спросом, и не прогадал.

Остальные акции относились к Краснодарской оружейной фабрике, судостроительному заводу «Залив», заводу Воровского, заводу «Прибой» и Лабинскому заводу по производству сахара. Все вместе мои ценные бумаги тянули почти на пятнадцать тысяч конфов, сумма более чем приличная, и такой старт, какой есть у меня, не у всякого нашего доморощенного олигарха имеется. Теперь мне предстояло решить, продавать все эти бумаги или положить их в Госбанк и жить на дивиденды. Прикинув, что к чему, я решил, что с продажей акций торопиться не стоит и полгодика можно спокойно обождать. Ценные бумаги в цене только растут, продать их я всегда успею, а основные траты мной планируются только на весну.

— Предъявите свои документы, — услышал я позади себя голос, который прервал мои размышления, и разглядел в стекле отражение пожилого полицейского лейтенанта из столичного батальона ППС.

«Вот же халдей, стукач поганый, наверняка решил бдительность проявить и вызвал наряд, — подумал я про официанта. — Ну ладно, шпион недоделанный, ты делаешь свою работу, а мне бояться нечего».

Неспешно развернувшись к полицейскому, я небрежным движением распахнул курточку. И первое, что блюститель порядка увидел, — это висящий в наплечной кобуре ТТ‑33, моё личное оружие, ни разу не подводившее своего хозяина, и было схватился за свой табельный наган. Но следом он разглядел на моей груди чёрный крестик с мечами, вытянулся и сказал:

— Извиняйте, ошибочка вышла.

— Ничего, — ответил я, чуть склонил подбородок и, повернувшись к стойке, из‑за которой на меня смотрел официант, молча поманил его указательным пальцем.

— Да‑да. — Он угодливо склонился возле столика.

— Где мой заказ, морда?

— Не извольте беспокоиться, сей момент будет. — Он покосился на мой Кубанский крест.

— Фамилия и звание?

Мой голос звучал глухо и угрожающе, и, хотя сотрудник СБ имел полное право не открывать свою личность, почуявший командные интонации лжеофициант растерялся, встал по стойке «смирно» и привычно доложился:

— Агент‑стажёр СБ Бельцов.

— Давно здесь?

— Третий день. Это моё первое назначение.

— В следующий раз будь внимательней. Но в принципе ты поступил верно, что полицейского для проверки вызвал. Вид у меня не столичный и внушающий подозрения, что есть, то есть, а рядом здание солидной конторы. Свободен, и чай принеси.

В этот момент появился тот, кого я ждал, прихрамывающий на левую ногу сорокалетний здоровяк в сером френче с погонами полковника.

— Проблемы? — Он посмотрел на меня и кивнул на Бельцова.

— Нет, всё ровно.

Проходящий в «Шляпнике» практику стажёр моментально исчез за барной стойкой. Ерёменко пожал мне руку и сел напротив, а я наконец‑то получил свой чай и бутерброды.

— Ну что, Саня, осваиваешься в столице?

— Деваться некуда, осваиваюсь. Как считаешь, командир, что лучше: в Краснодаре осесть или всё же в Гвардейском?

— Хочешь спокойствия, двигай в посёлок. Ну а если собрался серьёзными делами заниматься и есть желание по социальной лестнице вскарабкаться, тогда в столице. Между прочим, рядом со мной особнячок хороший продаётся, и недорого просят, всего четыреста монет. Хозяину деньги срочно нужны, и он торопится, хотя реально этот дом под семь сотен стоит.

— Подумаю. — Я кивнул.

— Думай быстрее, а то дом уйдёт, а мне лучше, если в соседях свой человек будет. — Он повернулся к барной стойке и, повысив голос, обратился к одному из местных служащих: — Петя, коньячку мне полста и лимончик.

Полковника обслужили, а я, покосившись на выпивку, спросил:

— Не рановато, ведь только середина рабочего дня?

— Мне можно, я теперь работник умственного труда, а коньячок в малых дозах стимулирует мозг. — Полковник одним махом влил в себя янтарную жидкость и, закусив лимончиком, сказал: — Ладно, Саня, понимаю, что не просто так ты повидаться хотел. Говори, что от меня требуется?

— Иваныч, мне в Трабзон надо. Чем скорее, тем лучше. Оформи в вашей конторе бумагу хорошую и красивую, чтоб меня через линию фронта пропустили. Я‑то и сам пройду, но это потеря времени, и назад не один возвращаться буду, надо, чтобы армейская разведка меня поддержала и возможные хвосты обрубила.

— С Трабзоном сейчас перемирие, Саня. Может быть, подождешь, пока всё утрясётся?

— Нет, — покачал я головой, — и так времени много потерял, больше года ждал, а теперь надо поторопиться.

— Подругу вытянуть хочешь?

— Да, её и ребёнка своего.

— Так куда торопишься, ведь сам же говорил, что не любишь её?

— Верно, но любовь — отдельно, а уважение и глубокая симпатия к этой женщине — тоже отдельно. Не знаю, как это объяснить, Иваныч. Мне с ней рядом хорошо было, спокойно, и это тот редкий случай, когда ты всегда рад человеку, смотришь на него — и сердце радуется, что он с тобой рядом. Тоскую я по этим ощущениям. Опять же ребёнок у нас есть, и, как радио вещает, положение моего тестя Кары в Трабзоне нестабильное. Мэр тамошний с нами мира захотел и может по наёмнику ударить, а в таких делах его семью задеть — как два пальца об асфальт. Да и если рассуждать чисто по‑деловому, чем быстрей эту тему разгребу, тем быстрей смогу заняться другими своими делами. Выручай, Иваныч.

— А чего к Захарову или Стахову не обратишься?

— Слишком они хитрые, втянут в блудняк свой шпионский, а потом из этой ямы не вылезешь. С тобой надёжней, ты всё же человек без двойного дна, и я тебе верю.

Полковник достал портсигар, не торопясь вынул длинную турецкую папироску, закурил, с полминуты помолчал и наконец изрёк своё решение:

— Сделаем. Через три дня в Трабзон «Цезарь Куников» с «Ладным» идут, посольство повезут, и наше начальство сейчас как раз решает, кого от СБ отправить. Я пробегусь к генералу и сам в посольство набьюсь, а ты со мной как секретарь и порученец отправишься. Считай, что повезло тебе, Саня.

— Благодарю, Иваныч. С меня причитается.

— Забудь, я помню, кто меня из последнего боя на себе вытянул. Завтра в полдень будь с вещами возле моего дома.

— Понял.

Ерёменко затянулся, пыхнул ароматным дымком и поинтересовался:

— Какие планы, во что думаешь свою молодую энергию вкладывать?

Я кивнул на чашку с чаем, стоящую на столе:

— Планов много, командир, но как из Трабзона вернусь и житьё своё налажу, тогда этим и займусь.

— Чай? — удивился полковник.

— Он самый.

— А ну‑ка, объясни. Интересно, что ты задумал.

Ухмыльнувшись, я заказал ещё чашку чая и начал излагать Ерёменко свою идею:

— В историю вдаваться не буду, Иваныч, это не очень интересно, а вот реалии сегодняшнего дня затронуть придётся. Чай — это такой товар, который русскими царями в своё время был признан стратегическим ресурсом. На территории нашей Конфедерации единственное место, где он сейчас выращивается, — Новороссийск, и то, что дают тамошние хозяйства, — только пятнадцать процентов людских потребностей, так что пока рынок свободен.

— И что? Ты хочешь войти в долю к кому‑то из приморских купцов?

— Нет, хочу возродить старые производства в Адлерском и Верхнехостинском совхозах. Наши морпехи местность в районе Сочи в этом году окончательно зачистят и к весне, если с турками будет подписан мир, оттянутся к Адлеру. Пока тамошние земли никому не нужны — всё же пограничье, а я — раз — и вклинился. Затраты на первое время будут небольшими, около девяти тысяч золотых. Но если денег в деле окажется больше, то и результат будет лучше. Со временем, если всё неплохо сложится, конкурентов с рынка вытесню, а чуть позже и под себя подомну. Сейчас оптовая цена на чай — один золотой конф за килограмм, а два совхоза, которые я подниму, уже через три года смогут дать пятьдесят тонн продукции.

— Пятьдесят тысяч монет?! — Ерёменко был искренне удивлён.

— Чуть меньше, но каждый год доход будет составлять от десяти до пятнадцати тысяч золотых конфов. Я думаю, что рынок насытится, и цена несколько упадёт.

— Ты считаешь, что по качеству сможешь сравниться с теми сортами, что есть сейчас?

— Запросто, и знаешь почему?

Полковник вопросительно посмотрел на меня, и я продолжил:

— Потому что мой чай будет краснодарским.

— Не понял.

— Объясняю. Почему люди пьют чай? По той простой причине, что он имеет теин, чайный кофеин, а наш чай, ранее выращиваемый в Краснодарском крае, это самый северный сорт в мире, и не знаю почему, в нём самый высокий процент этого бодрящего вещества. Такой концентрации кофеина даже кофе не содержит. Недаром ещё в советское время именно краснодарский сорт чая среди каторжан, заключённых и работников умственного труда считался самым лучшим, так как был самым крепким, а производился он именно в районе Адлера, Верхней Хосты и Дагомыса. Более нигде и ничего подобного этому сорту вырастить не удалось, и те сорта, что сейчас под Новороссийском выращивают, всего лишь жалкий заменитель настоящего чая.

— А рабочих где возьмёшь? А технологию производства? А семена или саженцы?

— Рабочих найду, не проблема. По лагерям беженцев проедусь, там нормальных и трудолюбивых людей хватает. С технологией тоже всё в норме, там нет ничего сверхъестественного, и высокотехнологического оборудования не требуется. На каждый процесс имеется подробное описание: посадка, выращивание, сбор, завяливание, скручивание, ферментация, сушка и сортировка. Единственная проблема — сами чайные кусты и семена, но и здесь есть несколько хороших вариантов. Пока это только план на весну, ещё предстоит в те края съездить, землю у государства откупить и подобрать себе хорошую команду из серьёзных людей, желательно из отставников нашей бригады. Сам я это дело конечно же не потяну, да и ограничиваться только чаем желания нет.

— В торговле себя попробовать хочешь?

— Точно так, командир. Хочу снарядить конный обоз и пройтись с дальней разведкой в сторону Московской области, на Украину или в Ставрополье. Разумеется, всё это делать при полной поддержке СБ, с которой я, как честный гражданин и патриот, готов сотрудничать. Опять же все эти движения хочу через тебя провернуть. Ты как, Иваныч, окажешь содействие?

— Почему бы и не помочь. — Ерёменко посмотрел на часы. — Если у тебя с проводкой торгового каравана в дальние земли всё выгорит, то и у меня по службе дела лучше пойдут. Баш на баш, как говорится, и это меня устраивает. Тебе — поддержка и зелёный свет на границах, а нам — информация и контакты в других населённых людьми анклавах. Всё по‑честному.

— Значит, предварительно договорились?

— Договорились. — Полковник встал, оглядел меня и произнёс: — Хорошо с тобой, Саня, оптимизмом от тебя заражаюсь. Но мне пора, дел на сегодня ещё много. У тебя, кстати, одежда гражданская есть, чтоб в посольстве как человек выглядеть, а не как бродяга лесной?

— А чем эта плохая? — Я тоже встал.

— Фасон не тот, — усмехнулся Ерёменко. — Ты ведь за женщиной едешь, а значит, должен выглядеть с иголочки, модно и стильно. Держи, — он сунул мне в руку цветную картонную визитку, — через пару кварталов по улице магазин «Анастасия», самый лучший в столице. Приоденься, и денег не жалей. Бывай, Мечник, до завтра.

Полковник вышел из ресторанчика и направился в Серый Дом, а я, расплатившись за чай и бутерброды, направился по указанному моим бывшим командиром адресу. В самом деле, имидж надо менять, по крайней мере на время своего нахождения в столице. Можно прикупить пальто хорошее, ботинки и костюм, думаю, что для начала этого хватит.

Магазин и по совместительству ателье «Анастасия» располагался в недавно отреставрированном трёхэтажном доме, как и говорил полковник, всего в двух кварталах от штаб‑квартиры СБ. Войдя в это здание, я как‑то растерялся. Всё вокруг было чужим и непривычным, и складывалось впечатление, что я попал в совершенно другой мир. Вокруг зеркала, кажущиеся нескончаемыми ряды одежды, чистота и приятные запахи хорошего парфюма. Да уж, сразу чувствуешь себя неотёсанным деревенским чурбаком, попавшим в цивилизацию. Несколько минут я бродил по залу и хотел уже покинуть сей магазин, найти что попроще, но ко мне бросились два продавца‑консультанта — миловидная девчушка лет семнадцати и пожилой мужчина в каком‑то странном фраке, насколько я понял, униформе магазина. Они тут же окружили меня заботой и вниманием, и впервые в жизни я понял, что такое хороший и ненавязчивый сервис.

Спустя всего час, отягощённый несколькими большими пакетами с одеждой, половина которой мне и даром была не нужна, я покинул магазин и огляделся. «Вот это сходил прикупить пиджачок, — подумал я. — Восемнадцать золотых монет испарились, как и не было их никогда, а шмоток на все случаи жизни набрал. Ёкарный бабай! И куда всё это теперь тянуть, не в гостиницу же, в самом деле?»

Однако решение нашлось быстро. Я подозвал извозчика, загрузился в коляску и направился покупать себе жильё. Выставленный на продажу особнячок, присоветанный Ерёменко, находился неподалеку от центра, на Кубанской набережной возле реки. Место это, насколько я слышал, в кругах новой знати нашего государства считалось очень престижным, и вся набережная реки была застроена особняками, как правило окружёнными высокими заборами.

Нужный мне особняк нашёлся быстро, поскольку только возле него стоял большой деревянный щит с надписью «Срочно продаётся!». Выгрузившись возле солидных распахнутых ворот, я приказал извозчику ждать, а сам направился во двор. Там я натолкнулся на полноватого мужчину с красным пропитым лицом, который бесцельно шатался с зажатой в руке полупустой бутылкой пива и что‑то напевал себе под нос.

— Здорово, мужик, — обратился я к нему. — Где бы мне хозяина дома найти?

— А зачем? — Склонив голову набок, выпивоха с подозрением разглядывал меня.

— Дом хочу купить.

— Шутишь? — усмехнулся он.

— Нет, без шуток.

— А деньги есть?

— Имеются. — Приоткрыв полу куртки, я продемонстрировал ему набитый монетами продолговатый кошель.

— Тогда я хозяин дома и есть, — сказал он и представился: — Зубков Ярослав Петрович, некогда совладелец завода «Нефтемаш».

— Александр Мечников, начинающий купец и акционер нескольких предприятий.

Знакомство состоялось, и Зубков повёл меня по своему особняку.

Итак, что же такое жильё богатого человека в столице Кубанской Конфедерации? В первую очередь это окружённый трёхметровым забором подъездной двор, большой и просторный, засыпанный утрамбованным гравием и местами даже заасфальтированный, в котором я и встретился с хозяином этого строения. От него, окружая построенный не более пяти лет назад большой трёхэтажный кирпичный дом, идут две широкие дорожки. Одна упирается в конюшню на десять лошадей и гараж на два легковых автомобиля, а другая — во флигель прислуги, за которым находится хоздвор.

Таким этот особняк был снаружи, а основное, на что стоило посмотреть, находилось внутри здания. Первый этаж: большая столовая, кухня, гостиная и, что мне понравилось, небольшая библиотека, в основном с технической литературой. Второй этаж: два рабочих кабинета, три спальни, детская комната и тренажёрный зал. Третий этаж был нежилым и состоял из восьми пустых помещений. Большой плюс ко всему увиденному — подведённое к дому электричество, три ванные комнаты и в подвале небольшой тир. Таков особняк бывшего совладельца предприятия «Нефтемаш», который два дня назад банально проиграл всё своё немалое состояние в карты.

— Ну что, как тебе понравился особняк? — заглядывая мне в глаза, с надеждой спросил хозяин дома.

— Особняк понравился, но есть пара вопросов.

— Задавай. — Зубков одним глотком допил пиво и поставил пустую бутылку на пол.

— Дом хорош, но он выставлен на продажу два дня назад, а покупателей до сих пор нет. В чём причина?

— Осень… — только и пожал плечами Зубков. — Все богатые люди в своих загородных поместьях и в столицу только к Новому году съедутся. Так бы я за него полную тысячу взял. Но долг отдавать уже завтра надо, потому и тороплюсь.

— Хорошо, теперь другой вопрос. Что с прислугой, мебелью и книгами в библиотеке?

— Всё имущество вместе с домом продаётся, и даже прислуга — захочешь, выгонишь людей на улицу, а нет, пусть дальше работают.

— Прислуга — что за люди?

— Семья донских беженцев, кажется, из Сальска или Зернограда, не запомню никак. Люди неплохие и честные, служат у меня уже не первый год, а насчёт зарплаты сам сговорись.

— Идёт, покупаю.

Договор скрепили рукопожатием, а спустя всего полчаса и официальными подписями под документом о купле‑продаже частной собственности — дома номер восемь по Кубанской набережной. Пока всё обделывали, наступила ночь, я ходил по дому, который уже стал моим, и выбирал себе место под рабочий кабинет. В итоге, так и не определившись, какой из двух мне нравится больше, вошёл в первый попавшийся и засел за написание писем.

Завтра в составе нашего посольства я отбываю в Трабзон, а значит, дабы не тратить время попусту, многое надо сделать прямо сейчас. У меня есть адреса более сотни людей, с которыми я пересекался по службе за прошедшие пять лет. Кто‑то из них наверняка не нашёл себя в гражданской жизни. Но в то же время и на службу государеву возвращаться не желает. Может, найдётся кто‑то, кто пожелает встать под моё начало. Кроме того, надо написать главе Совета Старейшин Горского Содружества Алиму Гойгову, а то был разговор, что у него самые лучшие чайные плантации на территории Алании и Дагестана. И у меня есть надежда, что, по старой памяти, он поможет мне с саженцами и семенами.

Глава 3. Вольный город Трабзон. 29.11.2061

Подрабатывая винтами и поднимая со дна гавани ил, муть и грязь, большой десантный корабль Черноморского флота Кубанской Конфедерации «Цезарь Куников» подходил к причалу, на котором суетились местные швартовые команды и стоял караул из солдат городского гарнизона. Я находился на палубе рядом с полковником Ерёменко и смотрел на город, в котором прожил несколько достаточно неплохих месяцев своей жизни.

На первый взгляд, здесь все было по‑прежнему, но всё же что‑то было не так. И в первую очередь стоило обратить внимание на встревоженные лица представителей трабзонского мэра, которые встречали наше посольство. Некоторых из них я знал, и не раз присутствовал при их встречах с Карой, самым лучшим наёмным командиром на всём Черноморском побережье. Обычно эти люди излучали прямо‑таки непробиваемое спокойствие и самодовольство, а сейчас, когда они нет‑нет да и оглядывались, чиновники напоминали не городских властителей, а паршивых шакалов, пойманных на месте преступления.

Ну и ладно, странное поведение местных олигархов отставим в сторону и посмотрим на город. А что это за чёрные дымы на окраине богатого и счастливого Трабзона? Не иначе что‑то в бедняцком районе Бозтепе горит, и это странно, так как именно там расположены лагеря наёмников и их тренировочные центры. Принюхавшись, в прохладном рассветном ветерке я ясно различил запахи гари, пороха, взрывчатки, крови и страха. Эти «ароматы» мне знакомы очень хорошо. Именно так пахнет война. Возможно, мне это только кажется. Но скорее всего, то, что я учуял, не бред, не домысел и не фантазия, а самая настоящая реальность.

— Командир, — обратился я к полковнику, — по‑моему, в городе что‑то неладное творится. Местные власти по радио что‑то передавали?

— Саня, я здесь только консультант. Мне никто и ничего не докладывает. — Ерёменко покачал головой.

— Пойду переоденусь и оружие возьму.

— Давай, Мечник.

В каюте я скинул свой наряд, который приготовил для торжественного дипломатического приёма: кашемировое пальто, костюм, белый шарф и туфли, и переоделся в свою самую обычную одежду: свитер, горку, на голову шапочка, на ноги берцы, а поверх всего накинул разгрузку с боекомплектом. Когда я подбежал к корабельному арсеналу, чтобы получить АКС, закреплённый за мной на время похода, здесь уже толпились морпехи второй боевой смены. Так‑то морских пехотинцев на борту — целый батальон, и они разбиты на три боевые смены, по морским вахтам, и одна рота уже находится в боеготовности. Однако и вторую смену на усиление поднимают, значит, на то есть основания. И видимо, про то, что в городе не всё хорошо, подумал не только я, но и командир десантной партии БДК майор Скоков.

Выстроившиеся в очередь бойцы меня узнали. Неоднократно мою физиономию рядом с Ерёменко видели, да и так знакомцы нашлись, с которыми мы вместе в Севастополе высаживались. Так что меня пропустили вне очереди, и, получив автомат, я выбежал на палубу. С БДК уже спускали трап, а корабельные лебёдки набивали швартовые концы и плотней прижимали борт «Цезаря Куникова» к кранцам причала. Но вот всё смолкло. Трап опущен, официальные лица в ожидании, и на берег, сразу же после пятёрки личных телохранителей, спускается молодой симпатичный парень, мой ровесник. Это третий сын президента Симакова и наследник его трона, Илья. Как говорят, очень продуманный по жизни человек, подкованный в политике, экономике и управлении государством. Не знаю, так ли это на самом деле, но хочется верить, что слухи правдивы, поскольку именно он станет следующим правителем Конфедерации, а жить под властью тупореза и самодура никакого кайфа нет.

Впрочем, сейчас не об этом. Илья спустился. Официальные лица, судя по их слащавым улыбкам, заверили друг друга в своих самых наилучших чувствах. А затем к трапу подкатило несколько машин, и впереди всей этой автоколонны — знаменитый чёрный лимузин городского мэра. Видимо, наш главный посол был уверен, что опасности нет, и, взяв с собой только телохранителей и нескольких советников, направился во дворец Османа Гюнеша, местного царя и бога. Вместе с делегацией отбыл и полковник Ерёменко, а я, прикинув что и как, сошёл на берег и, приподняв раскрытую ладонь, поздоровался с местными солдатиками, стоящими неподалеку:

— Мерхаба, аскеры!

— Мерхаба, русь! — радостно ответили они.

Поражаюсь этому городу, и туркам в частности. В повседневной жизни они всё делают с улыбкой. Пытаются всучить тебе залежалый товар на рынке — и улыбаются. Чем‑то интересуются — и опять на губах улыбка. А когда собираются тебе кинжал в спину воткнуть, такое счастье излучают, что можно подумать, этим тебе великое одолжение делают. Что интересно, это не лицемерие или хитрость, а стереотип поведения, я так думаю. И что примечательно, если турок больше десяти, то среди них обязательно найдётся кто‑то, кто мало‑мало говорит по‑русски, по крайней мере, в приморских городах дело обстоит именно так. И есть ещё один момент, который мне всегда в местных жителях нравился: они не в меру болтливы, только спрашивай, и тебе расскажут все военные тайны, слухи и новости. Вот только про экономику и торговлю речь заводить не надо — сразу упираешься в глухую стену непонимания и вызываешь подозрение, а в остальном — только успевай спрашивать.

— Кто меня понимает? — Я оглядел семерых стражей местного правопорядка.

— Да‑да! Я говорить! — вперёд выдвинулся смуглый горбоносый мужик, судя по погонам, юстчавуш, что значит старший сержант. — У меня лавка на рынке есть, много торговать, много говорить. Что ты хочешь знать, русь?

Указав рукой на дымы, поднимающиеся на окраине города, я спросил его:

— Это Кара натворил?

— Нет, — помотал тот головой, — это наши войска, хотели, чтобы Кара ушёл, а он не уходил, и тогда туггенерал Ибрагим Гюнеш, брат мэра, приказал открыть огонь по лагерям наёмников из орудий.

— Неужели вы Кару победили?! — Моё удивление было искренним.

— Не знаю. — Турок пожал плечами. — Говорят, что Кара со своими воинами на Хайрат отступил и теперь собирает всех своих башибузуков в кулак, чтобы Трабзон атаковать.

— А что с его семьёй?

Юстчавуш пожал плечами. Понятно, это не его уровень. Жаль, придётся искать другого информатора. Где живёт купец Мурад, я знаю, и теперь остаётся только до темноты дотянуть, а там выбраться в город и переговорить с главным шпионом нашего государства в этом городе. Ненавижу ожидания, но ничего, время сейчас осеннее, темнеет рано, так что ждать остаётся не так уж и долго. И мой план по проникновению в город прост. Требовалось взять у корабельного боцмана термогидрокостюм, со стороны морского борта спуститься в воду и, проплыв пару километров, высадиться в одном из многочисленных укромных мест на берегу, благо развалин там хватает. Потом, обходя жилые городские кварталы, выйти к монументу Ататюрка, где располагались дома местных богатых купцов, навестить подполковника Мурадянца и получить у него более конкретную информацию обо всех происходящих в городе событиях.

Ещё некоторое время постояв на причале, пообщавшись с болтливым сержантом и узнав у него все городские новости и расценки на самые разные товары, я поднялся на борт, и в этот момент на причал вернулась автоколонна с нашими дипломатами. Первый раунд переговоров, ознакомительный, был окончен, продолжение намечалось на вечер. Дождавшись, пока Ерёменко освободится и пройдёт в нашу совместную каюту, я проследовал за ним и поинтересовался:

— Иваныч, как всё прошло?

— Для первого раза неплохо, встретились, поздоровались, вручили верительные грамоты и к противной стороне присмотрелись. В общем, нормально.

— Что насчёт Кары и его семьи?

— Буров в Хайрате закрепился. С ним полторы тысячи самых отпетых головорезов, и сейчас он подтягивает от границы с Грузией остальные свои подразделения. Однако думаю, что горожане с наёмниками драться не станут. Мэр — умный человек, и только из‑за несдержанности его младшего брата местные войска обстреляли лагерь наёмников. В городе тревожно и усиленные патрули ходят. Но в целом всё вполне нормально. Есть некая нервозность среди местных жителей, а так — всё тихо. Как чиновники говорят, даже рынок работает в прежнем режиме, а это показатель.

— А семья, Иваныч, что с семьёй Бурова? — поторопил я полковника.

— Что с жёнами и детьми — неясно, но говорят, что они где‑то в городе прячутся. Местные спецслужбы их ищут, но найти не могут. Сам понимаешь, если семья Кары окажется у них, то туркам с наёмниками договориться будет проще. Кстати, я твой вопрос с Ильёй Симаковым по дороге обсудил.

— И что Илья?

— Он приказал найти семью Бурова, и если домочадцам Кары грозит опасность, то надо вытащить их из города.

— А ему это зачем?

— Ха! — усмехнулся Ерёменко. — Сам подумай. Чем больше у местных властей проблем, тем лучше для нас пройдут переговоры. Одно дело — если бы наёмники уже были разбиты и ситуация урегулирована, а совсем другой вопрос, когда они неподалеку от города лагерем стоят. В общем, Мечник, это дело поручается тебе. Ищи семью Бурова, а там сам решишь, как лучше поступить. Если они в безопасности, оставь всё как есть, а если их положение нестабильно, то помоги из города выбраться.

— Ну что, тогда я ночью в город рвану, Мурада навещу?

— А чего не днём? — усмехнулся полковник. — До вечера ещё далеко, а после первой встречи с местными властями нашим бойцам разрешён выход в город. С морпехами всё понятно, они на службе, их не более чем по пять человек на пару часов выпускать будут, а ты человек вольный, и можешь передвигаться совершенно спокойно.

— Нормально. Значит, могу прямо сейчас на поиски отправляться?

— Не торопись. Ты данные по турецкой армии в свой ноутбук загружал?

— Так точно! — Армейский ответ вырвался по привычке. — И не только по армии, но и по городу, и по ресурсам, и по доходам. Там всё, что нужно.

— Отлично, тогда на мой ноутбук все данные скопируй, и можешь в город двигать.

— Уже сделано, — улыбнулся я, — ещё в первый день похода всё перекинул, и значки папок специально для тебя на рабочий стол вывел. Однако, командир, ты его включаешь редко, и потому ничего и не заметил.

— Что поделаешь, — полковник повёл плечами, — никак не привыкну к этому технологическому чуду.

— Иваныч, а чего конкретно по турецкой армии надо?

— Когда мы в Старую крепость ехали, где сейчас резиденция Османа Гюнеша, танки видели и пару САУ. Полагаю, их напоказ выставили, чтобы нам пыль в глаза пустить, и Илья Симаков хочет знать, откуда они.

— Это я и так скажу, всё же в городе пожил и с разведчиками поработал. Вся бронетехника, что у местного правительства есть, досталась городу в наследство от Девятого армейского корпуса, который в Эрзеруме стоял. Всего в корпус входило шесть механизированных бригад, четыре пехотные и одна танковая. Разумеется, это без частей усиления, жандармерии, спецназа, ВМС и ВВС, базирующихся на границе с Арменией и Грузией. В хаос почти всё погибло, но кое‑что и до наших дней дотянуло.

— И сколько у турок этого военного наследия?

— Так я ведь докладывал в СБ! Неужели вам никакой аналитической записки перед поездкой не предоставили?

— Какое там… — Полковник махнул рукой. — Все эти переговоры были задуманы в администрации президента, и мы, СБ, обо всём узнали только за несколько часов до того, как мы с тобой в «Шляпнике» встретились. Какие уж тут аналитические записки: собрался — и в путь, а на месте разгребёшь, что и к чему. Может, и поехал бы кто другой, кто в местных делах разбирается лучше, но добровольцев кроме меня не было. Поэтому, Саня, мои функции в этом посольстве номинальны, числюсь советником, а на деле просто наблюдатель. — Ерёменко подсел к небольшому столику и спросил: — Так сколько у них такой техники?

Почесав затылок, я постарался вспомнить точно, что мне было известно о численности механизированных войск, находящихся в распоряжении Гюнеша.

— На данный момент мэр имеет пять танков «Леопард 2А4», в рабочем состоянии только два. Кроме них семь штук американских М60А1 и два израильских М60‑Т «Sabra», на ходу только три единицы. Это что касается танков. С БТР и БМП получше, есть пятнадцать ACV‑300 на базе М113, десять «Akrep», двенадцать БТР‑60ПБ и три БТР‑80. Почти все на ходу, но сколько конкретно, не знаю, местные этого и сами никогда точно не скажут. САУ пять штук, две на ходу и ни одна не стреляет, так как нет боеприпасов. По крайней мере, в то время, пока я здесь находился, не было. Может, что‑то у халифатцев на продукты выменяли, но вряд ли.

— А с артиллерией что?

— Три десятка полевых орудий и около сотни миномётов.

— И где все эти войска базируются?

— Частью в Старой крепости, вроде как гвардейцы, охраняют мэра и его близких родственников, а остальные подразделения в западной части города, в районе Святой Софии, и по побережью вдоль моря.

— Ну что же, всё ясно. Подробней в ноутбуке посмотрю, — ответил полковник. — Теперь можешь в город выдвигаться. Идеи есть, где семью Бурова искать?

— Имеются, — ответил я и добавил: — Мне помощь будет нужна.

— Что конкретно?

— За забором порта есть девятый причал, разрушенный. Утром там должна стоять шлюпка и пара автоматчиков в прикрытие. Если моё дело выгорит, то через проходную попасть на борт корабля будет сложно.

— Сделаем, — кивнул полковник, и я покинул каюту.

Сдав автомат, который мне сегодня так и не пригодился, не переодеваясь в парадную гражданку, я направился в город Трабзон.

Задача поставлена простая и предельно ясная: найти прячущихся в городе людей и, если им что‑то угрожает, обеспечить их безопасную эвакуацию из города. Что я должен сделать? Перво‑наперво, учитывая то обстоятельство, что за мной будет хвост из местных сыскарей, чтобы не привлекать к себе внимание, надо пройтись по магазинчикам и городскому базару. Во время этих передвижений я должен переговорить с самыми разными людьми, от некоторых из них получить информацию и уже по темноте оторваться от хвоста. После чего пойти по адресам, где могут находиться люди, которых я ищу.

Со стороны это всё выглядит сложно. А на деле надо быть самим собой, не бояться и спокойно делать то, что ты задумал. Допустим, меня узнают. Ну и что с того? Всё равно тронуть меня не посмеют, слишком серьёзно к миру с Конфедерацией относится Гюнеш. Будет хвост из топтунов местной СБ, но это ожидаемо. После меня на берег сойдут несколько групп морских пехотинцев из десантной партии «Цезаря Куникова», и часть сыскарей должна за ними присматривать. Потом в город двинется дипломатическая миссия, и опять нужны люди. Да ко всему этому кто‑то ведёт поиски самой семьи Бурова. А мне хорошо известно, что людей у местных безопасников немного. И значит, более двух человек за мной не пойдёт, да и то, скорее всего, к ночи останется только один.

Пройдя через КПП порта, и получив небольшую пластиковую фишку с выдавленным на ней якорем — это вроде пропуска, — и записав в журнал своё личное оружие, ТТ‑33 за номером 000140, я вышел в город. Как и ожидалось, от самой проходной ко мне пристроились бродяги, два неприметных человечка в потрёпанной одежонке.

Неспешно двигаясь по кривым узким улицам вверх от порта, я направился на городской базар, место, в котором можно было бродить сутки напролёт и купить практически всё, что только в голову взбредёт. Улочка за улочкой, вверх и вправо, и вот передо мной сердце города Трабзона. Прохаживаюсь по рынку, прицениваюсь к товарам и возле прилавков, где сидят знакомые мне купцы, останавливаюсь особо. Миновал угол ткачей, прошёл через фруктовые ряды, узнал, почём нынче чай в городе, поцокал языком на большую цену и спустя час вышел к помостам с рабами. Теперь пройти через площадь, и можно будет с оружейником Мурадом пообщаться.

Вспомнился Тенгиз‑грузин, и захотелось пошалить, скинуть на него подозрение в сотрудничестве с СБ Кубанской Конфедерации, а то ишь расслабился мурлокотан, славянами торгует и чувствует себя хорошо. По большому счёту болгары, которых он регулярно на помост выставлял, мне и даром не нужны. А вот за других, украинцев и тех людей, которых крымчаки поставляли, зло на работорговца я затаил.

Пухлый черноусый человек в кепке‑аэродроме, как всегда, находился на своём рабочем месте.

«Интересно, — мелькнула у меня мысль, — если он стоит на этом месте уже лет десять, то сколько людей через его помост прошло? Если даже грубо по десять человек в день посчитать, то получится более тридцати пяти тысяч голов. Ого! Население одного хорошего города».

Тенгиз узнал меня сразу. Но если раньше он бросался мне навстречу, то сейчас купец резко отвернулся и сделал вид, что не замечает меня. Ну, это и понятно, слухи о том, что я оказался шпионом Конфедерации, разнеслись по всем уважаемым людям города, а Тенгиз был именно из таких, из уважаемых.

— Тенгиз, дорогой. — Я приблизился к нему и, когда он обернулся на мой радостный вскрик, крепко обнял его за плечи и сделал вид, что нашёптываю ему на ухо какие‑то слова.

Секунд двадцать продолжалось это действо, торгаш опомнился и вырвался из моих рук. Краем глаза я подметил, что шпионы, исправно следующие за мной, всё происходящее засекли, и теперь, как я думаю, к Тенгизу будет особое внимание.

— Саша? — Он в недоумении уставился на меня. — Как ты здесь оказался?

— Проездом, Тенгиз, — ответил я и оглядел помост с товаром. — Гляжу, у тебя всё без изменений? — Кивок на три десятка выстроенных в ряд людей.

— Да, всё по‑прежнему, — нехотя кивнул не желающий продолжать разговор купец.

— Ну ладно, прощай, Тенгиз.

— И тебе всего хорошего, Саша.

Дело сделано, внимание топтунов немного рассеял и за полтора часа хождений по рынку я посетил не менее двадцати прилавков. Наступил ранний осенний вечер, а значит, пора переходить к основному вопросу, навестить нашего агента, перекинуться с ним парой слов и начинать поиск.

В оружейном квартале всё как всегда — лавки и пара магазинчиков, многие уже закрываются, но у Мурада открыто, и я вхожу внутрь. Здесь пусто, под потолком горят две керосиновые лампы, и в помещении только продавцы, сам дядюшка и его брат. Покупателей и посетителей нет, и это наилучший вариант.

Увидев меня, подполковник, пожилой и крепкий мужик, лицом чем‑то похожий на хищную птицу, недоуменно приподнял бровь, а я, не теряя времени, перешёл к сути моего задания:

— Здравствуй, дядюшка Мурад, начальство велело найти семью Бурова, так что не обессудь, что к тебе заявился. За мной хвост, два рядовых шпика, но пару минут они возле входа отираться будут, так что давай сразу о деле поговорим.

Стоящий вполоборота старый шпион моргнул, щёлкнул пальцами и обратился к своему брату:

— На выход, посмотри что и как. — Борис направился к двери, а Мурад повернулся ко мне: — Рад, что ты жив и здоров, Саша, и хорошо, что зашёл. Я бы и сам всё, что знаю, по рации передал, но местные контрразведчики радиопеленгатор смастерили, и теперь, чтобы сведения в СБ перекинуть, приходится в район выбираться. Однако сейчас за городом Кара со своими бойцами сидит, а на дорогах блокпосты и усиленные патрули. Просто так, не привлекая внимания, не пройти.

— Так что насчёт Буровых?

— Где дом Ивана Василиади, знаешь?

— Контрабандиста?

— Его самого.

— Да, знаю. Он недалеко от порта в районе разрушенного городского университета живёт.

— Всё правильно.

— И при чём здесь Василиади?

— Семейство Буровых у него. Вместе с ними у контрабандиста два бойца из близких к Каре людей и сам хозяин.

— Понял, благодарю. Это проверенная информация или только догадки?

— Сведения точные. Мы всю вчерашнюю ночь возле дома Кары дежурили и видели, как Василиади женщин с собой уводил. Почти до самого его дома их проводили.

Только мы закончили наш разговор, как в лавку вошёл один из сыскарей, а следом за ним Борис. Надо было попрощаться с Мурадом, и желательно так, чтобы у шпиона подозрений не вызвать. На прилавке лежали распечатанные коробки патронов калибра 7,62 мм, и я недолго думая с силой ударил рядом с ними. Патроны, подпрыгнув, звонко раскатились по полу.

— Что за херня! — разнёсся по магазинчику мой возмущённый крик. — За какую‑то паршивую девяносто вторую «беретту» такую цену ломишь, как будто она у тебя из золота сделана! Не буду у тебя ничего покупать!

— Цена как цена! — принимая мою игру, зло огрызнулся Мурад. — Не нравится, вали к себе за море, там и покупай!

— Пошёл ты! — Я направился на выход.

— Сам пошёл! — донеслось мне вслед.

Выйдя на базарную площадь, я напоказ сплюнул на крыльцо оружейной лавки, помянул «жадного старого козла» и вышел в город. С рынка мне надо было направиться налево, в сторону построенных вокруг университета домов, но я двинулся направо, к Старой крепости. Шёл недолго, местность эту я знал неплохо — подходящее для отрыва от топтуна место было совсем рядом. Кстати, он остался один, а второго, наверное, как я и предполагал, отозвали на другой объект.

На город опустилась ночь, и я приблизился к узкому сквозному проулку в трёх кварталах от базара. Нырнув со слабоосвещенной улицы в тёмный проход, я притаился в незаметной снаружи нише и, стараясь не шевелиться, застыл.

Тишина, но почти сразу она нарушается торопливыми шагами. Идёт один человек, он спешит, на секунду замирает, всматривается в темноту, но ничего не видит. Я чувствую его сомнение и неуверенность, он колеблется и думает, а не обойти ли ему это место. Но ближайший переход на параллельную улочку, куда я по идее свернул, находится метрах в ста пятидесяти, это далековато, и топтун, всё же решившись, входит в проулок. Он быстрым шагом проходит мимо выбоины в стене, где я затаился, и всё, что мне остаётся, — это нанести ему один мощный удар по голове. Второй раз прикладывать кулак к черепу сыщика не потребовалось, вырубил я его хорошо и с гарантией, так что, затащив тело в нишу, огляделся, удостоверился в отсутствии ещё одного хвоста и направился в сторону городского университета.

Возле небольшого каменного домика, где проживал один из лучших трабзонских контрабандистов Иван Василиади, я был через час. Вроде бы и недалеко идти, но надо было обходить патрули и избегать людных мест. Так что пришлось двигаться в нужном мне направлении не по улицам и проспектам, а чигирями, развалинами и проходными дворами. Ну да ничего, того, кто прошёл Нальчик, развалинами не испугать, и местные руины по сравнению с теми, что на Кавказе остались, — это полигон для начинающих и игровая площадка для детей.

Итак, домик контрабандиста — небольшое здание из дикого камня, стоящее посреди небольшого фруктового сада и окруженное невысоким каменным заборчиком. В узких окошках, более напоминающих бойницы, темно, ни одного лучика света. Самое обычное жилище местного старожила, но это только если не знать, что под домом существует выстроенный ещё дедом нынешнего хозяина просторный бункер, где и находятся родственники Кары. К счастью для меня, я это знал, в своё время Буров мне верил и многим под хорошее настроение делился.

Собак во дворе не было, у хозяина на них имелась стойкая аллергия, и я смог спокойно проникнуть во двор. Обогнув дом, зашёл с тыльной стороны и остановился возле входа в подвал. Вытащил из наплечной кобуры пистолет и снял его с предохранителя. Я готов. Вот только как в подвал проникнуть, а из него в бункер, непонятно. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест, охрана сразу стрелять не будет, и можно в открытую сыграть. Чёрт с ним! Рискну шкурой и тех, кто под землёй засел, попробую уболтать на мирный исход нашей встречи.

Тук‑тук‑тук! Ствол пистолета выбил на железной двери частую и звонкую дробь. Тишина, никто не отзывается.

Тук‑тук‑тук! Спустя полминуты я снова обозначил своё присутствие.

После второго стука пошло движение. В доме что‑то загрохотало, наверное, это был контрабандист, выползающий из подвала по второму потайному ходу.

— Кто там? — послышался в одном из окошек ворчливый голос хозяина дома, который изъяснялся по‑русски.

— Я от Кары! Открывай! — произнёс я.

— Пароль, — потребовал он.

— Какой пароль? Меня Кара прислал узнать, что с его семьёй.

— Что‑то никак не пойму, кто ты такой есть, — после краткой заминки ответил контрабандист, — хотя голос вроде знакомый. Эх, старость не радость. Жди, сейчас впущу тебя.

Через пару минут, без малейшего скрипа, дверь в подвал открылась. Василиади пропустил меня внутрь, и я направился вниз. Здесь горела только одна тусклая масляная лампада, и в её свете я разглядел двоих мужчин, которые стояли возле стены. В их руках были автоматические винтовки, какая‑то разновидность М‑16, и стволы направлены на меня.

— Спокойно, мужики! — Я положил ТТ на стоящую у входа металлическую бочку и сделал большой шаг вперёд. — Свои!

— Ты кто? — спросил один.

— Саня Мечников. Слыхал про такого?

— Предатель?!

— Сам ты предатель, морда наёмная! На улице взвод морских пехотинцев моей команды ждёт, так что давайте миром разбежимся. Я никому не хочу причинить зла, переговорю с жёнами Кары и его дочерью, своё заберу и по‑тихому уйду.

— А если мы тебя пристрелим?

— Подвал закидают гранатами.

— Иван, — к стоящему за моей спиной контрабандисту обратился наёмник, задающий мне вопросы, — ты зачем его впустил?

— А что? — вопросом на вопрос ответил старик. — Пусть бы он и дальше по железу стучал, всю округу собирал? Нам шум и внимание патрулей сейчас совсем не нужны.

— И что с ним будем делать? — Говорливый наёмник расслабился и опустил ствол автоматической винтовки.

Второй боец Кары, видя такое дурацкое поведение товарища, наоборот, напрягся и сделал шаг назад.

«Молодец, — отметил я, — теперь, даже если я одного вырублю, второй меня всё равно достанет. Ну ничего, подождём. И если дело миром не уладим, то придётся переходить к активным действиям».

— Впускаем его в бункер, а там разберёмся, — решил Василиади.

Наёмники отодвинули в сторону бочки, стоящие у противоположной от входа стены. Открылась дверь, и меня провели в бункер старого контрабандиста. Здесь было просторно и свежо, никакой духоты или спёртости. Видимо, вытяжка была сделана на совесть. В центре горел небольшой очаг, на котором грелась какая‑то кастрюлька с водой, а в соседнем помещении захныкал маленький ребёнок. И меня моментально пробрала непонятная внутренняя дрожь, а по душе прокатилась тёплая волна. Там мой сын! Я было дёрнулся туда, где находился ребенок, а значит, и Марьяна. Однако меня остановил голос Василиади, взявшего мой пистолет:

— Не балуй, парень!

— Ладно. — Я присел возле очага, который совсем не давал дыма, и поправил кастрюлю, которая покосилась на висящем крюке, и вода, уже закипающая в ней, была готова вот‑вот пролиться в огонь.

Старый морской волк, седой, массивный и чем‑то напоминающий пиратов с книжных картинок, присел на табурет напротив меня и спросил:

— Так чего ты хочешь, Мечников?

— Хм! Я ясно сказал, поговорить с жёнами Кары и Марьяной. Потом заберу свою женщину и ребёнка, а вас оставлю в покое. Если через полчаса я не покину твой дом, то сюда войдут морпехи с «Цезаря Куникова», и ничем хорошим ваше затворничество не закончится.

Василиади задумался, а в это время ведущая в соседнюю комнатушку дверь открылась и появилась она, Марьяна, мать моего сына. За то время, что мы с ней не виделись, она сильно изменилась внешне, и, на мой взгляд, в лучшую сторону. Ранее это была стройная брюнетка с хорошими формами, красивая девушка. А теперь передо мной была женщина, ещё более красивая, строгая и в чём‑то даже неприступная.

— Саша… — прошептала она и словно от слабости прислонилась к дверному косяку.

Я встал. Наёмники и старик меня не останавливали. Подойдя к Марьяне, я обнял её.

— Всё хорошо, милая. — Я погладил её по голове и добавил: — Я приехал за тобой. Собирай вещи и ребёнка готовь.

— Хорошо. — Без споров и кучи вопросов она вернулась в помещение, из которого вышла, а оттуда вскоре появились жёны Бурова — блондинка Светлана и мать Марьяны тётка Ирина.

Что было дальше, вспоминать не люблю. Сопли, слёзы, упрёки тёщи и мои угрозы наёмникам и старику. Однако, с горем пополам, я всё уладил и спустя полчаса, неся на руках сына, в сопровождении будущей супруги, покинул дом контрабандиста Ивана Василиади и направился в сторону девятого причала. Всё, что я хотел сделать в этом городе, было сделано. Причём без стрельбы, убийств, насилия и по обоюдному согласию сторон. Это редкий случай. И хорошо, если бы так было всегда. Но, к сожалению, подобное в жизни происходит нечасто, а потому такие моменты стоит ценить особо.

Глава 4. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 15.02.2062

Пробуждение моё было хорошим и добрым. Лежащая со мной рядом Мара сонно пошевелилась, а я, повернувшись к ней и вспомнив прошедшую ночь, улыбнулся. И, сунув под одеяло руку, погладил мою вторую половину по спине.

Жена проснулась, и я сказал:

— Доброе утро, милая, пора вставать.

Мара потянулась всем своим шикарным грациозным телом, одарила меня доброй улыбкой счастливой женщины и произнесла:

— Как это хорошо — просыпаться вот так, рядом с любимым человеком.

Я поцеловал её в губы и обнял. В этот момент, вне всякого сомнения, я был счастлив. У меня жена, которая искренне любит такого неспокойного парня, как я, есть сын, находящийся под присмотром няньки в соседней комнате, дом, в котором тепло и сытно, и много хороших перспектив на будущее.

— Сколько времени? — спросила Мара.

— Около восьми утра.

— Пора Игоря кормить, — сказала она, и, высвободившись из моих объятий, встала, и, накинув халат, направилась в детскую комнату.

Понятно, утренний секс отменяется, и мне тоже пора вставать. Дел на сегодня запланировано много, и надо постараться успеть везде, так как на календаре пятнадцатое февраля и именно с этого дня ожидается сбор людей, которым перед отбытием в Трабзон я рассылал свои письма. Кто из них отзовётся, не знаю. Но надеюсь, что до конца месяца соберу хотя бы десяток верных людей, которые всегда будут рядом и смогут оказать мне поддержку в моём бизнесе.

Вчера в городской администрации я юридически оформил свою торговую компанию, а назвал её просто и незатейливо — «Мечников и сын». По‑моему, это вполне в духе сегодняшних времён, и если мне подфартит, то я стану родоначальником и основателем военно‑купеческой династии. Надо сказать, что оформить компанию было так же просто, как зарегистрировать брак с моей второй половиной. Пришёл в соответствующее учреждение, написал заявление, его тут же рассмотрела комиссия из трёх чиновников, заплатил небольшую пошлину — и получай в паспорт штамп. Как всё же хорошо, что у нас в Конфедерации ещё нет серьёзной бюрократии. Ладно, посмотрим, что из всего этого выйдет, а пока — подъём!

Откинув в сторону одеяло, одним рывком я соскочил на пол и провёл серию резких ударов в сторону стены, пару минут поскакал, поработал с тенью, размял тело и окончательно проснулся. После чего — поход в ванную комнату и одеваться. У себя дома я стараюсь не изображать барина. Хожу так, как привык и как мне удобно. Хлопчатобумажная майка, обычная мягкая роба из фланели и тапочки. Вот и всё, купец Мечников, в недавнем прошлом сержант гвардии, готов встретить ещё один день своей жизни. Так и хочется сказать, что и жизнь хороша, и жить хорошо.

Прикоснувшись рукой к трубам парового отопления, идущим по всему дому, я удостоверился, что они горячие, и это значит, что мой работник, дядька Михайло, беженец с Дона, уже на ногах и в котельной полный порядок. Мне‑то что, я могу и в холоде нормально выспаться. А вот мой сын, радостно гукающий в своей кроватке, — тот нет, ему тепло подавай.

Я спустился в столовую, где меня встретил второй человек из домашних — это Марина Ильинична, полная пятидесятилетняя женщина, жена Михаила, кухарка и горничная. Вскоре планирую ещё пару человек для работ по дому нанять, а то ей везде не успеть. И даже несмотря на то, что Ильиничне помогает нянька, а иногда и Марьяна, больше чем в половине помещений особняка до сих пор пыль толстым слоем лежит. Так что со временем за ней останется лишь кухня, а всеми остальными домашними заботами займутся другие люди. Образ жизни я планирую вести активный, а значит, придётся соответствовать. Быть хлебосольным хозяином и всегда держать в готовности пару гостевых комнат.

— Хозяин, — окликает меня Ильинична, — возле ворот люди стоят. Говорят, что к вам.

— Много?

— Трое.

— А давно стоят?

— Минут двадцать, — пожимает она плечами. — Михайло как в котельной справился, так к ним и вышел.

— А что сразу не впустил?

— Да кто же их знает, кто они такие? Может, они злодеи или ваши враги? Парни все как на подбор, здоровые и при оружии, а у нас при прежнем хозяине такой порядок был заведён, что без него никого в дом не впускать — хоть знакомый, а будь добр, подожди на улице.

— В общем‑то правильно. Скажи мужу, пусть людей в дом приглашает, и на стол накрывай.

Ну вот, видимо, начали прибывать мои гости. Сегодня должны три бойца из Первой роты появиться: Ветер — большой знаток чая, Разлука — потомственный караванщик и Калуга — хороший радист и отличный счетовод. Все они были друзьями, держались дружно, и контракт у них заканчивался в один день. С ними у меня ещё во время нашей совместной службы разговоры задушевные были, и согласие на совместную работу я от этих парней ещё тогда получил. Однако с нашей последней встречи минуло полгода, срок солидный, и за это время могло произойти очень многое, так что я не удивлюсь, если моё предложение для них теперь неактуально. Впрочем, боевые товарищи стоят у ворот, а значит, мои слова они запомнили и на письмо откликнулись.

Вскоре в дом вошли те, кого я и ожидал, — Ветер, Разлука и Калуга, крепкие и здоровые мужчины двадцати пяти лет в потёртых армейских бушлатах. Камрады явно не ожидали от меня таких метаморфоз за то время, что мы с ними не виделись, и я их понимал. Совсем недавно они были знакомы с обычным пробивным сержантом из своего батальона, а сегодня их встречает хозяин солидного особняка, который расположен в самом престижном районе столицы. Все трое в нерешительности остановились на входе и, разглядывая внутреннюю обстановку дома, доставшуюся мне от прежнего владельца, явно не знали, как себя вести.

Дабы разрядить эту неловкую ситуацию, я направился к ним навстречу.

— Здорово, братва! — громко сказал я и крепко пожал каждому из них руку. — Проходите к столу, позавтракаем вместе.

Бывшие гвардейцы, видя, что богатством я не кичусь, по крайней мере пока, расслабились и почувствовали себя свободней. А спустя всего пару минут мы уже сидели в просторном обеденном зале, где Ильинична накрыла на стол, уплетали за обе щеки блины с медом и запивали всё это крепким чаем. Пока завтракали, разговора не было, и мне оставалось только наблюдать за моими будущими помощниками, которые выглядели несколько потрёпанно, и, если судить по их отменному аппетиту, они не ели уже пару дней. Думается, что гражданская жизнь им на пользу не пошла.

Блины закончились быстро, друзья откинулись на спинки стульев, и я попросил:

— Рассказывайте, как жизнь гражданская.

За всех ответил Калуга, вожак в этой дружной тройке:

— Хреново, Мечник! Как за ворота базы вышли, так и понеслась несуразица. Поначалу деньги были, а в голове — немало хороших планов, но мы загуляли чуток. Оттягивались так, как никогда раньше, три месяца подряд, а когда в норму пришли, то в карманах уже ветер свистел. Начали работу искать, да что‑то всё не клеилось. На завод идти неинтересно, в хозяйство сельское — тем более, а всё, что мы умеем, — это воевать, в других людей стрелять. Так промыкались какое‑то время и в Тимашевске у меня на родине осели. Думали, надо опять на контракт уходить, а тут как раз твоё письмо пришло. Вот и решили сначала тебя навестить, а уже потом и определяться.

— Так и что, совсем ничего себе по душе не нашли? Мы с вами, помнится, разговор вели, и у каждого какая‑то хорошая специальность была, чтобы в гражданской жизни пристроиться.

— Нет, Мечник, ничего хорошего так и не приметили: или кого‑то одного из нас берут, или платят сущие гроши. На госпредприятиях оплата труда не более одного золотого в месяц, а частники как увидят в документах штамп гвардейской бригады, так и разговаривать не хотят. Сам понимаешь, гвардию, которая за Симакова горой стоит, они не шибко жалуют. — Калуга огляделся и спросил: — А у тебя как так получилось, что в собственном особняке живёшь?

— Женился удачно. — Этой темы я касаться не хотел.

Какими бы мы с ними близкими камрадами ни были, а знать про клад, что под Ростовом из подвала извлекли, им не надо.

— Хм! — Калуга мне не поверил, но на другом объяснении настаивать не стал и задал основной вопрос, ради которого, собственно, вся троица и прибыла в Краснодар: — Так что насчёт работы, Мечник? Есть что предложить боевым товарищам?

— Есть, — подтвердил я. — У меня теперь своя торговая компания, хочу сам приподняться и наших, кто на чужого дядю за еду работать не желает, подтянуть. Разговор этот у нас и раньше был, а теперь он из пустого базара в дело превращается. Вы готовы ко мне в помощники пойти?

— Смотря что делать, — протянул Калуга и посмотрел на своих друзей. — Объясни сначала, а там и решим.

— Компания будет заточена на два направления. Первое — это выращивание чая в районе Сочи и Адлера, а второе — торговля с дальними землями. Поэтому вас с самого начала и вызвал. Ветер будет заниматься работой на плантациях, руководить производством, набирать рабочих и следить за порядком. Разлука остаётся со мной, и мы вместе начнём караван снаряжать, а на тебе, Калуга, — обеспечение всех нас связью и бухгалтерия.

— Что по оплате?

— Для начала по пять золотых в месяц, а там — как дела пойдут. — Друзья переглянулись, и я добавил: — Вы не торопитесь, подумайте. Сейчас вы с дороги, вас в гостевой комнате поселят, отдыхайте, а вечером уже дадите ответ.

— Хорошо, мы подумаем, — кивнул мой будущий финансист, — только хочется узнать: ты понимаешь, сколько должен потратить денег на обустройство плантаций и на караван?

— Понимаю, и деньги есть. Правда, не только мои.

— Акционерное общество?

— Пока нет, частный вкладчик, который даёт мне беспроцентный кредит на два года.

— И кто же этот добрый гражданин?

— Наш бывший комбат, — улыбнулся я, — полковник Ерёменко.

— Он здесь, в столице?

— И не просто в столице, он мой сосед, и вечером будет у меня в гостях, так что, парни, поле боя новое, а бойцы с нашей стороны те же самые.

— Раз такое дело, то мы и думать не станем. Принимаем твоё предложение, Мечник.

— Значит, договорились, а письменно всё завтра с утра оформим.

— Что так официально?

— А это, камрад, чтобы сомнений не было и всяких недоразумений. Вам так спокойней будет, да и мне для порядка и отчётности бумаги пригодятся. Ещё вопросы есть?

Я ожидал, что разговор продолжит Калуга. Но, на моё удивление, первый вопрос по существу задал молчаливый Ветер, потомственный крестьянин из хозяйства купца Марьина, где производилось наибольшее количество кубанского чая, который поставлялся на рынки Конфедерации.

— Вот ты говоришь — чай, Мечник, и это тема неплохая. Ладно, рабочих мы найдём, это понятно. Но нужно оформить на себя землю, и необходимо оборудование для работы, тут мешком, секатором и лопатой не обойтись. Кроме того, нужны помещения, где чай сушить, жилые бараки для людей и хоть какая‑то дорога, чтобы вывезти продукцию и завезти на плантацию что‑то необходимое. Как со всем этим дело обстоит?

— С этим всё нормально, Ветер, не беспокойся. Про задумку с плантациями, кроме нас четверых и Ерёменко, пока никто не в курсе, и землю, которая была под тамошними совхозами, я уже под себя подмял. Мне её в аренду на тридцать лет без всякой оплаты отдали, так как это пограничье, и оно всё равно пустует. Оборудование, какое потребуется, на заводе «Нефтемаш» закажешь, но я прикидывал, что кроме ручных роллеров, измельчающих листья при ферментации, и прессов, больше ничего серьёзного и не нужно. Что касаемо помещений, то при наличии денег, стройматериалов и рабочей силы это не проблема. Самая главная загвоздка — дороги. Но правительство хочет реанимировать старые транспортные магистрали, и то, что мы делаем, — задел на будущее. Что касается припасов, то их можно баржами из Новороссийска доставлять. А после этими же баржами на большую землю продукцию отправлять. Предварительный расчёт сделан, и производство должно быть вполне рентабельным.

Подумав, Ветер кивнул:

— Согласен, попробовать стоит.

Следующим вопрос задал Разлука:

— Когда караван собираешься в путь отправлять?

— В начале лета.

— Как далеко пойдём?

— Это не я определяю, а Ерёменко. Он основные расходы несёт, он же и музыку заказывает. Сейчас есть три направления: на Воронеж, на Волгоград и на Украину. Наша задача дойти конным обозом туда, куда ещё ни один наш купец не добирался, и открыть новый торговый маршрут. От тебя, как человека понимающего, что значит дальний переход с гружёными бричками, — в первую очередь лошади и сами повозки. Это то, что нужно готовить уже сейчас, а с остальным разберёмся чуть позже. Повторяю, это главное. Наш обоз с грузом должен пройти тысячу километров по бездорожью и вернуться обратно в Конфедерацию. Ты как, Разлука, потянешь?

— Да. Будущий караван‑баши был уверен в том, что дело ему по плечу.

А если судить по тому, как заблестели его глаза, можно было сказать, что он предстоящей работой ещё и доволен.

— Отлично. — Я посмотрел на лидера тройки и спросил: — У тебя как, ещё вопросы есть?

— Нет, — покачал тот головой, — всё предельно ясно и понятно. На Сочи телефонную линию восстанавливают, там всё просто, а в караван единственное, что можно придумать, на заводе «Прибой» новенькую радиостанцию Р‑147 «Багульник» купить.

— А по финансам?

— Мечник, это разговор отдельный и только между нами двумя.

Нормально, таким подходом к делу я был доволен, а потому понимающе кивнул и встал.

— Ну что, парни, я рад, что вы со мной. До вечера отдыхайте, а после ужина, как я и говорил, посидим и более подробно всё обсудим.

Дружная тройка отставников отправилась в гостевую комнату, а я, навестив своего малыша, который, увидев меня, весело загукал, и предупредив жену о людях, временно остановившихся в нашем доме, переоделся и направился в город.

Мой путь лежал в Серый дом, где меня ожидал мой патрон и покровитель полковник Ерёменко. Пока на извозчике добирался до центра, размышлял о местных политических раскладах, которые оказались гораздо сложней, чем я себе представлял ещё несколько месяцев назад. Вроде бы всё ясно, есть правительство, и все ему подчиняются. Однако и в самом правительстве, несмотря на диктатуру, нет единства, и всех тех, кто правит нашей Конфедерацией, можно разделить на несколько условных групп. Первая конечно же это клан Симаковых, который стоит у руля и принимает основные политические и экономические решения. Все остальные группки, как я их сам для себя обозначил, партии, его поддерживают, но при этом стараются и своего не упустить. Всего таких партий я насчитал шесть: экономисты‑государственники, технологи, купцы, демократы‑народники, военные и госбезопасность. Во главе каждой партии стоял негласный лидер, которого выдвинула его среда, и он, вольно или нет, направлял всё движение тех, кто его поддерживал.

Вот и получается, что каждый человек в нашем обществе не сам по себе. И как пример можно взять меня. Ранее я был гвардейцем и находился вне всяческих партий и кланов, так как наши бригады подчиняются лично президенту. Сейчас я, начинающий купец, по идее должен ратовать за облегчение налогового бремени и стоять за партию собратьев по ремеслу, но мне на них плевать. У меня свой интерес, и СБ в моих делах может помочь гораздо больше, чем кто бы то ни было во всей Конфедерации. Значит, я стою за госбезопасность, и серьёзные купцы, на зиму съехавшиеся в город, уже делали мне при встрече прозрачные намёки, что не той дорогой я пошёл. Ха! Остаётся только посмеяться над ними.

Пять лет назад я принял решение держаться за майора Ерёменко, который собирался карабкаться вверх по служебной лестнице. Прошли годы, но решение моё осталось неизменным. Как и пять лет назад, я иду за своим командиром, который тихой сапой, вливая в экономику свои деньги и расширяя связи в высших эшелонах власти, день ото дня становится всё влиятельней и, следовательно, сильней. Он, как и каждый человек, стремящийся наверх, идёт на вершину не один. Полковник тянет за собой своих верных людей, и я из их числа. Интересно получается, как строй клином. Полковник на острие удара, за ним его родной брат Денис, также вышедший в отставку офицер спецназа, а позади него несколько верных пробивных сержантов вроде меня и Филина. Лидер вскарабкался на ступеньку, за ним мы, а после нас уже наша креатура. Блин! Забавно выходит, прям дедка за репку, бабка за дедку, внучка… и т. д.

— Приехали, — повернулся ко мне извозчик, остановивший свою коляску возле ресторанчика «Шляпник».

За размышлениями время поездки пролетело быстро, и, рассчитавшись за проезд, я прямиком направился в Серый дом. Временный пропуск на меня был выписан, и уже через пару минут я находился в кабинете Ерёменко.

— Саня, привет! — Полковник сидел за своим рабочим столом в компании двух капитанов СБ, которые расположились справа и слева от него и изучали какие‑то бумаги. — Проходи, присаживайся.

Раз приглашают, значит, я здесь не лишний. Немного напрягают незнакомые офицеры СБ, но, видимо, так и надо. И, пройдя к столу, я сел и посмотрел на полковника, который сам на сегодняшний день назначил мне встречу.

— Как у тебя насчёт каравана дела продвигаются? — спросил Ерёменко.

— С завтрашнего дня начинаю суету. Прибыли первые помощники, и среди них — Разлука, который в этом деле понимает.

— Помню его. — Удовлетворительный кивок. — Кто ещё появился?

— Ветер и Калуга. Кстати, вечером мы ожидаем вас в гости.

— Обязательно зайду. — Полковник посмотрел на офицеров, которые бросили свои бумажки и с любопытством разглядывали меня. — Знакомься, Александр, это твои будущие попутчики.

Первым представился тот, что справа, средних лет, ничем не приметный подслеповатый мужик, на котором серый мундир СБ топорщился и выглядел несколько нелепо:

— Капитан Гуров, Иван Семёныч.

Следом отозвался второй, молодой, не старше тридцати лет, мощный мускулистый боец:

— Капитан Астахов, можно по‑простому — Андрей.

— Александр Мечников, — представился я в ответ и обратился к полковнику: — Куда караван пойдёт, уже определились?

— Да. — Полковник вытащил из стола серую картонную папку со штампом ДСП и положил её передо мной. — Вы должны будете отправиться в Харьков. Что повезёте и как пойдёте, решаешь только ты, а группы капитанов Гурова и Астахова будут при караване как поддержка и пассажиры.

— Две группы? — удивился я.

— Пока две. Одна научно‑исследовательская, а другая — силовая.

Оглядев своих будущих попутчиков, я согласно кивнул:

— Понял.

— Тогда приступаем к работе. Документы из здания не выносить, и во время подготовки к походу совещания проводить только в этом кабинете. — Все присутствующие с полковником согласились, а он продолжил: — Итак, цель вашего путешествия — город Харьков. Что нам известно о положении дел в тех местах? Не очень‑то и много. Шесть лет назад на связь с нашим радиоцентром в Краснодаре выходила местная станция. Было проведено несколько сеансов связи, но потом харьковский радиоцентр резко замолчал, и после этого мы могли довольствоваться только слухами. В папках, которые я вам раздал, подборка документов по самому городу, области, дорогам и, как приложение, стенограммы радиопереговоров. А если кратко, то положение дел у них плохое. После чумы город был поделён на несколько частей, и там жировали мародёры, которые вели между собой постоянную войну. В области ситуация получше, существовало около трёх десятков поселений, которые выживали за счёт сельского хозяйства и кустарного производства. Благо заводов и мастеровых людей до прихода чумы там имелось немало. Однако это было пять‑шесть лет назад, а сейчас, если верить слухам, которые к нам приходят с переселенцами из Луганска и Донского Царства, всё гораздо хуже. Четыре года назад банды объединились вокруг каких‑то сектантов и начали экспансию за пределы областного центра. Сейчас они контролируют добрую треть Харьковской области, и что от них можно ожидать, не ясно.

— Так, а если там опасно, то, может быть, направиться на Воронеж, Волгоград или в глубь Украины?

— В те места другие караваны пойдут, Саня, а ваш — в Харьков. Это очень сложное направление, а вы из всех, кто сейчас готовится двинуться в путь, самые лучшие. Надо посмотреть, что там творится, а то слухи слухами, а достоверная информация всё же лучше.

«Вот так так, — подметил я, — не одни мы, значит, под видом торговли дальнюю разведку хотим провести».

— Допустим, а почему именно Харьков, товарищ полковник?

— Сейчас объясню.

И Ерёменко перешёл к сути и основной цели нашего путешествия, в котором краеугольным камнем стало электричество. Нашему государству требовалось восстановить как можно большее количество электрических станций, и на первое место вышли полуразрушенная Новочеркасская ГРЭС и неработающая Волгодонская АЭС. Президент потребовал в течение ближайших пяти лет постараться вновь ввести их в строй. На эти объекты были отправлены сводные экспертные группы инженеров и строителей. Они излазили там всё, что только возможно, и пришли к неутешительным выводам, что сейчас вновь ввести их в строй не представляется возможным.

Волгодонская АЭС, понятно, заглушена, обветшала, находится в аварийном состоянии, оборудование разграблено, и нет специалистов, которые могли бы разобраться, что там к чему. И она находится под контролем войск царя Ивана. С Новочеркасской ГРЭС попроще, всё же не мирный атом топливом служит, а самые обычные газ, уголь и мазут. Однако разруха и её стороной не обошла, требовался серьёзный ремонт, а наши предприятия при всём своём желании провести его не могли, так как для них это оказалось делом слишком сложным.

Теперь вопрос: а при чём здесь ремонт ГРЭС и город Харьков? Ответ был прост: до чумы в этом городе находилось предприятие «Турбоатом», которое выпускало оборудование и различные турбины для электростанций, в том числе и для таких, какая находилась в посёлке Донском, возле Новочеркасска. Именно это предприятие заинтересовало наших стратегов от промышленности, а тут такая оказия подвернулась, что Сашка Мечников собирается в поход. Вот и решила чья‑то умная голова, что пускай Мечник идёт не куда глаза глядят, а туда, куда государству нужно. А чтобы караван по дороге не потерялся, к нему будет приставлена группа силовой поддержки из госбезопасности да инженеров пять душ, дабы смогли посмотреть на завод «Турбоатом» вблизи, пройтись по нему и, может быть, найти что‑то полезное. В общем, необходимо было провести разведку, но не спонтанную, наобум, как я сам себе намечал, а конкретную и с привлечением специалистов.

Что сказать, с планами СБ я был согласен полностью, и мне оставалось только продолжать намеченные мероприятия по подготовке к походу. За обсуждениями пролетел почти весь световой день, и расставался я с Гуровым и Астаховым уже как с хорошими знакомыми, с которыми придётся делать одно общее дело. И думаю, что при этом мы поняли друг друга правильно. Я веду караван, а они — мои попутчики и пассажиры. Было бы наоборот, то мне пришлось бы не раз подумать, соглашаться ли с таким положением дел. Однако меня всё устраивало, и то обстоятельство, что со мной будут испытанные воины госбезопасности и несколько инженеров, минусом быть ну никак не могло.

Домой я прибыл в бодром настроении, плотно поужинал со своими боевыми товарищами, которые за день хорошо отоспались и привели себя в порядок, а тут как раз и бывший комбат в гости зашёл, да не один, а со своей молодой супругой, между прочим троюродной племянницей Симакова‑старшего. Жена Ерёменко вместе с Марьяной отправились наверх, а мы впятером продолжили пиршество и почти до самой полуночи вспоминали наше славное военное прошлое.

Глава 5. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 20.04.2062

Подготовка к предстоящему походу торгового обоза за границы кубанских земель отнимала практически всё свободное время. И это хорошо ещё, что благодаря крыше в СБ мне везде был зелёный свет, а то сам я такое дело попросту не потянул бы, по крайней мере сейчас, не имея никакого опыта и работая только на энтузиазме.

Первая же проблема, которая образовалась, — грузовые повозки. Ранее, когда я служил в гвардии и почти всегда передвигался на автотранспорте, не задумывался о том, сколько может стоить обычная телега или хорошая тягловая лошадь, способная весь день с краткими перерывами тянуть по плохой дороге груз. А теперь пришлось коснуться и этой стороны жизни. Что тут сделаешь, нормального автотранспорта не хватает, и это факт. На днях посмотрел статистику и был удивлён — только пять процентов перевозок по стране осуществляется автомобилями, ещё пять — по морю, сорок процентов тянет на себе железная дорога, а пятьдесят процентов вытягивают лошадки. Такая вот не очень весёлая реальность, и с каждым годом роль лошади в жизни нашего общества возрастает всё больше.

Итак, обычная и добротная повозка на резиновом ходу, сделанная хорошим мастером за месяц, оценивалась в три золотых конфа, и ещё столько же стоила приученная к хомуту тягловая лошадь. Всего нам требовалось двадцать подобных повозок грузоподъемностью в полтонны каждая и сорок тягловых животных. И в довесок к ним — два десятка верховых лошадок по пять золотых за голову. Итого получалось двести восемьдесят монет, не считая сбруи, подков, сёдел, походной кузницы и всякой необходимой в дороге ремонтной мелочи. Худо‑бедно, а четыре сотни отстегни и забудь, что они у тебя были.

Ладно, деньги не самое важное, всё окупится, и Ерёменко спонсирует, главная проблема — дефицит грузовых повозок, которые уже были заказаны другими купцами на полгода вперёд. И пришлось по такому вопросу беспокоить полковника. Тот отреагировал мгновенно, и проблема была решена. Однако парочка купчиков средней руки, у которых я из‑под носа заказ увёл, зубик на меня всё же наточили. Ну да ничего, как‑нибудь переживу их недовольство, хотя заводить врагов среди купцов не хотелось.

Прошло три недели, и основа обоза, его материально‑техническая часть, была подготовлена. За это же время было нанято пятнадцать возниц и по моим пригласительным письмам пришло ещё двенадцать бывших гвардейцев. Так сложилась человеческая составляющая каравана, и сейчас люди находились в посёлке Пашковском, в том самом месте, где некогда формировался наш Кавказский экспедиционный корпус. В чистом поле стояли палатки, конюшня и сарай, то, что осталось после нашего отбытия в горы. Порядок поддерживался как в воинской части — караул, дневальные и дежурный. Личный состав был постоянно занят делом, а увольнительные — строго по распорядку. Народ у нас подобрался неглупый, кое‑что в жизни повидавший, и понимали, что намечается далеко не увеселительная прогулка, так что люди готовились основательно и большую часть дня проводили на полигоне.

Как только возник этот лагерь, через неделю в него подтянулись воины капитана Астахова, десять отличных бойцов спецназа СБ. Вместе с ними прибыло и вооружение для личного состава, и надо сказать, что безопасники не пожадничали. В нашем обозе должно было быть сорок четыре человека, и на это количество людей СБ выделила пять пулемётов ПК, два РПК, тридцать АКМ и десять гладкоствольных карабинов 12‑го калибра. Плюс к этому большое количество патронов, пара сотен ручных гранат и десять мин ОЗМ‑72. Это то, что от щедрот своих нам дали власти, а уж что мы сами понабрали, это для души. Ничего сверхъестественного, в основном личное оружие, пара снайперских винтовок и дополнительно полсотни мин с фабрики Егора Черносвита, так сказать, братский подгон боевым товарищам.

Только разобрались с транспортом, личным составом и его вооружением, как возник второй вопрос. Нам следовало определиться, каким путём двигаться на Харьков, и здесь было два варианта. Один из них — морем, из Новороссийска до Таганрога, там разгрузка, и через Матвеев Курган и Снежное — выход на трассу Е40, которая шла от Ростова до Харькова. Этот путь я отверг сразу. Слишком много волокиты, и возникают трудности при транспортировке, хотя был плюс — нам не требовалось проходить через Донское Царство и платить пошлины тамошним властям. Другой вариант, он же и основной, — доставка лошадей и повозок железной дорогой до Батайска, разгрузка, полная и окончательная подготовка обоза и выдвижение на Новочеркасск. После чего через Новошахтинск выход на ту же самую трассу Е40. В этом случае мы привлекали к себе внимание донских таможенников и властей, но этот путь был наиболее безопасен и сокращал время путешествия на несколько суток. Неделю определялись с дорогой, и когда решились, то вновь пришлось подключать к решению наших вопросов Ерёменко. Всё бы ничего, но железнодорожники заломили за транспортировку имущества и лошадей такую цену, что волосы дыбом вставали. Впрочем, с СБ не спорят, и сказанные полковником Ерёменко заветные слова «государственное дело» вновь решили все проблемы.

Вроде бы порядок: люди есть, с транспортом решено, путь выбран, собирайся себе потихоньку, снаряжайся и отправляйся в дорогу. Но не тут‑то было. Мы — купеческий караван и официально двигаемся с чисто коммерческой целью, а значит, необходимо то, чем собираемся торговать. Что ценно в местах, которые за времена чумы и хаоса несколько одичали? Вопрос простой, и ответ на него несложный — то, что не могут произвести технологически отставшие и слабозаселённые анклавы. То есть оружие и боеприпасы, взрывчатка и топливо, техника и лекарства, крепкое и очищенное спиртное, табак, соль и сахар.

Из двадцати наших повозок, каждая из которых, как я уже говорил, могла перевезти полтонны груза, под товар выделялось восемнадцать, то есть надо было взять девять тонн чего‑то полезного. Техника и топливо отпадали сразу — нет нормальных дорог, и этот товар запрещён к вывозу. Лекарства весят немного, но они и у нас — дефицит, и единственное место, где их производят, — это небольшой полукустарный заводик в Анапе. Поэтому всё, что смогли добыть, — это немного анальгина и пенициллина. Та же самая ситуация с табаком — он есть, но распределялся только через государство, и нам удалось достать всего полтысячи пачек самого дешёвого курева. Следующий груз — соль и сахар, с этим товаром проблем не было. Две тонны сахара‑рафинада было закуплено в Лабинске и полтонны соли — в районе Шедокского месторождения, которое совсем недавно стали разрабатывать всерьёз. Цены были вполне приемлемые, и на этом можно было получить очень неплохую прибыль.

Остальное свободное пространство планировалось забить патронами 7.62 и 5.45 к автомату Калашникова, а как довесок — боеприпасами к пистолету Макарова. На территории бывшей Российской Федерации и незалежной неньки Украины это сейчас самый ходовой и дефицитный товар. Советская власть запасла много, стоит это признать, но потомки поистратили практически всё, так что оружие есть, а стрелять из него особо нечем, и доходит до того, что за пределами Конфедерации, Дона и Трабзона патроны идут наравне с золотом как денежное средство и твёрдая валюта.

Итак, мне требовалась крупная партия боеприпасов. Всё должно было пройти ровно и гладко: я прихожу в КОФ и как акционер предприятия со скидкой в пять процентов делаю оптовую закупку товара. Мне и нужно‑то немного, всего шестьсот тысяч патронов. Однако, когда после полудня я появился в конторе КОФа, мне отказали и отговорились тем, что на складах пусто. Враньё чистейшей воды, так как справки о наличии необходимых мне боеприпасов я наводил заранее и прекрасно знал, что товар имеется. В свете этого отказ выглядел странно, но спорить я не стал и, оставив решение этой проблемы на завтра, покинул контору КОФа и вышел на улицу.

Дело к вечеру, более ничего серьёзного на сегодня намечено не было, и я направился к домой. Всё бы ничего, и этот день завершился бы как обычно, но, как только я подъехал к своему особняку, ко мне подошёл молодой подтянутый человек в чёрном полупальто и такого же цвета шляпе. Учитывая, что вокруг безлюдно, а улица хоть и освещена, но слабо, первое, что я сделал, — это выхватил свой ТТ и, доведёнными до автоматизма движениями снимая его с предохранителя, направил ствол в голову незнакомца.

— Ты кто? — спросил я.

Человек в чёрном, видимо, перепугался и, моментально подняв руки, дрожащим голосом произнёс:

— Не стреляйте, пожалуйста, я не вор и не убийца, а доверенное лицо Анатолия Владимировича.

— Что за Анатолий Владимирович? — Опускать ствол я не собирался, но, бросив взгляды по сторонам и отметив, что всё спокойно, несколько расслабился.

— Ну как же, — человек был растерян, — это старший из братьев Семёновых, основной владелец КОФа. Он приглашает вас в гости. Я пришёл передать его приглашение, а ваши слуги меня за ворота не пустили, и мне пришлось ждать здесь.

«Да уж, интересно, — подумал я, — зачем это Сашка Мечников, начинающий купец, понадобился главе третьего по силе и влиятельности клана в государстве? Сначала странный отказ в заводской конторе, а теперь не менее странное приглашение. Ладно, разберёмся».

— На какое время я приглашён?

— Анатолий Владимирович хотел бы видеть вас прямо сейчас. Его особняк неподалеку, и через несколько минут мы будем на месте. Хотя, может быть, вы желаете проехать?

— Нет уж, пошли.

Вдоль набережной реки мы направились в сторону улицы Тургенева и спустя пять минут уже входили в одно из красивейших зданий столицы, которое так и называлось «Дом Семёновых». Стоящий посреди большого сада пятиэтажный монументальный особняк с колоннами производил сильное впечатление. Всё в этом месте было сделано в едином стиле. Чувствовалась рука мастера, который создавал этот, без всякого преувеличения, дворец, и в то же время вокруг не было ничего лишнего. Есть фигурные окна, но они больше напоминают бойницы, есть дорожки через сад, но они расположены так, что прекрасно простреливаются из слуховых окон чердака. Имеются маленькие цветники вдоль них, но что‑то мне шепчет, что очень уж они напоминают минное поле. Что говорить, красиво, но то, что это хорошо укреплённая крепость, для меня стало понятно сразу.

Пока мы шли через сад к дому, мой мозг лихорадочно вспоминал всё, что мне известно о семье Семёновых. Выходцы из Кореновска. С момента основания государства все проживают в Краснодаре, а отец‑основатель клана был вторым президентом Кубанской Конфедерации и умер пятнадцать лет назад. Его наследники в политику не полезли, но при этом наравне с Беловыми из Славянска‑на‑Кубани, считались лидерами купеческой партии. Владеют несколькими магазинами в ключевых городах страны и восемьюдесятью процентами акций КОФ. В особняке на Кубанской набережной живёт только старший брат, глава клана, как говорят, человек со странностями, но весьма умный и расчётливый тип. Анатолию Владимировичу сорок пять лет, имеет трёх жен и семь отпрысков, по молодости в поисках приключений гулял с наёмными отрядами по окраинам наших земель и прославился жестокими казнями по отношению к бандитам и разбойникам. Сейчас ведёт жизнь степенную и осуществляет руководство всем семейным бизнесом. Пожалуй, на этом информация относительно Семёновых иссякала.

Всё так же в сопровождении доверенного лица, скинув в прихожей верхнюю одежду, я шёл по дому и пытался понять, для чего такой человек пригласил меня в гости. Отчитать за то, что я перебегаю дорогу другим купцам? Очень может быть. Попытаться разузнать, куда пойдёт наш караван, которому помогает госбезопасность? Вряд ли, об этом он должен знать и сам. Может быть, что‑то из старых моих дел всплыло и каким‑то боком Семёновых задело? Не знаю.

Впрочем, гадать уже некогда, открылась широкая двухстворчатая дверь, и я вошёл в большой роскошный кабинет, уставленный мебелью под старину. На стенах висят многочисленные картины, а хрустальная люстра под потолком — настоящий шедевр искусства. И в центре всего этого восседал Он, сам Анатолий Владимирович, солидный дядька с длинными седоватыми волосами и лицом испещрённым несколькими шрамами. В одном шёлковом халате на голое тело, он расположился в кресле возле небольшого столика из красного дерева и из маленькой рюмочки неспешно попивал коньяк, початая бутылка которого стояла под рукой.

— Разрешите, Анатолий Владимирович? — Доверенное лицо чуть склонился на входе и, дождавшись кивка своего хозяина, пропустил меня вперёд, а сам вышел и прикрыл за собой дверь.

Стою и молча смотрю на хозяина сего места, изучаю обстановку и будущего собеседника, который всё так же сидит в кресле и, попивая самый дорогой коньячок в Конфедерации, рассматривает меня, как товар на базаре. Проходит с полминуты, молчание становится тягостным, начинаю нервничать, и наконец Семёнов подаёт голос, его густой бас разносится по кабинету:

— Чего стоишь, гвардеец? Присаживайся, говорить будем.

Вот так, ни здравствуйте тебе, ни как дела, а сразу присаживайся для разговора. Ну, раз так, то нет проблем, — я подвинул к столику ближайшее кресло и кивнул на бутылку с коньяком:

— Гляжу, уважаете этот напиток?

Хозяин пренебрежительно скривился:

— Дрянь, клопами воняет.

— А чего тогда его пьёте?

— Предлагают заводик по его производству купить. Утверждают, что это будет очень выгодно, так что дегустирую свою возможную покупку и думаю, брать или не брать. Как думаешь, Мечников?

— Сейчас коньяк только на любителя, сбыт будет постоянным, но небольшим. Здесь всё зависит от того, как быстро вы хотите окупить свои вложения.

— Ха! — усмехнулся Семёнов. — Понятие имеешь, только вот не учился ты торговле никогда.

— Да, не учился, — согласился я с очевидным фактом.

— Наверное, гадаешь, зачем я тебя позвал?

— Есть такое дело.

— И как, надумал чего?

— Зачем гадать, вы человек солидный и уважаемый, на пустой разговор своё время тратить не станете, а значит, сами ситуацию проясните.

— Угу, — сделав ещё один глоток коньяка, пробурчал Семёнов, почмокал и сказал: — Ты меня, Мечников, заинтересовал с того дня, когда с Карой в тюрьме засветился. С тех пор присматриваю за тобой и поражаюсь тебе: ведь ты в таких передрягах выжил, в каких мало кто уцелеть мог.

— А зачем вы Карой интересовались?

— Знакомы мы давно, и я ему обязан был сильно.

— Так это вы нас из тюрьмы вытянули?

— Да, моя работа. Долг платежом красен, и, когда Кара со своим отрядом к Туапсе выходил, я уже понимал, что выручать его придётся именно мне. Он потому и сдался в плен, что знал — моё слово крепкое, и я его не нарушу.

— Так ведь это измена государству и предательство интересов страны.

— Да ладно, — Семёнов взмахнул свободной рукой, — тоже мне, изменника родины нашёл. Молод ты ещё, а оттого и глуп, Мечников. Доживёшь до моих годков, если доживёшь, конечно, может, и поумнеешь, а пока глохни, гвардеец, и принимай послание.

Семёнов щёлкнул пальцами, и из‑за портьеры появился неприметный человек тоже в чёрных одеждах, видимо очередное доверенное лицо. Он вложил в раскрытую ладонь хозяина два конверта и удалился, а Анатолий Владимирович, покрутив конверты в руках и посмотрев их на свет, положил передо мной.

— Что это? — не прикасаясь к посланиям, задал я вопрос.

— Это тебе и жене твоей от Кары.

Шмыгнув носом, я убрал конверты во внутренний карман пиджака и спросил хозяина дома:

— Вы только из‑за этого меня в гости звали?

— Нет, конечно. — Он пристально посмотрел на меня, и это был взгляд не добродушного человека, попивающего дорогущий коньяк в расслабляющей домашней обстановке, а битого жизнью и прожжённого купчины, прикидывающего, сколько стоит товар, находящийся перед ним на прилавке.

Несколько секунд он молчал, потом в очередной раз измерил меня взглядом, оценил, что‑то сам для себя решил и продолжил:

— Письма тебе любой посыльный мог бы передать, и сейчас они только повод, чтоб на тебя вблизи посмотреть.

— Да чего смотреть‑то, — как можно добродушней усмехнулся я, — самый обычный гвардеец‑отставник, скопивший малость деньжат и подавшийся в торговлю.

— Допустим, — взгляд Семёнова вернулся к коньяку, — только вот деньжат у тебя не так мало, как ты это показать хочешь, и отставник ты не самый обычный. Поддержка со стороны СБ и полковника Ерёменко, который за пару лет из никому не известного комбата стал родственником Симаковых и влиятельным человеком, уже многого стоит. Так что не прибедняйся, Мечников, и простака из себя не корчи, не люблю этого.

— А что, ко мне есть претензии?

— У меня лично нет, но уважаемые люди попросили поговорить с тобой, чтобы ты не выпячивал своё превосходство над другими купцами. У нас это не в чести, и на дорогах дальних всякое случиться может.

— Хорошо, — кивнул я, — учту.

— Это правильно, и мой тебе совет: возьми в свой караван пару‑тройку приказчиков от других торговых компаний.

— Зачем это?

— В этом случае ты получишь поддержку не только со стороны госбезопасности, но и со стороны купцов, которые увидят, что ты с ними хочешь поддерживать добрые отношения. Поверь, это будет очень полезно для твоих дел и поможет избежать многих недоразумений.

— Благодарю за совет, Анатолий Владимирович.

— Не за что. — Коньяк был допит, и Семёнов, поставив пустую рюмку на стол, встал.

— У меня есть вопрос. — Последовав примеру хозяина дома, я тоже оставил кресло.

— Про боеприпасы, что ты сегодня купить хотел?

— Да.

— Завтра всё будет решено. Это я приказал пока придержать товар и тебе его не отпускать. Хотелось посмотреть, как ты себя поведёшь: сразу к безопасникам за помощью побежишь или лбом о стенку побьёшься. Думал, пару дней тебя помурыжить и за нитки подергать, а тут письма от Кары пришли, так что решил сразу с тобой пообщаться.

Сказав это, хозяин дома повернулся ко мне спиной и, так и не попрощавшись, направился во внутренние покои особняка. Да, встреча прошла интересно, но странно, и теперь мне есть о чём подумать и есть на кого в торговле равняться.

Повернувшись в сторону выхода, я обнаружил, что двери предупредительно распахнуты и доверенное лицо Анатолия Владимировича уже ждёт меня. Что же, задерживать его не стал и спустя пару минут был на улице и направился к себе.

Дома всё как всегда, без происшествий, а значит, пришла пора заняться письмами моего тестя. Достав из кармана то, которое предназначалось Маре, отдал ей. С радостным вскриком жена умчалась в детскую комнату, а я засел у себя в кабинете, вскрыл конверт, предназначавшийся мне, и вчитался в текст послания.

Мой тесть писал о том, что он всё‑таки прощает меня и награду за мою голову отменяет. Нормальное начало. А потом полстраницы Кара жаловался на свою тяжёлую жизнь, которая после подписания мирного договора с Трабзоном резко изменилась к худшему. Ещё бы, ведь деньги ему платить перестали, и со всеми своими покровителями он теперь находится в неприязненных отношениях. Мэр Трабзона с ним всё же замирился, это да, и два хищника разошлись краями. Однако Гюнеш работы не предлагал, а южане, которых он прокидал на Кавказе, не верили ему и, даже несмотря на то, что им приходилось худо и Крапивин их постоянно давил, контракт с ним заключать не хотели. В общем, на данный момент он оставался с полутора тысячами бойцов на территории Турции и попросту проедал все свои сбережения, которых ему и его отряду должно было хватить на полгода. Что потом, Кара не знал, но как вариант рассматривал службу в Конфедерации и заканчивал своё послание тем, что просил меня, типа по‑родственному, сделать пару намёков насчёт него в СБ.

Дочитав письмо, я отложил его в сторону и задумался. Блин! С одной стороны, просьба Кары — полный бред, ведь от него наше государство ничего кроме зла и подлости не видело, а с другой — полторы тысячи профессиональных солдат, готовых за звонкую монету силовыми методами решить любую проблему, — это не пустяк. Но странно это всё как‑то. И Буров, этот опытный человек, должен прекрасно понимать, что не мне, начинающему купцу, за него слово говорить и тот же Семёнов‑старший с этим справился бы гораздо лучше. Для чего он изложил свою просьбу письменно? Ведь прекрасно понимает, что уже завтра про бедственное положение дел в его отряде я доложу Ерёменко, а тот отправит информацию выше. Может, именно для этого? Да, задачка не из лёгких, но думаю, что со временем всё решится своим чередом и, как говорили древние, всё тайное станет явным.

Глава 6. Донское Царство. 4.06.2062

К концу весны караван был полностью готов к путешествию. Мои дела по чайным плантациям и финансовым вложениям урегулированы. Хозяйство находилось в надёжных руках. И настало время для осуществления задуманного. Однако произошла непредвиденная задержка, и причина для этого была достойная.

Генерал Крапивин всё же дожал южан, и в сражении при Итум‑Кале, которое уже назвали Аргунским побоищем, уничтожил все боеспособные части «Кодс» и пленил генерала Хусейна Резаи. В итоге во главе дивизии «Дух Аллаха» против него выдвинулся сам пророк Новоисламского Халифата, но в бой вступать не стал, а попросил о проведении мирных переговоров. И умные люди сходились во мнении, что войне вскоре конец, а значит, можно с помпой отпраздновать славную победу. Двое суток вся столица гуляла с фейерверками, салютами, танцами на улицах и торжественными речами. Всё как положено и почти так, как в старые добрые времена. Из‑за этого празднества отбытие каравана было перенесено на три дня — душа требовала отдыха, и весь личный состав торговой экспедиции оттягивался по полной программе.

Наконец 27 мая мы погрузились в железнодорожный состав и спустя двое суток выгрузились на станции разрушенного города Батайска. Дальше железная дорога не шла, поскольку идти ей было некуда, в десяти километрах от этого места нёс свои воды к Азовскому морю Дон, и единственный мост через него, который дожил до наших дней, — это недавно капитально отремонтированный Ворошиловский. Только он связывал наши территории с правым берегом и столицей региона, славным городом Ростовом‑на‑Дону.

Порядок движения обозной колонны был прост. Впереди, метров за сто от передовых повозок, — пятёрка разведчиков. Потом головной дозор, одна из телег, предназначенных под вспомогательный груз с ПК на борту, и несколько всадников рядом. За ней шла вся колонна и заводные лошади. Вдоль обоза следовали одиночные охранники, а уже в тылу двигалась вторая вспомогательная повозка ещё с одним пулемётом и пятеро бойцов. Люди в караване были хорошо вооружены и знали, что им делать в случае вражеского нападения. А каждый возможный вариант развития событий в дороге не раз отрабатывался в лагере под Пашковской. И единственные, в ком я сомневался, — это приказчики и работники трех купцов, которых я обошёл с повозками и с которыми по совету Семёнова‑старшего заключил соглашение о том, что они могут принять участие в торговой экспедиции. Конечно, варежку они раззявили нехило, каждый хотел по десять своих телег в караван поставить, при этом ни черта не тратиться на охрану. Но шиш они угадали! Моё слово: по три повозки с каждого — и это последнее предложение.

Впрочем, купцы и этому были рады, спихнули ко мне в обоз свой самый залежалый товар и самых непутёвых работников, и на этом успокоились. И поначалу, когда я увидел тех, с кем нам придётся идти в поход, этих прикомандированных граждан, которые даже стрелять толком не умели, я хотел разорвать договор. Но позже, обдумав ситуацию, решил, что и такие людишки нужны, а их безопасность — это их личная проблема. Тем более что следовать они с нами будут только до последнего известного оплота цивилизации, независимого городка Дебальцево, где приказчики намерены ждать возвращения каравана из Харькова и вести торговлю своим разнокалиберным барахлом. Кажется, зачем бы трём средним купчишкам участие в таком походе, тем более не сулящее никакой серьёзной выгоды? Однако оказалось — для престижа и авторитета, поскольку в купеческом сообществе, если ты или твои люди не участвовали в дальних торговых переходах за границы Конфедерации, это торговцу минус.

Итак, мы выступили. Обозная колонна выстроилась, я дал отмашку — начался наш торгово‑разведывательный поход. За первый день прошли от Батайска до Сельмаша. Может, и больше бы осилили, но движение по мосту через реку проходило тяжело. В основном из‑за того, что там была пробка, и не только мы хотели побыстрей переправиться с берега на берег. Однако и такой переход всех удовлетворил. Переночевав в Ростове, караван снова тронулся в путь.

День шёл за днём, неприятностей не было, наступила жаркая летняя пора, и я завёл себе что‑то вроде походного журнала — толстый широкий блокнот, в который записывал всё, что происходило в дороге. Пока особо описывать было нечего, так, какие‑то мелкие дорожные случаи и встречи, что‑то действительно интересное пошло только к вечеру четвёртого дня, когда мы достигли окраин города Шахты, нынешней столицы Донского Царства.

Ещё на подходе к окраинам города мы по рации связались с нашими дипломатами, находящимися при дворе царя Ивана. А потому за десять километров до самого первого блокпоста нас уже встречали два офицера дипломатической миссии на крепких дончаках. Оба, как на подбор, лет под тридцать, широкоплечие, с могучей грудью и тяжёлой челюстью, в камуфляже с погонами и при оружии. Да, на дипломатов эти люди походили мало. Но именно такие в наше время и нужны.

— Капитан Андрей Татаринцев, — приблизившись ко мне, представился первый.

— Старший лейтенант Максим Миронов, — эхом отозвался второй.

— Купец Мечников, — кивнул я, — можно по имени, Александр, или по позывному, Мечник.

Не прекращая движения, караван и сопровождение продвигались дальше, а между мной и офицерами завязался разговор. Мне хотелось больше узнать про местные дела, а офицерам из охраны нашего посольства — про то, что же творится на родине, где они не были уже целый год, с тех пор, как их всего на месяцок‑другой откомандировали сюда. Впрочем, обменявшись несколькими фразами за жизнь, мы перешли к сути наших дел.

— Всем твоим людям, Александр, — говорил Татаринцев, — надо быть очень внимательными и осторожными. Царь сейчас в очередном запое и ничего не контролирует. А каждый мелкий местный чиновник мнит себя чуть ли не богом и вершителем человеческих судеб, так что будет требовать взятку за проход через подконтрольную ему зону. Мы в местных делах уже кое‑что понимаем, а потому и присланы вам в помощь. Всего надо будет пройти четыре блокпоста, на двух у нас всё договорено, а вот на двух других придётся или на лапу отстегивать, или готовиться к серьёзным неприятностям.

— Например? — поинтересовался я.

— Засада на дороге и нападение разбойников, которых здесь как собак нерезаных.

— И серьёзные отряды?

— До полусотни стволов доходит. Ладно бы здесь чистая степь была, Дикое Поле, как в древности. Но сейчас всё заросло лесом и кустарником, а более‑менее нормальная дорога только до Дебальцево идёт. Как итог, все, кто лёгкой поживы ищет, только вдоль неё и сидят. Слева и справа зелёнка сплошняком, так что готовьтесь к боестолкновениям.

— А чем местные бандосы вооружены?

— В основном старьё всякое, обрезы, немного пистолетов и гладкостволы.

— А как они в бою?

— Шушера. Если бой всерьёз завяжется, сразу отступят.

— Тогда не страшно, разберёмся.

Татаринцев оглядел наших бойцов, следующих впереди и вдоль колонны, усмехнулся и сказал:

— Да, такие воины, как у тебя, купец, разберутся, да так, что разбойнички костей не соберут.

— И я так думаю, капитан. Кстати, вы с нами надолго?

— До Дебальцево, — он кивнул на Миронова, — старлей радист, и нам приказано с вами связь поддерживать, вроде как промежуточная станция.

— До границ Донского Царства далеко? Как скоро на нейтралку выберемся?

— Если всё будет хорошо, то это четыре неспешных перехода: форт Иван Пятый, Новошахтинск, посёлок Должанский и посёлок Крепкий.

На ходу достав распечатанную на принтере карту, я сверился со своими расчётами и спросил:

— Новошахтинск — это понятно, Должанский тоже есть, а вот форт и посёлок Крепкий не обозначены. Это новые названия?

— Да, — кивнул капитан, — форт — это посёлок Интернациональный, на въезде в Шахты, а Крепкий — пограничное укрепление на правом берегу одноимённой реки, на твоей карте ориентир Дарьино — Ермаковка.

— Нормально, — сам себе прошептал я, и, сделав на карте отметки, убрал её в планшетку, и продолжил задавать вопросы: — Как здесь вообще, есть чем торговать?

— В Донском Царстве угля много, — усмехнулся дипломатический работник, — а дальше к востоку — скотины. Торговать особо нечем, а вот неприятностей на свою голову найти — запросто. Армия дезертировала, народ разбегается, чиновники — сплошь ворьё и сволочи, промышленность в упадке, на севере люди пропадают, и если бы сюда пришёл кто‑то, кто хотел бы эти земли под себя подмять, то он сделал бы это без особого труда. У царя из нормальных воинов только две пластунские роты остались, за присягу крепко держатся, а более никто ему верность хранить не желает.

— А наше правительство что по этому поводу говорит?

— В столице говорят, что своих проблем хватает и ещё один хомут себе на шею вешать Симаков не желает. У самих хоть и получше дела обстоят, но тоже не всё так красиво, как издалека может показаться. Да ты и сам всё знаешь, Мечник.

Возразить было нечего, что да, то да, у нас проблем тоже хватало, и на слова капитана мне оставалось только утвердительно кивнуть и спросить:

— Согласен, только вы тут тогда зачем, а то я слышал, что вас в Шахтах почти три десятка человек сидит?

— Всё правильно. Нас, дипломатических работников и охранников, здесь даже больше тридцати человек. Мы людей сманиваем к нам, и это ни для кого не секрет. Человек существо такое, мечтает о стабильности, а она пока только у нас. Опять же караванами вроде твоего занимаемся да за обстановкой следим.

— И что, много торговых караванов здесь бывает?

— За прошлый год только три было, в основном ткани привозили, боеприпасы и водку для царского двора, а в этом году ты первый.

Прерывая разговор, послышался голос одного из передовых всадников:

— Вижу блокпост!

Так мы добрались до территории Донского Царства, пограничного блокпоста у посёлка Майский, места, в котором я уже бывал ранее, во время похода против «беспределов».

На посту стояли десять солдат из пластунов, а над ними, что характерно, старшим начальником был гражданский чиновник, он же таможенник, и он же регистратор. Нам была выдана пожелтевшая от времени бумага, дозволяющая проезжать по территории Донского Царства. Взамен сего официального документа, штамп в котором мы должны были ставить на каждом посту, в царёву казну была выплачена сумма в пятнадцать золотых монет.

Обоз двинулся дальше. На ночёвку остановились в форте Иван Пятый, окружённом высоким железобетонным забором поселении, следующую ночь провели на окраине Новошахтинска, где нас поджидали первые дорожные приключения. Проехав через развалины города и отметившись на местном блокпосте, мы прибыли в Новую Соколовку и, поставив телеги вкруг, стали располагаться на отдых. Всё как обычно, кто‑то поит лошадей у водоема, кто‑то ужин готовит, а кому положено — стоит на страже.

— Эй! — вечернюю тишину разорвал громогласный крик. — Купчишки, кто старший?!

Возле нашего лагеря в сопровождении нескольких всадников с факелами в руках появилась новенькая отлакированная коляска на рессорах. Это к нам в гости пожаловал сам местный бургомистр, господин Бусин, про которого ходило много нехороших слухов.

— А кто спрашивает? — Протиснувшись между телегами, я вышел к незваным гостям.

— Бургомистр Новошахтинска Роберт Алексеевич Бусин. Желает видеть старшего в караване.

— Я старший, кубанский купец Александр Мечников.

Коляска, всё так же сопровождаемая всадниками, подкатила ко мне вплотную, и из неё на меня посмотрело рыло, натуральное такое свиное рыло. Маленькие и заплывшие жиром глазки‑пуговки рассматривали меня, а рот произнёс:

— Ты чего, купец, в первый раз в нашем царстве?

— Да, впервые.

— Тогда ладно, на первый раз прощаю тебя.

— А я в чем‑то виноват?

— Все, кто через мой город следует, отстёгивают мне долю, и никого о том предупреждать не надо, сами в управу приезжают и отбашливают.

— Странно, — усмехнулся я, — а на границе мне сказали, что город принадлежит царю Ивану Седьмому.

— Нарываешься? — В отблесках факелов глазки бургомистра блеснули красным — ни дать ни взять натуральный вампир, только толстый и на Дракулу никак не похожий.

— А хоть бы и так, то что, прикажешь задержать караван? Так ведь потом неприятностей огребёшь, мы не ваши подданные, да и взять нас непросто.

— Ну, ты сам на неприятности напросился, — прохрипел разгневанный бургомистр и, пнув ногой в спину возницу своей коляски, крикнул: — Поехали!

Местная власть нас покинула, а подошедший ко мне Татаринцев спросил:

— Может, действительно, не стоило с Бусиным так резко? У него, говорят, своя разбойная шайка имеется.

— Всё в норме, капитан. Когда сегодня через городские руины проезжали, посмотрел я, что здесь и как, и решил, что никому и ничего платить не буду. Здесь на весь городок если с десяток нормальных бойцов найдётся, то и это много, и при желании наш караван может всю местную власть за полчаса под себя подмять. Продолжаем движение в обычном режиме, а если разбойники всё же налетят, так хоть развлечёмся. Нашим воинам перед серьёзным походом в дикие земли тренировка не помешает. Да и этому разожравшемуся поросёнку, который нас навещал, хороший урок на будущее будет.

С утра пораньше, проведя инструктаж личного состава, я отправил в авангард бойцов Астахова и пятёрку своих гвардейцев. Воины, почуявшие реальное дело, умчались — только пыль столбом, а я отдал команду начать движение, и обоз покинул окраины Новошахтинска. Ещё с вечера я посидел над картами, обмозговал сложившуюся ситуацию и пришёл к выводу, что самое лучшее место для нападения на нас — развалины свинофермы невдалеке от железнодорожной станции Закордонной. Это как раз середина пути между Новой Соколовкой и посёлком Должанским, где у каравана была намечена следующая остановка. Местность там для засад подходящая: сильно поросшие густым кустарником овраги, развалины и парочка родников, что по летнему времени для тех, кто сидит в засаде, играет очень большую роль.

Как показали дальнейшие события, я оказался прав на все сто процентов. И когда к полудню караван достиг предполагаемого места засады и остановился на днёвку, к нам с Татаринцевым поспешил радостный Астахов, который командовал операцией по обезвреживанию обнаруженных разбойников.

— Мечник, ты как догадался, где засада будет стоять?!

— На карту посмотрел и прикинул, где бы сам засел. Ничего нового, старый как мир приём, поставить себя на место противника. Как всё прошло?

— Отлично. Не доезжая два километра до места, спешились и обошли противника с тыла. Разбойники отдыхали, а мы как на учениях отработали, часовых и дозорных вырубили, а остальных на месте их стоянки повязали.

— И много их было?

— Мы насчитали тридцать пять рыл и вроде никого не упустили. Они сейчас на развалинах возле родника сидят.

— Что с оружием?

— Всё как Андрей говорил, — Астахов посмотрел на Татаринцева, — обрезы винтовок, несколько пистолетов, полтора десятка охотничьих гладкоствольных ружей и два в хлам убитых «калаша». В общем, даже если бы мы их сейчас не повязали, то и потом, на дороге, отбились.

— Отбиться одно, а пуля — дура, случайно может и профессионала свалить. Ладно, пойдём к пленникам. Ты их уже допрашивал?

— Когда? Полчаса только, как работу закончили.

— Пошли пообщаемся с работниками ножа и топора, романтиками с большой дороги. — Мне вспомнилась старая песенка, сохранённая на одной из моих флешек, и через тропинку, протоптанную в зарослях боярышника, сопровождаемый Астаховым и Татаринцевым, я направился к ферме.

Разбойники, которых захватили наши воины, со связанными за спиной руками сидели на бетонной площадке в центре развалин и, испуганно разглядывая трёх охранников, карауливших их, ожидали решения своей участи. Главаря я определил сразу — мощный костистый мужик с аккуратной короткой причёской, по сравнению с другими пленниками одет очень неплохо, в чистый и пару раз штопанный маскхалат, а на ногах — добротные армейские ботинки. В общем, отличался он от своих подчиненных очень сильно, и, кроме того, его выдавало то, как на него смотрели остальные разбойники. Видимо, для них он был личностью авторитетной, и они надеялись, что вожак сможет как‑то мирно разрешить вопрос с их пленением.

Ногой, обутой в кожаный сапог, удобный для верховой езды, я подкатил к главарю чурбак, лежащий неподалеку, и, присев рядом, спросил его:

— Ты кто, мил‑человек?

— Дед Пихто, — пробурчал он сквозь зубы.

— Кто заказал нападение на наш караван?

— А то ты не догадываешься, купец.

— Конечно догадываюсь. Однако от твоего ответа зависит твоя жизнь, и потому имя заказчика хотелось бы услышать именно от тебя.

— Бусин, бургомистр Новошахтинска.

— Ответ правильный, только вот что с вами всеми делать, не совсем понятно. У вас деньги или добро ценное есть, чтоб жизни свои никчёмные откупить?

— Нет. — Разбойный вожак помотал головой. — Всё, что с дороги имели, на пропитание своих семей тратили.

— Хреново! — протянул я.

— Однозначно, — поддержал меня он.

Я решил, что с принятием окончательного решения по банде торопиться не стоит, и продолжил разговор:

— Где ваша база?

— На речке Керета, хутор Бурбуки, это километров двадцать от этого места. — Разбойник оглядел своих подчинённых и добавил: — Здесь всё взрослое мужское население нашего поселения, а я хуторской староста.

— Чего же вас на большую дорогу потянуло, староста?

— Голодно, царские чиновники всё, что было, ещё по осени забрали и даже скотину, которую мы в дальних балках спрятали, и ту нашли.

— Так уходили бы на Ростов, там вам и работа нашлась бы, и на пропитание заработали.

— Не получилось. В то время у бургомистра за долги несколько наших людей в заложниках находилось, и если бы мы ушли, то им бы худо пришлось.

— Понятно, тебя ограбили, и ты решил других людишек грабить. Так получается?

— Ну да, — согласился он.

— Как думаешь, что я с вами должен сделать, староста?

— Вариантов только два: или всех нас перебить, или отпустить.

— А если властям в Должанском сдать?

— Это всё одно что отпустить. — Староста весело усмехнулся.

— Ты чего веселишься? Сейчас ваша судьба решается, а ты ха‑ха ловишь, нервный, что ли?

— А чего мне, плакать? Как будет, так тому и быть, погуляли хорошо, а теперь, когда мы заказ не отработали и всего оружия лишились, бургомистр нас всё одно со свету сживёт.

— Сколько душ на грабеже погубили?

— Ни одной, — вожак помотал головой, — грабить грабили, было такое, а на смертоубийство в первый раз пошли.

— Людей на хуторе, помимо вас, сколько проживает?

— Почти две сотни, хутор у нас большой.

Встав с чурбака, я прошёлся по бетонной площадке, пошевелил носком сапога травку, которая уже прогрызала цемент, подумал, и, решив, что лишней крови мне не надо, вернулся к старосте, и спросил:

— Если я вас отпущу, на Ростов уйдёте?

— Теперь — да. — Голос вожака звучал уверенно и твёрдо.

— Поверю тебе и освобожу вас. Однако, когда буду возвращаться, проверю, ушли вы из своего посёлка или нет. Узнаю, что ты меня обманул, не поленюсь, день потрачу, а выжгу ваше гнездовье дотла. Как понял?

— Всё ясно, условия принял. Через три дня нас здесь уже не будет. Только…

— Что «только»?

— С левого края два мужичка сидят, ваши бойцы у них «калаши» отобрали, так они не наши, а контролёры со стороны Бусина. Нам с ними не по пути, сдадут.

— Сами разберётесь, не дети малые и не институтки. Захотите новую жизнь начать, прикопаете их в ближайшей роще. А нет, как я и сказал, вернусь и проверю вас.

— Лады, — кивнул староста и представился: — Меня, кстати, Константин Азов зовут, и то, что ты нас отпустил, мы запомним.

Через полчаса днёвка была окончена, и караван снова тронулся в путь‑дорогу. Где‑то позади остались жители хутора Бурбуки, которых развязали и отпустили на все четыре стороны, а я ехал на добром полукровном жеребчике, покачивался в седле и думал о том, что ещё один день моей жизни прожит не зря. Вроде бы мелочь, случай в дороге, а в то же время оттого, что не пришлось кровь лить, настроение было хорошим, а на душе легко.

Глава 7. Украина. Вольный город Дебальцево. 10.06.2062

Один из давних писателей сказал: тиха украинская ночь, и сейчас, сидя у костра, я понимал его очень хорошо. Ни шороха постороннего, ни шума, только треск сучьев, пожираемых прожорливым пламенем, да всхрапывающие неподалеку кони нарушали её. Конечно, в степи очарование местных ночей проявляется более явно и чётко, чем в городе, но и здесь не отравленный выхлопными газами воздух был неповторим и напоен ароматами трав и деревьев, какие растут только в этих краях.

Ранее городок Дебальцево, в котором мы сейчас находимся, представлял собой важный железнодорожный узел, а сейчас километров на сто вокруг это одна из самых заселённых местностей в округе. В том самом злосчастном 2013 году, когда пришла чума, местный градоначальник собрал в Дебальцево окрестный народ и, пытаясь хоть как‑то защититься от безжалостной болезни, приказал огородить часть городской территории стенами из железобетонных блоков. Техника у горожан была, стройматериала — достаточно, и в считаные дни вокруг железнодорожной станции возникли весьма неплохие укрепления. После этого местные жители приступили к отстрелу всех, кто пытался приблизиться к стенам. Правда, такие радикальные меры самозащиты от чумы их не спасли. Болезнь всё же проникла за охранный периметр и, как ей и положено, выкосила практически всех людей в городе.

Однако позже выстроенные жителями укрепления и большие запасы продовольствия на станции помогли выжившим перебедовать времена Хаоса и стали основой для создания нового города, который, как и прежде, оставался важным транспортным узлом. Железная дорога смутные времена не пережила, а вот автомагистрали частично уцелели. Именно в Дебальцево на протяжении всего лета и осени каждый месяц проходила торговая ярмарка, на которую стекались купцы и покупатели из Донецка, Луганска, Стаханова, Макеевки, Донского Царства и даже далёкого Днепропетровска. В общем, городок был весьма приличным, население — около двадцати тысяч, мастерские, торговые лавки и, самое главное, хорошо подготовленная боевая дружина в три сотни бойцов, готовая обеспечить порядок, а в случае нападения защитить свои дома и местную власть.

Мы прибыли в этот городок вчера и на ярмарку, которая прошла две недели назад, не успели. Следующая должна была пройти ещё через две недели. Ждать этого события нам было некогда, у нас совершенно другая цель. Но на некоторое время задержаться в Дебальцево всё же пришлось, так как появилась конкретная информация о тех местах, куда мы намечали продвигаться.

Как только наш караван вошёл в город, нам отвели площадку в стороне от домов. Люди стали устраиваться на новом месте, а я в сопровождении Астахова и Татаринцева направился в городскую управу, которая занимала бывшее здание железнодорожного вокзала. Следящие за порядком в городе люди из городской дружины провели нас в небольшой кабинет, где перед нами предстал сам градоначальник, Иван Приходько, невысокого роста коренастый человек лет около пятидесяти, несмотря на летнюю жару одетый в толстую безрукавку из серой собачьей шерсти. Видимо, Приходько страдал ревматизмом.

Поначалу всё происходило стандартно и вполне нейтрально: приветствия, расспросы про дорогу, товар и обмен мелкими новостями. Обычная практика в подобных ситуациях — присмотреться к человеку и определить, кто он такой в этой жизни есть. Между нами идёт неторопливый разговор, всё неплохо, но вот когда речь заходит о цели нашего дальнейшего путешествия, градоначальник начинает громко хохотать, причём настолько заразительно и от души, что мы и сами стали улыбаться.

С минуту Приходько смеялся и остановился только оттого, что ревматический спазм стрельнул ему в бок. Прижав правую руку к телу, он остановился, утёр со лба выступивший пот, выпил из стоящего рядом с ним графина водички и сказал:

— Извините, нервишки пошаливают, а тут вы. — Он издал ещё один короткий смешок и спросил: — Ох, вы и чудики, купцы, вы хоть понимаете, куда свой караван вести хотите?

— Имеем такое представление, — сказал я.

— Короче, — градоначальник оглядел нас троих, — излагайте свою версию того, что вы про Харьковскую область знаете, а потом я расскажу вам то, что там происходит на самом деле.

Пожав плечами, я начал говорить:

— Шесть лет назад с нашим радиоцентром в Краснодаре на связь выходила Харьковская радиостанция. На то время в городе всем заправляли одичавшие бандиты и какие‑то сектанты, а в сельской местности было несколько больших поселений. Также от переселенцев из Луганска мы знаем, что банды объединились и начали захват всей области. Последние новости из тех краев были получены три с половиной года назад.

— Ха! — усмехнулся Приходько. — Кое‑какая информация у вас есть, только она однобокая и сильно устаревшая.

— Тогда, может быть, объясните, что мы не знаем?

— Это конечно, объясню. Первое: наш город — это последний оплот цивилизации, дальше к северу начинаются совершенно дикие места. Второе: караван туда пройти не сможет, все дороги порушены, а мостов через Северский Донец и Оскол нет уже давным‑давно. До Артёмовска вы хоть и с трудом, но дойдёте, а вот за ним проходимые места заканчиваются. Третье: те мародеры, сектанты и бандиты, которых вы поминали, — самые настоящие звери и нелюди. С ними у вас никакой торговли не получится. В лучшем случае вас сделают рабами, а в худшем попросту в жертву их поганому богу принесут. Четвёртое и последнее: я не дам вам отвезти этим тварям боеприпасы. Хотите, можете здесь расторговаться, и прибыль получите очень хорошую, а нет, тогда поворачивайте домой или ищите обходные пути. Эти варвары уже третий год подряд по зиме к стенам нашего города приходят, и только то, что у нас есть огнестрельное оружие и минометы, ещё как‑то их сдерживает, так что мне совсем не нравится ваша идея похода к Харькову.

— Понимаю, только дикостью нас пугать не надо, мы её на своём веку повидали достаточно.

— Да ни хрена ты не понимаешь, купец! — Градоначальник сорвался на крик. — Это уже не люди, не человеки, прямоходящие и разумные. Нельзя объяснить то, что мы видели в эту зиму. И нет таких слов, чтобы передать всё то омерзение при их виде и весь тот страх, который мы испытали. Вижу, вы люди военные, выправка ваша заметна. Вы с «беспределами» воевали?

— Да! — Дружный кивок троих.

— Так вот, «беспределы» по сравнению с этими выродками сущие дети. Поверьте моим словам и забудьте про поход на север, а вернувшись домой, предупредите своих начальников, что скоро север сам придёт к ним, и пусть они будут готовы встретить его со всеми своими пушками, танками и солдатами.

— Что, все настолько плохо?

— Не то слово! В эту зиму мы потеряли больше ста человек, и это при том, что у варваров почти не было огнестрельного оружия. Они приходят мелкими группами, не более десяти — двадцати воинов, все разукрашены татуировками, а вооружены луками, метательными дисками, пращами и дротиками. Лошадей не признают, передвигаются на лыжах или пешком. Ненавидят собак и домашнюю живность и говорят на странной смеси русского, украинского и блатной фени, при этом зачастую переходят на рык или язык жестов.

— Так, значит, дикари приходят со стороны Харькова?

— Да, они идут из тех мест.

— А что пленные?

— За три зимы наши дружинники живьём ни одного взять не смогли. Пару раз разведчики почти хватали кого‑то из них, кто в бою был ранен, но те кончали жизнь самоубийством.

— Извините, господин градоначальник, но при всем моём к вам уважении, то, что вы рассказываете, ничем не подтверждено, и поверить в это трудно.

— Ничего, купец, когда они нас сломают и к вам в Конфедерацию придут, тогда ты поверишь моим словам.

— Серьёзное заявление. Вы считаете, что готовится вторжение?

— Я не считаю, а знаю это. Пройдись по нашему городу, пообщайся с людьми, и увидишь, что за их спокойствием скрывается страх, и они готовы покинуть свои дома. Пройдёт год, два, может, и три, и здесь не останется никого.

— Потеря ста человек и зимние налёты дикарей не повод срываться с места.

— А‑а‑а! — Приходько устало махнул рукой. — Говорю же, что не могу объяснить всего того, что сейчас происходит. Вечером я пришлю к вашей стоянке беглецов из тех мест и командира дружины, переговорите с ними, если вас так интересует, что же происходит в тех местах, и вы узнаете, кто таковы эти неоварвары.

Разговор с градоначальником был окончен, и мы, прогулявшись по городу, вернулись к своей стоянке. То, что услышали, пока не обсуждали, поскольку надо было обдумать слова местного правителя и выяснить, говорит ли он нам правду или, может быть, просто не хочет пускать наш караван с боеприпасами к Харькову по каким‑то своим скрытым причинам.

Наступил вечер. Воины, приказчики и возницы получили увольнительную и в большинстве своём разбежались по Дебальцево — кто в кабак, кто в бордель, а кто просто пошёл по улицам погулять. На стоянке остались только восемь бойцов и старшие командиры нашего небольшого отряда — Татаринцев, Астахов, инженер Гуров и я.

— Идут, — прерывая наши молчаливые размышления у костра, сказал Астахов, и перед нами появились трое.

Первый — это командир местной дружины Брагин, с которым мы познакомились ещё на въезде в город. Лет около пятидесяти, абсолютно седой, лицо в глубоких морщинах, на непокрытой голове виден шрам от макушки до виска, кривой чертой пересекавший волосы. Второй — лысый парень, непомерно толстый и рыхлый, с виду обычный человек, а что‑то в нём было не так. Третьим гостем оказалась девушка лет семнадцати с густыми чёрными как смоль волосами, волнами спадающими на грудь, и чёлкой, закрывающей лоб, выразительными глубокими глазами, цвета которых в сумерках я разглядеть не мог, и приятными тонкими чертами лица. Она была очень красива, но, как и в случае с парнем, в ней чувствовалось какое‑то несоответствие, и создавалось впечатление, что разум этой девушки находится где‑то очень далеко от своего тела.

— Вечер добрый, — поприветствовал нас Брагин и указал своим спутникам на брёвна, лежащие рядом с костром.

— Добрый. — Я ответил за всех присутствующих с нашей стороны и кивнул на парня с девушкой: — Это все, кто может что‑то рассказать?

— Ну, — пожал плечами командир дружинников, — в общем‑то все. Была ещё парочка мужиков, но они зимой в бою погибли. Больше из тех мест никто не выбирался.

— Ладно, что есть, и то хорошо. Кто начнёт?

— Анна, — Брагин обратился к девушке, которая с безучастным видом смотрела на костёр, — расскажи, что с тобой было.

Девушка беспокойно пошевелилась, оторвала взгляд от огня, рукой откинула волосы на затылок, и на её лбу мы увидели выжженный крест, только не тот, что у христиан используется, а другой, перевернутый и перечеркнутый косой чертой.

— Меня зовут Анна Ельцова, я из деревни Васильевка. Мы жили как и все, кто пережил Чёрное Время, выращивали картошку, овощи и держали скотину. В селе нас проживало немного, человек сто, мы были мирными людьми, никого не задевали и хотели только, чтобы нас не трогали и не беспокоили. Это произошло в начале осени, пять лет назад. Однажды я проснулась среди ночи от непонятного шороха, и сердце в предчувствии беды бешено застучало. Мои родители спали в соседней комнате, а два братика и сестричка со мной. Мне хотелось успокоиться, сказать себе, что шорох под окнами — только разыгравшееся воображение, но в этот момент что‑то с силой ударило в дверь нашего дома. Вся семья проснулась, младшие заплакали, и дверь, которая не выдержала нескольких мощных ударов, упала внутрь комнаты. Отец схватил топор, лежащий под их с матерью кроватью, и бросился навстречу беде, и долго, может быть целую минуту, он сдерживал в узком проходе тех, кто хотел проникнуть к нам. Однако он был один, а врагов трое. Отец упал, и в доме появились вооруженные длинными ножами люди с размалёванными лицами. Так я впервые увидела «диких сектантов», которые называют себя Внуки Зари.

Ельцова на мгновение прервалась и снова посмотрела на огонь.

— Что было дальше, Анна, — поторопил её Брагин, — рассказывай.

— Моего отца убили, мать изнасиловали и распяли на стене дома, а нас, всех деревенских детей, собрали в кучу и повели в Харьков, откуда пришли разорители нашей деревни. В городе нас бросили в подвал с крысами и несколько дней не кормили. Ночью было холодно и страшно, а днём к нам приходили проповедники и вели разговоры о том, что прежний мир погиб из‑за того, что люди верили в Дьявола, который назвался богом, а истинный наш создатель — Люцифер, Сын Зари. Мы плакали, просили еды, но, для того чтобы избавиться от лишений, нам надо было сказать, что мы верим в бога Люцифера и готовы служить ему там, где укажут проповедники, несущие свет истинной веры всем людям Земли. Через пять дней в подвале не осталось никого, кроме меня. Все пленники, включая моих родных, признали новую веру и согласились ей служить. Меня хотели убить, говорили, что я взрослая и ересь Христова крепко сидит во мне, но так сложилось, что я понравилась одному из проповедников, и, очистив меня знаком своего бога, он забрал меня с собой и сделал своей любовницей. Я и знать не знала, кто такой Христос и кто такие христиане, у нас в деревне ни во что не верили, хотя иногда просили Небо о дожде или мягкой зиме, но никого это не волновало, и теперь у меня на лбу клеймо. Два года я провела среди «диких сектантов», но потом нам с Павликом удалось бежать.

Одно из толстых сучьев, лежащее в костре, при этих словах Анны громко треснуло, и она испуганно оглянулась по сторонам. Парень, сидящий рядом с ней, прикоснулся к её плечу рукой. Успокоившись, девушка взглянула на Астахова, который сидел напротив, и спросила:

— Наверное, вам неинтересно всё, что я говорю?

— Конечно, жаль вашу деревушку и тебя жаль, но нам надо знать, кто такие эти Внуки Зари, — ответил капитан.

— Понимаю, спрашивайте, что вам нужно.

Астахов посмотрел на меня, я утвердительно кивнул.

— Какова их численность?

— Точно не знаю, но только в одном из кланов, том самом, в котором я жила, было четыре тысячи семьсот человек без учёта рабов.

— Кланы, значит, — протянул Астахов. — А сколько всего таких кланов?

— Тринадцать, три угла, три ромба, три квадрата, три круга и один звёздный. Каждый клан имеет свой цвет и условное обозначение, у каждого свои проповедники, воины, женщины, рожающие новых Внуков Зари, и рабы. Звёздный клан всегда находится на развалинах Харькова, они руководят всеми сектантами, они командиры, а остальные кланы занимаются расширением подконтрольных им земель, добычей пленников и исполнением приказов. Я сама слышала от Хаксы, проповедника, у которого была наложницей, что главная цель их, как они говорят, вселенского проекта — подчинить себе весь мир, и поэтому они должны постоянно двигаться вперёд, расширяться и не останавливаться. Ромбы идут на юг, их цель — Луганск, Донецк и Дебальцево, углы продвигаются на Полтаву и Днепропетровск, квадраты идут на Сумы, а круги — на Воронеж и Дон.

— Как ты думаешь, в чём их сила?

— Эти варвары — фанатики и отдают своему служению все силы без остатка. Посмотрите на местных воинов, они несут службу, работают, отдыхают, спят с жёнами и занимаются хозяйством, а у Внуков Зари всё не так, у них каждая минута должна быть с пользой. Сон — не более четырёх‑пяти часов в сутки, на личные дела — не более двух часов, а всё остальное время каждый мужчина должен готовиться к войне за своего бога.

— Хм! — удивился такому ответу капитан и обратился к рыхлому пареньку: — А ты что можешь сказать?

— То же самое. — Голос парня оказался неестественно тонким, и лично мне он был неприятен. — Я евнух, видел мало, и могу только рассказать, что слышал от наложниц проповедника Хаксы из Синих Углов.

Астахов поморщился и снова обратился к девушке:

— Как вам удалось сбежать?

— Случай, — пожала она плечами, — Хакса ездил в Сахновщину читать проповедь перед воинами, идущими в первый набег на земли днепропетровцев, и нас с собой взял для оказания услуг. Потом воины ушли, а мы подсыпали проповеднику и стражникам сонного зелья в еду и смогли убежать. Четыре дня пробирались через дебри, хотели к нормальным людям выйти, но за нами была погоня, и мы чуть было не попались.

— Это так, — подтвердил Брагин. — Мы с их преследователями возле Горловки схватились: пять размалёванных уродов с копьями и луками против моих семнадцати дружинников с автоматами и винтовками. Тогда я свой приметный шрам на голове и получил, а прежде чем мы этих сектантов одолели, восемь человек убитыми потеряли, и троих тяжело ранили.

— Неужели они настолько хороши?! — удивился я.

— Не хочется этого признавать, но да, это лучшие воины, каких я только видел, вёрткие, ловкие, и что ни стрела — так в цель, что ни копье — так в самую уязвимую точку на теле, которая ничем не прикрыта. У нас таких бойцов нет и в ближайшее время не будет.

— А как происходят их набеги?

— Три года назад в конце зимы поехали мужики в лес за дровами, запасов летних не хватило, вот и понесла их нелёгкая. Проходят сутки, их нет, выдвигается патруль в пять конных, и тоже пропал. Тогда уже всерьёз забеспокоились, собрали отряд в полсотни дружинников и помчали к тому лесу, где наши люди должны были быть. Только на опушку вышли, как сразу в засаду попали. Как итог — двенадцать убитых за пять минут. Откатились в чистое поле, обстреляли лес из автоматов, сунулись опять — и ещё пятерых наповал. Потом из города минометы притянули и после хорошего обстрела снова в лес полезли.

— И там конечно же никого?

— Да, только распятые и порубанные на куски тела наших мужиков и патрульных. После этого боя всю весну и лето стереглись, но было тихо, хотя из Луганска и Донецка приходили вести о похожих нападениях. Нам‑то проще, мы все в городе живём, за стенами зимуем, а у них всё посложней, посёлков и хуторов вокруг много, и все налёты по ним пришлись. К новой зиме расслабились, думали, что всё, что это была случайность, залётные бандиты пошалили и исчезли без следа. Анне и Павлику, — Брагин кивнул на сидящих рядом с ним девушку и евнуха, — не поверили, когда они про этих сектантов говорили, не хотели верить, и за это поплатились новыми потерями. В прошлую зиму от таких налётов погибло двадцать пять человек, и все на дорогах. Выйдет патруль в дозор и исчезнет, дружинники выдвигаются на поиск, а их стрелами закидают.

— Сколько бойцов с вражеской стороны было?

— В первые две зимы не более десятка, думаю, что это разведка.

— Градоначальник говорил, что в эту зиму уже сто человек потеряли.

Командир дружины цыкнул языком и ответил:

— Приходько только о своих людях говорил, а если всех погибших посчитать, то гораздо больше получится.

— Был ещё кто‑то?

— Двести сорок три наёмника из Николаева. Они все в лесу погибли, ни один не уцелел, хотя парни хваткие были, лучше, чем мои охламоны, дерзкие, лихие и с оружием умели обращаться. Этой зимой всё было как всегда, пропал патруль из наёмников, и мы тремя колоннами выдвинулись в сторону леса. Два отряда обходили с флангов, а один, под моим командованием, пошёл прямиком по дороге. Со стороны противника тот же самый приём: обстрел и отход, мы идём за ними по пятам, гоним варваров в ловушку, да сами в неё и влетели. Думали, что против нас, как всегда, десяток бойцов, а их оказалось полторы сотни, так что своих я ещё успел отвести, мы к полю поближе были, а наёмников, которые в лес плотно втянулись, сектанты всех перебили. Потом по весне на то место ходил, смотрел, как же их сделали, и получилось так, что николаевцы двигались по тропе, а их с деревьев дротиками короткими закидали да из кустарника стрелами густо накрыли. Они нескольких врагов подстрелили, а без толку, всё одно все полегли.

— Сдаётся мне, что где‑то у вас вражеский шпион окопался.

— Сами так думали, весь город на уши поставили, и всё впустую, никого не нашли, а потом узнали, что в Донецке крыса сыскалась, и она же про наёмников, что к нам шли, доложилась.

— Может, и так. Как считаешь, если они всерьёз на вас навалятся, сколько продержитесь?

— Город может выдержать в осаде три года, укрепления у нас хорошие, продовольствие есть и боеприпасов достаточно. Однако это возможно, только если защитники будут готовы продержаться такой срок, а наши жители морально надломлены, и половина из них при первом же серьёзном натиске готова бежать к вам, на юг.

— Дядя Евген, — прерывая дружинника, девушка прижала ладонь к правому виску, — у меня опять голова разболелась, можно мы уйдём?

Брагин спросил меня:

— Давай позже пообщаемся?

— Я не против.

Командир дружины и Павлик подхватили девушку под руки и покинули нашу стоянку. Мы переглянулись, и Астахов спросил:

— У кого какие предложения?

Первым высказался Гуров:

— Надо домой поворачивать. Понятно же, что в Харькове нам теперь делать нечего. Уж с кем, с кем, а с сектантами разговора не будет, сталкивался я уже с такими фанатиками, которые из людей биороботов делают.

— Инженер прав, — поддержал его Татаринцев, — надо назад возвращаться и обо всём в СБ доложить. Да и царю Ивану о таких врагах знать надо, а то у него уже Миллерово обезлюдело, а никто и не чешется.

Все трое посмотрели на меня, и я ответил:

— Сегодня ночью отправляем зашифрованное сообщение в СБ. Полный доклад о здешней беде и происходящих в Харькове событиях. Моё мнение таково: бойцы Астахова и мои гвардейцы идут в дальний поиск. Караван остаётся здесь, а инженеры, Татаринцев и Миронов ждут нашего возвращения. У нас есть задача провести разведку в Харьковской области, и мы её выполним. Двое суток на сбор более полной информации и поиск проводников, а затем пешим ходом выдвижение на север.

— Поддерживаю. — Астахов поднял руку.

Остальным, то есть Татаринцеву и Гурову, оставалось только согласиться. Они права решающего голоса всё равно не имели и никакой ответственности за караван не несли, так что вскоре мы направимся в рейд, а они останутся в Дебальцеве и отдохнут на скорой летней ярмарке.

Глава 8. Украина. Окрестности Харькова. 5.07.2062

Глядя в бинокль, лежащий рядом, Астахов проворчал:

— Да уж, хороши бы мы были, если бы сюда с караваном без разведки попёрлись.

— Это точно. — Настроение у меня было паршивым, и разговаривать желания не было.

Почти четыре недели бойцы капитана Астахова и мои гвардейцы пробирались к Харькову, не шли, а именно пробирались, так как дозорные группы сектантов повстречались нам сразу же за развалинами города Артёмовска. Они патрулировали границы своих территорий группами по десять бойцов, и не столкнулись мы с ними только благодаря удаче. После ночёвки собирались выдвигаться в путь, но один из моих парней, пулемётчик Лист, замешкался, и пришлось ждать, пока он свой рюкзак перепакует. Только встали, попрыгали, как на тропе, которую я определил для дальнейшего движения, появился противник.

В ту самую первую встречу мы наблюдали за проходящими мимо нас вражескими воинами. И не понимали, как эти худосочные людишки с размалёванными мордами, одетые в грубую кожаную одежду и вооружённые примитивным оружием, могли уже который год подряд терроризировать несколько крупных городов, имеющих свою почти регулярную армию. Не было в них ничего сверхъестественного и необычного. Да, по лесам хорошо ходят, да, ловкие, да, фанатики, но всё же дикари.

Тогда у некоторых наших воинов мелькнула идея атаковать этих неоварваров, перебить основную группу и взять парочку пленных. Однако я решил не торопиться. И тихо, не привлекая к себе внимания и не оставляя следов, отряд двинулся дальше, в сторону вражеского центра. Хотелось посмотреть, что там творится и правдива ли Анна Ельцова, с которой мы общались во время нашего нахождения в Дебальцево. А всё потому, что, с одной стороны, было видно, что она не лжёт и верит в то, что говорит. Но с другой, некоторые моменты в её рассказах внушали определённые сомнения, а учитывая её постоянные головные боли и некоторый непорядок с разумом, полностью мы ей не доверяли. Кроме того, один свидетель — это не показатель, а местные жители и вояки из дружины в большинстве своём сектантов и в глаза не видели.

В общем, в тот день пропустили мы патрульных дикарей мимо, не стали в бой ввязываться, и, исходя из того, что мы позже увидели и узнали, поступили очень верно. Славянск, Изюм, Балаклия, Змиев и Мерефа — мы шли мимо разрушенных городов и везде видели приготовления сектантов к войне. В каждом населённом пункте под охраной молодых парней — сотни рабов, отмеченных знаками перевёрнутого креста на лбу, разбирали завалы и вели поиск металла, а также всего того, что хоть как‑то могло напоминать оружие. Всё собранное они тянули в лагеря, небольшие городки из шатров на окраине развалин, где скидывали добычу возле немалых по размерам кузниц, стоящих на одном и том же месте уже не первый год. Там кузнецы, вольные работники из клана, перебирали этот хлам и перековывали в мечи, сабли, наконечники стрел, дротики и метательные диски, чем‑то напоминающие японские сюрикены, но большие по диаметру и всего с тремя шипами.

Все в этих краях обстояло так, как нам рассказывала Анна Ельцова и дебальцевский градоначальник Приходько. За исключением одного. Они говорили, что Внуки Зари не держат домашний скот и собак, а мы видели несколько ферм, где мычали коровы, слышали лай псов в лагерях, а на дорогах пару раз мелькали всадники. Значит, и они в чём‑то ошибаются. Впрочем, сведения, предоставленные Анной, устарели на три с лишним года, и вполне возможно, что сектанты изменили своё отношение к живности. Всё же война такое дело, что на одной добыче и охоте долго не протянешь, и продовольственная составляющая — это краеугольный камень любой армейской системы, хоть нашей, хоть дикарской, без разницы.

Мы продолжали продвигаться в глубь Харьковской области, вели наблюдение, и чем дальше забредали, тем больше менялся наш настрой. Поначалу мы посмеивались над местными сектантами, которые собирались захватить весь мир. Потом начали задумываться. А позже, когда набрели на один из лагерей по подготовке молодых воинов клана, стали относиться к этому походу уже не как к прогулке по землям дикарей, а как к полноценному боевому походу по территории врага.

Тренировочный лагерь Внуков Зари представлял собой обнесённое ржавой колючей проволокой строение на окраине городка Мерефа, и здесь, под руководством нескольких старых и опытных бойцов самой бандитской наружности, полторы сотни парней, все как один с татуировкой красного ромба на обеих щеках, готовились к войне. С утра и до самой поздней ночи они бегали по оборудованному рядом с лагерем полигону, стреляли из луков, метали дротики и кинжалы, изучали военное дело и готовились стать настоящими солдатами своего сатанинского клана. Причём упор в их занятиях делался на проведение диверсий, налёты на населённые пункты и осаду городов. Очень характерный набор для будущего воина, многое нам объясняющий о планах сектантов и их тактике в предстоящих войнах.

А что меня зацепило особо, это то, что юные фанатики не испытывали ни малейшей усталости оттого, чем занимались сутки напролёт. По крайней мере, я не видел ни одного, кто бы выказал свою слабость, а на их лицах были только два чувства — внимание при изучении своего будущего ремесла и восторг во время психологической накачки.

— Кто вы?! — кричал инструктор, здоровенный однорукий детина лет сорока, с бритым черепом и теми же клановыми отметками на щеках.

— Мы лучшие воины в мире! — разносился над полем дружный рёв сотни пятнадцатилетних парней. — Мы передовой отряд Сына Зари, его внуки!

— Из какого вы клана?!

— Мы Красные Ромбы!

— Для чего вы рождены?!

— Мы рождены, чтобы убивать!

— Зачем?!

— Мы чистим землю от ересей и еретиков и этим приближаем возвращение нашего бога!

— Есть ли в вас сомнение?!

— Нет, воины Сына Зари не знают сомнений!

— Кто‑нибудь из вас устал?!

— Нет, Красные Ромбы не знают усталости!

— Готовы ли вы выполнить приказ?!

— Да‑а‑а!

— Почему мы победим?!

— У нас есть цель и с нами истинная вера!

Так происходило по десять раз на дню, и, пробыв возле тренировочного лагеря Красных Ромбов двое суток, мы снова двинулись в путь. Однако далеко не прошли, напоролись на ещё один такой же лагерь, теперь уже клана Белых Углов. Посмотрели что и как — то же самое, что и в предыдущем тренировочном центре, боевая подготовка и психологический тренинг. Хотели обойти этот лагерь, сунулись влево, а там поселение. Пошли вправо и вроде бы продвинулись километров на семь‑восемь, но тут услышали стрельбу из нескольких винтовок. Что такое? На бой не похоже, напоминает тренировку. Однако до сих пор огнестрельного оружия у сектантов мы не наблюдали, так что происходящим заинтересовались всерьёз и вышли к деревне Васищево, где и сидели уже второй день.

— Саня, о чём задумался? — Астахов опустил бинокль и потормошил меня за плечо.

— Ты ничего необычного в этом лагере не заметил? — спросил я его.

— Да тут всё необычно: охраняемая территория, два пулемёта на вышках, собаки сторожевые, а ближние подступы патрули обходят, — ответил он. — Ко всему прочему стрелки эти, снайперы долбаные, которые по мишеням так метко шмаляют. Вокруг дикость полная, а у них десяток СВД в хорошем состоянии и патронов без счёта. Ясен пень, что этот лагерь от всех остальных отличается очень сильно.

— Нет, Андрюха, я не про то. Ты посмотри, у снайперов этих клановых татуировок нет, и речёвки они не выкрикивают.

Он снова приставил к глазам бинокль, посмотрел на стрелков, продолжающих свой тренинг, и сказал:

— Действительно, так и есть. И что это значит?

— Эх, госбезопасность, — вздохнул я, — посмотри на мишени, они разные, но в основном это ростовые фигуры на возвышении, которое напоминает трибуну.

— Так, вижу, — подтвердил Астахов.

— А теперь вспомни, кто у нас перед большими массами народа на трибунах любит выступать?

— Да ну?.. — удивился капитан.

— Вот тебе и ну. Точно тебе говорю, это по душу нашего президента стрелки. Они диверсантов готовят, и это нам ещё удача улыбается, что мы на этот тренировочный центр напоролись, но гарантии, что он один такой, никакой.

— А может быть, это не к нам?

— Всё может быть, ведь есть ещё Воронеж, Шахты, Донецк, Днепропетровск и Киев, в конце концов. Этих хлопчиков могут куда угодно направить, только рано или поздно они и к нам придут.

— Есть предложения?

— Предлагаю провести налёт на этот лагерь.

Капитан помедлил и сказал:

— Место уж больно для налёта неудобное, да и собаки у них хорошие, нас по‑любому почуют.

— Нас и так со дня на день обнаружат, следопыты здесь отличные, так что пора уходить. И если так, то на прощание хотелось бы дверью погромче хлопнуть.

— Давай ещё сутки понаблюдаем, местность подробней осмотрим и пути отхода присмотрим. После этого и решим, как поступить. Идёт?

— Пусть будет так.

Наше наблюдательное место на лесной опушке заняли бойцы, а мы вернулись в свой лагерь в глубине леса. Ко мне тут же подскочил наш радист Кум и сказал:

— Мечник, Дебальцево на связь выходило.

— Что Татаринцев передал?

— Начальство требует языка.

— Это всё?

— Да, больше ничего не было.

— Вот видишь, — повернулся я к капитану, — всё одно придётся светиться.

— И всё же давай торопиться не будем.

Отряд приступил к разведке местности и подготовке к налёту на базу снайперов. Планировалось, что в следующую ночь мы проникнем на территорию лагеря и, как только нас обнаружат собаки, вступим в бой, подавим огневые точки противника, закидаем длинное одноэтажное здание, отведённое под казарму рядового состава и курсантов, гранатами, а языка возьмём в домике инструкторов, который стоял чуть в стороне от основных построек. Уж кто‑кто, а учителя должны были знать, для чего своих питомцев готовят.

Однако всё пришлось переигрывать на ходу, поскольку ближе к полудню в тренировочный центр под охраной двадцати бойцов прибыли два проповедника, и не абы кто, а самые настоящие Звёздные, то есть руководители всего этого сатанинского сообщества, мечтающего очистить мир от ересей. Важные лица в лагере не задержались, посмотрели на тренировку, толкнули бодрую пафосную речь и спустя всего пару часов направились в сторону Харькова.

По какой дороге в Васищево прибыли проповедники, мы засекли ещё на подходе, так что с местом для засады определились сразу, и за то время, что Звёздные были в лагере, успели занять позиции и засели по правой обочине широкой грунтовой дороги, идущей в сторону областного центра. Не всё идеально, но время поджимает, и скоро колонна будет здесь. Сидим, ждём, и вот появляются они, те, кто нам и нужен. Впереди — дозор из пяти воинов клана, потом основная процессия — две повозки с проповедниками, которые тянут четыре раба, и десять бойцов по бокам. Оставшаяся пятёрка вражеских воинов следует позади.

Снимаю АКМ с предохранителя и выцеливаю командира вражеских бойцов, полноватого, но тем не менее крепкого мужика, который с важным видом шествует рядом с первой повозкой и о чём‑то переговаривается с пассажиром.

— Работаем! — кричу я и длинными очередями полосую чуть вырвавшегося вперёд вражеского десятника.

Противник падает, а рядом с ним на пыльную сухую дорогу, обильно смачивая её своей кровью, ложатся ещё два вражеских бойца. Нам нельзя задеть ценных пленников, а потому погибают не все охранники. Несколько человек ныряют в лес на противоположной стороне дороги, где и растворяются без следа. Мать их за ногу, этих лесников!

— Вперёд! — Основная группа наших воинов остаётся на месте, а я, во главе пятёрки гвардейцев, сменив опустошённый магазин и передернув затвор, выбегаю на дорогу.

С противоположной обочины с еле слышным противным свистом в нас летит несколько дисков. От своего я увернулся. Перекат вперёд — и я рядом с повозкой, из которой вылезает человек в чёрном балахоне, расшитом во всю спину тремя золотыми шестиугольными звездами. Прыжком встаю на ноги, автомат в руках, и приклад одним коротким тычком бьёт проповедника в лоб. Он падает на колени, его подхватывают под руки два гвардейца и волокут к нашим позициям.

— А‑а‑а‑а! — Из кустов напротив вылетает низкорослый дикарь с копьём в руке и, выставив его перед собой, устремляется ко мне.

Видимо, он хотел защитить своего босса и рванулся ему на выручку, но ствол «калашникова» уже направлен на него. Короткая очередь в несколько патронов вышибает ему мозги, и я отхожу вслед за своими парнями. Красиво сработали, на быстроту, хотя и не идеально, охрану почти всю перебили, а двое всё же ушли и находятся где‑то неподалеку. Теперь наверняка за нами вслед пойдут и будут своим товарищам метки оставлять, которые в погоню за нашим отрядом двинутся. Это ничего, ещё посмотрим, каковы они в деле. Так ли в бою хороши, как дружинники в Дебальцеве говорили, или это у страха глаза велики.

— Отход!

Мы мчим по лесу и, несмотря на то что с нами пленники, а вокруг бурелом, продвигаемся очень быстро. Наш отряд — сплошь профессионалы, и для нас лес — это дом родной. Вдруг замечаю, что вместе с нами бежит один из рабов, которые тянули повозку проповедников, сухопарый и стройный парень с неровно обрезанными короткими русыми волосами и неизменным рабским клеймом на лбу. Бежать ему неудобно, на ногах — вместо нормальной обуви какие‑то обмотки, но он не сдаётся и не отстаёт, замечает мой удивлённый взгляд и весело улыбается. Ладно, в кайф ему побегать за ради собственной свободы, пусть бежит. Если отстанет, его проблемы, а выдержит нашу скорость, значит, стоит на него внимание обратить.

Бежали мы до самой темноты, а направление выбрали на городок Змиев. За несколько часов преодолели около двадцати километров, форсировали два ручья и одну почти пересохшую речку, и я скомандовал привал. Наши бойцы рухнули на редкую лесную травку, и каждый в этот миг хотел только одного — отдышаться и дать отдохнуть ногам.

— Привал три часа, после этого возобновляем движение, — полушёпотом сказал я, но в ночной тишине меня услышали все. — Пленников сюда тяните.

Рядом со мной присел Астахов, а бойцы подтянули двух проповедников, которые сейчас выглядели очень жалко — потные, грязные и вонючие, а от балахонов одни клочки остались. Что можно было сказать о пленниках с первого взгляда, под отсветами маленького и бездымного костерка, который возле нас сноровисто развел Кумсвязист? Один, тот, что постарше, пожилой мужичок с реденькими волосиками на голове и большой бородавкой на носу, видимо очень важный человек в иерархии своего клана. И даже сейчас, находясь в плену, он глядит на нас как на людей второго сорта, с какой‑то брезгливостью и превосходством. Другой проповедник, совсем ещё молокосос, смазливый парнишка не старше шестнадцати лет с необычными, чуть раскосыми глазами. Он злится, грызет зубами кляп во рту, а взглядом за малым молнии не метает. Яростный сучонок!

— С кого начнём? — спросил Астахов.

— Давай с молодого.

Пареньку вынули кляп, и мы ожидали, что сейчас он на крик изойдёт. Но раскосый юноша посмотрел на своего старшего товарища, а тот только прикрыл глаза, как если бы одобрял что‑то. Мальчишка взглянул на кусочек тёмного звёздного неба, который был виден сквозь большие кроны лесных деревьев, и спокойно, как‑то буднично и отрешённо произнёс:

— Во имя твоё, мой Бог! Во славу твою, Сын Зари, тот, кого называют Люцифер!

Того, что произошло после этих слов, никто из нас не ожидал. Молоденький проповедник захрипел, и из его рта пошла кровь. Бросились к нему, но он резко мотнул головой и что‑то выплюнул нам с Астаховым под ноги.

— Ничего себе, — произнёс капитан, — он себе язык откусил. Саня, ты когда‑нибудь такое видел?

— Нет, — глядя на окровавленный кусочек мяса под ногами, покачал я головой.

— Ну что, нам такой пленник теперь ни к чему, а только обуза?

— По‑любому.

Капитан провёл ребром правой ладони по горлу и обратился к одному из своих бойцов, который держал молодого сектанта:

— Валёк, кончайте его.

— Понял, — пробурчал боец и поволок фанатика в темноту.

После этого Астахов наклонился к старшему пленнику и спросил:

— Если кляп вынем, тоже себе язык откусишь?

— Этот не откусит, слишком труслив, — в разговор вклинился молодой и сильный голос.

Я оглянулся и увидел того самого раба, который вместе с нами от дороги бежал. С виду он держится бодро, и взгляд хороший, прямой и усталостью не замутнённый.

— Ты кто? — спросил я его.

— Повольник из Тулы, Сеня Бойко. Шёл на юг, к морям тёплым, да к этим козлам, — он с ненавистью посмотрел на проповедника и сплюнул на землю, — в плен попал. С тех пор четыре месяца при этом уродце бородавчатом в рабах состоял и, словно скотина какая, тарантас его таскал.

— Как его зовут? — Кивок на сектанта.

— Балан, пятый иерарх Люцифера в Звёздном клане.

— Значит, говоришь, что членовредительством он заниматься не будет?

— Нет, это чмо своей крови боится. На чужую смотреть любит, торчит от этого, а вида своей не переносит.

— Хорошо. — Я выдернул торчащий из рта Балана кляп и спросил его: — Пообщаемся?

— Вы все умрёте! — выкрикнул пленник и дёрнулся всем своим телом.

— Это точно, бессмертия пока не придумано. Говорить будешь?

— Нет. — Балан попытался принять гордый и неприступный вид, но со связанными руками получалось это у него плохо.

— Как знаешь. — Мой нож сам собой оказался в правой руке, и спустя полминуты проповедник уже был готов к сотрудничеству.

Я отошёл в сторонку, а допрос повёл Астахов, всё же он из СБ и лучше знает, что и как надо спрашивать, а у меня в этом деле интерес немного другой, хотя и работаю на государство, но в то же время сам по себе. Капитан со всем усердием начал первичный опрос пленника, и за три часа, что мы находились на привале, Балан вывалил на наши головы столько всякой разной информации, что можно было парочку книг по этой теме написать. Ха! Если до седой и дряхлой старости доживу, напишу мемуары, благо есть что вспомнить, и один только этот иерарх чего стоит.

Перво‑наперво проповедник подтвердил, что снайперы, которых мы видели в лагере под Мерефой, действительно готовятся для устранения лидеров густонаселённых анклавов, в том числе и нашего. Кроме того, он рассказал обо всех известных ему военных планах их кланового сообщества, которое окончательно сформировалось шесть лет назад на основе бандитских группировок из Харькова. Старожилов, помнящих те времена, в их среде уже почти не осталось, а основу всех кланов составляли либо выдвиженцы Звёздных, либо молодежь, с детства воспитанная на том, что именно Люцифер есть настоящий Бог, а центральный клан проводники его воли.

Что интересно, сам Балан, двадцать лет назад бывший Всеволодом Дерябко и вступивший в ряды антикультовой секты «Судный День», ставшей основой для создания племени Внуков Зари, так же как и верхушка всего Звёздного клана, ни в каких богов или демонов не верил. Однако в том, что их воины рано или поздно захватят весь мир, нисколько не сомневался. Такие вот метаморфозы сознания у человечка в башке: верит в одно, говорит другое, а поступает так, как выгодней. Впрочем, что творится у проповедника в мозгах, его личное дело, а вот то, что у нас в Конфедерации находятся шпионы, работающие на Внуков Зари, — очень серьёзно и заставляет в очередной раз задуматься о том, что не такие уж и дикари эти сектанты. Конечно, жаль, что к нам в руки попал не третий иерарх центрального клана, отвечающий за разведку, а всего лишь пятый, осуществляющий контроль за тренировочными лагерями, но что есть, тому и рады.

Всё, что Балан говорил, а говорил он о многом, тут же записывали на бумагу и крепко вбивали себе в голову. Кто его знает, дотянем этого хмыря до безопасного места или нет, а информация у нас важная, и по рации её всю не передашь, тем более что сеанс связи только раз в день.

Время, отведённое на отдых, закончилось, Балана снова спеленали, и отряд был готов возобновить движение на юг, туда, где был наш дом и наша страна. В любом случае погоня уже идёт за нами, и надо поторапливаться. Лямки рюкзака привычно легли на натруженные плечи, и, выстроившись в походный порядок, по узкой кабаньей тропе мы направились в лесную чащобу.

— А как же я? — догнав отряд, рядом со мной пристроился тульский повольник Сеня Бойко.

— Двигай с нами, — на ходу ответил я. — Ты парень крепкий и, если повезёт, ещё в этом году сможешь в тёплом море искупаться. Мы как раз в ту сторону направляемся.

Глава 9. Украина. Окрестности Краматорска. 15.07.2062

«Просто так мы не сдадимся», — как заклинание уже не в первый раз за сегодняшний день повторял я сам себе, по узкой тропе продираясь через заросли колючек тёрна и шиповника. Группа вышла на середину большой лесной полянки, и мои уставшие ноги, которые были уже не в состоянии выдерживать вес тела, подломились сами собой. Прислонившись к стволу большого и развесистого дуба, я скомандовал:

— Отдых, парни!

Мои гвардейцы рухнули на свои тощие рюкзаки и во все стороны ощетинились стволами автоматов. А из всех, кто сейчас был рядом со мной, только Крепыш, получивший этот позывной ещё в гвардейской учёбке за то, что практически никогда не уставал, был на ногах.

— Крепыш, осмотрись.

Воин утвердительно кивнул, взял у меня бинокль и, закинув свой АКМ за спину, ухватился за нижние ветки дуба, подтянулся, пополз наверх. Вот ещё одна его особенность — очень гибкий человек и гимнаст отличный, мог бы в цирке выступать, а выбрал военную стезю и два пятилетних контракта отслужил. Мы тоже не слабаки, постреляли и повоевали достаточно и элитой себя считаем не зря. Однако насчёт двужильности — это не к нам, а к Крепышу, который словно обезьяна ловко лезет на самую верхушку высокого дерева. Проходит минута, он застыл на месте, что‑то разглядывает в полях позади нас, вскоре спускается и докладывает:

— Мечник, за нами три группы. Одна прямо по полю чешет, человек сорок, километрах в пяти отсюда, а ещё две овраги и карьеры прочесывают, где мы ложный след натропили.

— Нормально, — с трудом киваю я, — отдохни, Крепыш.

— Мне не надо, я в норме, — улыбается он доброй и в чём‑то наивной улыбкой, взрослый мужик лет под тридцать, а порой так похож на ребёнка, что просто диву даёшься, как так может быть.

Оглядываю своих воинов, не люди, а какие‑то тени: не лица, а серые грязные маски, и только глаза, настороженно обшаривающие окрестный лесок, говорят о том, что это не мертвецы, а всё ещё живые люди. За несколько дней нескончаемого марша они выдохлись полностью, выложились так, как никогда до этого, и всё равно оторваться от погони мы не смогли.

Пять дней назад наш отряд схватился с тремя десятками дикарей из патрульных отрядов, и бой вышел жестокий. Несколько часов подряд мы рубились с противником в лесной чащобе неподалеку от развалин Славяногорска, и воины сектантов показали себя во всей красе. Нет, не зря дружинники городские в Дебальцево их боялись, вояками варвары оказались знатными, умелыми и хваткими, а по тактике лесной войны иногда и лучше, чем мы. И в тот день наш сводный отряд потерял троих воинов — двоих из группы Астахова и одного гвардейца, а вражеских бойцов, которые обстреливали нас из луков и дротиками закидывали, не более семи человек уложили.

Замысел вражеских пограничников был понятен. Сковать нас в том лесу и дождаться подхода подкреплений, которые нас прихлопнут. Надо было что‑то делать и как‑то выкручиваться, и мы с Астаховым решили, что нам необходимо разделиться на две группы. Первыми на прорыв пойдут безопасники, и с ними переодетый в наш камуфляж и обмотанный окровавленными бинтами Балан. Они должны были изобразить отвлекающий от основного отряда удар в направлении на Изюм, то есть в глубь территории противника навстречу нашим преследователям, и через несколько километров, как только сектанты поймут, что проповедника с ними нет, повернуть на Чёрный Оскол и уже от него возвращаться в Дебальцево. У нас задача другая: мы, связав одного из наших бойцов, по комплекции похожего на пленного Балана, и напялив ему на голову мешок, должны были совершить марш‑бросок на Краматорск. План нехитрый, но действенный. Распрощавшись друг с другом, наши группы приступили к осуществлению задуманного, и поначалу все проходило именно так, как нам было нужно.

Бойцы Астахова прорвались через жиденькое оцепление вражеских воинов и ушли на север. Дикари было погнались за ними, но вскоре вернулись и всё внимание сосредоточили на нас. А мы к тому времени, пользуясь суматохой в их рядах, с лжепроповедником в центре строя тихо прошли через боевые порядки сектантов и двинулись на юго‑запад. Фора у нас была, хотя и небольшая, но два‑три километра между нами и противником удавалось держать.

Однако позавчера неоварвары получили подкрепление, более сотни молодых парней, тех самых, которых мы видели в тренировочном центре Красных Ромбов, пару десятков старых вояк из других патрульных групп и пятерых снайперов из спецшколы диверсантов. Вот тогда‑то нам и пришлось особенно худо. И спасало нашу гвардейскую группу то, что вокруг Краматорска, где мы сейчас находились, имелось большое количество карьеров, оставшихся от прежних времен. Да и сам рельеф местности был чрезвычайно сложный — здесь и речка Казённый Торец с многочисленными притоками, и сплошь изрезанные оврагами холмы, и лес, проросший поверх развалин и отвалов промышленных отходов. В общем, было где побегать, и мы бегали от всей нашей широкой души. Очень уж жить хотелось, а остановка означала неминуемую гибель.

Впрочем, сегодня с утра нас всё же настигли, и мы приняли бой. Позиция у нас была отличная, лучше не придумаешь — заросший густым и непроходимым кустарником шлаковый отвал метров в сорок пять высотой и поверх него единственная тропа, натоптанная диким зверьём к водопою. Сектанты не ожидали, что мы так близко, расслабились, и из единственного ПК, бывшего у нас, и десяти автоматов мы устроили им самую настоящую кровавую баню. За десять минут боя удалось завалить около двух десятков размалёванных врагов, но на этом всё хорошее для нас и закончилось. Дикари откатились назад и пошли в обход, так что как бы хорошо мы на горе ни сидели, а без воды и пищи на вершине нам долго не продержаться. Пришлось бросить такую хорошую для обороны позицию, и спустя три часа мы оказались в этом лесу, километрах в десяти к западу от развалин Краматорска. Патронов оставалось всего ничего, и два десятка гранат на всех. С боеприпасами беда, конечно. Но самая главная проблема — это огромнейшая усталость и полное истощение организма. Воинам был необходим отдых, и хотя бы на несколько часов мы должны были залечь на одном месте. Однако с погоней за плечами сделать это было невозможно.

От меня требовалось принять решение и определить, кто из воинов, идущих со мной, должен сейчас уйти и, скорее всего, остаться жить, а кто останется на этой поляне и, возможно, уже сегодня умрет. Это нелёгкое решение. И если бы сейчас мы находились на военной службе и с нами действительно был важный язык, как до сих пор думают дикари, я бы ни минуты не колебался. Оставил бы на месте половину группы, тех, кто слабее, а с другой половиной оторвался бы и двинулся на Дебальцево. Однако в настоящий момент мы — гражданские люди и купцы, а Балан не с нами, и нам не за что класть в этом обезлюдевшем и диком месте свои жизни. Теперь бы то же самое объяснить дикарям, упрямо идущим по нашему следу. Вдруг отстанут? Но сделать это не получится, и значит, хочется мне того или нет, а придётся снова вступить с ними в бой.

— Мужики, — окликнул я своих воинов, — положение у нас тяжёлое, а потому высказывайтесь все. Вы наши правила знаете, в такой ситуации каждый боец право голоса имеет. На принятие решения есть десять минут.

— Кто‑то должен остаться, — подал голос Лист‑пулемётчик, — и пусть это буду я. У меня с ногой проблема, подвернул в карьере. Патронов при мне три сотки, так что помогите выкопать под этим дубом окопчик, оставьте гранат пяток и автомат. Гарантирую, полчаса отыграю. Слева откос в овраг, впереди кустарник колючий, а справа бурелом сухостойный, так что не сомневайтесь, всё будет путём.

— Врёшь ты всё, Лист, — это его дружок Сало, в мирной жизни был мордастый парень, чем‑то напоминающий бульдога, а сейчас — худющий и похожий на жердь скелетон с обвисшими щеками, — с ногой у тебя порядок, так что если ты останешься, то и я тоже.

Остальные бойцы угрюмо молчали и, когда я смотрел на них, отводили глаза в сторону. Понимаю, у каждого дома семья, и только Лист с Салом пока холостые и могут отвечать лишь за себя. Взгляд не отвели только двое: Крепыш, которому всё было по барабану, и тульский повольник Сеня Бойко, оказавшийся неплохим бойцом и уже успевший за эти дни обзавестись автоматом, снаряжением и обувью одного из наших погибших парней.

Конечно, если приказать кому‑то остаться, он останется. Мой авторитет среди воинов высок, и я работодатель. Однако именно поэтому я и устроил опрос, что не хотел решать судьбу моих товарищей. В общем, понятно, кто готов обеспечить отход всей группы, а значит, здесь останутся четыре человека: Сеня, Лист, Крепыш и я. И хотя я прекрасно понимаю, что шансов выжить не так уж и много, что‑то в душе говорит мне о том, что мы всё же уцелеем в этом бою. Возможно, это самый обычный самообман, а может, та самая интуиция, которая уже не один раз мне жизнь спасала.

Я высказался, бойцы недовольно зашумели, а пара человек даже пожелала вместо меня остаться. Такое ко мне отношение я ценю и слова воинов запомню, но решение принято. А потому пришлось прикрикнуть на них и объяснить, что риск мой оправдан и пара неплохих идей насчёт того, как оторваться от противника, у меня в голове имеется. Опять же, из всей нашей группы, по сравнению с остальными, мы четверо — самые бодрые, а значит, если напряжёмся, то после боя сможем быстро покинуть позицию и догнать своих товарищей.

— Воины, время на отдых вышло! Пока меня с вами не будет, старшим назначаю Кума. Встретимся на южном выезде из Дружковки. Встали! — даю я команду своим бойцам, и спустя пару минут, оставив нам большую часть боеприпасов, последние мины и СВД, они покидают небольшую полянку и уходят на юго‑восток, в сторону Дебальцева. Поворачиваюсь к оставшимся и говорю: — Необходимо, чтобы все преследователи на опушку этого леска подтянулись, так что продержаться нужно всего пару часов. Слева и справа за лесом — овраги и карьеры, и, чтобы через них пройти, сектанты потратят как минимум часов десять.

— А как отходить будем? — спросил Лист.

— У тебя как, бронебойно‑зажигательные остались? — вместо ответа, задаю я ему встречный вопрос.

Пулемётчик смотрит на сухостой и кустарник перед нашей позицией, переводит взгляд на пожухлую от летней жары густую траву, стелющуюся валками вдоль кромки леса, понимающе кивает и отвечает:

— Да, полсотни, и все в одной ленте, вперемешку с трассерами.

— Вот её напоследок и оставишь. — С трудом я встаю и поворачиваюсь к Крепышу и Бойко: — Давайте позицию готовить. Крепыш, бери две оставшиеся МОНки и ставь метров за тридцать от этого дуба, направление на кустарник. Потом пройдёшь по окраинам поляны, войдёшь в заросли и на проходах накидаешь по пять растяжек с каждого фланга, центр не трогай. Сеня, ты помогаешь Листу вырыть два окопчика, один слева от дерева, — кивок на мощный дуб, — второй справа.

— Понял. — Крепыш направляется к рюкзачку с минами и гранатами.

— Ясно. — Сеня помогает подняться пулемётчику, и они, взяв две сапёрные лопатки, начинают выбирать место под стрелковые ячейки.

Воины при деле, а я взял СВД с тремя стандартными снаряжёнными магазинами, прошёлся по сухому травостою вдоль полянки, удостоверился в том, что он должен хорошо гореть, и направился на опушку, находящуюся от нас метрах в шестидесяти. У меня задача самая простая — немного придержать идущих по нашему следу дикарей и приманить тех, которые по оврагам таскаются и обходной путь ищут. Не могу сказать, что я отличный снайпер, это было бы неправдой, но из нас четверых я стреляю лучше всех и с винтовками дело имел, в том числе и с «драгункой», которая со мной, так что Вильгельма Телля изображать не буду и на сотне метров дикарей приторможу, чтоб не зарывались. У них, кстати, тоже снайперы имеются. Однако стрелять с опушки леса, как я собираюсь, и с невеликого по размерам поля, покрытого редким кустарником, — это две очень большие разницы, так что Мечник выходит на отстрел неоварваров безбоязненно.

Ага! Тропинка заканчивается, и передо мной открытое пространство. Заваливаюсь в кусты боярышника, идущие по окоёму леса, расчищаю себе место, сектор обстрела, и, приготовив лёжку, становлюсь на одно колено. В ПСО‑1 рассматриваю свои будущие жертвы и в который уже раз поражаюсь их выдержке, выучке и подготовке. Ведь вижу, что они устали не меньше нашего, но держатся всё же бодрей. Может, это эффект охотника, который тянет их за нами, но думается, что это какая‑то чисто психологическая подготовка, когда человек прёт вперёд ради какой‑то идеи, и ему плевать на то, что организм стонет и плачет. А когда это накладывается на отличнейшую подготовку, то результат превосходит всякие ожидания. И воины сектантов яркий тому пример. Они двигаются по полю так, как если бы я уже вёл огонь, — приближаются к опушке осторожно, опасаются засады. Но скорость у них тем не менее приличная, вроде бы и не бегут, а километров семь‑восемь в час выдают.

Впрочем, до передовых дикарей ещё метров пятьсот, для стрельбы далековато. И не знаю почему, наверное, ассоциативное мышление в связи с предстоящей стрельбой из СВД сработало, но вспомнилась песня группы «Трупный Яд», которую любил напевать наш бригадный инструктор по снайперской подготовке, и тихонечко, сам себе я стал проговаривать слова:

Вчера я стрелял по воронам и случайно попал в депутата,

То ли он медленно бегал, то ли стало их слишком много.

Он отстаивал раньше в Госдуме интересы электората,

Теперь он лежит и не дышит и не служит больше народу.

Не поедет он больше в Госдуму, не решит наболевших вопросов,

Не взмахнёт депутатским мандатом, не порадует новым законом,

Не повесит на всех перемены, не поборется с терроризмом,

Улыбнуться не сможет с экрана, полморды снесло потому что.

Я возьму пятьдесят магазинов и поеду в Москву на охоту,

Настреляю, сколько успею, и наделаю кучу подранков,

Поснимаю их грязные шкурки, застелю ими пол в коридоре,

А на стенку прибью гвоздями черепа самых главных баранов.

Песенка вызвала улыбку, и подумалось о том, что где сейчас эта Госдума, эти депутаты и эта самая столица России город‑герой Москва. Хм! Госдума не уцелела, депутатов тоже нет, а вот Москва, если верить редким и обрывочным сообщениям, прилетающим через эфир в наш Краснодарский радиоцентр, всё еще стоит. От посторонних мыслей как‑то взбодрился, отвлёкся от собственной усталости, и, когда до дикарей, всё так же короткими бросками пересекающих поле, оставалось метров сто пятьдесят, я был готов к бою на все сто процентов.

Предохранитель — щёлк! Досылая патрон, лязгнул затвор, деревянный приклад плотно прижат к плечу, и я смотрю на мир сквозь оптику ПСО. Только на секунду замешкался, успокоил сердце и дыхание. Всё в норме. Работаю!

А вот и первая жертва — по иронии судьбы, неосторожный вражеский снайпер из диверсионного отряда, молодой загорелый паренёк, на миг застывший на месте. Выстрел! Приклад винтовки бьёт в плечо, а ствол подлетает чуть вверх и тут же вновь принимает горизонтальное положение. Дикарь, в которого я стрелял, раскинув руки, валяется на земле. Есть! Для меня это как знак, что сегодня наши дела сложатся хорошо, так я загадал на этот выстрел.

Остальные вражеские воины залегли в рытвинах и под кустами, а где‑то в поле пару раз бликнул чужой снайперский прицел. Это норма, они лежат, а мне того и надо. Вот ещё один сектант засветился, и не раздумывая я делаю два выстрела подряд. Не убил, но точно ранил врага. Проходит пара минут, и в поле раздаётся неразборчивый крик командира дикарей, видимо какая‑то клановая команда. С левого фланга вдоль глубокого оврага зигзагами к лесу кидается несколько бойцов, все как один матёрые волки лет за тридцать. Понимаю, что это отвлекающий манёвр, и, не обращая на них внимания, я полностью концентрируюсь на правом фланге. Так и есть, я разгадал намерение вражеского командира. Сразу два десятка молодых воинов из клана Красного Ромба резко поднимаются с земли и мчатся вперёд.

Отлично! Я поймал в перекрестье прицела передового сектанта, и палец плавно нажимает на спуск. Выстрел! Выстрел! Выстрел! Винтовка дергается, и с семи патронов я достал ещё как минимум троих. Первый магазин пуст. Щёлк! Отстегнул пустой магазин и загнал второй.

Руки работают сами по себе, передергивают затвор, приклад снова упирается в плечо, а правый глаз сквозь прицел производит поиск новых целей.

Тишина. Противник залёг, а спустя какое‑то время дикари ползком направились к лесу. И один из опытных бойцов, видимо в азарте, выполз на открытое пространство, и тяжелая пуля калибра 7,62 мм с расстояния в восемьдесят метров тут же пробила его лобовую кость и расплескала мозги этого человека по пыльной траве. Разбираться и выцеливать противника некогда, бью на каждый шорох и, когда опустошаю второй магазин, откатываюсь в сторону. Вовремя, так как лёжку, где я только что находился, начинают обстреливать все оставшиеся у врага снайперы. Ну наконец‑то, прочухались. Это вам, ребятки, не по безобидным мишеням сотни патронов отстреливать, здесь надо реагировать быстрей, а иначе не выжить. Пора уходить, хотя жаль, что третий магазин так и не использовал, но это не беда, впереди ещё не одна схватка, так что успею.

Пригибаясь к земле и, словно заяц, петляя между деревьями, так же как и пришёл сюда, вдоль тропинки я бросился назад, к своим бойцам, за сорок минут окопавшимся под столетним дубом. Вскоре я уже был около правой стрелковой ячейки с тыльной стороны дерева. И, не тратя ни минуты на отдых, пока было время, я снял с СВД прицел и, запаковав его в чехол, убрал этот ценный по нынешним временам предмет в свой пустой рюкзак. Саму винтовку аккуратно поставил к стволу дуба, она ещё пригодится. Когда боеприпасы будут на исходе и Лист подожжёт траву, мы отойдём сюда, благо окопчики всего в трёх‑четырёх метрах, похватаем своё имущество и, прикрываясь широким деревом, уйдём по тропе в глубь леса. Надеюсь, что так оно и будет, и мы в очередной раз обманем смерть, а дикарей оставим с носом.

Всё! Я в неглубоком окопчике, со мной рядом Крепыш, а Лист с Сеней сидят слева. Нам остаётся только дождаться лядских сектантов, до сих пор так и не сообразивших, что Балан не с нами. Хотя, может, и понимавших это, но из‑за своей упёртости и мстительности всё равно желающих нам смерти. А вот фигушки вам, грёбаные Внуки Зари! Мы хотим жить, готовы за это бороться и встретим вас всеми нашими невеликими огневыми средствами. Кстати, вот и они, всего десять минут, как я с опушки отошёл, а вражеские воины уже здесь.

Тах‑тах‑тах! Короткая очередь ПК разорвала настороженную лесную тишину. Сталь и свинец прошлись по кустам, и пули явно кого‑то зацепили, потому что яростный вскрик, раздавшийся из зарослей, был слышен нам очень отчетливо. Уж кто‑кто, а Лист — пулемётчик хороший, пусть не прирождённый талант, но пять лет службы в одной и той же должности стоят немало.

Мы с Крепышом навели свои автоматы на противоположный край поляны. Однако с нашей стороны пока суеты нет, и только где‑то в глубине непроходимой чащи был слышен треск сучьев. Это дикари пытаются использовать свой коронный приём — фланговый обход. Давайте, попробуйте, только время зря потратите и для нас сколько‑то драгоценных минут отыграете. А слева тем временем Лист продолжает причёсывать кустики, и к нему присоединяется Сеня. Оба они рубят короткими экономными очередями, и не зря, так как ругань и стоны наших врагов доносятся к нам хорошо.

— Пошло движение! — Крепыш толкает меня в бок, и я всматриваюсь в густорастущий напротив нашей позиции тёрн и шиповник.

Группа из семи дикарей выметнулась по узкому проходу из густых колючих зарослей и через открытое пространство быстро понеслась прямо на нас. И были бы мы сопляками какими, растерялись бы, это факт. Но у нас за плечами очень многое, и этот их приём, рассчитанный на неожиданность, не прокатил, по крайней мере не здесь и не сейчас. Очереди наших автоматов полосуют тела врагов, и один за другим они валятся в общую кучу. Мы не дали им разбежаться и прикончили всех. Теперь они будут осторожней и начнут навесной обстрел из луков, который не принесёт им никакого результата, поскольку наши окопчики прикрывает крона дуба.

Проходит минут двадцать, и сработали поставленные в кустах растяжки. Один взрыв! Следом второй! На левом фланге наступила тишина, и с неба на нас посыпались стрелы. Такой обстрел идёт минут десять, и одна из шальных стрел всё же достаёт Сеню Бойко. Ничего серьёзного, царапина вскользь, но всё же надо быть осторожней.

Вражеский командир видит, что нам его оперённая смерть нипочем, и выдвигает снайперов, но шиповник и тёрн такие растения, что стрелять из них очень неудобно, а навесной огонь из винтовки не поведёшь, это не лук. В зарослях мелькает ствол, который стрелок хочет развернуть, рядом с ним ещё один, и мы подрываем мины. Разбрасывая стальные шарики и крупные картечины, две МОНки взрываются, и настоящие смертельные косы проносятся по вражескому укрытию. Командир сектантов в ярости, он что‑то истошно орёт, и от лесной опушки ему отвечает другой голос, более спокойный и уверенный, видимо, это подошли другие вражеские группы.

«Ну что, два с половиной часа мы продержались, пора начинать отход? — спрашиваю я сам себя и тут же отвечаю: — Пожалуй, пора уходить».

— Лист! — окликаю я нашего пулемётчика.

— Да?

— Начинай!

— Понял! — отвечает он.

Снова бьёт ПК. К густому сухому травостою тянутся длинные огненные плети пулемётных очередей, уже через несколько секунд трава начинает дымиться, а спустя минуту мы видим огонь, который охватывает всё вокруг. Клубы густого дыма застилают окрестности, ветра нет, но роли это не играет, слишком хорошая в кустарнике среда для возникновения и распространения настоящего лесного пожара.

Мы пока не уходим, ждём реакцию дикарей, которые при отходе могут ударить нам в спину. Как и ожидалось, сектанты начали отступать к полю, с которого пришли, а нам оставалось только забрать свои рюкзаки и направляться в противоположную сторону.

Так на какое‑то время мы расстались с Внуками Зари и, даже несмотря на потерю нескольких камрадов, были полностью удовлетворены нашим походом и его результатами. Сатанисты, напротив, посчитали, что потерпели поражение и впервые не уничтожили противника, то есть нас. Так что, в общем, рейд нашей с Астаховым сводной группы нанёс сильный удар по их самолюбию. И в будущем главари сектантов наверняка планировали круто посчитаться с нами за эту оплеуху.

Глава 10. Украина. Вольный город Дебальцево. 23.07.2062

Попивая какой‑то необычайно вкусный густой настой из трав, который привезли на ярмарку купцы из Волновахи, поселения за Донецком, я смотрел на костерок и вёл подсчёт своей прибыли от торговли. На организацию каравана и на товары было потрачено шесть тысяч золотых, плюс‑минус червонец. Из них чисто мои вложения — только одна тысяча, и ещё пять тысяч — это беспроцентный кредит от Ерёменко. Сейчас у меня на руках втрое большая сумма, правда, не монетами Конфедерации, а самым обычным презренным металлом и украшениями, но и это хорошо, и пересчёт я веду сразу на конфы. Благо есть что считать, потому что ученик Калуги, приказчик Кецик, неплохо поторговал, пока мы по дебрям шарились. И семьдесят пять килограммов золота и мешочек драгоценных камней за товар, который мы привезли в Дебальцево, — достойный куш с нашего похода без всяческих разведывательных функций.

— Кум! — крикнул я в темноту нашей стоянки.

— Чего? — на свет вышел радист и остановился рядом со мной.

— Шахты на связь не выходили?

— Нет, — связист помотал головой, — экстренно не вызывали, а по графику сеанс связи только завтра утром в восемь ноль‑ноль.

— Понятно.

— Мечник, — обратился он ко мне, — а чего я всё время возле рации сижу? Парни в городе веселятся, а я, как стойкий оловянный солдатик, на вечном боевом посту. Ничего срочного нет. Всё, что хотели передать, уже отправили, а нашего пленника бойцы Астахова сейчас к Краснодару волокут. Завтра домой пойдём, а мне кроме рейда и вспомнить будет нечего. Дай увольнительную.

— Ладно, иди. Но будь осторожен. В городе ярмарка и посторонних много, а местные дружинники за всеми не уследят. Так что не напивайся и ушки держи на макушке. До шести часов утра можешь быть свободен.

— Да я ведь не по этой части, — он расплылся в широкой улыбке, — мне бы бабу какую хорошую на ночь, а то парни говорят, что из Донецка таких подруг в обозе привезли, все как одна красотки писаные.

— Давай, топай, — улыбнулся я в ответ, — и смотри болезнь стыдную не подцепи от этих красавиц.

— Ага! — Кум исчез в темноте, а я вернулся к своим думкам.

В Дебальцево наша гвардейская группа вернулась три дня назад, как раз к третьей летней ярмарке. Астахов нас не дождался и, прикупив заводных лошадей, вместе с Баланом помчался на родину. Все остальные наши попутчики, то есть дипломаты и инженеры, нас ждали, но времени зря не теряли: Татаринцев с Мироновым активно улучшали демографическую обстановку в городе, а инженеры Гурова за солидную плату помогали местным жителям чинить насосную станцию. Так что, думаю, если бы мы ещё месяц‑другой провели вне города, никто из них за нас не переживал бы и домой не спешил.

Однако мы вернулись. Двое суток отсыпались и входили в норму, и стоящая метрах в десяти от костра пустая телега была моим постоянным местом дислокации в течение этих сорока восьми часов. В это время я не делал ничего, так как меня накрыла полная апатия, и эти дни у меня будут ассоциироваться с постоянным чувством голода. А распорядок дня был неизменен: проснулся, залил в себя наваристый куриный бульончик — и спать. И только на третьи сутки, то есть сегодня, я пришёл в себя и начал осознанно воспринимать всё, что вокруг меня происходило. Привёл себя в порядок и в сопровождении Кецика отправился на местный рынок, который был расположен на расширенной площади перед зданием бывшего железнодорожного вокзала.

Впервые я был на подобном торжище, и многое для меня было в новинку. А вот для Кецика, отставного радиоминёра из нашей Второй роты, невысокого юркого паренька, это была уже привычная обстановка, здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Почти весь наш товар, как я и говорил, ушёл влёт ещё в прошлую ярмарку, месяц назад, и оставались мелочи — несколько мешков соли и пять тысяч патронов калибра 7,62 мм, так что можно было гулять, не думать о делах и спокойно присматриваться к чужим прилавкам.

На этот торг съехались шесть караванов из пяти анклавов: Донецка, Луганска, Волновахи, Днепропетровска и Стаханова, и в каждом было не менее десяти полуторатонных фургонов. Товар в большинстве своём предлагался ожидаемый: продовольствие, шерсть, домотканая одежда, выделанная кожа, обувь, изделия кузнецов да всякое уцелевшее до наших дней старьё, найденное искателями приключений, теми же мародёрами, в развалинах городов и посёлков. Меня здесь ранее не видели. Но Кецик, уже заслуживший уважение местных купчин, успел сделать своему работодателю, то есть мне, такую рекламу, что чуть ли не каждый владелец каравана считал своим долгом подойти и лично со мной поручкаться, а заодно и получить хоть какую‑то информацию об угрозе со стороны Харьковского анклава. Я отмалчивался или отшучивался, поскольку общий сбор всех заинтересованных лиц хотел провести с ведома местного градоначальника Приходько этим же вечером, и, прогуливаясь по рынку, только рассматривал товары.

С самого края стояли обтянутые брезентом фургоны караванов, в них для нас не было ничего интересного. За ними, в центре рынка, находились лавки местных торговцев, всё то же самое, что и у остальных, а вот то, что меня привлекло, обнаружилось в самом конце, на отшибе, где прямо на разбитом асфальте и потрескавшемся бетоне, на пропиленовых цветных ковриках раскинули свои товары старьёвщики и мародёры.

Надо отметить, что в этих краях вольных поисковиков не уважали, и случалось так, что местная власть попросту отнимала их добычу, а самих искателей выгоняла за городские ворота. И причиной тому было поверье, что вирус чумы окончательно не исчез, что он только спит до поры до времени и когда‑нибудь копающиеся на развалинах городов одиночки вновь принесут его людям. По мне, так это полная чушь, и власть, в дебальцевском случае градоначальник Приходько, сама эти слухи распространяет и поддерживает среди своего населения. Почему? Во‑первых, искатели‑одиночки составляли конкуренцию городу, который посылал на поиск и раскоп древнего наследия целые отряды. А во‑вторых, они были примером того, что и за городскими стенами можно нормально жить и при этом никому не подчиняться.

Итак, я прохаживался мимо одетых во всякое тряпьё в основном синтетического происхождения нескольких десятков мужчин и женщин, всматривался в лица, потом переводил взгляд на коврики у их ног и делал себе отметку, что и у кого есть интересного. Вот здесь пяток флешек лежит. Рядышком — десять хороших мобильных телефонов. А чуть дальше — материнские платы и видеокарты на компьютер. И хотя наверняка половина из этого добра не работает, другая половина может стоить реальных денег и хранить ценную информацию, которая в наше время дороже золота.

Пройден один купец, кивок Кецику и расклад, что он должен у него купить. Пройден второй, и приказчик вновь записывает, что мне приглянулось. С самого утра торговли не будет, и только ближе к вечеру он пробежится по искателям и скупит всё по списку. Остальное барахло, предлагаемое бродягами, — одежда, ножи, столовые приборы и всякая мелочовка — меня не интересовало. Такой чепухи и у нас в любой лавке старьёвщика полно.

Ряды остались позади. Поворот. И теперь наступает самый интересный для меня момент. Выбрав одного из поисковиков, на вид самого авторитетного среди них, я направился прямиком к нему и остановился напротив. Мужик лет пятидесяти, несмотря на жару в сером распахнутом плаще до щиколоток, кожаных сапогах, почти ботфортах, и в широкополой шляпе, закрывающей всё лицо, приподнял голову и пристально посмотрел на меня.

— Ты что‑то хотел, купец? — Голос его был трескучим и сиплым, но в то же время в нём чувствовались командные нотки.

«Наверное, я не ошибся, — подумалось мне, — этот человек действительно имеет среди поисковиков определённый вес».

— Меня Александр Мечников зовут, — для начала разговора представился я.

— Зиновий, — ответил он, — а фамилий у нас, вольных бродяг, нет. Ни к чему они нам. Так что тебе нужно, купец?

— Меня интересует серьёзный товар, Зиновий, а не то, что вы в город на ярмарку принесли.

Он помедлил, прищурился, неспешно оглядел кусок площади, где мы стояли, и спросил:

— Что конкретно?

— Техника, машины, мотоциклы и станки. Говорят, — я покосился на повернувшегося к нам спиной Кецика, — что у вас кое‑что из всего этого есть. Вот только в город этот товар вы не ввозите, чтобы дружинники не отняли.

— Это да, — согласился Зиновий, — в Дебальцево технику не продашь, с ходу реквизируют и имени не спросят. — Он чуть помедлил и спросил: — Почему ко мне подошёл?

— Ты ведь среди всей вашей братвы за старшего. Или я ошибаюсь? Если так, то скажи, с кем можно всерьёз поговорить, а то мы уже завтра домой уходим, и времени у нас немного.

— Допустим, — согласился он, — я старший. Только товара у нас немало и раскидан он в тайниках по всей области, так сразу не сориентируешься, что где лежит. Вот если бы ты раньше сказал…

— Мой приказчик, — кивок на Кецика, изображающего скуку и наблюдающего за площадью, — ещё месяц назад к вам подходил, так что должны были подготовиться.

— Приказчик одно, а купец другое, — с многозначительным видом протянул поисковик.

— И всё же, что‑то рядом с городом есть?

— Имеется, вот только…

— Что «только»? — поторопил я его.

— Нам в оплату не золото требуется, а боеприпасы и оружие.

— Давай конкретику.

— К городу мы притянули только три мотоцикла, на большее просто сил не хватило. Два «Урала» с колясками, состояние отличное, головой ручаюсь, хотя бензина и нет, проверить их нельзя, но на ходу и пробега на каждом не более тысячи километров. Один 1999 года выпуска, второй 2005‑го. За них хотим семь «калашей» и три тысячи патронов. Говорят, у тебя такой товар есть.

Я повернулся к Кецику и спросил его:

— Как цена?

— Нормально, — ответил приказчик, — и не дёшево, и не дорого, в самый раз.

— Берём. — Я вновь обратил внимание на Зиновия. — Третий мотоцикл какой?

— «Иж‑Юнкер» в заводской комплектации, год выпуска 2011‑й. С нуля машина, если возьмёшь, не пожалеешь.

— Сколько?

— Ещё три автомата и две тысячи патронов.

— Нет, это перебор, Зиновий. У нас стволов нет, чтоб за него рассчитаться. Могу дать за этот мотоцикл два гладкоствольных карабина, к ним пятьсот патронов и десять мин ОЗМ‑72. На большее не рассчитывай.

— Лады, — согласился Зиновий, мы ударили по рукам, и он спросил: — Когда транспорт смотреть будете и когда его заберёте?

— А где вы их держите?

— Как раз на вашем обратном пути, вблизи торгового шляха. От Дебальцево это будет семь километров.

— Нормально, сейчас наш специалист по технике подойдёт, и под охраной моих воинов отправитесь технику осматривать. Если всё обстоит так, как ты и говоришь, Зиновий, то завтра расплатимся, технику заберём и на будущее сговоримся. Идёт?

— Да. — Кивок, и широкополая шляпа вновь опускается на глаза.

Довольные друг другом, мы расстались. Предводитель местных поисковиков остался на площади, а я отправился дальше бродить по рынку и тем скоротал время до вечера. После переговорил с Приходько, и уже в сумерках в здании местной администрации, бывшего городского железнодорожного вокзала, было проведено собрание местного начальства и заезжего купечества, на котором я и сделал краткий доклад о том, что скоро им придётся очень и очень туго. Вопросы были, но, как правило, совсем не те, каких я ожидал. Мне думалось, купцы будут интересоваться сильными и слабыми сторонами Внуков Зари, а меня только и спрашивали, примет ли Конфедерация их как беженцев и когда они смогут начать миграцию на юг. Да уж, не вояки здесь собрались, и, походу, кроме Приходько и его командира дружины оборонять свои дома и стоять насмерть никто не собирался. Ну и ладно, каждый сам себе путь выбирает.

И вот сижу я возле костерка, завариваю очередную кружку травяного настоя и раскладываю всё произошедшее со мной за эти дни по полочкам. В теле ещё чувствуется слабость, но в принципе я уже восстановился, и завтра мы тронемся в путь, к нашим семейным очагам. На душе хорошо и спокойно, и можно было бы лечь спать, но надо дождаться Гурова, который с тремя моими воинами сейчас находится за городом.

— Что, Мечник, не спится? — К костру подсел Сеня Бойко, с которым мы уже не первую неделю знакомы, но про которого я не знаю практически ничего. Всё как‑то времени на серьёзный разговор не было.

— Дела, Сеня. Был бы я рядовым бойцом, сейчас бы в городе зависал или спал без задних ног. Но не судьба. Назвался командиром, значит, соответствуй или уступи место другому. Сам‑то чего не в увольнении?

— Рана побаливает. — Повольник приподнял обмотанную белой тряпицей руку. — Вроде бы стрела только вскользь прошла, а порез загнил. Наверное, эти твари наконечники какой‑то дрянью мажут, чтобы заражение шло.

— К врачу местному ходил?

— Ага, ходил. Он мне рану почистил, а потом какой‑то вонючей дрянью обработал. Говорит, что если бы ещё сутки промедлил, то пришлось бы руку ампутировать.

— Значит, повезло тебе.

— Повезло, Мечник.

Выпив настоя, я спросил его:

— Завтра мы в путь трогаемся, ты с нами или сам по себе?

— А разве есть выбор? — Он был удивлён. — Вы меня из рабов вытащили, как своего приняли, и я вам обязан.

— Нет, — покачал я головой, — ты своё в лесах отпахал, когда со мной в заслоне возле Краматорска остался, так что можешь быть свободен. Хочешь с нами пойти, я не против. Но учти, что СБ из тебя вытянет всё, что ты только знаешь, а можешь здесь остаться, местной дружине хорошие воины нужны.

— Да я же не солдат, а повольник, — ответил он. — Мне под начальством воевать интереса нет, оттого и из родных краёв ушёл. Мне бы новые земли посмотреть и по земле погулять.

— Но мне ведь подчинялся?

— Ты, Мечник, разговор особый, и таких, как ты, которые за своих бойцов, как за родню, думают, очень мало. Если к себе возьмёшь, то я с вами останусь, а если нет, то к Азовскому морю пойду, на Мелитополь или Мариуполь. Как, ты берёшь меня к себе в отряд?

— Оставайся. — Ответ был готов давно, поскольку такие парни, как Сеня, редкость, и почти все они уже в какой‑либо серьёзной структуре состоят. — Только сам понимаешь, я должен знать о тебе всё или почти всё, а иначе доверия к тебе не будет.

— Понимаю.

Он отодвинул от костра закипевший чайник. Взял чистую кружку возле бревна, на котором сидел, налил себе взвара и начал рассказывать о себе и о том, что он видел в этой жизни, которая не всегда была к нему добра.

Как оказалось, Сене двадцать пять лет, но точной даты своего рождения он никогда не знал, так как совсем малышом на развалинах городка Суворов его подобрали повольники, тульский аналог искателей‑поисковиков, которые бродили по развалинам мира и искали ценное старое имущество. Как позже он выяснил, городская община, в которой жили его родители, вызвала гнев какой‑то полубандитской группировки из Перемышля, и в одну спокойную ночь на их поселение налетели враги. Всех взрослых жителей перебили, а молодёжь увели с собой. Сам Сеня уцелел чудом и помнил только, как его зовут и что мать в последний момент своей жизни успела спрятать его в узкий земляной тайничок возле дома. Из него мальчишка выбрался только через двое суток и три недели жил тем, что бродил по развалинам родного поселения и питался остатками того, что не унесли грабители.

Скорее всего, он погиб бы, на дворе была осень, а продукты у него закончились. Но ему повезло, появились повольники, и, по какой‑то причине пожалев ребёнка, они забрали его с собой. Малыш пережил всё — голод, холодную зиму, схватки с разбойниками и бандитами, вырос и к двадцати годам стал одним из лучших воинов своего вольного племени, в котором было полсотни человек. Он решил искать лучшей доли, хотел простора, общения с новыми людьми и двинулся на Тулу, в окрестных землях самый густонаселённый людьми анклав.

В областном центре на момент его прихода в этот населённый пункт, как он говорил, проживало около сорока тысяч человек да в подчинённых ему сельских поселениях втрое больше. Как ни посмотри, а солидно, однако. Форма правления в городе была теократия. Во время чумы многие люди искали спасения в церквах и храмах, не важно, православных или каких иных, а в Туле таких мест религиозного культа хватало. Болезнь ушла, и немалая часть выживших решила, что они спаслись только Божественным провидением. Как итог, тут же был выбран новый патриарх РПЦ, и на основе Тульской епархии началось создание государства. Как провозгласил один из уцелевших священников, будущий епископ Белевский, отец Феодосий, в миру Ашот Карапетян, государи мирские не смогли уберечь мир от гнева Божьего, а значит, дело церкви — вести свою паству по пути мира.

Что можно сказать насчёт этих событий, основываясь только на рассказе Сени? Церковники молодцы, проявили себя с самой лучшей стороны, смогли организовать оборону города от бандитских шаек, уберечь запасы вооружения и техники, которых в городе оружейников было много, создать дружину и наладить более‑менее приличное житьё‑бытьё. Люди видели, что от них есть польза, что с ними можно рассчитывать на спокойствие, и пошли за ними. И хотя православные священники не смогли создать идеальное государство, а на жителей подконтрольных им территорий налагалось множество обязательств, время сейчас такое, что обычным гражданам приходилось принимать правила того общества, в котором они жили. В общем, на тот момент церковники были самым лучшим вариантом для всех, и проблемы начались лет пять назад, когда был выбран новый патриарх Константин, провозгласивший борьбу с еретиками и иными религиозными течениями.

Первыми под удар попали католики, община в три сотни человек, проживающая возле своего духовного центра, храма Святых Апостолов Петра и Павла. Сеня в то время как раз вступил в дружину Христовых Воинов при Тульской епархии и принимал непосредственное участие в уничтожении еретиков, так что про методы очищения огнём поведал немало. Вслед за католиками пришёл черёд пресвитериан, пятидесятников, адвентистов седьмого дня, баптистов, а заодно и кришнаитов с двумя уцелевшими семьями евреев. Так еретикам пришёл конец, и через неделю, когда все инакомыслящие закончились, первый крестовый поход был торжественно завершён.

Кажется, живи и радуйся, строй Царствие Божие на Земле, но не тут‑то было. Патриарх Константин, ставший более монархом, чем священнослужителем, решил, что, если государство не расширяется, оно регрессирует и умирает. Так что вскоре были найдены новые противники возрождённой Русской православной церкви, и начался ещё один поход за веру, который был направлен в сторону Калуги. Бойко в этом походе стал десятником, дошёл с армией Христовых Воинов до Перемышля и после того, как им там наваляли, а их войско было разбито, понял, что более служить он никому не желает, и решил идти к морю. Ладно бы так, но у церковников отставка не практиковалась, так что, прихватив с собой подругу, он тайком покинул Тулу и направился в сторону Орловской области. По дороге он хотел зазимовать в районе Мценска, искал людей, и случилась беда. Его женщина была на пятом месяце беременности, и так сложилось, что они напоролись на большую стаю одичавших собак, и она погибла.

Долго тосковал Сеня, всю зиму, и даже хотел вернуться в Тулу, покаяться в грехах и принять очищение от гордыни, но всё же по весне ноги снова понесли повольника на юг. А дальнейшая его история проста: брёл от одного поселения до другого и попал в плен к сектантам, а когда мы расстреляли охрану Балана, рванул за нами вслед.

Такая вот жизнь одного из тех, кто готов встать под моё начало, ещё одного человека, за которого мне придётся нести ответственность.

— А чего на Москву от Тулы не пошёл? — спросил я парня.

— О тёплом море мечтал, Мечник, да и не пройти к Москве, она уж лет семь как в осаде, и Всероссийский Диктатор, который там сейчас у власти в Кремле сидит, с какими‑то дикарями воюет. По описаниям беглецов, приходящих в Тулу с той стороны, эти дикари сильно на «беспределов» смахивают, которые на вас накатывались.

— Тогда всё ясно. Ты читать и писать умеешь?

— Да, — подтвердил Бойко.

— Это хорошо, я тебе завтра бумагу выдам и ручку, так что, пока будем в пути, всё, что знаешь про свои родные места, будешь записывать.

— Сделаю, — улыбнулся парень и встал. — Могу идти отдыхать, командир?

— Иди.

Мой новый воин направился на отдых, а я дождался Гурова, который прямо‑таки излучал счастье и доложил, что предлагаемая поисковиком Зиновием техника находится в идеальном состоянии. Это хорошо, значит, завтра у меня будет три мотоцикла. Мы погрузим их на телеги и доставим в Краснодар, а уж там подобные транспортные средства стоят как минимум впятеро против здешней цены. Да и надо ли их продавать, десять раз ещё подумаю, а то пора переходить на моторизацию своей военно‑коммерческой структуры, пусть не полную, но хотя бы частичную.

Глава 11. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 8.08.2062

«Почему не слышно шума лагеря? Что за чепуха? Блин! Неужели нас враги прихватили и всех часовых перебили?» — когда я проснулся от стука в дверь, именно такая мысль была первой. И хорошо ещё, что я не вскочил с криком к бою готовый, поскольку вовремя понял, что нахожусь дома. Вот это был бы номер, и испуг жены с домочадцами был бы обеспечен. Да, надо быть осторожней и уметь расслабляться.

— Хозяин, — за дверью был слышен, как мне показалось, несколько испуганный и встревоженный голос Ильиничны, — к вам гость, очень важный человек.

В спальне я был один. Мара возилась с малышом, и, не отрывая её от забот о сыне, я оделся и направился вниз, где меня ожидал гость, не кто иной, как полковник Ерёменко собственной персоной.

— Здравствуй, Иваныч, — поприветствовал я его и присел на своё место во главе стола. — Ты как сюда попал?

— Привет, сержант. В этом городе для меня закрытых дверей почти не осталось. — Он покосился на новенькие чёрные погоны с тремя золотыми звёздами и двумя такого же цвета буквами ГБ.

— Всё‑таки переименовали вашу контору?

— Да, Служба безопасности как‑то мелко, а Государственная безопасность на слух воспринимается лучше и звучит более грозно. Опять же под это дело униформу новую вводят и знаки различия.

— Действительно, звучит солидно, и цели организации обозначены сразу. Так чего сам‑то приехал, Иваныч?

— У меня сегодня незапланированный выходной, дай, думаю, заеду к Мечнику, всё же десятый час. Вхожу, а тут говорят, что хозяин ещё дрыхнет.

— Так ведь с дальней дороги прибыл, да и ночь была бессонная.

— Причина уважительная, — кивнул полковник. — Отчёты о походе отправил?

— Да, ещё ночью с вокзала. В комендатуре под роспись нарочному СБ, то есть ГБ, передал.

— А караван где оставил?

— В Ростове склад на полгода арендовал, весь обоз сейчас там обосновался, а я с воинами на поезде к дому. Людям отдых нужен.

— Что, так сложно было?

— Да, Иваныч, сектанты — тяжёлый противник, и на ура их не возьмёшь. Если мы с ними схватимся, то эта военная кампания будет покруче, чем война с «беспределами» и поход на Кавказ, вместе взятые. Они хоть и фанатики безбашенные, но при этом воины грамотные. Что дикари «беспределы»? Так, наполовину животные, ведомые инстинктом, а эти нет, всё по плану творят и к цели своей идут, никуда не сворачивая. Опасные люди.

— Как думаешь, сколько украинцы протянут?

— Без помощи извне?

— Да.

— Через три года Луганск, Донецк, Стаханов и Дебальцево падут. Днепропетровск и Шахты продержатся года четыре. Разумеется, это только моё частное мнение.

— Угу, — пробурчал полковник.

— Иваныч, чайку будешь?

— Нет, не хочу, лучше пепельницу пусть принесут.

Повернувшись в сторону кухни, я повысил голос:

— Ильинична, пожалуйста, сделайте мне чайку и пепельницу принесите.

Поднос с чайником и заварником возник как по мановению волшебной палочки, видимо, домохозяйка заранее всё подготовила, а следом и пепельница на столе появилась.

— Командир, — сделав себе чаю, обратился я к полковнику, — давай начистоту.

— Так мы с тобой всегда откровенны, сержант. — Ерёменко еле заметно напрягся и, глубоко затянувшись папиросой, спросил: — Что‑то не так?

— Иваныч, ты ведь не поболтать заехал, и то, о чём спрашиваешь, для тебя не тема. В любом случае всё это ты и без меня прекрасно знаешь — и про сектантов, и про караван, и даже про то, сколько я денег на торговле поимел. Зачем так неожиданно пожаловал?

— Поговорить не с кем, Саня. Пока в деле крутишься, вроде бы все вокруг друзья, соратники и товарищи, а остановишься, оглядишься — так и нет никого рядом, один как перст, и только наше братство гвардейское всё ещё не похерено. В Конфедерации грядут большие перемены, и мне будут нужны верные люди.

— Я всегда рядом, командир. Что скажешь, всё выполню, да и парни наши постоянно к бою готовы.

— Не про это речь, Саня, и то, что вы меня в трудную минуту не кинете, я знаю. Республиканцы вновь голову поднимают. Всё бы ничего, справиться с ними не проблема. Но Симаков задумал ряд реформ провести, а его противники сейчас гораздо хитрей, чем во время прошлого мятежа, в лоб ударять не будут, а исподволь силу правителя начинают подтачивать. Здесь слушок, там упоминание Гены‑предателя, анекдотец какой паршивый, статейка в газетку про вольности былые и так далее, всё одно к одному ложится и доверие народа к президенту подрывает.

— Понимаю, командир, а что за реформы намечаются?

— В основном законодательные. У нас с момента образования Конфедерации законы были чем‑то расплывчатым и в каждом регионе свои. А президент хочет всех под одну гребёнку причесать, что‑то запретить, а что‑то узаконить. Например, сбор дорожных налогов районными администрациями будет отменён. Он хоть и невеликий, но в масштабах страны сумма выходит солидная. Опять же уголовный кодекс будет пересмотрен, он станет более жёстким. В гражданском кодексе также серьёзные изменения пройдут, многожёнство узаконят, так как мужиков не хватает, и будет решён вопрос государственных религий. В общем, на президента накат со всех сторон пойдёт, и опираться только на военную силу и госбезопасность он не рискует. Сейчас ему требуется что‑то вроде личной дружины, готовой исполнить любой его приказ.

— Структура, подчиняющаяся только президенту и стоящая над законом?

— Именно.

— Что‑то уж больно чёрный орден СС, опричников и «эскадроны смерти» напоминает.

— Есть немного, так как функция этой организации одна — помощь лидеру, которому мы верим, в достижении его целей.

— И когда будет создана эта организация?

— Она уже есть, — полковник усмехнулся, — и перед тобой её глава. В рамках ГБ создаётся отдел дальней разведки, и я в нём первое лицо. Схема проста: есть подчинённый генералу Терехову отдел, а что в нём творится, он знать не будет, точнее, будет знать только то, что ему необходимо. В остальном почти полная независимость от всякого начальства, а приказы поступают с самого верха.

— Поздравляю с повышением.

— Пока поздравлять особо не с чем, у меня под началом только три человека, и если ты со мной, Мечник, то станешь четвёртым.

— Я же сказал, командир, что мы все с тобой.

— Тогда получай. — Ерёменко положил передо мной небольшой бронзовый медальон с выгравированной на поверхности крепостной стеной и цифрой 4 на обороте. — С этого дня, Мечник, ты лейтенант ГБ из отдела дальней разведки.

— Интересно, из сержантов сразу в лейтенанты? Как так?

— Верность дорого стоит, Саня.

Взяв медальон, я внимательно рассмотрел его, спрятал в карман брюк и спросил:

— Иваныч, и как мне к тебе теперь обращаться?

— Так же, — пожал он плечами.

— Вот не хотелось на службу государеву возвращаться, а пришлось.

— Не заморачивайся, относись к этому как к продолжению бизнеса. Тем более что ходить строем и в форме тебя никто не заставляет и для всех окружающих людей, кто не идёт с тобой в рейд, ты по‑прежнему купец Мечников, имеющий хорошие связи в госбезопасности.

— А задачи когда нарежешь?

— Первое твоё задание, Мечник, — это собрать своих воинов и провести с ними соответствующую работу, подготовить их к тому, что они могут понадобиться не только в разведке, но и для исполнения деликатных дел на территории Конфедерации. Они у тебя и так всё время начеку, но ты им ещё разок объясни, что к чему. И второе: через три дня отправишься в Трабзон.

— Это‑то зачем? — Удивление моё было искренним.

— К тестю своему поедешь, к Бурову. Градоначальник Дебальцево нашему президенту слёзное письмо написал с просьбой о помощи и передал его вместе с Астаховым. Однако кидать свои регулярные войска на Украину Симаков не станет, страна должна освоить то, что сейчас есть, а Кара — вариант идеальный. Отвезёшь Бурову предложения нашего правителя и от своего имени подпишешь с ним годовой контракт на защиту города Дебальцево.

— А дипломаты, а ГБ, почему они этим не займутся?

— Официально государство не при делах, и одно частное лицо заключает сделку с другим частным лицом. Это дело поручили нам, и мы должны показать, что нам всё по плечу. Своего рода первая проверка нашего отдела, показательная, чтобы все видели, что дальняя разведка многое может. Мы первые начали работу по сектантам, и, пока они от границ наших далече, мы же её и продолжим.

— Ладно, Кара на контракт подпишется, ему сейчас деваться некуда, а вот как его вместе с отрядом в полторы тысячи головорезов на Украину переправить — вот это вопрос серьёзный.

— С мэром Трабзона уже всё решено, и Осман Гюнеш будет только рад, что Кара его землю покинет. Поэтому он выделит весь свой флот, а наша Черноморская эскадра его кораблики в Азовское море пропустит да ещё и сопроводит, чтобы моряки не шалили.

— А ведь начальник ГБ Терехов на тебя за такие дела может зло затаить, командир. Мы ведь, по сути, прямые конкуренты госбезопасности.

— Нормально. Он человек сам себе на уме, но грамотный и прекрасно понимает, что его организация просто не может решить все проблемы и задачи, какие стоят перед нашей страной. Чтобы всё потянуть, ему нужно расширяться, а этого никто не хочет, поскольку сильная госбезопасность — угроза для власти не только Симакова, но и кланов, которые на верхушке стоят. Поэтому и появился наш отдел, который числится в ГБ и по штату будет иметь десять человек аналитиков, а по сути станет полнокровным батальоном, который сможет решать практически любые вопросы, хоть за границами Конфедерации, хоть в её пределах.

— Красивая схема, только где людей взять?

— Ну, никто ведь не говорит, что четыреста человек мы наберём за месяц. Сейчас это нереально, а вот за год‑два вполне возможно создать полностью боеготовое подразделение. Тем более что пятнадцать бойцов у тебя уже имеется, да десять у Астахова, которого в моё подчинение передают. Начало положено, есть хорошее ядро, и дальше будет легче. Для начала создадим две роты. Одна будет под эгидой твоей торговой компании «Мечников и сын» и состоять преимущественно из гвардейцев, а другая рота станет охранным предприятием «Ветеран», и в неё будут набираться безопасники с вэбээровцами. При этом обе роты‑компании будут работать в штатном режиме, заниматься торговлей и охраной караванов. Вы трудитесь в поте лица, получаете прибыль, честно платите налоги и особо ничем не выделяетесь.

— Однако связи с ГБ не скроешь, — заметил я.

— А этого делать и не надо. У нас в Конфедерации каждая торговая компания или заводик имеют свою крышу, у кого‑то это сильный клан, а у кого‑то и госбезопасность. Так что это подозрений не вызовет, а даже наоборот, всем заинтересованным лицам будет ясно, почему вы всё ещё на плаву и не разорились.

— Да, Иваныч, высоко ты взлетел.

— Ну, — усмехнулся он, — надо соответствовать новой родне, да и здорового честолюбия я не лишён. Не получилось стать комбригом, так с другой стороны к власти пристроился. Тебе как, твоя задача ясна?

— Всё предельно просто и понятно. Работаю и живу в прежнем режиме, креплю структуру своей компании, расширяюсь и набираю новых бойцов. Тем, что я лейтенант ГБ, без нужды не хвалюсь. Как только поступает приказ, начинаю его выполнять.

— Ещё какие‑либо вопросы есть?

— Вопросов много, командир, и самый первый: кто кроме нас с Астаховым, тебя и аналитиков будет в эту новую службу включён? Ведь на нас отдел дальней разведки не заканчивается?

— Правильный вопрос, и другому кому ответа на него не дал бы. Однако, Саня, ты человек свой, да и ум у тебя пытливый, всё равно всё разберёшь, а потому скажу тебе как есть. Кроме нас существует ещё и группа моего брата Дениса, она занимается наблюдением за теми, кто мог бы представлять опасность для президента и его близких. Тут и особо влиятельные семьи, и армейцы, которые много болтают и суету наводят, и даже наша родная ГБ. Людей у него пока немного, работают они автономно, но кое‑что уже зацепили. Ничего серьёзного, но есть над чем задуматься.

— Примерно так я всё это себе и представлял. А сколько вообще караванов от нас за границу в этом году было отправлено?

— Пять. Один в Ставрополье, один на Воронеж, два морских в Одессу и Констанцу и твой. Ты первый ушёл и первый вернулся. Обоз на Воронеж пропал, видимо, его сектанты за Миллерово перехватили, а остальные регулярно выходят на связь, и пока у них всё вполне нормально.

— Те люди, кто в этих караванах идёт, тоже в новую структуру войдут?

— Пока нет, так как я их лично не знаю. Этих людей без меня готовили, а я не могу держать рядом с собой тех, кому не доверяю. Наверное, со временем Терехов мне их навяжет, но это нормально. Если так случится, то только на следующий год, и к нашим делам они отношение будут иметь только по реальной разведке дальних земель.

— Более вопросов не имею. Кроме одного… — Я замялся и задумался, спрашивать или нет.

— Ну‑ну, что за вопрос, говори.

— Если с тобой вдруг что‑то случится, на кого мы с Астаховым замыкаемся?

— На Илью Симакова и на президента, контакт для экстренной связи с ними вскоре получите.

— Тогда всё.

Ерёменко покинул мой дом, а я принялся за завтрак и размышлял о том, какой же всё‑таки у нас глава государства хитрец: не складывает все яйца в одну корзину и постоянно перестраховывается. Вот же жучара, хотя, был бы он не таким продуманным, давно бы его схарчили, пережевали и выплюнули. Вокруг столько всяческих структур — гвардия, армия, чиновники, торгово‑промышленные кланы, региональная власть, госбезопасность, и между ними он со своими близкими. Да, положение незавидное, даже несмотря на всю его власть и могущество: чуть назад сдай — и с поста моментально сместят, а дальше всё по накатанной колее и отработанной схеме: разоблачение культа личности и весь клан под нож.

Вот поэтому, как я думаю, и вертится наш диктатор между теми, кто при власти и силе, поэтому и создаёт во главе со своим родственником полковником Ерёменко этот отдел, который, чего уж перед самим собой темнить, будет отрядом ликвидаторов. Готов ли я к тому, чтобы по приказу убивать тех, кто против Симакова злоумышляет? Наверное, да, так как мне деваться некуда. Если клан Симаковых падёт, вслед за ними сразу же слетит и мой командир. А там и моя очередь настанет, так как кому надо, пристально наблюдает за всеми подвижками наверху и людьми, мелькающими рядом с ключевыми фигурами на шахматной доске под названием власть.

С одной стороны, тихой жизни у меня теперь не будет, это факт, а с другой — всё получается примерно так, как я и думал. Всё же самообразование у меня в детстве было неплохое, а что происходит в Конфедерации, может понять любой, у кого есть голова на плечах. Мы медленно, но верно идём к имперскому строю, и мне это определённо нравится, так как я не сторонник демократии, олигархии, либерализма и прочих измов. Я хочу жить в мощном и сильном государстве, служить своей стране, гордиться своим флагом и знать, что я и моя семья защищены. И если для этого необходимо перебить какое‑то количество желающих существовать по своим собственным законам людей, то я это сделаю и спать потом буду спокойно.

Да, озадачил меня полковник, и самый главный вопрос — где взять людей? Ерёменко говорит, что год времени в запасе есть, а мне думается, что основные события по смещению президента начнутся уже этой зимой. Бойцов СБ привлекать нельзя, армия отпадает, а гвардия на устранение противников режима не пойдёт, честь, однако, не пустой звук, и тот же нынешний комбат нашего батальона спецназа своих людей не даст. Что же, с его нынешней точки зрения это верно, президенты могут приходить и уходить, а гвардия останется. Однако люди нужны, и что‑то надо придумать уже сейчас.

Ладно, есть отставники, это пара десятков крепких и не успевших заплыть жирком бойцов, которых можно к нам подтянуть. Но нужно гораздо больше. Может, использовать приём Кары и выкупить бывших бойцов из рабства? Вариант неплохой, но это люди со стороны, и если таких к себе принимать, то надо быть осторожным и серьёзных дел им не поручать, а если так, то зачем они мне нужны, только если на подхвате использовать. Ничего, времени ещё немного есть, успею обдумать этот вопрос.

Теперь Кара — тоже проблема не из простых. В любом случае перейти на Украину наёмник согласится сразу, всё же его отряд наполовину состоит из славян, и деньги ему будут предложены хорошие — уж в чём, в чём, а в скупости Симаков‑старший замечен не был. Вот только не обернулось бы это нам боком. Кара — человек непредсказуемый, мог на Конфедерацию зло затаить, а раз так, то и с сектантами может дружбу наладить. Хотя вряд ли, а вот своё княжество на наших границах создать — запросто. Всё же и Дон, его родина, совсем рядом, и городки украинские слабы. Не дай боги, сектанты приостановят свой натиск, и бахнет Бурову в голову, что он в тех краях самый крутой и сильный, — и всё, зная его, могу сказать точно, что власть он перехватит в течение года. Конечно, старт для него слабенький и рядом сильные враги, но всё возможно, и Восточная Украина от Трабзона отличается сильно.

Со второго этажа спустилась Мара, зашла со спины, хоть и не люблю этого, но ей позволял, обняла меня за шею, поцеловала в щёку и спросила:

— Ильинична говорит, что к тебе приходил какой‑то страшный офицер из госбезопасности.

— Это Ерёменко, — усмехнулся я, — и странно, что она его не узнала, ведь он по весне был у нас в гостях.

— Одно дело — человек в гражданской одежде, а совсем другое — при чёрных погонах. Что ни говори, а репутация у его конторы зловещая. О чём разговаривали?

— Новое законодательство обсуждали. Кстати, — я решил немного поддеть Мару, — и о том, что будет узаконено многожёнство.

— Давно пора. — Её тон нисколько не изменился, хотя чего я ожидал, ведь в её семье это норма. — Людей не хватает, и на одного нормального мужика — три женщины, а тут такой пустяк, какой‑то замшелый закон канувшей в небытие страны. Из‑за этого, между прочим, многие люди из одного района Конфедерации в другой переселяются.

— Не знал об этом.

— Тебе ведь всё некогда, а я дом Ерёменко частенько навещала, пока тебя не было. Сам полковник весь в делах, тебя дома тоже нет, и остаётся нам, бедным женщинам и верным супругам, коротать время вместе и сплетни обсуждать.

— Значит, с Ириной, женой моего бывшего комбата, ты сдружилась?

— Да, — она присела рядом, — хорошая девушка, и командира твоего искренне любит, вот только он холоден. И на стороне не гуляет, и с женой редко бывает. Странный человек, всё время о чём‑то думает и размышляет, а жизнь мимо проходит. Ира детей хочет, а он в стороне. Как думаешь, это болезнь?

От такого вопроса я поперхнулся, сбил кашель чаем и ответил:

— Нет, это не болезнь, а чрезмерная увлеченность делом. Думаю, что вскоре всё наладится.

— Хорошо бы, а то за подругу переживаю. Между прочим, раз уж многожёнство будет разрешено, может, и тебе повторно жениться?

— Что‑то ты сегодня в ударе, жена! Что не вопрос, так по живому. Сама говоришь, что дома редко бываю, а тут ещё и вторая женщина появится. К чему такой вопрос?

— Если у тебя две жены будет, то, глядишь, осядешь на одном месте и с нами времени проводить больше станешь.

— Отца своего вспомни, он ведь дома не сидит.

— И то верно.

— Между прочим, пиши своим близким ответные письма. Вскоре я с ними увижусь и смогу лично пообщаться.

— Ой! — вскрикнула она и всплеснула руками. — Что ваши «чёрные погоны» против отца задумали?! Ты едешь его убивать или ещё что‑то?!

— Успокойся, всё гораздо проще. Его отряд хотят нанять для выполнения важной задачи на Украине, и я буду в этом деле посредником. Всё должно пройти мирно и хорошо, так что можешь что‑то передать матери и сёстрам.

Жена быстро поцеловала меня в губы и умчалась наверх.

Да, какие бы умные мысли моя вторая половина порой ни двигала, а всё же она совсем ещё девчонка, и даже рождение сына изменило её не сильно, такая же порывистая в движениях и чувствах. Наверное, именно поэтому и хочу, чтобы она была рядом, поскольку её естественность и прямолинейность для меня бесценны. Э‑хе‑хе! Я встал и направился в кабинет. День только начинается, а забот уже выше крыши, и пора разгребать всё, что накопилось за время моего отсутствия.

Глава 12. Трапезундский вилайет. Келер. 18.08.2062

Прыжок! И я ныряю за дубовую стойку бара. Падаю удачно, на полусогнутую руку, и автоматная очередь ударяет мне вслед. Однако поздно, я оказался быстрей стрелка и, перекатом уйдя с линии огня, залёг за надёжным, как я думаю, укрытием. Рядом со мной с развороченным животом падает один из телохранителей Бурова, невысокий русскоговорящий китаец по имени Сун. Я подполз к нему ближе и вытащил из его холодеющих рук АКС. При мне, конечно, мой верный ТТ, но против десяти М‑16 пистолет далеко не самое лучшее оружие.

«Гадство! — подумал я. — А ведь так всё хорошо начиналось!»

Утром морской буксир из Новороссийска, на котором я прибыл в Трабзон, причалил к пирсу. Здесь меня встретили знакомые по прежним денькам молчаливые наёмники Бурова, и на потрёпанном джипе мы сразу же отправились в Хайрат, где в местном баре была назначена встреча с Карой.

Доехали быстро. Вошли в безлюдное заведение, очень хорошее и просторное помещение, почти как из старых времён: паркет, зеркала, барные стойки, эстрада, танцпол и большой выбор напитков. Я заказал себе местного холодного пивка и креветок, и появился Кара. Мой тесть, ёлки‑моталки! Давненько мы с ним не виделись, а он всё такой же — сухощавый и подтянутый брюнет с резкими чертами лица лет около пятидесяти. И только пробивающаяся седина в густых чёрных волосах говорит о том, что никто из нас не молодеет, и наёмник в том числе.

Буров протянул мне руку и спросил:

— Между нами мир, Мечник?

Чуть помедлив, руку я пожал и ответил:

— Мир, Кара.

Вот чего не ожидал, так это что он меня крепко обнимет.

— А я по тебе скучал, парень. Ты ведь мне как родной стал за то время, что рядом со мной был.

— Стареешь, Кара, — усмехнулся я и разжал кольцо его рук. — На сентиментальность пробило?

— Наверное, — ответил он и спросил: — Как жена, как мой внук?

— Хорошо, приветы от них привёз, как письменные, так и видео, на моём ноутбуке.

Мы присели за столик, старый наёмник сделал заказ.

— Давай сначала встречу нашу отметим, за жизнь поговорим, а потом уже о делах. Ведь ты не просто так приехал?

Только он это произнёс, как из внутренних помещений в бар ворвалось около десятка смуглолицых парней в белых балахонах для пустыни. Они были вооружены потёртыми автоматическими винтовками М‑16 и без всякого разбора приступили к уничтожению буровских охранников, которые ответили им из своих «калашей». Поливая огнём всё вокруг, в несколько секунд бойцы превратили шикарное заведение для отдыха в поле кошмарного боя.

— Грёбаные обдолбыши! — выкрикнул Кара. — К бою!

Долго думать было некогда, и моё тело действовало само по себе. Так я оказался за барной стойкой, и неизвестные смуглолицые бедуины не давали мне даже носа из‑за неё высунуть. Положение сложилось патовое: парочка наёмников и сам их командир затаились за эстрадой, а я — здесь. Мы с одной стороны помещения, вроде как в тупичке, а наш противник возле выхода. На улице должны были находиться ещё наёмники из сопровождения Бурова, но, судя по всему, бой идёт и там.

— Ка‑ра! — кричу я своему теперь уже родственнику и передёргиваю затвор АКС. — Ты как там, жив ещё?!

— Да‑да, жив!

— Это кто такие?!

— Обдолбыши шейха Камиля из Эрзерума, есть тут такой неподалеку!

— Ещё один кровник?!

— Нет, просто мудак, вообразивший себя Старцем Горы!

— Что делать будем?!

Темп вражеской стрельбы немного снизился, и, на миг выглянув из‑за стойки, я увидел, что трое из десяти врагов уже мертвы, видимо, наёмники их достали. Ещё двое возятся с оружием, которое поймало клина, и только четверо, широко расставив ноги, стоят в полный рост и ведут огонь. Вот сейчас и надо действовать.

— Вали их! — выкрикнул старый наёмник, который тоже смог понять, что наступил благоприятный момент для того, чтобы переломить исход этого боя в нашу пользу.

Выкатившись из‑за толстой и крепкой деревянной защиты и особо не прицеливаясь, одной длинной очередью я высадил весь рожок в сторону двери и снова спрятался в укрытие. Наёмники во главе со своим командиром поддержали меня из трёх стволов, и у нас всё получилось. Нападающие были уничтожены, и, перезарядив автомат, я встал и прошёлся по заполненному сизым пороховым дымом залу.

В баре настоящее побоище и всё в крови. Кругом битые зеркала, бутылки, и кажется, что совсем рядом начинает разгораться пожар, поскольку к кисловатому запаху сгоревшего пороха примешивается неповторимый едкий привкус горящей резины. Повернувшись к командиру наёмников, я выдохнул:

— Да, старик, с тобой не соскучишься. Как‑то отвык я от таких приколов, когда кругом одни враги.

— А‑а‑а! Не обращай внимания. Самые обычные наёмные убийцы, причём из дешёвых.

— Даже такие слабаки могли бы нас порешить.

— Ну, не порешили ведь.

— Конечно, размен один наёмник, — я кивнул на ноги Суна, выглядывающие из‑за барной стойки, — на десять наркоманов с побитыми автоматами — полная чепуха. Но чем ты этому Камилю насолил?

— Говорю же, горный шейх, Старца Горы из себя изображает. Поставляет всем, кто может хоть что‑то заплатить, дешёвых киллеров. Наверное, кто‑то из старых знакомых, у кого с деньгами не густо, решил с его помощью со мной посчитаться. — Он огляделся и направился на улицу, где были слышны голоса его бойцов из внешнего оцепления. — Пошли отсюда, здесь теперь не посидишь, и отдыха не получится.

Мы вышли во двор бара. Летняя жара накрывала весь турецкий берег, обжигала улицы небольшого посёлка, где мы находились, и только редкие порывы лёгкого ветерка, прилетающие с моря, хоть как‑то спасали от этого пекла. Для Трапезундского вилайета такой климат — стандарт, и местные жители к нему привычны, а мне такая погодка совсем не по нутру. Я уселся в джип наёмников, и Кара спросил:

— Сегодня какое число?

— Восемнадцатое августа.

— Ты когда‑нибудь на празднике кочевников из Сиваса был?

— Нет.

— Тогда тебе повезло, сегодня ты на нём побываешь. — И обратился к своему водителю: — Боря, поехали в Келер.

В сопровождении двух машин с охраной джип сорвался с места и направился в посёлок Келер, где ежегодно останавливались кочевники из разрушенного города Сивас.

— А что там за праздник? — обратился я к наёмнику.

— День поминовения Хаджи Бекташа, древнего мусульманского святого и покровителя корпуса янычар. Его как раз сегодня отмечают. Официальная часть у тамошних племён до полудня, и нам она неинтересна, так что сейчас мы подкатим, перекусим и на племенные зрелища успеем посмотреть. Видишь, — пояснил он, — хотел тебя в культурном месте встретить, посидеть по‑родственному, а не сложилось. Однако ты меня знаешь, если у Кары душа праздника просит, значит, он в любом случае состоится.

— А нам там рады будут?

— Будут, — Кара усмехнулся всеми своими золотыми зубами, — местный вождь Сулейман — мой большой друг.

— С чего бы это?

Он наклонился ко мне поближе и на ухо прошептал:

— Мы с ним земляки.

— Так он же турок, а ты с Дона?

— Мы оба с Дона, и на самом деле вождя зовут не Сулейман, а Соломон Гершвин. Только это тайна, и ты её никому не говори.

— Так как же он вождём у мусульман стал и зачем ты мне это рассказываешь?

— Как он самым главным у местных кочевником стал, я не знаю. А рассказываю это тебе как близкому человеку и родственнику, может, что и пригодится когда‑нибудь. Ведь если бы я тебе про тайник в доме Василиади не рассказал, то так легко ты бы Марьяну не нашёл. — Он хлопнул меня ладонью в грудь. — Молоток, Саня! Так и надо жить. Есть твоя женщина, есть ты, и между вами никого быть не может, приехал и забрал, по‑мужски поступил. Уважаю!

Кару понесло на воспоминания, и так, пыля по грунтовой дороге, петляющей между садов и виноградников, наш кортеж вскоре добрался к большой и расчищенной поляне возле развалин посёлка Келер. Здесь, раскинув около сотни разноцветных шатров, стояло одно из кочевых племён, сложившееся из беженцев города Сивас, в котором во время чумы на одном из местных предприятий произошёл серьёзный химический выброс. Земля в тех краях для жизни стала непригодна, и с тех пор, разбившись на группы, бывшие жители Сиваса кочевали по Турции и мечтали о возвращении к могилам предков и своим святыням.

Машины остановились, и к нам в сопровождении нескольких человек подошёл вождь этого племени Сулейман Хаджи, высокий смуглый бородатый мужчина в роскошном халате зелёного цвета и высоком белом тюрбане с зелёной же окантовкой.

— Здравствуй, Кара.

Сулейман прекрасно говорил на русском языке, и тех, кто был с ним рядом, это не удивляло.

— Привет, Сулейман. — Наёмник вышел из машины и как старый товарищ обнялся с вождём.

Мы направились в глубь становища и спустя пару минут оказались в огромном пёстром шатре, пологи которого были приоткрыты для притока воздуха. В центре стоял дастархан, весь заставленный едой, преимущественно варёной бараниной и жареной рыбой. Рядом с шатром в пятидесятилитровых котлах томился плов. От ароматных запахов, распространяющихся вокруг, у меня начала выделяться слюна, и я вспомнил, что не ел уже двенадцать часов.

Поджав под себя ноги, мы уселись подле праздничного стола.

Когда час спустя мясо, плов и рыба были с огромным удовольствием поглощены, пришёл черёд иного угощения. Местные девчушки, все как одна темноглазые и черноволосые, юркими змейками пробежались по шатру, и вместе с фруктами на скатерти появились напитки — пиво, вино, арак и какие‑то неизвестные мне соки.

В шатре нас было трое: хозяин этого походного жилища и мы с Карой. Сулейман ещё в начале трапезы пристально посмотрел на меня, поводил своим крючковатым носом и спросил наёмника:

— Николай, а кто это с тобой сегодня?

— Это зять мой, из Конфедерации приехал, Саня Мечников.

— Это тот самый, за которого ты мешок золота давал?

— Он самый.

Вождь сосредоточил своё внимание на мне:

— И как тебе у нас в гостях?

— Неплохо, угощение хорошее и люди доброжелательные. — Я постарался быть дружелюбным и задал встречный вопрос: — А что у вас за праздник сегодня?

Сулейман неспешно огладил ладонью левой руки свою длинную чёрную бороду и ответил:

— Мы все из одной деревушки, которая называется Хаджибекташ, и в этот день, вот уже пятьсот лет подряд, мы поминаем человека, в честь которого наше поселение и было названо, мудрого учителя Хаджи Бекташа. Для нашего племени это не просто какое‑то событие, а знак того, что великий мудрец где‑то рядом с нами и присматривает за своими людьми. Когда в 2014 году чума гуляла по земле, он в образе старца, одетого в простую чёрную рубаху и тунику, появился перед ещё живыми людьми деревни и предупредил их о гораздо большей опасности, которая идёт из города в виде облаков удушающего дыма. Так наши предки, покинув свои дома, спаслись — пережили Чёрную Смерть в горных теснинах.

— Да ладно тебе, Соломон, баки заливать, — в рассказ вклинился весёлый голос Кары. — Когда это происходило, твои предки на Темернике вместе с моими в подвале дома сидели и носа на улицу не показывали. Тоже мне, достойный потомок османов нашёлся. У тебя с ними общего — только хер обрезанный.

— Ах ты, падла! — Чинный и благопристойный вождь племени моментально переменился в лице, весь как‑то покраснел, разъярился и, схватив лежащую рядом расшитую подушку, с силой метнул её в наёмника. — Сдал меня, козёл!

— Успокойся ты, кроме нас троих эту тайну по‑прежнему никто не знает, — увернувшись от мягкого снаряда, ответил Кара. — Саня для меня почти как сын, и может, ему придётся к тебе за помощью обратиться. Так что, Соломон, запомни его, и если что, отнесись, как и ко мне.

— Ладно, — вождь вновь преобразился в невозмутимого и солидного человека, встал и направился на выход, — отдыхайте пока, а мне пора своих соплеменников навестить — праздник ведь.

Сулейман покинул нас, и вскоре в лагере заиграла музыка. Дружный и слаженный хор в несколько мужских и женских голосов запел тягучую песню, а струнные инструменты и несколько барабанов придавали мелодии приятное и лёгкое звучание. Сначала голоса были едва слышны, они сливались с музыкой в одно целое. Однако затем они стали превалировать, и исполняемая хором песня на незнакомом мне языке разнеслась над всей племенной стоянкой. Так продолжалось несколько минут, и всё это время, внимательно вслушиваясь в песню, мы с наёмником молчали. Наконец, музыка на время стихла, голоса замолчали, и Кара решил перейти к серьёзному разговору. Он сел напротив меня и, глядя прямо в глаза, спросил:

— Так зачем ты приехал, Саня?

— А ты разве не знаешь?

— Да так, что‑то с пятого на десятое. Неделю назад появился какой‑то хмырь из ваших дипломатов при дворе трабзонского мэра и сказал, что для моего отряда есть работа, а договор будет заключать некий купец Мечников. Кроме того, мои друзья из города говорят, что Осман Гюнеш готов предоставить свой флот для транспортировки воинов отряда в Таганрог. В общем‑то это всё, что я знаю.

— Понятно. — Из рюкзачка, который в дороге болтался за моей спиной, а сейчас лежал рядом, я вынул папку с несколькими вложенными внутрь листами бумаги и протянул ему: — Читай, Кара, здесь всё прописано.

Буров уложился в полчаса, внимательно прочитал каждый документ, потом по второму кругу прошёлся, просмотрел листы бумаги на свет и, аккуратно убрав их в папку и отложив её в сторону, задал самый важный для себя вопрос:

— Это не подстава?

— Нет, всё реально, и в случае подписания этого договора Конфедерация претензий к тебе иметь не будет. Конечно, официально ты остаёшься врагом нашего государства и предателем своего. Однако ловить тебя никто не будет, и наша Черноморская эскадра твой отряд на переходе топить не собирается. Так мне было сказано, и я думаю, что это не пустой трёп. Поверь, Кара, опасность с севера слишком серьёзная, и полторы тысячи твоих бойцов там сейчас очень нужны.

— Кто оплачивает мой поднаём?

— Диктатор из своих личных средств выделил пятьдесят тысяч золотых.

— Как пойдёт оплата?

— Как только высадишься в Таганроге, получишь первые двадцать тысяч. Остальное — тремя частями в течение года в ППД городок Дебальцево.

— А поторговаться?

— Бесполезно, с Симаковым этот номер не пройдёт. Он попросту подождёт ещё месяц и предложит за годовой контракт не пятьдесят тысяч, а сорок. Положение у тебя здесь нестабильное, кругом одни враги, ты ведь не можешь с нанимателями ладить, когда они от тебя близко. Как итог — проешь остаток своих сбережений и будешь вынужден продавать сначала бронетехнику, затем артиллерию и в конце тихо‑мирно начнёшь сокращать отряд. И хочу сказать сразу, не вздумай повернуть своё войско на Дон, а то нехорошо получится — и меня подставишь, и сам огребёшь. Пока действует договор, забудь о своих амбициях и строго придерживайся всех пунктов контракта.

— Это ясно. Вот только договор сроком всего на один год, а дальше я могу поступать, как мне вздумается?

— Да, если уцелеешь в боях с сектантами.

— А ты, Саня, во мне и моих псах войны сомневаешься? — Он недобро прищурил глаза.

— Я и сам в себе засомневался, дядя Коля, когда с ними столкнулся, — смягчил я разговор, — и дело тут не в том, кто круче и у кого пиписька толще, а в том, что они настоящие воины и фанатики.

— Что, не хуже нас с тобой?

— Как минимум, не хуже. Гарантию даю, что таких зверей на своём пути ты ещё не встречал.

— Хм, посмотрим, что за чудо‑бойцы такие. — Буров вновь взял папку в руки, повертел её и опять положил на ковёр. — А что насчёт продовольствия, боеприпасов и топлива?

— Продовольствие поставят местные жители, и градоначальник Дебальцево ручался, что с этим проблем не будет. Боеприпасы по льготным ценам за наличку с твоей стороны, а топливо — разговор отдельный, для этого надо знать, что у тебя из техники имеется. Однако я в тех краях этим летом был и могу сказать, что с дорогами там не очень, так что сможешь только вокруг Дебальцево кататься, да и то на гусеницах, а колёса убьёшь, и через месяц твои автомашины встанут. Кстати, что у тебя из артиллерии есть?

— Двадцать минометов, пять безоткатных орудий и три полевые семидесятишестимиллиметровые пушки. С боеприпасами пока проблем нет, как минимум по четыре боекомплекта на каждый ствол имею.

— А из подвижного состава?

— Два БТР‑80, оба на ходу, пять грузовиков для перевозки пехоты и восемь легковушек самых разных марок и моделей.

— БТР пройдут, а машины нет.

— Жаль. Значит, придётся их продавать, а здесь мне хорошей цены за них никто не даст.

— Продай мне, — предложил я.

— А у тебя на эту покупку есть деньги?

— Под автотранспорт найдутся. Оценим здесь, разгрузим по дороге, в Новороссийске, и там я выплачу всю сумму целиком.

— Посмотрим, подумать надо. Сколько у меня времени на сборы?

— Двое суток, включая сегодняшний день, и уже вечером двадцатого числа в порту Трабзона соберётся весь флот местных пиратов. На погрузку ещё двое суток, и через восемь дней мы должны быть в Таганроге.

— Мы? — усмехнулся Буров. — Так ты с нами, что ли?

— Только до места выгрузки, а там — домой. Так что, подписываешь контракт?

— Эх! Где наша не пропадала! — Одним махом влив в себя чарку молочно‑белой араки, он взмахнул рукой: — Договорились, подписываю сей контракт, и пропади пропадом турецкий берег!

Уже через пару минут каждый из нас был при подписанном экземпляре договора, и, словно почуяв, что наши дела завершены, появился Сулейман.

— Хватит в одиночестве сидеть, а ну‑ка, пойдёмте к людям, а то самое интересное пропустите. — Вождь обеими руками указал на выход из своего шатра.

Ну что же, моё дело сделано, могу отдохнуть. Я оставил рюкзачок с документами под охраной буровских бойцов, и мы направились в центр становища, где начиналось главное праздничное представление. Только мы сели на скамейки, места для почётных гостей, как не менее трёх десятков барабанов самых разных размеров стали выбивать разнообразные ритмы. Какое‑то время настойчивый барабанный бой был рваным и несогласованным, но вскоре он сплёлся в один общий неразрывный узор.

В центр площадки, как бы нехотя, под давлением грохота барабанов и публики, вышел по пояс голый совсем ещё молодой темноглазый воин с двумя кривыми мечами в руках.

— Азамат! — приветственно выкрикнула толпа, и парень слегка поклонился и начал танец с оружием.

Воин скакал, прыгал, наносил неожиданные удары и ставил блоки. Всё делалось чётко, слаженно и настолько красиво, насколько это может быть в таких выступлениях. Его мечи завертелись над головой и, отблескивая под солнечными лучами, создали светящийся круг. Вновь прыжок, удар, блок и снова удар.

— Мустафа! — вновь разнеслось над небольшим человеческим морем, и в круг, перекувыркнувшись через себя, влетел следующий боец, рыжеволосый стройный парень лет восемнадцати, ровесник своего противника.

Дзанг! Дзанг! Дзанг! — мечи бойцов скрестились, и от них посыпались снопы искр. Воины двигались чрезвычайно быстро, их ловкость в обращении с холодным оружием поражала, по крайней мере, я увиденным был доволен, а толпа так просто неистовствовала и ликовала.

Шлёп! — спустя пару минут тело рыжеволосого воина шумно упало в пыль, и клинки соперника застыли в миллиметре от его горла. Музыка смолкла, и толпа радостно прокричала одно из немногих известных мне турецких слов:

— Жизнь!

Повернувшись к Каре, я спросил:

— Они что, всерьёз бились?

— Да, у них обычай такой: пока кочуют, подбирают бездомных мальчишек, и раз в год они бьются за право остаться в племени. Выиграл — ты свой. А нет — пшёл вон и не отсвечивай. И этому пареньку, как его, Мустафе, ещё повезло, что жизнь даровали, видать, понравился людям бой, а оплошал бы, отрубили бы башку, и все дела.

— Сурово.

— Нормально.

— И куда этот парень теперь пойдёт?

— На все четыре стороны. Если бы я здесь оставался, то взял бы его к себе в отряд, а так — еду в родные края, и мне он не нужен.

— А если я его на службу возьму?

— Бери, — Буров пожал плечами, — никаких препятствий. Кстати, таких боев сегодня будет ещё четыре мечных и пять рукопашных. Сейчас местные граждане пивком подкрепятся, и представление продолжится.

Действительно, люди отхлынули от турнирного поля и направились к бочонкам с пивом, которые стояли в тени нескольких раскидистых деревьев. Прошло минут пять, и, утолив жажду, зрители вновь сосредоточились возле «арены», и поединки продолжились.

До темноты состоялись все девять кровавых боев, и я мог сравнить первый и все последующие. Сказать нечего, к остальным проигравшим бойцам жители племени не были так добры, и почти все побеждённые по воле зрителей были убиты. Кроме ещё одного — низкорослого крепыша самой натуральной славянской внешности, белоголового и белокожего, которому выпало выйти на рукопашный бой против настоящего громилы под два метра ростом и килограммов за сто двадцать в общей массе. Пока Арсен, так звали паренька, раскланивался со зрителями, его соперник тупо кинулся на него всем своим телом и придавил более лёгкого бойца к земле. За этого паренька я попросил Сулеймана, и тот, понимающе кивнув, мол, ясно, своего выручаешь, первым выкрикнул «Жизнь!», и остальным членам племени только и оставалось, что последовать его примеру.

Гостеприимное племя, продолжающее отмечать свой праздник, мы покинули уже в полной темноте. День прошёл не зря, договор с наёмным отрядом Кары был подписан, а я обзавёлся двумя преданными бойцами, которых — немного обтесать, обучить русскому языку, и будут хорошие воины, готовые выполнить любой мой приказ. Сейчас бы отдохнуть, но это вряд ли, так как впереди самое трудное — передать подарки семейству Буровых и показать его семье видеопослание Марьяны. Пока расспросы, слёзы и охи с ахами — раньше полуночи не освобожусь, а завтра подъём ни свет ни заря, поеду осматривать автомашины, которые Кара наверняка попытается мне всучить по завышенной цене. Так что покой нам только снится, вперёд и только вперёд.

Глава 13. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 11.09.2062

— Товарищ полковник, — я приставил два пальца к непокрытой голове и шутливо козырнул, — ваше приказание выполнено, и наёмник Кара высадился на родные берега. В настоящий момент передовые дозоры его воинов подходят к Дебальцево. У личного состава, то есть меня, настроение бодрое, и лейтенант ГБ Мечников готов к выполнению иных важных государственных задач.

— Не паясничай и сядь. — Ерёменко шутку не принял и свою серьёзность сохранил.

— Командир, что‑то не так? — Я оглядел его кабинет, присел за стол и посмотрел на полковника.

— Ты что в Новороссийске учинил?

— Ничего.

— Как это ничего, когда чего, и дошло до того, что на тебя накат со стороны МВД пошёл.

— Да в чём, собственно, проблема? Я выкупил у своего родственника Николая Николаевича Бурова пять грузовиков‑десятитонников и восемь легковых автомобилей типа джип и выгрузил их в порту Новороссийска. Тут приказчики Крапивиных, как черти из табакерки, появились и потребовали половину автотранспортных средств продать им, причём по весьма заниженной стоимости. В общем, я их послал. И мне было сказано, что пределы города я не покину, по крайней мере, живым точно. Нет, я всё понимаю, герой Конфедерации генерал‑лейтенант Крапивин из местного клана, им все гордятся и шибко уважают, но и совесть надо иметь и понимать, на кого бочку катить. Был бы я сам по себе, понятно, но справки о том, кто есть Саша Мечников, можно навести в любой серьёзной конторе, и если не уважают меня, то и на тебя, командир, плюют с высокой горы. Ладно бы там кто‑то лично из крапивинского клана присутствовал, а то ведь щеглы натуральные и прут буром.

— Ну, это понятно, — полковник всё же улыбнулся, — а дальше что было?

— К порту подъехали крепкие дяди, человек десять, и те же приказчики. На территорию эту ораву гвардейцы из Третьей бригады не пустили, и они решили меня на выезде подождать. Всё бы ничего, но тут мои парни вместе с наёмными водителями подкатили, которые должны были машины на Краснодар отогнать.

— И крапивинские получили по голове?

— Точно так, командир! Но ничего фатального не было и до смертоубийства не дошло. Только лёгкое мордобитие без выстрелов в воздух и диких криков. После чего наша автоколонна отправилась в столицу, а я снова погрузился на вверенный мне морской буксир «Сокол» и отправился сопровождать армию Кары до Таганрога. Обратно возвращался через Ейск, поскольку, сам понимаешь, в Новороссийске мне в ближайшее время лучше не мелькать.

— Правильно поступил, а то приказчики перед своими старшими ситуацию так раскрутили, что ты первый на них напал и весь клан Крапивиных матом при людях покрывал.

— Не было такого, и весь разбор я в стороне стоял, наблюдал за тренировкой своих людей на пленэре.

— Это понятно, что не было. Ты лучше подумай, что бы ты делал, если бы твои бойцы вовремя не подкатили?

— Да всё просто, там ведь свои братки, гвардейцы, базируются, так что всё равно раскидали бы эту ораву, тем более что морпехи мне сами помощь предлагали. Но я решил, что парням лишний геморрой не нужен, и мы всё сами решили. Кстати, там с МВД что‑то действительно серьёзное?

— Ничего страшного, к вечеру утрясём без последствий. За сколько машины у Бурова взял?

— За грузовики отдал три тысячи золотом, а за легковушки — две с половиной.

— Не дороговато?

— В самый раз, и, если их сейчас в столице на продажу выставить, в полтора раза больше возьму, но они мне самому нужны. В дальний поход с ними не пойдёшь, понятно, но до Шахт или Невинномысска пройдут, опять же и на Сочи дорогу более‑менее отладили, а у меня там чайные плантации.

Полковник усмехнулся и сказал:

— Один джип мне отдашь, буду как важный чин на работу кататься, мне по статусу положено.

— Вот, — изобразил я опечаленное лицо, — и здесь рэкет. Нет правового государства и, видимо, не будет. Белые придуть — грабють, а красные придуть — снова грабють. Куды крестьянину податься?

— Не знал бы тебя, так и поверил бы. — Настроение Ерёменко заметно улучшилось. — Что хоть за машины, как выглядят эти буровские джипы?

— Сам‑то я не спец по технике, а водилы говорят, что за основу взяты самые разные внедорожники, и из них сделано что‑то вроде американских «виллисов» времён Второй мировой войны. Поверху можно натянуть брезентовый полог, а при нужде выставляются сварные стойки, и на них уже есть турель под пулемёт, так что ПКМ на любую машину можно хоть сегодня ставить.

— Какие у тебя планы на ближайшее время?

— Если никаких приказов нет, то проинспектирую своё чайное хозяйство и буду производить набор личного состава в отряд. Кроме того, надо определиться, куда посылать другие караваны.

— Сколько у тебя сейчас людей?

— Семнадцать воинов и на подходе ещё пятеро.

— Мало. Идеи есть, где людей взять?

— Да, хочу к казачьим атаманам подкатить. Общин казачьих у нас немного осталось, но кто есть — самые крепкие. Люди там подготовленные, и многие в гвардейских частях службу проходили. Я письма отставникам нашим писал, но ответ всегда один — запрет атаманов, которые своих парней хотят при себе держать.

— Это да, они людей стараются не распылять, — согласился Ерёменко, — хотя диктатор им очень заманчивые предложения делал. Однако, если с казаками не сладится, ищи другие варианты.

— Так запросто, идей в голове много. В первую очередь — это полунезависимые пограничные анклавы. В тех местах наёмников хватает, всех этих повольников, бродяжников, вольных стрелков, рейнджеров, извергов, абреков и прочих «серых гусей». Если проехаться по окраинам нашего государства, таких можно набрать не одну сотню. Народ там разный, что есть, то есть. Но выбрать достойных бойцов можно. Основа отряда у меня имеется, это наши гвардейцы, а остальных можно в каких‑то разовых операциях использовать — одна‑две акции — и все случайные люди отсеются. Кроме того, можно в тот же Ростов смотаться или в Пятигорское княжество — и там и там сейчас пока тихо, а местные дружинники бездействуют и сидят на половинном окладе, на который не разгуляешься.

— Нормальные идеи, Мечник, работай. Просьбы есть?

— Да, я в Гвардейском склады хочу организовать. А на их основе постоянную базу для своего отряда сделать. Треть воинов всегда будет находиться там и постоянно тренироваться, треть — в дороге, и ещё треть — на отдыхе.

— Так и в чём дело? В Гвардейском тебе Филин поможет.

— Это понятно, что Егор помощь окажет. Однако проблема в другом. В оружии для отряда. По законам Конфедерации на территории государства мы можем быть вооружены только лёгкими стрелковыми образцами, без пулеметов и минометов, а нам без них никак. И если по сути, то необходимо от ГБ серьёзную бумагу сделать, что компания «Мечников и сын» имеет право хранить и использовать в тренировочных целях расширенный список вооружения и боеприпасов.

Я ещё не успел договорить, как Ерёменко вынул из стола запаянную в пластик бумагу с несколькими серьёзными печатями и протянул мне:

— Получай.

— Командир, а как ты догадался, что мне нужно?

— Это не я, а Астахов. Он ещё неделю назад ко мне с подобной просьбой подошёл, и я вам обоим этот документ оформил.

— Тогда всё, жалоб, вопросов и предложений не имею. Разрешите идти, товарищ полковник? — Широкая и добродушная улыбка сама собой растянулась на моём лице.

— Иди, — Ерёменко махнул рукой и усмехнулся, — лейтенант госбезопасности Мечников. Ха‑ха!

Покинув Серый дом, я остановился и задумался. Куда направиться? Дел много, надо и в Гвардейское на базу съездить, автомашины посмотреть, и КОФ посетить, оружие для воинов закупить, и по городу проехаться, с людьми переговорить. Однако и дома надо побывать, а то меня с самого железнодорожного вокзала к Ерёменко сдёрнули.

Пока стоял и размышлял, обратил внимание, что идущие мимо люди как‑то странно на меня смотрят, с опаской, что ли. Оглядел свой внешний вид — выгляжу вполне презентабельно: лёгкие серые брюки, мягкие туфли полуспортивного образца на толстой подошве, серая рубашка и ветровка, под которой в наплечной кобуре висит пистолет, за спиной рюкзак со всякой мелочовкой и ноутбуком. Нормальный среднестатистический гражданин Конфедерации, и подозрений ни у кого не вызываю. Что это на меня так косятся? Хотя всё ясно, человек вышел из штаб‑квартиры госбезопасности и улыбается, а это есть непорядок.

— Куда едем, мил‑человек? — Рядом со мной остановилась коляска городского извозчика.

— На Кубанскую набережную, — принял я решение сначала навестить дом и только после этого заниматься текущими делами.

Извозчик неспешно катил по осеннему Краснодару, а я с интересом рассматривал город, в котором сейчас живу, но которого практически не знаю. Сделал себе зарубочку, что необходимо пройтись по столичным улочкам и местность изучить. Кто его знает, что там меня впереди ожидает и как судьба сложится, так что подобные знания никогда лишними не бывают.

С улицы Красной извозчик свернул на улицу Чапаева, и мы направились к реке. Коляска чуть слышно поскрипывает рессорами, солнышко светит, погода и не жаркая, и не холодная, а люди на улицах идут и улыбаются. Красивый мирный город в центре крепкого государства, и гражданам здесь опасаться нечего. У меня всё хорошо, и впереди неплохие перспективы, настроение бодрое, и вскоре я окажусь дома.

Однако, проезжая мимо недавно открытого ресторанчика с красивым названием «Изабелла», я обратил внимание, что возле входа происходит потасовка и шестеро крепких парней, одетых в кожаные пиджаки и полусапожки, униформу городской «золотой молодежи» из Университета, избивают двоих солдатиков с нашивками Второй гвардейской бригады. Что характерно, людей по улице мимо много проходит, и ни один в драку не влезает. И только плотного телосложения усатый и низкорослый мужчина, кого‑то мне напомнивший своей внешностью, выскочил из ресторана и кинулся на помощь гвардейцам.

— Стой! — скомандовал я извозчику и на ходу выскочил на булыжную мостовую.

В саму свалку я сразу не кинулся, и правильно сделал, поскольку ребятки в кожаной униформе подраться были не дураки, двигались чётко и слаженно, а каждый их удар был хорошо поставлен. Всё это мне бросилось в глаза моментально. И, вырвав из боя, как мне показалось, главаря этих пижонов, мускулистого рыжего парня, волосы которого были собраны в тугой пучок на затылке, я сосредоточился на нём.

— О‑о‑о! Мать вашу! — выкрикнул он. — Ещё один защитничек выискался! — и нанёс резкий удар кулаком левой руки мне в голову.

Я отскочил в сторону, и массивный кулак с набитыми мозолями на пальцах проносится мимо. Наношу ответный удар с правой. Но паренёк с лёгкостью блокирует его. Тут же его ответная контратака, и, несмотря на то что сам себя я считал опытным рукопашником, мне всё же достаётся пяткой в бок. Противник не останавливается и не даёт опомниться, удар идёт за ударом, а мои не достигают цели.

«Ну, — думаю, — если и остальные сейчас навалятся, то дела мои станут совсем плохи. Надо решать проблему как можно скорей и не оглядываться на правила честного боя».

Прыжок на противника! Парень выставляет вперёд левое плечо, а я кулаком наношу ему скользящий удар прямо в висок.

— А‑га‑ха! — Противник с дикими хрипами падает на тротуар, а я тороплюсь на помощь к гвардейцам и их союзнику.

К счастью, остальные студиозусы из самых лучших семей Конфедерации оказались послабее своего лидера и спустя пару минут уже лежали рядом с моим первым противником.

И когда всё окончилось, наконец патруль МВД появился — три степенных и солидных мужичка лет под сорок, с короткими карабинами за плечами и в новеньких синего цвета гимнастёрках. Представились, всё как положено, без грубости и хамства, проверили документы, осмотрели побитых студентов, а затем и гвардейцев. После чего задали единственный волнительный для них вопрос, имеет ли кто‑то желание писать заявление в участок. Таковых не нашлось ни с нашей стороны, ни с противной, всё же мальчики серьёзно не пострадали, и только их лидер время от времени встряхивал контуженой головой.

Патруль прошествовал дальше и скрылся за поворотом, а я повернулся к студентам и спросил:

— Продолжение будет или пойдём по стопарику за мир во всём мире и меж нами в частности выпьем?

Рыжеволосый прикоснулся к синяку на голове, который быстро набухал красным, болезненно поморщился и ответил:

— Давайте выпьем. На сегодня боёв хватит.

— Из‑за чего хоть драка вышла?

— Как всегда, из‑за девушки.

— И где она?

— Да пока мы тут махались, она с другим ушла.

— Вот так всегда: двое дерутся, а третья сторона всё самое вкусное съедает. Пошли в ресторан, я угощаю.

— Нет уж, угощение за мной, — в разговор вступил мой старый знакомец Чингиз Керимов, который и был тем человеком, что за гвардейцев вступился, и которого я не видел уже года три. — Ради такой встречи сегодня всё только самое лучшее и за мой счёт.

— Здравствуй, Чина. — Я протянул руку.

— Здравствуй, Саша. — Крепкое рукопожатие.

— Пойдём посидим? — Он кивнул на распахнутую дверь в ресторан.

— Давай, ведь не каждый день такого хорошего товарища, как ты, встречаешь, — согласился я и, расплатившись с извозчиком, направился за ним.

Мы посидели с нашими оппонентами, выпили мировую, познакомились и отошли за столик Чины, который, как оказалось, только вчера прибыл в столицу, а сюда зашёл совершенно случайно, перекусить в обеденный перерыв. Прошло всего полчаса после жаркой рукопашной схватки, а гвардейцы со студентами уже были друзья не разлей вода и пели какие‑то свои, неизвестные нам песни. И, глядя на них, таких весёлых и беззаботных, мы с Керимовым чувствовали себя самыми настоящими стариками.

— Эх, — тоскливо вздохнул Чина, — где мои шестнадцать лет?

— Да ладно. Тебе сейчас сколько?

— Двадцать девять.

— Женат?

— Да, недавно две дочери родились, живу в Керчи. А у тебя что нового?

— Тоже женат, сыну третий год пошёл, обретаюсь здесь, в столице, но бываю дома редко, дела торговые.

— Странно, а я всегда думал, что ты истинный армеец и до самой своей смерти будешь государству служить, — удивился Керимов.

— Служить можно по‑разному. Кстати, я по зиме тебя искал и узнал, что ты с морским караваном куда‑то ходил?

— Ну, это всё по заданию вашей госбезопасности. Не знаю, говорить или нет.

— Мне можно, я сам с таким караваном ходил, только сухопутным.

— Вот что, значит, ты имел в виду, когда про службу говорил, — кивнул татарин. — Тогда — да, для тебя секрета нет. На Констанцу этим летом плавали.

— И как там?

— Ничего хорошего, единственный рабочий порт на всём румынском побережье, а все остальные, Мангалия и мелкие деревушки, турками в пепелище превращены.

— На чём ходили?

— Две небольшие самоходные баржи, сделанные в этом году на Керченском судостроительном заводе. Скорость так себе, не больше шести‑семи узлов, а грузоподъёмность совсем смешная — два трюма по триста пятьдесят тонн. На продажу возили боеприпасы и продовольствие. Так честно тебе скажу, Саня, больше я в те края с торговой миссией не ходок.

— И в чём проблема?

— Понимаешь, мы вдоль береговой черты шли, и когда я на разрушенные поселения смотрел, то сочувствовал местным, было какое‑то понимание, что тяжко людям пришлось. Но когда я с ними в деле столкнулся, то жалость куда‑то испарилась. Представь, причаливаем мы к торговым пирсам, всё как положено, честь по чести. А нас тут же окружают войска, и местный председатель муниципии требует отдать ему весь груз. Вроде как я не имею права самостоятельно торговать на их земле. Хотели отчалить, а в нас стрелять стали, и хорошо ещё, что со мной бойцы из ГБ были, так городских вояк из ДШК причесали, что только клочки по закоулочкам полетели.

— Значит, ты не расторговался?

— Этого я не говорил, — усмехнулся Чингиз. — Мы на обратном пути в Одессу зашли, где ещё две наши баржи из другого каравана стояли, и всё прекрасно сбыли, так что я с прибылью.

— А по разведке как?

— Этим не я занимался, а люди полковника Захарова. Ты ведь знаешь его?

— Да, довелось познакомиться.

— Вот они и добывали информацию. В Одессе, понятно, в какой портовый бар ни зайди, пьяные речи послушаешь — и сразу становится известно, куда и кто поход замыслил да кто и с кем враждует. Вольница! Там никаких секретов нет. А в Румынии: войдём в тихую бухту, поисковая партия на берег высадится, пленников притянет, и дальше вдоль береговой черты шуруем. В подробности я не вникал, но кое‑что полезное и для себя узнал. Ты как, не хочешь морской торговлей или лихим промыслом заняться?

— У меня и на берегу проблем выше крыши. Вложиться или разово в чём‑то поучаствовать — это возможно, а всерьёз в эти дела влезать, извини, камрад, пока не могу себе этого позволить. А к чему вопрос, есть дело достойное?

— Есть. — Чина улыбнулся, да так маслено сощурил глазки, что мне сразу вспомнился Крым и наши по нему хождения.

Когда он дорезал одного из попавших к нам в руки бандитов, которые хотели нас неподалеку от Феодосии ограбить, то точно так же улыбался.

— Если не секрет, говори, — кивнул я головой, — что скажешь, останется между нами, и если мне твои дела будут интересны, то обещаю, подумаю всерьёз и поддержку окажу. Что задумал?

— Хочу налёт на румынские берега организовать. Военный командир из меня плохой, а купец хороший, и поэтому мне нужен человек, который на себе весь поход вытянет. С меня идея, припасы и транспорт, а с тебя совет, кто может мне с этим предприятием помочь, ведь наверняка связи в армии остались. Выручай, Саша, а я не обижу и в долю возьму.

— А смысл? Сам же говоришь, что побережье Румынии турки по десять раз пограбили да и одесситы отметились. Толку ноль, Чина, и взять там нечего.

Керимов хитро подмигнул и, понизив голос почти до шёпота, сказал:

— Так это про побережье разговор был, а я про другое речь веду.

Я молчу, вопросов не задаю, и купец продолжает:

— В Румынии течёт большая и полноводная река, Саня, Дунай называется, и вверх по течению давно уже никто не поднимался, а там есть что взять. Как говорят, Тулча и Измаил до сих пор стоят, а это базы ВМС Дунайской флотилии.

Подумав над словами купца, я спросил:

— Кто последний в те края ходил и что из этого вышло?

— Семь лет назад одесситы пытались пройти, но у них треть корабликов потопили. По описаниям, мощные речные мониторы и переделанные в канонерские лодки ракетные катера класса «Молния».

— И в чём твоя идея? Пойти вверх по реке, чтобы и нас, как одесситов, перетопили?

— Нет, моя задумка в том, чтобы атаковать эти военно‑морские базы с суши, высадиться на морском берегу и маршем продвинуться сразу до Тулчи. Поверь, Саша, это всё не с бухты‑барахты, я многое про те места узнал, и самое главное, что для местных кораблей топлива нет, поскольку дунайский адмирал Мирча Думитреску, который там правит, враждует с нефтяниками из Плоешти. Нет дизтоплива, нет движения, а значит, нет мобильности.

— Думать надо и твои сведения проверять, а торопиться в этом деле нужды нет.

— Конечно, — согласился Чина, — думай. Но к Новому году, будь добр, дай ответ. Свои координаты я тебе оставлю, так что связь терять не будем.

Остальной наш разговор был самым обычным трёпом стародавних приятелей, и уже поздно вечером в лёгком подпитии мы расстались с нашими новыми друзьями студиозусами и гвардейцами из Второй бригады. Снова я сидел в коляске извозчика, мимо проносились освещённые окна жилых столичных домов, а меня всё никак не покидала мысль о походе к румынским берегам.

Как ни посмотри, а это авантюра чистейшей воды. Но очень уж заманчивая цель вырисовывалась, а именно — половина Военно‑морского флота Румынии, почти вся Дунайская флотилия, ракетные катера и два фрегата из Мангалии. Конечно, почти всё это погнило, и с места эти судёнышки просто так не сдернуть. Однако если удастся перетянуть на буксире к родным берегам хотя бы парочку небольших военных кораблей, то поход себя не только окупит, но и принесёт солидную выгоду. Надо думать над этим вопросом, прикидывать, считать, собирать карты, готовить бойцов и послать дальнюю разведку, то есть обратиться к Ерёменко за разрешением на этот рейд.

Глава 14. Кубанская Конфедерация. Волчьи Ворота. 15.09.2062

Сегодня на кургане возле Волчьих Ворот собралось около пятисот человек, в большинстве своём крепких мужчин и молодёжи в казачьей униформе. На этом месте они собираются из года в год, невзирая ни на что. Плевать на чуму, на голод, на войну и на гонения советской власти или ещё какие‑либо причины. Но каждый день 15 сентября вот уже в течение двухсот лет в полдень подле высокого кургана с крестом на вершине всегда стояли казаки Кавказского отдела и их гости. Случалось, что их было всего человек пять‑шесть, а бывало, что и под пять тысяч сходилось, по‑разному было, но факт остаётся фактом: казаки чтят своих предков, геройски павших на этом самом месте.

В 1829 году в станице Тифлисской, ныне Тбилисской, жили кубанские казаки из Кавказского линейного полка, и сотником у них был Андрей Леонтьевич Гречишкин. В то время шла Русско‑турецкая война, большинство казаков находилось в действующей армии, а по кордонной линии Тифлисская — Казанская несли службу жители этих станиц. Кто по ранению дома остался, а кто по молодости или преклонному возрасту в боевую часть не был взят. Война заканчивалась. Россия вновь задавила османов, и уже шли мирные переговоры. Но турецкая агентура всё ещё воевала и смогла подтолкнуть к выступлению двух темиргоевских князей Джембулата и Шумара Айтековых.

Более двух тысяч самых лучших джигитов подняли в поход эти князья, и для удара они выбрали станицу Тифлисскую, которая словно заноза торчала вблизи владений независимых горцев. Однако до неё конное войско закубанцев так и не дошло. В Волчьих воротах, в междуречье Кубани и Зеленчука, узком и крутом овраге с единственной через него дорогой, на их пути встали шестьдесят два казака и сотник. Отступать было некуда, в пятнадцати километрах позади родные хаты и семьи, и только один казак с самой лучшей лошадью был послан в станицу упредить близких, чтобы отходили или готовились к осаде. Казаки заняли оборону, кинжалами убили своих верных лошадей, сложили из них бруствер посреди дороги и приняли в этом месте свой последний бой.

Два раза Джембулат Айтеков, который командовал всем горским войском, предлагал казакам сдаться, но те отказались. Бой шёл с полудня до темноты и прекратился только тогда, когда у линейцев закончились боеприпасы и толпа горцев задавила их своей массой. Шашка против шашки, кинжал против кинжала, всё по чести. Однако три десятка выживших и израненных казаков против почти двух тысяч врагов сколько могли продержаться? Думаю, что совсем немного, но и это время было ценным, поскольку в ночь набега не случилось, а поутру Джембулат скомандовал отступление. Элемент неожиданности был окончательно утерян, а штурмовать укреплённую станицу, к которой со всех сторон торопились подкрепления, он не рискнул.

Так закончился этот бой. Так сложилась ещё одна победа русских воинов, павших за родину. И так появилось это святое для казаков Кавказского отдела Кубанского войска место. Долгое время поминовения происходили в станицах Тифлисской и Казанской, где над братскими могилами воздвигли часовни, а в 1861 году они стали проходить и на месте самого боя, где по указанию тогдашнего наказного атамана Сумарокова‑Эльстона была воздвигнута ещё одна часовня, разрушенная в годы советской власти до самого основания.

Откуда я это знаю? Да всё от него, моего старого сослуживца Игнача, который отработал свой гвардейский контракт как раз перед Кавказским походом, а потому и уцелел. Именно по его приглашению я нахожусь здесь, и именно через него вёл переписку с некоторыми атаманами оставшихся немногочисленных казачьих общин. Мне нужны воины, и казаки моему отряду очень даже подходят. Они местные жители, условия им здесь родные, но нет между ними единодушия, каждый в свою сторону гнёт, и каждый свою правду имеет. Попробую с ними договориться, но, по чести сказать, и отказу удивлён не буду. Впрочем, переговорить с атаманами стоит в любом случае, и даже обычное знакомство с людьми, за которыми стоит от сотни до тысячи человек, уже хорошо. И пусть не в военной, но в финансовой сфере это знакомство всегда пригодится. Как правильно говорит Ерёменко, лишних связей не бывает.

На это поминовение я прибыл при полном параде, надо было пустить пыль в глаза и показать, что серьёзный человек в гости приехал, а не мелкий купчишка из столицы. А потому пришлось прикатить на трёх джипах и в сопровождении десяти бойцов. Однако надо отдать дядькам‑атаманам должное: они не удивились и никакого подобострастия не выказали, и это им в плюс — значит, высоко себя ценят. Сейчас в окружении полутора десятков моих ровесников, отслуживших в гвардии и ВБР, я стою чуть в стороне от основного действа и думаю, что бы такого сказать атаманам, чтобы их на сотрудничество сподвигнуть. У кургана выступают организаторы праздника, а после этого будет принятие молодёжи в казаки. Затем — показательная джигитовка, танцы с кинжалами и шашками под наурку. По окончании — всеобщее застолье и песенная программа. Время ещё есть, и разговор с ответственными людьми, которые могут решать за свои общины, состоится в промежутке между выступлениями и ужином.

— Игнач, — обратился я к своему товарищу по гвардейским временам, несколько сутулому и худощавому брюнету двадцати пяти лет, — кто среди собравшихся больше всех веса имеет?

— Тут каждый сам по себе, Мечник. Ради общей угрозы могут и объединиться. Но единой руки нет. Так после Хаоса сложилось, что каждый сам за себя в ответе, но здесь всем руководит местный атаман Пётр Кустов, а мы ему подчиняемся, по крайней мере пока.

— А если атаманы запретят ко мне идти?

— Не беда, сами уйдём, — усмехнулся Игнач. — Главное, семьи свои устроить, а сейчас это не проблема. Ведь так, Мечник?

— Так, — согласился я, — кто со мной двинется, сможет близких в Гвардейском поселить.

— Тогда вообще всё хорошо. Мы за это больше всего переживаем и, пока смута была да неопределенность, за свою станицу крепко держались. А сейчас спокойствие, и, по второму правилу казачьего кодекса чести, вне службы мы сами за себя решаем.

Ах да, здесь же ещё до чумы кодекс чести был. И если раньше он был обычным сводом рекомендательных правил, то за минувшие с Чёрного Трёхлетия сорок шесть лет для выживших казаков он превратился в настоящий закон. В нём четырнадцать правил, и самое первое гласит, что честь дороже жизни. Второе — все казаки равны, и вне строя каждый сам волен принять для себя решение и каждый имеет право голоса. Третье — по тебе судят о всех казаках, не посрами свой народ. Четвёртое — служи только своей стране. Пятое — слово казака нерушимо. Шестое — чти старших и уважай старость. Седьмое — держись веры предков и поступай по обычаям своего народа. Восьмое — нет уз святее товарищеских, и, пока казаки заодно, они непобедимы. Девятое — сам погибай, а товарищей выручай. Десятое — где знамя, там и победа, за свои знаки отличия, флаги и гербы стоять до конца. Одиннадцатое — нерушимость присяги и клятв. Двенадцатое — в час беды каждый казак встаёт на защиту Родины и Отечества. Тринадцатое — живи своим трудом и не проси посторонних о помощи. Четырнадцатое — береги свою семью, ибо она — основа всей твоей жизни.

— Игнач, а сколько вас всего по Конфедерации уцелело?

— Здесь на Кубани пять поселений, в них шесть тысяч человек, а по всему государству ещё двадцать общин, это около семнадцати тысяч. Немного, но все, кто выжил, на ногах стоят крепко. Проблем хватает, само собой, но власть у нас своя, и оружие для защиты станиц имеется.

— А как к Симакову относятся?

— Кто в войсках служил, положительно, а домоседам всё равно, и от политики казаки держатся подальше.

Мы замолчали, каждый размышлял о своём.

Через час все праздничные мероприятия завершились. Люди потянулись к столам, стоящим метрах в ста пятидесяти от кургана, возле него остались только шесть человек — атаманы местных казачьих общин. Игнач хлопнул меня по плечу:

— Пора, Мечник, пойдём со старыми за жизнь переговорим. Скорее всего, для себя они уже заранее всё решили, но разговор необходим. Приличия, однако…

— Ну, пойдём.

Мы направились к атаманам, а парни, готовые со мной покинуть свои станицы, остались на месте.

Вхожу в круг, оглядываю нахмуренных дядьков лет за сорок, слегка киваю и говорю:

— Здорово, казаки.

В ответ какое‑то невнятное гудение, и не поймёшь, то ли мне рады, а то ли наоборот. Один только Кустов, с которым я вёл предварительную переписку, высокий и статный мужчина в новенькой черкеске и с широким кинжалом в серебряных ножнах, откликнулся за всех:

— И тебе того же, гвардеец. С чем пожаловал?

— Да вот имею что предложить вашим общинам, дабы они развивались, а именно — участие казаков в бизнесе моей компании. Дела я веду выгодные, дороги передо мной лежат дальние, и нужны хорошие воины. Где их взять, когда таких людей по всей Конфедерации не хватает? Конечно, у казаков, коренных жителей Кубани, которые по каким‑то своим причинам сторонятся государственной жизни. Так нельзя, атаманы, и сейчас, когда времена Хаоса остались позади, надо подниматься и расширяться, а иначе окажетесь в той же яме, что и ваши предки перед чумой.

— И что нам это даст? — откликнулся один из атаманов.

— Во‑первых, ваши люди будут при деньгах, а это благосостояние всей общины. Во‑вторых, для дальнейшего выживания и сохранения своей культуры казачьим общинам необходимо двигаться только вперёд и иметь свою силу, которая сможет за вас веское слово сказать. Это не значит, что вы примкнёте к какой‑либо группировке, ваши законы я знаю, и неучастие в политических движениях там один из основных пунктиков. Я говорю о независимом вооружённом отряде из казаков, который может вам вскоре понадобиться, так как торгово‑промышленные кланы забирают под себя всё больше ресурсов и земель, а значит, рано или поздно ваш интерес столкнётся с их интересом. Кто в этой схватке победит, как думаете? Вы со своими людьми, отличными воинами, прошедшими хорошую армейскую подготовку и имеющими автоматы с винтовками, или мощный клан, который сможет в любой момент кинуть на ваши станицы отряды наёмников, а потом с местными властями договориться? Не сидите сложа руки, а расширяйтесь. Точно говорю: кто не идёт вперёд, тот остаётся в хвосте всей колонны.

— Значит, купец, ты предлагаешь нашим хлопцам на тебя поработать и с этого самим подняться, правильно ли мы тебя понимаем? — в разговор вновь вступил Кустов.

— Точно так, и резоны мои просты: сегодня вы поможете мне, а завтра я окажу поддержку вам.

— И даже на самом верху сможешь что‑то решить? — усмехнулся атаман.

— Кое‑что смогу, ведь, как и любой торговый человек в Конфедерации, я не сам по себе существую, кто‑то рядом со мной, кто‑то подчиняется мне, но и сам я прислушиваюсь к тому, что говорят вышестоящие. Вы не хотите работать с официальными властями напрямую, так нет проблем — решайте свои дела через мою контору. Не скажу, что завтра для вас наступит рай на земле, но от загребущих рук кропоткинского мэра Жиркова и лабинских торговых кланов прикрытие вам будет обеспечено, а каждая попытка с их стороны приватизировать ваши земли наверху понимания не найдёт. Опять же, если вы, те, кто сейчас собрался здесь, сможете подняться экономически и покажете, что действительно с вами стоит считаться, то добьётесь того, чего давно хотите.

— И ты, Мечников, конечно же знаешь, чего мы хотим?

— Догадаться несложно: объединения всех своих общин в единое целое, избрания Верховного атамана Кубанского казачьего войска и сохранения широкой автономии местного самоуправления, которое Симаков активно урезает. Сейчас от вашего слова зависит, как сложится ваша дальнейшая жизнь, атаманы, так что думайте. Однако скажу так: даже ваш отказ не сможет удержать молодёжь в станицах. Воины пойдут своим путём, заберут свои семьи и покинут станицы, а при вашем согласии на сотрудничество они по‑прежнему будут при вас и смогут возвращаться домой на отдых.

Атаманы зашумели, кто‑то был против, кто‑то — за, и как итог их вердикт был вынесен спустя всего пять минут.

— Добро, попробуем с тобой поработать. Сколько тебе людей необходимо?

— Сотня хороших профессиональных воинов в течение недели. Сможете такое количество бойцов собрать?

— Нет, не сможем. Люди есть, но тебе подготовленные воины нужны, а таких только полсотни свободных наберём.

— Согласен, и это хорошо.

— Какие задачи наши хлопцы будут решать?

— Охрана торговых караванов и походы в дальние малоизученные земли за пределами нашего государства.

— Сколь платить будешь?

— Три золотых в месяц рядовому воину и четыре сержанту. Вооружение, питание, обмундирование, снаряжение, медицина и жильё — всё с меня.

— А не разоришься?

— Постараюсь, и для того, чтобы по миру не пойти, придётся очень немало потрудиться. Через неделю пришлю за вашими воинами машины, старшим над всеми, кто ко мне пойдёт, остаётся Игнач. — Я оглянулся на своего боевого товарища, и тот утвердительно кивнул, мол, понял. — Вам оставляю рацию и свои координаты, так что если вдруг возникнут трудности или вопросы, то я всегда на связи.

— Ишь ты, — покачал головой Кустов, — какой быстрый, приехал и всё решил.

— По‑другому никак, время не ждёт, господа атаманы.

Разговор был окончен, местная законно избранная власть, обсуждая перспективы работы с моей компанией, отправилась к праздничным столам и меня за собой потянула. Хотел было сослаться на дела и быстренько слинять, но не вышло. Пришлось посидеть с атаманами, выпить чарку‑другую перцовочки домашней, так сказать, за хорошее начинание нового дела, да закусить хорошо, чтобы не развезло. Мне сегодня ещё ехать, и надо быть в форме, хоть я и не за рулём. А то разбойников на наших окраинных дорогах всё ещё хватает, так что каждая поездка — это почти полноценная боевая операция.

Прошёл час, люди насытились, и кого‑то пробило на песню, а может, так и было задумано. Самое время покинуть это гостеприимное и славное место, и, пока народ отдыхал, я направился к своим джипам, стоящим в полукилометре от кургана на дороге. Рядом со мной шёл Игнач и ещё пара наших бывших гвардейцев. Отдав казакам последние указания и передав запасную рацию, я распрощался с ними, и наша автоколонна двинулась в путь. Но не на запад, к Краснодару, как бы мне того хотелось, а на юго‑восток, через Кропоткин и Армавир к Невинномысску.

Раз уж собрался укомплектовать свой отряд, значит, так тому и быть, тем более что степные и горные бродяги со всего Ставрополья уже стягиваются в этот пограничный город на осенне‑зимний период, а мне и надо‑то всего четыре десятка лихих парней набрать. Думаю, дня за три уложусь. Отряд будет собран и приступит к своим первым тренировкам. Осень пролетит быстро, и за ней придёт зима, а на весну уже столько планов, что только надо выбрать, где рискнуть головами и уцелеть. И не просто уцелеть, а ещё и в прибытке оказаться.

Глава 15. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 22.11.2062

Дыхание спокойное и ровное, а каждое движение выверено и отточено до автоматизма. Во время тренировок тело работает само по себе, а разум занят своим. Кулаки молотят грушу, под моими мощными ударами она раскачивается из стороны в сторону и глухо отзывается своим кожаным, набитым песком туловищем. Удар кулаком, отскок и сразу же блок. Прямой удар ногой, вслед за ней следует локоть и снова кулак.

— Первый, второй и третий, — слышу я голос Филина, — на огневой рубеж.

Разминка окончена, и я глубоко вдохнул. Затем на мгновение замер, правый кулак вложил в левую ладонь, и выдох. Хорошо! Сразу вспомнились первые тренировки в родном батальоне, и если сейчас закрыть глаза, то можно представить себя снова на том полигоне, где меня, совсем ещё молодого паренька, шесть лет назад гонял сержант Филин, который сейчас, по старой памяти, проводит мастер‑классы на базе моего отряда в Гвардейском. И что про него можно сказать? На данный момент он — преуспевающий купец и промышленник. Дело его отлажено чётко, а тут под боком база с такими же, как и он, бывшими гвардейцами, так что большую часть своего времени он проводит именно здесь.

Я покидаю зал для проведения занятий по рукопашному бою, выхожу в левую дверь и, пройдя коротким коридорчиком, оказываюсь в самых настоящих развалинах большого трёхэтажного дома. Это придумка Филина: чтобы не тратиться на обустройство нормального стрелкового тира, он решил, что под стрельбища прекрасно подойдут руины дома, вплотную примыкающие к казарме воинов отряда. Надо сказать, что эта затея себя уже показала во всей красе и была одной из самых удачных. Действительно, показатели бойцов за то время, что они тренируются здесь, оказались очень хороши. Поле полем, беготня беготнёй, а такая тренировка, когда воин перемещается по всему этому дому и отстреливает мишени, вносит в их подготовку разнообразие и даёт представление о ведении полноценного городского боя.

— Ну что, — возле стены стоит Егор Черносвит, для своих Филин, и кивает на стол с оружием, — может, по‑македонски, с двух рук?

— Мне бы с одной справиться, а с двух — это не ко мне.

— Что возьмёшь?

— Давай АКС.

Поверх горки я надеваю разгрузку, беру автомат, к нему три магазина и выхожу на исходную позицию. Жду команду Филина, который засекает время и даёт отмашку:

— Пошёл!

В автомат — магазин, передергиваю затвор и, перепрыгивая груду красных кирпичей, влетаю в первое помещение. Перекат в сторону и короткая очередь в несколько патронов. Соломенная голова мишени отлетает в сторону, а я отталкиваюсь от одной стены и по узкой полоске пола перекатываюсь к другой, где и прячусь за груду каких‑то досок. Так и есть: Филин, хитрец, рядом с первым условным противником разместил второго. И если бы я рванулся дальше, то пришлось бы начать прохождение стрелковой полосы по новой. Снимаю и эту мишень, путь свободен, и двигаюсь дальше.

Продвижение вдоль стен, и обнаруживается очередная цель — разместившийся на стене снайпер. Тело действует привычно, рука нажимает на спуск, и короткая очередь снова разрывает окрестную тишину. Где‑то слева и справа идут ещё два стрелка, и, пройдя четыре комнаты, мы встречаемся, и начинается работа тройкой. Поочередно прикрывая один другого, экономно расходуем боезапас, сшибаем одну мишень за другой, прочёсываем всё здание и проходим развалины насквозь.

На той стороне нас уже ожидает Филин, который смотрит на хронометр. И, утирая со лба пот, застилающий глаза, я спрашиваю его:

— Как результат?

— Неплохо, Мечник. Две минуты сорок три секунды. Но тренироваться надо больше, и один из твоих бойцов условно подорвался на растяжке.

— А у кого самые лучшие показатели?

— У наших гвардейцев, из тех, кто с самого начала в отряде. Средний результат две минуты тридцать пять секунд. — И, предваряя мой вопрос, он говорит об остальных бойцах: — С казаками тоже норма, что здесь, что в поле, что по рукопашке, немногим от ветеранов отстают. А вот наёмники и искатели приключений, которых ты со Ставрополья приволок, полный швах. Половину можно хоть сейчас отсеивать и не жалеть, слабенькие ребята и, как правило, специалисты в какой‑то одной и очень узкой области.

— Например?

— Долго рассказывать, но в общих чертах: есть хороший стрелок, а в остальном дурак дураком. Или наоборот: настоящий мечник и лучник, а пистолета опасается. Что с ними делать будешь?

— Ничего, натаскай их по максимуму, а по весне мы этих бойцов, кто в наш коллектив не вольётся, Каре передадим, когда к нему обоз с боеприпасами пойдёт. У Бурова этой зимой такие потери в личном составе ожидаются, что он перебирать не будет и возьмёт к себе любого, кто автомат хотя бы издали видел. Ладно, с личным составом разберёмся, а у меня к тебе рационализаторское предложение по прохождению этих развалин.

— Какое?

— Надо пороховые имитаторы сделать и использовать их вместо гранат.

— Это я и так знаю, на моём заводе их уже делают, так что через пару деньков все будет. — Филин потёр свою усыхающую левую руку, поморщился и добавил: — Блин! Чуть не забыл, тебе Ерёменко минут пять назад на телефон звонил и просил с ним на связь выйти.

— Откуда звонок был?

— Из его дома.

Вернувшись в здание, я прошёл в дежурную комнату, где всегда находилось не менее двух воинов из гвардейцев или казаков, и взял телефонную трубку.

— Центральный коммутатор, — раздался в трубке приятный женский голосок.

— Девушка, соедините, пожалуйста, с абонентом номер пять‑четыре‑ноль.

Идут гудки, и спустя полминуты я слышу бас своего начальника:

— Полковник Ерёменко.

— Здрав будь, командир, — приветствую его.

— Привет, Сашка.

— Ты меня искал?

— Да, дело есть. Как быстро ты ко мне подъехать сможешь?

— Через час буду у тебя.

— Давай так: встречаемся через полтора часа, и ты должен выглядеть как респектабельный гражданин Конфедерации, одет в хороший костюм, чисто выбрит и благоухать мужскими ароматами. Чтоб никаких там камуфляжей и горок. Как понял?

— Всё ясно, сделаю, как скажешь. Только что за суета?

— Подробности при встрече.

В трубке раздались гудки отбоя связи, а мне оставалось только хмыкнуть и направиться к джипу, который в последнее время стал моим основным транспортным средством. Попрощавшись с Филином, я покинул нашу базу и спустя пятьдесят три минуты был у себя дома. Принимаю душ и бреюсь. На всякий случай дополнительно чищу зубы, переодеваюсь в гражданский костюм, под пиджак — верный ТТ‑33 в кобуре, и в назначенный полковником срок я нахожусь перед воротами его особняка. Хотел нажать на звонок, но не успел, так как мощные железные ворота открылись сами, и со двора выкатился такой же, как и у меня, автомобиль. За рулём сидел сам Ерёменко, что характерно, в парадной шинели и выбрит до синевы. Ни дать ни взять — идеальный офицер ГБ, хоть сейчас на пропагандистский плакат его срисовывай.

— Запрыгивай, — кивает он на сиденье рядом с собой.

Меня упрашивать не надо, я расположился на удобном кожаном сиденье, плотней запахнул пальто, всё же осень, хотя и южная, а холодным дождём столицу уже частенько поливает, да и ветерок от реки свежий.

— Чего на машину верх не натянешь, Иваныч? — задаю я полковнику вопрос.

— Чёрт его знает! — Машина выруливает на набережную и поворачивает налево, в сторону парка Победы. — Нет привычки с крытым верхом кататься. Всё время нападения ожидаю, никуда не тороплюсь, и если что, готов на ходу выпрыгнуть и бой принять.

— Понятно.

— Как у тебя дела? — спрашивает Ерёменко.

— Неплохо, отряд укомплектован, тренировки идут, а на чайных плантациях по весне ожидается первый урожай.

— Откуда урожай, ведь саженцев и семян всего ничего удалось добыть? — удивляется он.

— Дичка выручила, её со старых времён много уцелело, так что как только смонтируют пресс и будут готовы сушильные корпуса, так сразу работа и пойдёт. Поначалу ничего хорошего не ожидается, третий сорт, но и то, что удастся собрать, доход принесёт вполне приличный и окупит первоначальные затраты на рабочих, механизмы и стройматериалы.

— Помощь нужна?

— Нет, сам справляюсь, да и парни мои не зевают. Ветер на чайной плантации. Разлука с караванщиками в Ростове. А Калуга в Гвардейском денежки считает и вместе с Филином за отрядом присматривает. — Оглядываю улицу, по которой едет джип полковника, и спрашиваю: — Иваныч, а мы, собственно, куда направляемся?

— К Симаковым в гости, — ухмыляется он.

— Нехило. А зачем?

— Нас Илья вызвал. Будет тебе первую боевую задачу нарезать.

— А Астахов?

— Отряд Астахова уже третий день в работе.

— Нормально, а я про это и знать ничего не знаю.

— Иногда лучше чего‑то не знать, Саня. Так и на душе спокойней, и для здоровья очень хорошо.

— Командир, а то, что мы вот так, едем напрямую приказ получать, это ничего? А как же секретность?

Полковник снова ухмыльнулся:

— Секретность и тайна — это для рядовых граждан и тех, кто в силу законов верит, а кому надо, тот уже всё знает. Твои воины леса вокруг своей базы обходят?

— Да, конечно.

— Ничего странного не находили?

— Нет.

— Значит, разведчики и наблюдатели ГБ работают хорошо и следов за собой не оставляют.

— И как давно нас пасут?

— Вторую неделю, а работают люди из личной группы Терехова.

— Наверное, генерал злится, что появилась новая служба, которая его контору дублирует?

— Как ни странно, нет. Не сказать, что он доволен созданием нашего отдела и ротами неподконтрольных ему бойцов, однако всё понимает правильно. Присматривать за нами будет, чтобы не зарывались, но и палки в колёса обещал не вставлять. Представляешь, мы с ним пообщались, и он сказал, что стареет и видит меня своим преемником. Как думаешь, он был искренен?

— Кто его знает? Терехов — интриган старый и такой актёр, что, когда ему это потребуется, может даже и прослезиться.

— Вот и мне так кажется, что лицемерит глава госбезопасности.

Джип свернул с набережной Кубани направо, и мы подъехали к блокпосту и КПП, которые преграждали дорогу на большой полуостров, глубоко вдающийся в реку. Это первая линия охраны диктатора. Раньше здесь находился парк имени 30‑летия Победы, военный музей, турбаза и гостиница. Сейчас на месте всего былого благополучия, от которого после мародёров ничего не осталось, разбит новый парк, а в самом его центре построен настоящий замок, в котором Симаков‑старший и проживает. Разумеется, обитает он здесь не один, а со всеми своими домочадцами и самыми верными слугами, привезёнными из Приморо‑Азовского района. И в общем, как люди говорят, вокруг самое настоящее средневековье, только с минными полями, пушками, миномётами и пулемётами.

Охранники попросили нас выйти из машины. Быстро и профессионально провели личный досмотр, проверили автомобиль и пропустили дальше. За первым КПП метров через сто пятьдесят стоит второе, и процедура повторяется. Мы не спорим и не возмущаемся, так всё и должно быть, на своей территории личные охранники клана Симаковых полные хозяева.

Пройден второй досмотр, снова двигаемся вперёд и через двести метров останавливаемся возле замка. В этом месте я никогда ранее не бывал и, покинув джип, с любопытством осмотрелся. Действительно, всё как положено, башни‑донжоны, на каждой флаг Конфедерации, мощные стены, перед ними ров, тяжёлые, окованные железом ворота, на входе каменные статуи вздыбленных коней и очень серьёзная охрана в чёрных кевларовых бронежилетах, касках‑сферах и с автоматами в руках.

Направились внутрь, и охранники вновь устроили нам личный досмотр. Всё происходит как‑то буднично и очень быстро: нас просветили опытным взглядом, охлопали ладонями по телу, прошлись металлодетекторами по одежде, и, оставив личное оружие на посту, мы проходим во двор замка.

Не успел я полюбоваться основным зданием, монументальным четырёхэтажным строением из какого‑то серого горного камня, как тут же перед нами появился невысокого роста пожилой человек в самой настоящей, богато украшенной золотым шитьём ливрее. Он молчит, но и одним своим пытливым взглядом задает молчаливый вопрос: какого вы сюда припёрлись, хотя наверняка в курсе происходящего. Однако человек на работе, и следует озвучить, почему мы здесь.

— По личному приглашению Ильи Симакова, — бросает полковник, и, удовлетворённый ответом, замковый служитель ведёт нас во внутренние помещения, предназначенные для хозяев всего этого великолепия.

Неспешно перемещаемся из комнаты в комнату, из зала в зал, кругом чистота и порядок, каждое помещение выполнено в своём особом стиле, в каждом поклеены обои своей особенной расцветки. В окнах витражи, а вся мебель — под старину, и вокруг серебряные подсвечники с вкрученными в них электролампами. Оля‑ля! Вот это‑то я зашёл в гости, и не к кому‑нибудь, а к самому диктатору!

Поднимаемся на второй этаж, распахиваются широкие двустворчатые двери, и мы попадаем в библиотеку, самую большую, какую я только в своей жизни видел. Эх, вот где было бы интересно зависнуть на недельку‑две‑три. Но дело важней личных пристрастий, и вслед за Ерёменко, чувствующим себя здесь почти как дома, я иду в глубь помещения и оказываюсь в самом центре этого хранилища древних знаний.

Здесь, сидя в кресле за небольшим и удобным столиком, расположился тот, кто нас вызывал, — стройный парень с русыми волосами и короткой бородкой, наследник диктатора, его третий сын Илья, которого я уже видел во время дипломатической миссии в Трабзоне. Будущий правитель Конфедерации оторвался от какой‑то древней газеты, которую просматривал, поприветствовал нас, пригласил присесть в такие же кресла, в каком сидел сам, и без всяких расспросов про житьё‑бытьё, здоровье и погоду перешёл к сути того дела, ради которого он нас и вызвал.

— Итак, господа, — голос его был уверенным, но в то же время звучал как‑то по‑юношески звонко, а оттого вносил в его речь некий диссонанс, — поступила информация, что в Краснодаре готовятся акции протеста. Оппозиция желает посмотреть, как на это отреагирует диктатор, и, уже исходя из наших ответных мер, действовать дальше. Самая главная их опора в столице — молодёжь из Университета и рабочие государственных заводов. Студенты хотят реформ и грёзят демократическими ценностями, а рабочие недовольны ежемесячной заработной платой в один конф. Здесь, в центре нашего государства, люди как‑то очень быстро стали забывать о том, что за пределами города есть бандиты, мародёры, а вокруг — разруха, болезни, дикари и голод. Администрация президента произвела приблизительные подсчёты убытков, которые ожидаются от намеченных на начало весны забастовок, и пришла к выводу, что эти события не должны состояться. Вчера прошло закрытое заседание Государственного Совета.

И во время него была озвучена позиция ГБ и лично её начальника генерала Терехова. Они не желают проливать кровь своих сограждан. Видите ли, госбезопасность готова давить вооружённый мятеж, а борьба с оппозицией, то есть региональными кланами, не по их части.

— Терехов, гад! — сказал Ерёменко. — Решил в стороне отстояться.

— Ну, у него на это есть причины, — продолжил Илья, — он побаивается усиления власти моего отца. Такое поведение генерала ожидаемо, так что помогать он нам не станет, но и мешать не будет. Это было ясно давно, а потому и был создан ваш отдел. Мечник, — обратился он ко мне и вперил взгляд в мою переносицу, — твой отряд готов выполнить приказ президента?

— Да, я с самого начала формирования отдела знал, для чего может понадобиться моё подразделение, и готов исполнить приказ. Что мы должны сделать?

— В течение ближайшего месяца нанести превентивный и показательный удар по клану Беловых.

— От нас требуется уничтожить всех членов семьи? — Мне хотелось выглядеть уверенно, но мой голос чуть было не сорвался.

Всё же помножить на ноль второй по силе, богатству и влиянию клан в государстве — это даже для меня чересчур.

— Нет, так задача пока не ставится. Только второй человек в этом семействе, Юрий, принимает участие в борьбе против отца. Остальные Беловы только наблюдают и выжидают, чем все окончится, а их лидер хочет остаться в стороне от всех дел своего младшего брата. Если мы дадим слабину, нас порвут на части, из крепкого государства мы опять превратимся в лоскутное одеяло, и региональные лидеры снова смогут почувствовать себя царьками в своих районах. Полгода назад в Славянске‑на‑Кубани Юрий Белов основал Южную торговую биржу, и все купцы, желающие заниматься своим бизнесом в пределах Причерноморья, были обязаны в неё вступить. Формально он имел право на организацию подобного объединения, но Биржа — только прикрытие для тех, кто желает свергнуть отца. Через свою агентуру ваш отряд должен узнать, когда там состоится очередная сходка заговорщиков, и всех, кто на ней будет присутствовать, включая Белова, уничтожить. Кроме того, при них должны быть подробные списки тех, кто им помогает, и желательно, чтобы эти бумаги оказались у меня.

— Всё ясно. Сделаем в лучшем виде. — Кивок на слова Ильи.

— И что, нет никаких вопросов?

— Работа предельно простая, по ней всё ясно, — пожал я плечами. — Денис Ерёменко и его группа дают информацию, а мы под видом грабителей работаем по объекту. Тихо пришли, тихо ушли, бумаги забрали и скрылись в темноте — задача по нашему профилю.

— Отлично. Мы надеемся на тебя, Мечник. Ваш отряд не засвечен никем, кроме Терехова, а значит, может всё сделать качественно и не привлекая к нам излишнего внимания. Конечно, лидеры кланов будут догадываться, что это наших рук дело, но прямых улик не будет, так что пусть производят поиск виновников злодеяния на стороне.

— Скажи, Илья, а почему нельзя предотвратить выступления рабочих и студентов как‑то по‑иному?

Парень задумался, потёр кончик носа и ответил:

— Пробовали, и всё время срабатывали внешние раздражители, то есть Юра Белов и такие, как он, любители вольностей и самостийности, которые считают, что их обделили и они достойны большего. Университет — ладно, там люди молодые, перебесятся и всё равно за ум возьмутся, тем более что весь выпуск этого года был отправлен на годовую практику в приграничные районы. За эти двенадцать месяцев студенты смогут сравнить уровень жизни у нас и в других крупных анклавах, так что успокоятся. Главная проблема — рабочие госпредприятий, их в столице двадцать пять тысяч, а по всей Конфедерации почти семьдесят. За время правления моего отца заработная плата была повышена с восьми серебрюшек до полного конфа, а в прошлом году отменили карточную продуктовую систему и установили фиксированные цены на продукты. И это всё помимо бесплатного жилья, медицинского обслуживания и снижения рабочего дня с десяти часов до девяти. Люди быстро привыкают к хорошему. И когда им начинают нашёптывать, что, мол, давайте, потребуйте, и будет ещё лучше, начинают нервничать и вместо работы заниматься демагогией. Пока с ними можно договориться, успокоить столичных рабочих и не дать перекинуться недовольству в провинцию. Но для этого необходимо убрать основных наших противников.

— Понял.

— Раз так, то действуй.

Аудиенция была окончена, и вскоре мы с Ерёменко разъехались по своим домам. Служба службой, а про личную жизнь забывать тоже нельзя, тем более что мне было необходимо какое‑то время побыть одному и хорошенько обмозговать всё, что я сегодня услышал в замке Симаковых. Обратной дороги теперь нет, и назад повернуть, даже если я того захочу, уже не получится.

Глава 16. Кубанская Конфедерация. Славянск‑на‑Кубани. 13.12.2062

В связи с полученным заданием, как раньше бы сказали, партии и народа я изучал противника, и мой личный файл с росписью самых влиятельных кланов и семей Конфедерации всего за неделю увеличился вдвое. Денис Ерёменко постоянно поставлял самую достоверную информацию, а я исправно пропускал её через себя и дополнял моё досье. Честное слово, лучше бы я этот документ и не делал. Почему? Да по той простой причине, что правы были древние, когда говорили, что во многих знаниях многие печали. Чем больше я узнавал о внутренних взаимоотношениях наших самых богатых и влиятельных кланов, тем больше удивлялся и недоумевал, как мы до сих пор находимся на плаву и умудрились не скатиться в гражданскую войну.

Раньше‑то что, радио послушал, по рынку походил, слухи пособирал, и всё, имеешь информацию к размышлению. А вот о том, что всё это с реальным положением дел расходится очень сильно, я только догадывался. И, мама моя родная, какой же это змеиный клубок оказался! Поджоги, убийства, набеги на предприятия соперников, интриги, насилие, воровство, рэкет и похищения людей — самое обычное житьё‑бытьё кланов до вступления на президентский пост Симакова‑старшего, который смог эти дрязги сначала приглушить, а затем почти полностью прекратить. Однако и он не всесилен, и отголоски старой межклановой вражды до сих пор не давали людям житья.

Впрочем, чтобы понять, почему именно Беловы, точнее, второй из братьев, Юрий, так ненавидит диктатора и как так получается, что убрать надо только его, требуется вернуться к истокам. В далекий 2036 год, когда в только что очищенном от городских банд и разбойников Краснодаре собрался сход региональных лидеров, решавших, кто станет первым президентом Конфедерации. Всего их сошлось пятнадцать человек, тех, кто имел за спиной верных людей и мог на этом собрании сказать своё веское слово. Основных претендентов было четверо: Евгений Симаков, отец нынешнего диктатора и правитель Ейска, Алексей Белов из Славянска‑на‑Кубани, тогда ещё молодой промышленник Андрей Драгунов из Армавира и Владимир Семёнов из Кореновска.

Три дня заседали региональные лидеры, и в итоге из всех остались только два кандидата на пост главы государства, Симаков и Белов, представители двух самых больших семей и зачинатели всего дела об объединении регионов в Кубанскую Конфедерацию. Силы были равны, оба имели примерно поровну власти, воинов и сторонников в других группировках. И в один из дней, когда выборщики и претенденты, так и не приняв окончательного решения, разъехались по своим лагерям, раскинутым вокруг разорённого и разгромленного Краснодара, Евгений Симаков до стоянки своих войск так и не добрался. Весь кортеж ейского главы был полностью уничтожен одной из банд мародёров, которая по непонятной причине вернулась в город. Банду догнали и изничтожили, между прочим, это сделала дружина Беловых, а на месте того боя, где был убит Симаков‑старый, быстро подоспевшие на выручку гвардейцы нашего Четвёртого батальона, которыми командовал отец моего командира полковник Ерёменко, в живых обнаружили только одного человека. Вы догадались кого? Правильно, это был нынешний диктатор, а тогда всего лишь сын главы клана, двадцатипятилетний Николай Симаков.

Итак, первым президентом Конфедерации стал тогдашний глава семейства Беловых, а уцелевший Симаков, в бою прикрытый телом своего отца, с разбитой в хлам правой ногой и тремя сквозными ранениями отправился домой. Именно в то время он получил от Юрия Белова, своего ровесника, с которым не ладил на личной почве, как говорили, из‑за женщины, обидное прозвище Недобитая Хромоножка. Годы прошли, а наш диктатор, видимо, этого не забыл до сих пор.

Старший Белов правил в столице пять лет, многое смог сделать и, когда пришла пора покинуть пост президента, с удивлением увидел, что ему на смену готовится заступить выживший Николай Симаков. Что тогда происходило, даже Денис Ерёменко не смог узнать. Но между главами кланов вспыхнул конфликт, и как итог — кровная вражда. Беловы подтянули всех своих сторонников и заблокировали кандидатуру Николая на пост президента, а тот вступил в союз с Семёновыми, и главой государства стал лидер их клана Владимир.

Новый президент основал КОФ, реанимировал промышленность, расчистил город от большей части развалин, восстановил ТЭЦ, улучшил положение своей семьи и укрепил власть государственных законов Конфедерации. После чего в самом конце срока своего правления тихо скончался от сердечной недостаточности, а ему на смену, опять же при поддержке Симакова, пришёл Андрей Драгунов. Снова летели годы, страна укреплялась, а между кланами тихо шла тайная и невидимая война, и в 2049 году на дом Николая Симакова в Ейске было совершено нападение. Сам глава семейства в это время был вне своего особняка, находился с тремя старшими сыновьями на одном из заводов, так что не пострадал. Но во время боя погибла его жена и двое младших детей.

Официальная версия гласила, что, как всегда, работала дикая бандитская группировка, скрывшаяся от возмездия в Приморо‑Ахтарской пиратской республике. Разбойников было не достать, по крайней мере на тот момент. Но кто были заказчики, будущий диктатор понимал очень хорошо и вскоре нанёс ответный удар. Спустя два месяца от рук неизвестного снайпера погиб старый Белов, первый президент Конфедерации, и один из его внуков. Беловы решили, что это уже слишком, и подняли против Ейска все свои дружины и территориальные войска, договорились с пиратами, да ещё и наёмников набрали под тысячу стволов. И быть бы кровавой бойне, но появился тогдашний глава государства Драгунов, да не один, а с тремя гвардейскими батальонами за спиной, войсками быстрого реагирования и территориалами из других регионов.

Все заинтересованные стороны сели за стол переговоров, и путём компромиссов и договоренностей мир между кланами был заключён. Дочь Юрия Белова выходила замуж за Геннадия Симакова, сам Николай должен был стать четвёртым президентом, а крайними во всех бедах и нападениях объявили приморо‑ахтарских пиратов. Так началась война против азовской вольницы, и спустя два года Николай Симаков стал главой государства. Что было потом, я уже знал, так как многие события происходили на моих глазах.

Президент стал диктатором. Бунт недовольных региональных лидеров был подавлен. А Беловы отстоялись в стороне, так как у них был свой резон. Им было обещано, что именно дети Геннадия Симакова, наполовину Беловы, унаследуют всю полноту власти после диктатора. Однако Гена надежд отца не оправдал, предал родное государство, сдал свой корпус врагам, а его дети в наследство от отца получили нехорошую репутацию и клеймо потенциальных предателей.

Славяно‑Кубанский клан вновь оказался на обочине. Но, видимо, Беловы чего‑то подобного и ожидали, так как особо не расстроились и сложившееся положение дел приняли как должное. И только Юрий, решивший, что его предали и обманули, всё ещё продолжал мутить воду. Братья и сёстры пытались образумить его, вот только он никого и слышать не хотел, и тогда семья отошла от него и заняла выжидательную позицию. И как знак того, что они не поддерживают намерений своего брата, его демонстративно покинули клановые дружинники, а из бизнеса опального Белова были выведены почти все капиталы других членов семьи. Так что теперь он был сам по себе. И хотя Юрий оставался членом клана, если он будет убит некими бандитами с большой дороги, то особо рыть землю и искать виновников никто не станет. Не то время, однако, чтобы враждовать с правителем, да и возможности уже не те. Крупный отряд наёмников в Конфедерацию не проведёшь, территориальные войска отобрали, а дружина в две сотни бойцов против всей государственной военной машины не играла. Правда, оставались киллеры и удары исподтишка, но для этого надо было иметь решимость бороться до конца и нужен был лидер, который заставит клан выйти на тропу войны. А старший из братьев Беловых, Максим, от природы был миролюбив и хотел только одного — жить без потрясений и растить своих внучат.

Такая вот несколько запутанная ситуация взаимоотношений двух кланов, между прочим самых крупных в Конфедерации, и если копать историю остальных, которые здесь шли мимоходом, то можно потратить на это треть своей жизни и постоянно находить для себя что‑то новое. Впрочем, интерес интересом, а я узнал, что хотел. За Юрия Белова никто мстить не станет, но для этого нужен стрелочник, и благодаря агентуре всё того же вездесущего Дениса Ерёменко он вскоре был найден. Им оказался очень удачливый и чрезвычайно дерзкий разбойный атаман Хрипа. Отряд у него был небольшой, полтора десятка стволов, а базировался он где‑то в районе Крымска. Против охраны Южной торговой Биржи в двадцать человек банда Хрипы ничто. Но это вопрос второстепенный, потому что брать логово Юрия Белова будут не разбойники, а мы, и сам преступный авторитет с его людьми был нам нужен только для прикрытия.

Неделю я обрабатывал информацию, готовил людей к проведению силовой операции и по новым картам нашего Генштаба изучал обстановку вокруг объекта — новостройки на окраине Славянска‑на‑Кубани. Предварительный план имелся, и за эти дни он приобрёл реальные очертания. Дело оставалось за малым: узнать, когда состоится сходка заговорщиков, в основном всяких мелких подручников семьи Беловых, и выследить атамана Хрипу.

С первым вопросом разобрались быстро, съезд бунтовщиков планировался на тринадцатое декабря, а вот со вторым, поиском разбойников, пришлось повозиться, и атамана Хрипу с его отморозками удалось достать только десятого числа, за три дня до проведения акции. Этот лихой хлопец, оказавшийся совсем молодым парнем с вырванными ноздрями, беглый каторжник с Дона, прятался в лесу на берегу Варнавинского водохранилища. А разыскать его удалось, только заплатив хорошую взятку одному из территориальных правоохранителей из Крымска, некоему майору МВД Тофикову, по кличке Тофа, который прикрывал «лесных братьев» и имел долю с каждого разбойного налета.

В нападении должны были принять участие двадцать проверенных в деле гвардейцев и два десятка казаков, хороших пластунов. Всего набиралось сорок воинов, на молчание и верность которых я мог полностью рассчитывать. Для остальных наших воинов, остающихся на базе, занятия и тренировки продолжались по плану, а про убывающих бойцов было сказано, что в качестве поощрения они отправляются во внеочередной отпуск. Пришло время начинать работу, и после поимки Хрипы с его разбойниками, которых по‑тихому спеленали пластуны Игнача, план вступил в третью фазу.

По всем питейным заведениям Славянска‑на‑Кубани прошлись никому не известные бродяжки и разнесли слух, что на Бирже скоплены огромные запасы золота и серебра, а охрана — полные лопухи, которые мышей совсем не ловят. Рассказчики были хороши, так красочно расписывали богатства Юрия Белова, что весь городок в двадцать пять тысяч человек стал говорить только об этом. Всё же слово «Биржа», произносимое только с большой буквы, уважение внушает. И рядовому обывателю мерещатся промышленные магнаты, хитрые финансисты и толстые купцы, которые, вот же жлобы такие, хранят своё добро в глубоких подвалах неприметного приземистого здания на выезде из города.

За первым слухом, всего за день до сбора заговорщиков, прошёл второй, что разбойник Хрипа решил прибрать накопленное купцами добро и ограбить Биржу, а совсем недавно его видели в районе посёлка Сербин, который расположен неподалеку от города. И в этом поселении разбойник встречался с какими‑то неместными наёмниками и беглыми дезертирами из территориальных войск. Что бы подумал и как бы поступил начальник охраны Южной торговой Биржи, который наверняка собирает городские новости? Думаю, что если он профессионал, то доложится вышестоящему начальству, то есть Юрию Белову, и через местное управление МВД наведёт справки о том, кто же такой Хрипа и что он сможет сделать. Как итог, он должен решить, что разбойников опасаться не стоит, а не подтверждённые ничем конкретным слухи только и останутся очередной сплетней. Однако на охрану вверенного его заботам здания он выведет всех своих бойцов без исключения и обязательно будет держать связь с территориалами, которые в течение десяти минут смогут оказать ему помощь. Всё правильно, так и должно быть, главное — суета, а слухи продолжают работать.

Дело к вечеру, и гости Юрия Белова съехались к Бирже. Площадка перед зданием освещена светом мощных электрических ламп, а на входе и вокруг здания прогуливаются охранники, не только штатные, но и дополнительные, из числа тех, кого принято называть доверенными лицами или попросту телохранителями. Вооружение у них не очень, на виду только пистолеты и карабины Симонова, выпускаемые на КОФ, хотя должны быть и автоматы.

Пользуясь ночной темнотой, мои бойцы полукругом окружили Биржу по периметру и теперь ожидают сигнала к атаке. Местные охранники ко многому готовы. Но вряд ли у них имеется серьёзная воинская подготовка. И как бы мне ни хотелось сделать всё в лучших традициях спецназа — провести операцию тихо и бесшумно, от этого пришлось отказаться, так как нести ответственность за смерть одного из Беловых мне совсем не интересно, а потому придётся изображать из себя лихих разбойников.

Всё! Процесс пошёл. В центре городка началась сильная пальба, а спустя всего несколько минут ярким огнём вспыхнуло сразу несколько зданий. Это десять гвардейцев, одетых в рванину лесных бродяг, кидают в магазинчики и торговые лавки бутылки с зажигательной смесью и почём зря стреляют в тёмное небо из карабинов. Сейчас они пошумят и отойдут на окраины городка, а территориалы МВД в любом случае просто обязаны кинуться за ними в погоню, и, даже если начальник охраны Торговой Биржи вызовет их на подмогу, они всё равно опоздают как минимум на пятнадцать минут.

Пока всё идет по плану. Я откатываюсь от места наблюдения назад и прохожу в небольшую рощицу у дороги. Здесь, в небольшой балочке под охраной нескольких пластунов находятся Хрипа и семеро его разбойников, которые правильно поняли наше предложение о сотрудничестве и готовы засветить перед гостями Биржи свои лица. На голову опускаю чёрную маску с прорезями для глаз, из кармана достаю ручной фонарик на батарейках и, осветив безносое лицо разбойного вожака, который сидел чуть в стороне от своих «лесных братьев», я задаю ему вопрос:

— Ну что, Хрипа, ты готов?

— Готов, начальник, только смотри, если обманешь меня, я к тебе с того света ночами во сне являться буду.

— Моё слово крепкое. Как мы с тобой договорились, так и будет, твоих всех прибьём, а тебя с собой заберём. Ты мне ещё пригодишься, так что живи.

— Ладно, верю тебе, — пробурчал разбойник. — Всё равно у меня выхода нет.

— Это точно.

Я отхожу. Ко мне подходит Игнач, которому, собственно, и придётся руководить всей операцией по зачистке бунтовщиков. А у меня сегодня роль обычного контролёра.

— Когда начинаем? — спрашивает казак.

— Через пять минут, как только территориалы к окраинам оттянутся, и смотри, я только наблюдаю, а всем боем командуете вы с Крепышом. Работы у нас впереди много, а я попросту не смогу в каждой акции участвовать. Твои пластуны держат периметр, а гвардейцы во главе с Крепышом работают внутри. Так что принимай командование, начало боя за тобой.

— Есть принять командование! Всё делаем как задумано, изменений никаких?

— Да, как вчера определили, так и работаем. Наши бойцы в масках и бандитском тряпье, оружие используется самое простое — карабины, пистолеты и гладкоствольные ружья. Охранники напряжены, но мы по‑любому подготовлены лучше, чем они, да и пути отхода к их казарме мы перекрывать не будем, пускай туда и стекаются, а нам лишние жертвы не нужны. За основной группой идут разбойники, а внутри самой биржи светим Хрипу. Побольше пальбы и криков. Кончаем заговорщиков, изымаем бумаги и из оружия убитых охранников добиваем выживших разбойников. После чего поджигаем здание и отходим.

— Может, и Хрипу вместе с его бандитами рядом уложить?

— Нет, главарь нам ещё послужит. Оттянем его на нашу базу, и пусть в клетке сидит, вроде пугала. Мутных дел впереди ожидается немало, и на разбойника можно свалить почти всё.

— А если он сбежит?

— Спокойно, Игнач. У нас вся жизнь в эти «если» упирается, так что за ним надо хорошо присматривать, и никуда он от нас не денется. Всё может случиться, от случайностей никто не застрахован. А вдруг кто‑то из бойцов проговорится? А вдруг слух пройдёт, что это мы Белова убрали? А вдруг нас начальники сдадут? Вопросов много, а ответов нет. Так что безносый — это далеко не самая большая наша проблема. Пусть живёт.

— Действительно, — согласился казак и, обернувшись к своим пластунам, немного повысил голос и стал отдавать команды: — Начинаем! Всем штурмовым группам выдвинуться на исходный рубеж!

Воины молча кивнули, три пластуна и Игнач исчезли в темноте, а ещё пятеро остались со мной и, развязав разбойников, раздали им традиционное оружие бандитов, помповые ружья, охотничьи двухстволки и два винтовочных обреза. Все стволы, разумеется, без боеприпасов.

— Вперёд! — скомандовал я и, вооружившись таким же, как и у разбойников, дешёвым помповым ружьём, встал рядом с оставшимися пластунами, позади бандитов. Разбойники неуверенно двинулись на выход из рощи, а я подбодрил их: — Не дрейфь, мужички! Сейчас дело обтяпаем, отпущу вас на все четыре стороны и даже от хабара кусок отломлю!

Вряд ли они мне поверили, но шаг свой убыстрили, а походка стала уверенней. Хорошо с ними парни поработали, запугали разбойников как следует, и ни один не пытается сбежать. Ведь они реально понимают, что на смерть идут, а всё равно на что‑то надеются и верят в самый лучший исход.

Где‑то в центре города был слышен рёв ручной пожарной сирены и стрельба из автоматического оружия. Это территориалы опомнились и изображают активность, и тут в эти звуки добавились первые выстрелы наших стрелков, выбивающих охранников, которые находятся на освещённом пятачке света перед входом. Мы идём не спеша. Приземистое здание Биржи всё ближе, и, когда через пять минут мы подходим вплотную, дорога внутрь уже расчищена, а бой сместился влево, к казармам охранников и домикам для обслуживающего персонала.

Хрипа оглянулся на меня и спросил:

— Что дальше?

— Входи внутрь и кричи побольше.

Через выбитую дверь недружной толпой разбойники втискиваются в здание, где уже находятся две наши штурмовые пятёрки, а я следую за ними. Что сказать про Биржу? Особо‑то и расписывать нечего — большой зал и конторки, столы и куча деловой документации на полках рядом с ними, а встроенные в потолок лампы освещают помещение неярким светом. Самая обычная деловая обстановка. И только испуганные служащие, ничком лежащие на полу, всем своим видом говорят о том, что здесь что‑то не так, как всегда. В здании при этом тихо, а бой идёт во дворе и на улице.

— Где? — спрашиваю я одного из командиров пятёрок.

Он понимает, о чём мой вопрос, и молча кивает на коридорчик, который упирается в мощную резную дубовую дверь. Двигаюсь в указанном направлении, по нескольким крутым ступенькам спускаюсь в большой и просторный полуподвальный кабинет и обнаруживаю наши цели. Здесь вокруг круглого стола расположились семеро испуганных происходящими событиями предпринимателей средней руки и сам глава Биржи Юрий Белов.

В отличие от своих гостей местный хозяин абсолютно спокоен. Седоватый мужчина чуть старше пятидесяти лет, одетый в тёмно‑синий дорогой костюм из последней коллекции столичного магазина «Анастасия». Короткая стрижка горшком, небольшая бородка и аккуратно подстриженные пышные усы. Откинувшись на высокую спинку кресла, из‑под полуопущенных век Белов наблюдает за моими воинами, которые стоят вокруг стола. И кажется, что ничто в этом мире его не интересует. Эдакий уставший от жизни и всё повидавший на своем веку человек, который прекрасно осознает, что его конец близок и он не в состоянии хоть что‑то изменить.

— Старший, — обращаюсь я к Крепышу, лицо которого, так же как и у всех моих бойцов, скрыто чёрной маской, — доклад!

— Документы у нас! — Сержант кивает на вскрытый тяжёлый сейф, стоящий в углу помещения.

— Работаем! — даю я команду, и помповое ружьё с моего плеча опускается на уровень груди.

Нажимаю на спуск, и ствол оружия выбрасывает из себя заряд крупной картечи, которая превращает голову Юрия Белова в кровавое месиво из костей и мозгов. Ко мне подключаются бойцы, звуки выстрелов ружей гулко бьют по барабанным перепонкам, а всё вокруг заволакивает сизая пороховая гарь.

Спустя полминуты воины проверяют трупы и докладывают:

— Чисто!

— Чисто!

Звучит одиночный выстрел, одно из тел на полу резко дергается, и снова то же самое слово, что и у остальных:

— Чисто!

— Старший, командуй отход! — Развернувшись на выход, я покидаю место сбора заговорщиков, а позади меня на стол, за которым всего двадцать минут назад в то время ещё живые люди решали свои важные вопросы, летят бутылки с зажигательной смесью.

Снова я оказываюсь в основном зале Биржи. Здесь идёт самое настоящее театрализованное представление, в котором Хрипа — ведущий актёр. Разбойный вожак в сопровождении своих бандитов носится от одного конторского служащего к другому, поднимает их с пола и выкрикивает:

— Где золото, где ваша казна?!

— У нас только бухгалтерия и ценные бумаги, — отвечает ему очередная жертва, пожилой дедушка со смешными круглыми очками, которые сползли ему на нос.

— А‑а‑а! — в бешенстве ревёт Хрипа, бросает старика и мчится к другому человеку.

— Босс! — Я останавливаю его. — Пожар! Надо срочно линять! Бежим! Здесь пусто! Тофа нас обманул, никакого золота здесь нет!

Разбойник и его люди на миг замирают, и Хрипа, повернувшись к своим людям, машет рукой на выход:

— Братва, айда на улицу!

Все вместе — бандиты и мои люди — покидают здание Биржи. Конторские работники ещё внутри, выберутся только тогда, когда припечёт, а раз так, то самое время разобраться с разбойниками. На площадке перед зданием уже стоят пластуны Игнача, и у каждого трофейный ствол, карабин СКС или наган. По плану именно на них ложится ответственность за людей Хрипы.

Мои воины, выхватив из толпы вожака, отходят от бандитов, и казаки открывают огонь. Основная группа движется в сторону недалёкой придорожной рощи, где мы сидели в засаде, а люди Игнача прикрывают нас и растаскивают тела уничтоженных «лесных братьев» по площадке. Заодно пластуны оставляют им снаряженное оружие, несколько гранат и сумку бутылок с зажигательной смесью. Сейчас пожар разгорится, большая часть улик исчезнет, и останутся только работники Биржи, которые видели Хрипу, наполовину обугленные тела разбойников, слухи и труп майора Тофикова, который завтра найдут на окраине Крымска.

Задача выполнена, все приличия соблюдены, и теперь можно возвращаться домой. Два дня пешего хода на юго‑восток в сторону Крюковского водохранилища, где нас подберут грузовики, и всё, что нам останется, — это проследить со стороны за тем, как поведут себя люди Беловых. Если начнут усердствовать в расследовании, значит, клан затаил зло, а если примут версию про потерявшего берега Хрипу, с подачи Тофы осмелившегося напасть на Биржу, то можно относительно спокойно жить дальше.

Ночь. С тёмного неба посыпал густой снег, первый в этом году. Хорошо. По такой погоде идти легко, а до Крюковского водохранилища путь неблизкий, и на большой привал времени не будет.

Глава 17. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 25.12.2062

День не задался с самого утра. Только я позавтракал, как раздался звонок с тренировочной базы отряда в Гвардейском. Калуга доложил, что один из наёмников, ловкий парень с необычным в наших краях именем Юрген, смог проникнуть в контору, где хранилась часть отрядной казны, восемь сотен золотых, взломал замки на ящике с деньгами и, похитив денежные средства, покинул территорию части.

У Юргена была фора в три часа. Но далеко он уйти не сможет, так как за ним в погоню рванулись сразу четыре десятка бойцов, и мой казначей клялся, что в течение суток проблема с вором будет решена. И мне хочется в это верить. Но деньги — не самое главное, а вот что боец может попасть в руки территориалов или сотрудников ГБ, со счетов сбрасывать не надо. Вряд ли этот наёмник из Невинномысска что‑то видел, что ему видеть не положено. Но это удар по репутации и широкая огласка того факта, что купец Мечников имеет своё собственное военизированное подразделение. И хотя в этом нет ничего страшного, у нас всё по закону, пока об этом знает ограниченный круг людей, и меня это полностью устраивает.

На время выбросив из головы воришку, я собрался отправиться в город, но тут появилась Мара и сообщила, что заболел Игорь. Вот же напасть! Пришлось отложить дела и из городской больницы привезти доктора, который долго возился и сообщил, что в принципе ничего страшного, обычная простуда. Он прописал целый список настоек и растирок, а они у нас имеются только в центральной городской аптеке. Так что отвезли врача обратно в больницу, накупили целый пакет лекарств — и скорее домой.

По приезде позвонил в Гвардейское. На след беглеца вышли, он направляется в сторону Усть‑Лабинска. Но больше пока ничего. Настрой был совершенно нерабочим, вновь выезжать в город не хотелось, и я решил скоротать время за изучением совершенно секретного документа — показаний пятого иерарха Звёздного клана Балана, которые я всё же смог получить через своего патрона полковника Ерёменко. Только присел, попытался сосредоточиться и собраться с силами, как домоправительница Ильинична объявила, что к нам пожаловал гость, да такой, какого я и ожидать не мог. Православный священник из столичного храма. И, тяжко вздохнув, я отправился встречать духовное лицо.

Странно, что понадобилось в моём доме священнослужителю? Ведь к религии я в принципе равнодушен. Да и про то, как у нас в Конфедерации обстоит дело с религиозными течениями, я знаю не очень много. Вроде бы есть несколько христианских храмов, и два из них в столице. Кроме того, имеются мусульманские мечети, то ли три, то ли четыре. А помимо этого существует родноверие, то есть славянское язычество и капища древних богов, как правило, все в лесах и горах на побережье. И недавним законом диктатора именно эти три духовных движения были признаны основными. Но по большому счёту народ у нас в храмы ходить не любит.

А всё потому, что так исторически сложилось, что на территории бывшего Краснодарского края очень немногие священнослужители пережили времена Хаоса. Их и до прихода чумы было не так уж и много, а после всего того, что случилось в Чёрное Трёхлетие и смуту, последовавшую за ним, выжили считаные единицы. Некому нести свет своей истинной и единственно правильной религии в массы, так что пока это только некая дань моде для узкого круга лиц, и не более того. У нас всё же не Тула, где правят церковники, не Халифат с его пророком, не Крым с имамом во главе, и не Харьков с его сатанистами. И лично я считаю, что у нас с религией всё хорошо. Её почти нет, и это нормально. Может, потом, когда я стану дряхлым немощным стариком и начну всерьёз бояться смерти, тогда и ударюсь в поиск духовной пищи, а пока мне некогда.

Православный священник, вошедший в гостиную, где я решил его принять, впечатление производил неплохое, по крайней мере на первый взгляд. Высокий статный мужчина лет около пятидесяти. Живые умные карие глаза, испещрённое морщинами лицо, длинные тёмные волосы с густой сединой и побитые артритом руки — вот на что я обратил внимание сразу, а чёрный балахон и солидный золотой крест на шее — это второстепенный антураж, и только.

На входе священнослужитель остановился, оглядел гостиную — два диванчика, два столика, на полу пара паласов, а на стенах ковры, всё как у обычных людей, скромно проживающих на Кубанской набережной. Никакой помпезности, всё функционально и достаточно обыденно. Взглядом он обшарил углы и поморщился. Понимаю почему, так как смотрел старые фильмы и во многих встречал сцену, где верующие крестятся на иконы, висящие в углу комнаты. Что поделать, у меня подобные ритуальные символы отсутствуют как излишние.

— Проходите. — Я указал священнику на один из диванов, стоящий подле окна.

— Да‑да, — ответил он и, прервав свой нескромный осмотр, сел на указанное ему место.

Я занял позицию напротив него, скрестил перед собой пальцы рук и спросил:

— Выпьёте что‑нибудь с морозца — чай, отвар, горячее молоко или что покрепче?

— Нет‑нет, спасибо.

— Как знаете… — Сделав паузу, я задал вопрос: — И кстати, кто вы?

— Ах да, — всплеснув руками, сказал священник. — Меня зовут отец Евстафий, я настоятель Свято‑Георгиевского храма.

— Это тот, который в прошлом году на улице Седина восстановили?

— До восстановления ещё очень далеко, только стены чуть подновить смогли и внутри некоторый порядок навести, но он самый и есть, храм Святого Георгия Победоносца.

— И что вас привело в мой дом?

Отец Евстафий несколько замялся, видимо не зная, как и с чего начать разговор, прокашлялся и сказал:

— Видите ли, Александр, дело моё несколько необычное, и начну я с того, как вышел на вас и почему пришёл именно к вам. Несколько дней назад один из наших прихожан навестил питейное заведение неподалеку от храма и там познакомился с молодым парнем, которого зовут Семён Бойко. И этот повольник поведал ему о том, что в городе Туле сохранилось православное христианство, есть патриарх и два епископа. Разумеется, нас это заинтересовало, и мы хотели бы установить связь с братьями по вере и больше узнать о государстве, где правит вера Христова и соблюдаются библейские заповеди. Вчера я лично встречался с Семёном, но он наотрез отказывается сотрудничать с нами. Мы предлагали за его помощь, как проводника к Туле, солидное денежное вознаграждение, а он ссылается на вас и говорит, что не может решать такие вопросы самостоятельно, поскольку дал вам клятву верности.

«Вот же Сеня, вот любитель погулять, — подумал я, — сам лясы под винишко поточил, православных раззадорил, а теперь в кусты, и на меня стрелы перекинул. То‑то он с самого утра в тире под домом сидит и носа оттуда не кажет, хотя я звал его с собой в город съездить, и ранее он никогда не упускал случая на машине покататься да перед барышнями столичными покрасоваться. Подставил он меня, не серьёзно, но всё же».

— И вы, отец Евстафий, хотите, чтобы я приказал ему оказать вам содействие?

— Вопрос так не стоит, поскольку мы понимаем, что церковь и вера православная для вас значат не очень много. Мы хотим нанять вас, Александр, как купца, который ходит в дальние земли и ищет для себя выгоду. Насколько я понимаю, у вас есть спаянная и проверенная дорогой команда, которая этим летом ходила в Дебальцево и дальше, а также опыт переходов по диким землям. Проведите меня и моих молодых учеников к Туле, а Бойко, раз уж он всё равно подчиняется вам, будет в этом походе проводником.

— К сожалению, это невозможно.

— Но почему? Поверьте, мы в состоянии заплатить за ваши услуги. И это будет очень приличная сумма. Скажите, сколько вы хотите?

— Дело не в деньгах. Все дороги перекрыты сектой сатанистов, отец Евстафий. А обходные пути слишком неудобны и не менее опасны, чем прямые, и даже если бы я согласился, то пройти к Туле всё равно не смог бы. Возможно, со временем что‑то изменится, а пока не надо тешить себя пустыми надеждами. Данное предложение я не приму.

Священник озадачился, с полминуты помолчал и выдал:

— Вы не хотите нам помочь, потому что не верите в Спасителя и питаете неприязнь к христианству?

— Чушь! Вопросы веры меня не интересуют. А вот сохранность моих людей — да. Поймите, я вас не обманываю. Мне нет в том никакого интереса — ни духовного, ни финансового. Просто шансы пройти минимальны.

— Но они есть?

— Конечно.

— Раз так, то мы найдём других проводников, и всё равно я дойду до Тулы, увижу патриарха Русской православной церкви и получу его благословение на духовный подвиг.

— Желаю удачи. Однако будьте осторожны, и если попадётесь сектантам, то не раз вспомните мои слова и пожалеете, что потянули на смерть своих молодых послушников, которые больше пригодились бы здесь.

— С нами Бог! — Евстафий порывисто встал и направился к двери, у которой на мгновение замер, обернулся, хотел ещё что‑то сказать, но удержался и вышел.

Вот и поговорили. Незваный гость покинул мой дом, а я направился в стрелковый тир, где и нашёл болтуна, который находка для шпиона. Сеня, поджав под себя ноги, сидел на небольшом коврике и, разложив перед собой на промасленной плащ‑палатке разобранный ПКМ, занимался его чисткой. С недавних пор я стал опасаться нападения, и в доме кроме штатного водителя всегда находилась тройка бойцов из моего отряда. В этом районе города тихо и бандиты не шалят, но всё же излишняя предосторожность не повредит. Пока состав этой тройки был неизменен: Сеня, Лист и Сало.

— Привет, Мечник. — Бойко помахал рукой, в которой был зажат кусок грязной ветоши.

— Угу, — пробурчал я и сел на небольшую табуретку рядом с ним. — Ко мне тут святоша один заходил.

— Евстафий? — Сеня поднял голову и обеспокоенно посмотрел на меня.

— Он самый.

— И чего он хотел?

— А ты не догадываешься, Сеня? Сначала разговоры про свою родину в питейном заведении заводишь, а потом со священниками разговариваешь, и я об этом узнаю, только когда местный настоятель ко мне самолично приходит. Непорядок, Сеня, так быть не должно.

— Да я этому сначала никакого внимания не придал, а потом уже как‑то не сложилось переговорить. Думал, что всё обойдётся.

— Хм! — усмехнулся я. — Думал он. Думать надо меньше, а оглядываться и делиться с командиром новостями — больше.

— Ладно, проехали.

— Пока нет, Сеня, не проехали. Ты с этим Евстафием много общался?

— Один раз только, вчера. Он сначала про Тулу расспрашивал, а это ведь не тайна какая. Вот я и давай байки травить, а Евстафий угощал за свой счёт, так целый вечер и просидели. Потом он предложение сделал, за пятьсот конфов его самого и ещё десять человек молодых послушников провести к границам туляков. Деньги очень хорошие, спору нет, но я отказался, не те это люди, с которыми можно к цели пройти.

— И как тебе этот настоятель показался?

— Это опасный человек, Мечник. Он как сатанисты. Те фанатики, и этот подвижник, который веру свою воскресить хочет, такой же. Ведь ни подготовки нет, ни здоровья, а всё же попрётся на север да там и сгинёт.

— Вот и я так подумал, и тоже ему отказал. — Посмотрев на ПКМ перед Бойко, я спросил: — А почему ты пулемёт чистишь, а не Лист?

Сеня шмыгнул носом:

— В карты проиграл, вот за него и делаю всю грязную работу. Сейчас ствол отдраю, а потом Лист сам пулемёту ещё раз полную разборку сделает.

— Видать, времени у вас свободного много, раз на карты его выкраиваете. Придётся напрячь вас чем‑нибудь серьёзным, чтобы дурака не валяли.

И только я это сказал, как появились два закадычных друга: Сало, за последнее время вновь отъевшийся и теперь напоминавший бульдога, и весело улыбающийся, довольный жизнью Лист. Пока с ними посидел, потом пообедал, провёл некоторое время за книгой по истории первобытных обществ и в который уже раз за день навестил сына, которому стало полегче, и он заснул. Жена постоянно находилась с ним рядом и не оставляла под присмотром няньки дольше чем на пять минут. Хорошая она мать и супруга, и в этом мне повезло. Как говорилось в одном старом фильме, «что ещё надо, чтобы достойно встретить старость?». Впрочем, до старости ещё далеко, а пенсий у нас в стране пока не ввели, так что надо идти работать.

Настроение улучшилось, и я всё же засел за свой ноутбук в кабинете и начал страницу за страницей просматривать показания Балана, который выкладывал о своём ублюдском обществе всё, что только знал. Час шёл за часом, и отвалился я от стола только в районе восьми вечера.

Накинул на себя толстый тулуп и вышел прогуляться во двор. Мне было необходимо пройтись и утрясти всё то, что я сейчас пропустил через себя. На улице с тёмного неба сыплет мягкий снежок. Он ложится на асфальт и приятно хрустит под ногами. Принципиально не люблю зиму, но такую тихую погоду уважаю. Думается без напряжения, а в душе появляется какая‑то непонятная лёгкость, которая смывает всю черноту и осадок, оставшиеся после прочтения показаний пятого иерарха.

Итак, что же можно сказать про Внуков Зари? Не очень много, но не так уж и мало.

Ещё до пришествия чумы в Харькове существовала антикультовая секта «Судный день» — развлечение для богатых мальчиков и девочек, которые искали острых ощущений, проводили ночи на кладбище, резали кошечек, рисовали пентаграммы и пели гимны собственного сочинения, посвящённые Сатане. И вот этот самый Судный день, коего они ожидали с таким трепетом, всё же настал. А у них на этот случай имелся весьма просторный бункер за городом. И как только в СМИ прошла информация, что чума выкашивает город Нью‑Йорк, двадцать человек живо собрались у своего убежища и там затихарились. Три с лишним года они просидели безвылазно в своём бункере, а что есть закрытое помещение и долговременная изоляция в нём, объяснять не надо. Это такой удар по психике, какой мало кто выдержит. И у тех, кто сидел в этом подвале, крышу снесло напрочь, и они сами себя убедили, что это именно они призвали чуму. Так закончилась игра, и начался путь Внуков Зари.

Из подвала сектанты вылезли в 2017 году, их было пятнадцать человек, как говорил Балан, двое умерли сами, а троих ритуально схарчили за ересь. Разумеется, для того, чтобы покорить мир, такого количества людей явно не хватало. Но их было достаточно, чтобы среди выживших собрать тех, кто был готов им поверить и пойти за лидерами туда, куда им укажут. Своей базой Внуки Зари сделали элитный дачный посёлок на окраине Харькова, в котором они прятались. И началось то, что происходило на Земле десятки тысяч раз до того, — создание нового племенного сообщества. Есть уверенные в себе и в своих силах лидеры, есть база, есть опустевший и наполовину выгоревший город неподалёку, а главное, имеется Цель всей жизни. Вперёд! Мир перед нами — и он будет наш! Примерно такие слова сказал тогдашний лидер сатанистов по кличке Ариох, и процесс пошёл.

А что из всего этого получилось, я мог наблюдать самолично. Существует один руководящий клан, Звёздный, во главе с десятью иерархами и двенадцать подчиненных, в каждом из которых по три иерарха. В каждом клане от восьми до десяти тысяч человек, не считая рабов, и у каждого своя цель, своя структура и своя специализация. Звёздные руководят, занимаются планированием, идеологией и шпионажем, а остальные, не останавливаясь и не ослабляя натиск, ведут войну против других поселений. На Луганск, Донецк и Дебальцево идут Ромбы: Красные, Зелёные и Фиолетовые, в общей сложности около пяти тысяч воинов. На Полтаву и Днепропетровск наступают Углы: Синие, Белые и Коричневые, пять с половиной тысяч бойцов. На Сумы двигаются Квадраты: Чёрные, Пустые и Жёлтые, четыре тысячи вояк. Воронеж и Дон достались Кругам: Золотым, Серым и Голубым, восемь с половиной тысяч самых отъявленных головорезов.

Конечно, вооружение у противника, а именно так я относился к сектантам, в большинстве своём самое примитивное, более девяноста процентов воинов вооружены холодным оружием, но это компенсируется отличной военной подготовкой и фанатизмом. Что им могут противопоставить Восточная Украина и Донское Царство? Очень немногое, в основном городские дружины да наёмников, и только в Дебальцеве, где мой тесть Кара уже вступил в первые боестолкновения с Внуками Зари, они должны получить достойный отпор. Хотя загадывать не надо, в этой жизни всякое случается, и даже такой опытный и грамотный командир, как Буров, далеко не гений стратегии и тактики. А значит, мне и моему непосредственному начальству остаётся только ждать развития событий и наблюдать за ними со стороны.

Меня больше волновало, почему Симаков не желает вмешиваться в эту проблему. Как ни крути, а вражеская шпионская сеть уже закрепляется на территории Конфедерации, и, даже несмотря на показания Балана, ни одного вражеского подсыла так выловить и не удалось. Ведь должен диктатор понимать, что рано или поздно, но нам придётся воевать с этими сектантами. Впрочем, наверняка у него есть на то свои причины, и одна из них — это то, что города на Украине и поселения вокруг Шахт — возможные будущие конкуренты нашего государственного образования. Поэтому посылать свои регулярные войска к ним на помощь диктатору попросту невыгодно, да и кроме Дебальцева об этом никто не просил. Эх, как бы нам это потом не аукнулось! Но, с другой стороны, мы и так только недавно из войны на несколько фронтов вылезли, и стране необходим хотя бы кратковременный отдых.

Сам не заметил, как проходил по двору полчаса и протоптал в снегу широкую тропу метров пятьдесят по длине. Хмыкнув, отправился на покой — принял душ и упал на кровать подле своей ласковой жёнушки.

— Саша, что тебя тревожит? — Она повернулась ко мне.

— Не обращай внимания, ничего серьёзного. Немного о торговле думка, немного о политике и совсем чуть о скором Новом годе.

— Вот как, — она состроила обиженное лицо, — нет бы обо мне подумал и о сыне.

— Ну что ты, милая? Про вас я не думаю, я вами живу, и мне совсем не важен мир, если в нём не будет вас.

— Не верю, — улыбнулась Мара и сделала вид, что хочет встать.

— А я докажу. — Мои руки обхватили её горячее и согревшееся в постели тело, а губы прижались к её губам, заскользили по груди и снова вернулись к губам.

Она подалась всем своим телом ко мне и еле слышно застонала. В предвкушении от предстоящей любовной игры, отрешившись от мира, я начал снимать с жены тонкую ночную рубашку, и в этот момент зазвонил телефон.

Облом! Причём облом полнейший, и от таких стрессов за несколько лет можно стать полным импотентом. Нет, всё же придётся и второй телефонный аппарат перенести в кабинет.

Мара поправила свою ночнушку и, чмокнув меня в губы, сказала:

— Иди уже, всё равно, если телефон зазвонил, то покоя не будет.

— Я скоро вернусь. — Накинув халат, я помчался к аппарату, который стоял в углу спальни, и всеми нехорошими словами вспомнил Калугу, который наверняка поймал воришку Юргена и спешил доложить об этом. — Да, Мечников у аппарата. — Я прижал трубку к уху.

— Саня, — раздался в динамике голос Ерёменко, которого я никак не ожидал услышать в такое время. — Тревога! Поднимай своих орлов и жди сигнала на выдвижение к столице.

— Что случилось?

— Замок Симаковых обстреляли из миномётов. Есть жертвы. Что и как, пока неясно. Но сам президент не пострадал.

— Это Беловы?

— Не похоже на них. Всё! Будь на связи и разворачивай радиостанцию. Если что, я на твоих воинов рассчитываю.

Ерёменко положил трубку, и связь прервалась. Я повернулся к Маре:

— В столице неспокойно. Игоря на руки, прислугу с собой — и в подвал.

Не говоря ни слова, без криков и расспросов, жена быстро оделась и убежала в детскую комнату. Великолепная женщина, настоящая дочь своих родителей, а точнее, папаши.

Мне необходимо было связаться с базой. Однако телефон зазвонил сам. В этот раз на связь вышел тот, кого я и ожидал, Калуга, доложивший о благополучном возвращении воинов в Гвардейское и поимке вора. Он порадовал меня, а я «обрадовал» его тревогой. Разговор наш был коротким и чётким. Телефонная трубка смолкает, и я иду готовиться к возможному нападению врагов или иной какой пакости.

Глава 18. Кубанская Конфедерация. Невинномысск. 11.01.2063

В особняк Ерёменко меня вызвали в семь часов утра. У ворот встретился с Астаховым, и в дом нашего начальника мы направились вместе. Входим, и с порога нас встречают люди из симаковского клана, обыскивают и только после этого пропускают внутрь.

Мы в кабинете. Негласный шеф нашего отдела дальней разведки при ГБ Илья Симаков, с обмотанной бинтами головой, одетый в самую обычную армейскую горку, сидит за столом полковника Ерёменко. Сам глава отдела стоит от него метрах в трёх у окна, а наследник диктатора, постукивая ладонью по столешнице, то ли спрашивал, то ли констатировал факты:

— Как могло случиться, что враг совершил диверсию в столице?! Не понимаю этого. Где наша хваленая госбезопасность, которую все вокруг так боятся и уважают за профессионализм?! Почему оплошали войска быстрого реагирования?! Почему диверсантов не схватили ещё при переходе границы?! Как они попали в столицу?! Чёрт знает что происходит, а мы врагу ничего противопоставить не можем!

— Успокойся. — Ерёменко подошёл к парню, навис над ним всем своим массивным телом и слегка встряхнул за плечи. Илья как‑то сразу сник, а полковник открыл небольшой шкафчик, стоящий рядом со столом, и достал из него бутылку водки и фужер. До краев наполнив ёмкость прозрачной жидкостью, он поставил фужер перед Ильей и потребовал: — Пей!

Симаков одним махом влил в себя граммов двести пятьдесят водочки, поморщился, прижал к губам тыльную сторону правой ладони, и вскоре универсальный русский антидепрессант подействовал. Илья успокоился, лицо его приобрёло более осмысленное выражение, и он сказал:

— Мля! Впервые со мной такое, что смерть так рядом прошла. Ещё бы один залп этих грёбаных миномётов — и всё, прощай мир живых и да здравствует загробная жизнь, самая лучшая и спокойная жизнь из всех возможных! Что‑то я раскис, и хорошо ещё, что отец моей слабости не видел.

— Откуда миномёты стреляли? — спросил Ерёменко.

— С левого берега Кубани, от Верхнекраснодарского переката.

— Там ведь в охране взвод бойцов из ВБР стоит. Куда же они смотрели?

— Все мертвы, их ножами в первых сумерках порезали. Четыре поста по берегу стояло, и ни один тревогу поднять не успел, хотя там всё просто сделано, по кнопке ударил — и ракета в небо.

— Кто это был, уже выяснили?

— Предварительно, это старые знакомцы Мечника и Астаха. — Илья посмотрел на нас с капитаном, не встревающих в разговор родственников и начальников и скромно ожидающих, чем в связи с обстрелом замка Симаковых нас озадачат.

— Как это определили?

— Да и думать нечего, на стенке каждого поста пентаграмма красуется, кровью нарисованная, и у каждого погибшего солдата на щеке метка маркером — маленькая чёрная звёздочка.

— Миномёты нашли?

— Да, они их забрать и не пытались, отстреляли из четырёх стодвадцаток по десять мин, встали на лыжи и в сторону Горячего Ключа ушли. За ними в погоню почти полтысячи солдат рвануло, да из населённых пунктов по маршруту их следования группы перехвата вышли. Однако дальше болота начинаются и лес, так что, если вы правы насчёт подготовки вражеских диверсантов, а так оно, скорее всего, и есть, шансов поймать этих гадов не так уж и много.

— Сколько их было?

— По следам семнадцать человек насчитали. Нормальная группа глубинной разведки.

— А как они миномёты к берегу доставили?

— На самодельных санях. — Илья почесал свою опалённую огнём светлую бородку и добавил: — Эти минометы две недели назад были похищены в расположении Каратянской территориальной роты, которая на перевале Шаумяна стоит. Там тот же почерк, что и в этой операции: три охранника с перерезанными глотками, правда, знаков тогда сектанты не малевали. Видимо, не хотели, чтобы мы насторожились. Одно мне непонятно, почему именно обстрел, а не снайпер или ещё какая гадость.

— Ну, это как раз таки ясно. Запугивают и хотят показать, что даже у себя дома мы не в безопасности. — Полковник подошёл к окну и посмотрел во двор. Не оборачиваясь, он спросил Илью: — Что требуется от нашего отдела? Ты ведь не просто так с утра пораньше приехал?

— Конечно, — согласился Симаков, — не на водку заехал и не за успокоением. Отец хочет крови этих сектантов и нападения им не простит. Он не хотел в войну с харьковчанами всерьёз ввязываться, а тут они сами удар нанесли. Весной на Дон будет отправлена гвардия, Первая и Четвёртая бригады под командованием Крапивина. Этот корпус должен перекрыть границу, и если донцам потребуется помощь, то гвардия пойдёт на Шахты. Однако на Украину наши войска лезть не будут, и в тех краях работать будете вы.

— Почему не ГБ?

— Нечего, пусть шпионов на родной земле вылавливают, а то совсем расслабились. Чёрные погоны нацепили — и герои, а как до дела дошло, то и не почесались. Вы — отдел дальней разведки, так что вам и карты в руки.

— Когда начинать работу по Украине?

— С сегодняшнего дня. Что потребуется, обращайтесь напрямую. Оружие, боеприпасы, деньги и транспорт — всё будет. Астахов. — Илья посмотрел на капитана.

— Да? — откликнулся тот.

— Готовь свой отряд и через три дня выдвигайся на Ейск. Там погрузитесь на баржи, и они твой отряд переправят в Таганрог, где сейчас рота наших морпехов стоит. Твоя задача проста: пройти от этого города до Дебальцева и подробно разведать зимнюю дорогу. Нас интересует, в каком она состоянии по этому времени года, пройдут ли большие обозы и можно ли по ней перебросить тяжёлую бронетехнику.

— Понял, — отозвался Астахов.

— Так. Теперь Мечник. — Симаков обратился ко мне. — Твоя задача более простая и в то же время более сложная. Выйдешь на связь с Карой, допуск в радиоцентр тебе выпишут, и узнаешь, что ему нужно, чтобы дальше вести военную кампанию против сектантов. Сейчас дела у него обстоят не очень хорошо. За конец осени и декабрь Буров потерял двести сорок бойцов да треть боезапаса извёл. В общем, предварительно до весны ты пока в тылу и будешь обеспечивать заявки Кары. Ну а там — по обстоятельствам.

— Ясно. — Я кивнул, и мы с Астаховым отправились выполнять поставленную перед нами задачу.

Капитан занялся планированием своего зимнего похода от берега Азовского моря до Дебальцева, а я отправился домой. В полдень доставили пропуск в столичный радиоцентр, способный принимать и передавать радиосигналы на дальние расстояния. Медлить я не стал и спустя час был в нужном мне месте, расположился в неудобном продавленном кресле, на голову надел наушники, взял в руках микрофон с тангеткой — нажимаешь, пошёл сигнал, отпускаешь — прекращение передачи. Местный радист, приземистый широкоплечий мужичок с папироской в зубах, всё мне показал и объяснил, после чего вызвал базу наёмников Бурова, и вскоре я услышал простуженный голос тестя.

— Кто на связи? — спросил Кара.

— Мечник, — ответил я.

— Ты был прав, Саня, — без всяких приветствий наёмник перешёл к делу, а это означало только одно, что дела его обстояли плохо, — сектанты вояками оказались нешуточными, таких я ещё не встречал.

— Что у вас?

— Было три серьёзных боестолкновения, и в каждом мы получили триндюлей. Сейчас закрепились у городских стен и время от времени обстреливаем окрестные леса. На большее нас не хватает, а вылазки успеха не приносят. Эти сволочи словно чуют каждый наш шаг, мы влево, а они вправо, мы делаем рывок вперёд, а они уже у нас в тылу. Пока снег не выпал, ещё ничего, мои разведчики с ними на равных в лесу были, а как замело, так мы и проигрывать стали. У сектантов все бойцы на лыжах, а у меня, сам понимаешь, народ к ним не приучен.

— Кара, что с потерями?

— Почти треть личного состава выведена из строя, половина раненых, а остальные мертвы.

— Ты как, договор свой выполнишь до конца?

Некоторое время в наушниках было слышно только потрескивание статических атмосферных разрядов, с полминуты Буров думал и ответил:

— Да, договор выполню полностью и даже более того — по окончании контракта с Конфедерацией хочу здесь остаться. Слишком уж мне эти Внуки Зари насолили. Называй это как хочешь — уязвлённое самолюбие или озлобленность, а пока я их не уделаю, никуда отсюда не уйду.

— Кара, расскажи, как бои шли? Какова тактика противника?

— Началось всё, как и раньше. Обстрелы из леса и перекрытие дорог. Мы выдвинулись из города, пошли по открытой местности, дозоры ничего подозрительного не заметили, и тут — хлоп, три фугаса вдоль дороги и одновременный подрыв. В первом же бою полсотни человек потерял. После этого рассредоточил подразделения, и месяц прошёл нормально, мы их вполне спокойно по лесам гоняли, а они нас из луков обстреливали. Только первый снег выпал, они нам и устроили… Три недели назад плотно обложили две роты, которые на самых дальних позициях стояли, и мне с большими потерями и расходом боеприпасов удалось их деблокировать и к городу оттянуть. Последний бой был три дня назад. Невдалеке от города появился небольшой отряд, который от Стаханова пришёл, и с ними пленные из этого поселения. Ты знаешь, я всякого повидал и к чужой смерти равнодушен. Но когда они на снегу непонятные узоры расчертили и притянули какой‑то перевернутый крест с козлиной башкой на нём, да под этим своим символом стали людей резать, то и меня проняло. Такой изощрённости в пытках ни у кого никогда я не видел. Хотел по‑простому из миномётов весь этот бесовский шабаш накрыть. Однако местные жители и градоначальник попросили выручить стахановцев. Уступил им, вывел отряд в поле, решил отбить пленников, да не всё так просто. Сектанты людьми прикрылись, оттянулись к лесу, и снова то же самое, что и до этого. Мы с дружинниками на конях в поле, обстреливаем лес из пушек, миномётов и пулемётов, а они нас из чащобы стрелами закидывают.

— Значит, Стаханов пал?

— Наверное. Ни одного пленника мы так и не освободили, а устойчивой радиосвязи с этим поселением у Дебальцево и раньше не было.

— Как дальше с этими фанатиками воевать думаешь?

— Дождусь весны и попробую сам к ним в гости сходить, как ваш отряд. Сейчас оборона — это проигрыш. Мы делаем то, чего хотят они, и поодиночке они нас всех передавят, поселение за поселением, а лет через пяток и к вашим границам выйдут. — Буров прервался и сам спросил: — У вас что? Почему ты на связь вышел, а не штатный координатор? Что‑то серьёзное?

— Да, у нас тоже не всё ладно. Подробности тебе шифром к вечеру сбросят. Мне говорили, что и так нормально, дикари наш разговор прослушать не смогут, но всё же лучше в чём‑то остеречься. Скажу так: эти Внуки Зари и к нам добрались. Обстреляли столичный замок Симакова, и мне приказано тебе всячески содействовать и помогать. Что тебе нужно для весеннего похода?

— Боеприпасов побольше, мины и гранаты. Всё как обычно. Это по снабжению, и подробный список у ваших гэбистов лежит. Главное, Саня, люди нужны. Чем скорее, тем лучше.

— Сколько?

— Тысячу стволов, — выпалил Кара, — и качество бойцов меня не сильно интересует. Сможешь организовать поднаём воинов?

Теперь уже задумался я. Набрать за месяц‑полтора тысячу наёмников — это проблема. Но опыт в этих делах у меня уже есть, и связи среди вольного люда, шатающегося по нашему пограничью, тоже имеются. И, прикинув что и как, я решил, что вопрос решаем, и ответил Бурову согласием…

Прошли две недели, а вражеских диверсантов полностью так и не смогли уничтожить. Пятеро сектантов оторвались от погони и ушли в сторону бывшего Кавказского государственного заповедника. Конечно, поиски этих недобитков продолжались, и работали по ним самые лучшие специалисты. Однако в том, что их смогут изловить, я сомневался. Да и не на них надо было лучших следователей и офицеров кидать, а на то, чтобы вскрыть тех, кто им помогал. Не диверсанты основная проблема, а шпионская сеть, окопавшаяся у нас под боком. Именно она наиболее опасна, так как поставляла и продолжает поставлять противнику информацию, и именно шпионы обеспечивали проникновение вражеских бойцов на территорию страны. Впрочем, этим занимаются иные службы, а моё дело иное.

Всё это время я был занят тем, что собирал караван для Кары. Кажется, чепуха: закупи за государственный счёт боеприпасы и амуницию, тем более что везде полное содействие. Но список был слишком большим, и не всё, что Буров просил, имелось на армейских складах, так что четырнадцать дней — это я ещё быстро сработал. Наконец заказ тестя был полностью готов и груз отправился на Ейск. Оттуда оружие и боеприпасы переправят в Таганрог, который вновь, как и встарь, стал важным стратегическим пунктом. Там всё это добро будет ожидать наемников, которые сопроводят груз к Дебальцеву.

Дальше предстояло навербовать людей. В сопровождении трёх джипов и всех пяти грузовиков я вновь отправился на окраину Конфедерации в город Невинномысск, где находился Игнач с пятёркой своих пластунов. Казаки там уже десять дней, агитируют съехавшихся в поселение на зимовку вольных бродяг вступать в армию Кары. Как сообщал Игнач, люди есть, а потому я еду туда с грузовиками, дабы можно было сразу забрать рекрутов.

Джип шёл с трудом. Дорога плохая, хорошо ещё, что недавно трассу расчищали. А то бы пришлось к Невинномысску на поезде ехать. Мой водитель, Тугарин, чуть раскосый широкоскулый мужик лет тридцати, включил радио и начал крутить ручку настройки.

— Думаешь, что‑то будет? — спросил я его.

— В прошлый раз, когда мы с вами приезжали, вышку ставили и говорили, что местное вещание восстановят. Оно у них только года три как прекратилось, а до того от самой чумы всё время работало.

— Ну, поищи, тем более что ехать километров десять осталось.

Да, кому чего. Кому заботы, а кому и радио. Вспомнился мой предыдущий приезд в Невинномысск, когда я набирал бойцов в свой отряд. Не совсем вовремя я тогда приехал. Повольники из Ставрополья только начинали сходиться в этот город с населением в восемнадцать тысяч жителей летом и около двадцати пяти — по зиме. Почему такой разброс? Я тоже поначалу удивлялся, а потом узнал, что и как, и всё стало более‑менее понятно. После того как у нас было объявлено о создании Конфедерации и появилось государство, в это поселение, до чумы бывшее крупным узловым центром, к которому сходились дороги на Кавказ, Кубань и Ставрополь, собрались все, кому новая власть была не по нутру. Не враги и не друзья, а так, опасающиеся.

Поначалу ничего, беглецы и эмигранты жили как и все люди в одичавших районах России. Однако позже, лет двадцать назад, когда у нас промышленность восстанавливаться стала, а КОФ боеприпасы начал выпускать, в этот анклав пришли изменения. И Невинномысск превратился в место сбора и отдыха вольных бродяг, которых в Конфедерацию не пускали, но которые желали с выгодой продать свою добычу и прикупить патронов. Ещё позже здесь даже что‑то вроде наёмной гильдии основали, через которую любой вольный стрелок или просто лихой парень, желающий подзаработать деньжат, мог получить заказ. А теперь это поселение в составе нашего государства, которому оставлен статус вольного города, так что в жизни местного общества практически ничего не изменилось. Летом это обычный пограничный городок. А чуть мороз ударил — курорт и база отдыха для людей кочевого образа жизни, мародёров, наемников, а порой и промышляющих на территории слабозаселённого Ставрополья разбойников.

Один из моих бойцов как‑то сказал, что это кусочек Дикого Запада. Но я вестерны смотрел и скажу прямо: куда там этому самому Западу до наших реалий! Думаю, что любой суперковбой, пройдись он по одному из посёлков нашего фронтира, уже через полчаса был бы босой, с вывернутыми карманами или вообще раздетый и, возможно, с толстой дубовой колодкой на шее. У нас не Запад, а Восток, так что все бывает гораздо быстрее, круче и жёстче.

— Есть, поймал! — раздался радостный крик Тугарина. — Ай, молодцы! Всё же наладили вещание, теперь не так скучно будет.

В динамике раздался треск, и приятный женский голосок сообщил, что для своих друзей, настоящих крутых мужиков из Невинки, сержант Игнач из станицы Кавказской заказывает песню. И этот же голос добавил, что Игнач ждёт всех желающих пострелять и повоевать за деньги сегодня вечером возле трактира «Стрижамент», где и будет производиться подписание контрактов на службу в наёмном отряде знаменитого Кары.

Заиграла одна из старых мелодий. Тугарин, услышавший рекламу наших пластунов, хмыкнул. А я подумал о том, что будет интересно посмотреть, сколько людей соберётся вечером возле трактира «Стрижамент», в котором до прихода в город воинских частей Конфедерации заседала местная Гильдия наёмников.

Вскоре моё любопытство было удовлетворено, поскольку наша автоколонна подъехала к городским воротам. Я предъявил охранявшим въезд территориалам сопроводительные бумаги, и мы направились в город. Около десяти минут автоколонна петляла по кривым улочкам, и наконец машины остановились на стоянке рядом с широким и приземистым двухэтажным зданием. Это и был тот самый знаменитый трактир для наёмников и повольников, и именно здесь нас уже ожидал Игнач со своими пластунами.

— Привет, Игнач! — Я сел напротив сержанта, который примостился в самом светлом, просторном и, следовательно, почётном углу заведения. — Рассказывай, как у тебя дела обстоят.

— Салют, Мечник! — Крепкое рукопожатие. — Нам сколько бойцов для Кары надо набрать?

— Ты ведь знаешь. Тысячу стволов.

— Нормально. Значит, в три дня управимся.

— Не может быть! — Я не поверил и цыкнул языком. — Максимум, сколько наберём, сотен пять, и это если повезёт.

— Давай поспорим? — Игнач подался над столом чуть вперёд, видать, его на азарт пробило.

— А давай! — согласился я. — На что спорим?

— Ну, — казак почесал затылок, — если ты выиграешь, то я на тебя полгода бесплатно работаю. А если за трое суток мы наберём тысячу стволов, то ты мне на такой же срок жалованье удваиваешь.

— Согласен.

В победе я был уверен, поскольку считал, что здесь такое количество бойцов не набрать. Да, вольных и рисковых людей в городе много. Но воинов среди них — процентов пять, не больше, по крайней мере, в прошлый свой приезд в эти края я видел, что всё обстоит именно так. Однако я ошибался, и уже через шестьдесят часов был подписан тысячный контракт. Я проиграл, но дело было сделано, и для меня это основное.

Глава 19. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 16.01.2063

— Фамилия, имя, отчество, позывной, — уставшим и монотонным голосом спрашивает очередного претендента расположившийся за соседним столом пластун из казаков Игнача.

— Петренко Семён Павлович, — отвечает ему невысокий, но плотный дядя лет сорока в длинной кожаной тужурке и чёрном танковом шлеме. — Позывной Петруха Броневик.

Я сижу позади этого стола в тени, никуда не спеша попиваю свежее пивко и наблюдаю за происходящим.

— Что умеешь?

— Стреляю хорошо, профессионально владею ножом и саблей, неплохой рукопашник и немного вожу машину.

— Как со здоровьем?

— Пока не жалуюсь.

— С контрактом ознакомлен?

— Да, на входе прочитал. Читать умею, пишу с трудом.

— В курсе, где служить придётся?

— Объяснили, и я не против. Кара — человек в наших краях известный, и на деньги никого пока не кидал.

Казак окидывает наёмника пристальным, оценивающим взглядом, протягивает картонную бирку с номером 706 и кивает на улицу:

— Покажешь Игначу, он проверит, чего ты стоишь, и только после этого подписание контракта. — Пластун вписывает Петренко в свои бумаги, отмечает номер бирки, выданной наёмнику, и выкрикивает в зал: — Следующий!

Один соискатель уходит, и к столу подходит другой, что необычно — женщина, да ещё и очень эффектная. Стройная платиновая блондинка с ясно‑голубыми глазами и весьма приятными чертами лица. Красивая баба лет двадцати пяти, но суровая, одета в чёрную кожаную куртку с непонятной нашивкой перекрещенных мечей на левом рукаве и в потёртые джинсы, а на стройных длинных ногах — сапоги до колен. Всё это дополняется АКСу за плечами, кобурой под курткой и финкой в красивых узорчатых ножнах на широком поясе. Странно, что её, как всех присутствующих, на входе не разоружили. Непорядок. Но видимо, хозяин трактира знал, что делал, так как охранники заведения, три здоровенных шкафа с бандитскими рожами, спокойно стоят у дверей и не суетятся.

Казак окидывает женщину пытливым взглядом, хмыкает и начинается прежний опрос:

— Фамилия, имя, отчество, позывной?

— Лида Белая. — При ответе женщины я вижу, что у неё не хватает пары передних зубов. — Позывной Лида.

«Да уж, видать, помотала судьба красавицу, которая наёмничеством промышляет», — думаю я, а казак продолжает:

— Что умеешь?

— Всё умею. — Белая горделиво вскидывает подбородок вверх, пластун снова хмыкает, а она, ощерившись, подаётся вперёд и спрашивает его: — Что тебя так развеселило?

— Порядок! — Писарь миролюбиво приподнимает перед собой ладони рук. — Это я о своём задумался. Обидеть не хотел. Продолжаем. Как со здоровьем?

— Хорошо.

— С контрактом ознакомлена?

— Да.

— Где служить придётся, в курсе?

— Да.

Запись в бумагах, наёмнице передается бирка с номером 707, и она выходит во внутренний двор трактира. За ней в очереди уже следующий боец стоит. Косматый и бородатый «индеец» лет за тридцать с косым рваным шрамом на правой щеке. Одет в камуфляжную куртку на меху, на голове небольшая каракулевая папаха, а на ногах стоптанные армейские берцы. Самый обычный абрек с гор, вот только черты лица его мне знакомы, присматриваюсь и узнаю своего сослуживца Исмаила Ахмедова, с которым пять лет в одной роте прослужил. Уж кого‑кого, а этого я завсегда узнаю, как бы его жизнь ни била и какие бы отметины на лице ни ставила. Хотя, конечно, узнать его тяжело, да и не виделись мы с отставным сержантом уже три года.

Идёт стандартный опрос. Исмаил Ахмедов назвался Ахмедом Исмаиловым, позывной у него незатейливый — Горец. Желает заключить контракт, всё умеет, куда едет — знает, с условиями договора ознакомлен. Писарь хочет сделать запись и передать Исмаилу бирку, но щелчком пальцев я останавливаю его. Казак и бывший сержант поворачиваются ко мне, а я повышаю голос и говорю:

— Наёмник, подойди, поговорим.

Это не вызывает удивления и не является чем‑то необычным, за сегодняшний день от общего стола я отзывал уже девятнадцать человек. Бойцы для Кары — это самые обычные наёмники, но были среди этой массы людей и исключительные экземпляры, а таких я хотел бы видеть на службе у себя. Подобными собеседованиями за вчерашний и сегодняшний дни, просеивая контингент будущих буровских бойцов, я уже семнадцать воинов к себе в отряд завербовал. Все как один — профи, но перед тем как принять решение, я с каждым не менее получаса разговоры вёл об их славном и не очень боевом пути.

Пластун подзывает следующего рекрута. А Исмаил идёт ко мне и садится напротив.

— Привет, Исмаил‑ага. — Мой голос тих, и нас вряд ли кто сможет услышать.

— Здравствуй, Мечник. — Адыгеец спокоен и уравновешен, говорит так же, как и я, негромко, почти полушёпотом.

— Рад видеть тебя, братан. Какими ветрами сюда занесло?

— По радио голос Игнача услышал и решил, что пора в большой мир возвращаться. Я тебя своим появлением не подставляю?

— Нет, всё ровно. Чем я могу тебе помочь и чего ты хочешь?

— Есть интерес на Украину смотаться, в отряд к Каре. Там меня преследовать не станут, так что относись ко мне как к обычному наёмнику.

— А может, у меня в отряде останешься? За прошедшие годы ты сильно изменился, и борода, и шрам на щеке, да и искать тебя перестали, так как в государстве проблем других хватает.

— А это возможно?

— Да, и мне это видится так: ты будешь постоянно находиться на нашей базе в Гвардейском. И на тебя ляжет тренировка бойцов моего отряда. В посёлке люди надёжные и неболтливые, левых граждан нет, а у тебя, как я слышал, в родной Адыгее девушка была. Так что остепенись, поставь домик, заведи хозяйство и живи спокойно.

— Согласен.

— Вот и отлично. Пиво будешь?

— Лучше кофе.

— Кофе? — удивился я.

— Ага, кофе. Здесь один предприниматель из дубовых желудей и цикория вполне неплохой кофе делает. Обратись к бармену, у них должен быть.

— Попробуем. — Я заказал пару чашек горячего тёмного напитка, который действительно по вкусу напоминал кофе, и спросил: — Как жил все эти годы, Исмаил?

— Относительно неплохо. После того как Гене Симакову глотку перехватил, окопался в отдалённом горном ауле на территории Алании, сошёлся с одной вдовушкой приятной и занимался охотой. Так целый год прожил, а потом что‑то затосковал, вышел к Пятигорску и почти два года наёмничал. Ходил с торговыми караванами на Зеленокумск, Степное и даже с отрядом поисковиков за Ачикулак забредал. Такого в Ногайской степи насмотрелся, что ну ее к чертям, такую жизнь, какой там люди живут. К цивилизации захотелось вернуться, думал, на Одессу пойти или ещё куда, а тут — предложение у Кары послужить. Как услышал объявление, так и решил, что кто‑то из наших парней рядом.

— Ногайская степь, говоришь. Хм! И что такого там может быть, чего мы раньше не знали?

Исмаил помедлил, нахмурился и сказал:

— Сложно объяснить, Мечник. Это всё видеть надо. Ты ведь «беспределов» помнишь?

— Конечно, моя первая военная кампания, такое не забывается.

— Вот и там что‑то похожее. Люди меняются и превращаются в животин, ведомых только инстинктом. С виду — обычные человеки, работают, укрепляют свои поселения, мародёрствуют, охотятся, а психика изменена. Например, есть одно небольшое поселение невдалеке от Каспия. Там живут фермеры, всего пять семей по двадцать душ в каждой. Отцы трахают дочерей малолетних, а потом отдают их братьям попользоваться. И это норма, Мечник. Это самое обычное положение дел в тех краях, и этим занимается не кто‑то один и не извращенец какой‑то, а все подряд. Родился нормальный ребёнок — это уродство, а принесла девка калеку, от кровосмешения родившегося, так это благословение неба. Я случайно туда забрёл, в одиночку, и еле ноги унёс. Эти твари меня каким‑то зельем сонным опоить хотели. На автомат и снаряжение моё позарились и за это грохнуть хотели. И хорошо ещё, что я сразу беду прочуял и слинять успел, а то бы всё, там бы мне и пришёл конец.

— Ну, жив, и слава богам. А моральных уродов и у нас хватает. Где‑то больше, где‑то меньше, но они есть везде и всегда.

— А ещё собаки, — продолжил Исмаил и машинально почесал шрам на щеке. — Такие твари умные, что не всякий человек с ними сравнится.

— Какие собаки?

В этом месте разговора я несколько напрягся и заинтересовался всерьёз, поскольку одна из пропавших экспедиций, которую ГБ в прошлом году посылала одновременно с нами, шла через Ставропольский край к Астрахани и последним своим сообщением извещала о необычайно умных собаках, которые окружают их караван. Потом я собирал информацию по этой теме, и наёмники, работающие на меня, говорили, что дальше к востоку есть стаи диких псов, с которыми бороться трудней, чем с людьми. Честно сказать, я им не очень‑то и верил и списывал всё услышанное от них на каких‑нибудь дикарей, типа «беспределов», а собак считал обычными хорошо тренированными боевыми псами. Однако Исмаилу я доверял крепко, и, если он помянул собак, значит, это действительно что‑то необычное.

— Понимаешь, Саня, они очень сообразительные, оружия не боятся и понимают, что это такое, а когда атакуют, то действуют, как в бою. Они, — он на секунду запнулся, — как мы.

— В смысле?

— Собаки живут и взаимодействуют друг с другом точно так же, как и мы. Кое‑что я в этом понимаю, по молодости сам собак охотничьих на продажу выращивал и на кабана готовил, и эти четвероногие от прирученных отличаются точно так же, как человек от обезьяны. Есть семьи, есть вожаки, есть племя, а когда в пределах их территории объявляются люди, они моментально собираются в стаи, которые напоминают боевые подразделения. Один отряд отвлекает, второй атакует, третий осуществляет дальний дозор, а четвёртый перехватывает беглецов и перекрывает пути к отступлению. Это необычно, и это похоже на людей. Нас в отряде, в котором я тогда ходил, полсотни стволов было, все парни лихие, настоящие джигиты, а к людям вышли только трое. Одна из них — Лида Белая, что передо мной к столу подходила. Кстати, очень хороший боец и авторитетный лидер, рекомендую, и если к себе её возьмешь, не пожалеешь.

— Да, всё странно, Исмаил, люди стали как звери. А животные, наоборот, ведут себя как люди. Чем это объяснить и как понять, не знаю. Ладно, ещё поговорим на эту тему более подробно, а что касается девушки, то надо подумать. Раз она лидер, то что же торопится Невинку покинуть?

— У неё конфликт с одной крутой бандой из Ставрополя. Надо сваливать, а куда — вопрос из вопросов. На Кавказ? Даже и думать не надо, сам знаешь, что там женщин‑воинов не бывает. В Конфедерацию? Она не гражданин государства, а без паспорта на Кубани долго не протянешь. Дальше Невинномысска её не пропустят, а на взятку денег много надо, так что остаётся либо под кого‑то ложиться, либо в степь уходить. И для неё запись в отряд Кары — самое настоящее спасение и решение всех проблем. Однако если мне веришь, то и ей поверь, такие люди редкость и добро помнят.

— Подумаю над этим, — заверил я Исмаила, — и надеюсь, что ты не из жалости или личных чувств за неё ручаешься.

— Э‑э‑э, нет! С такой женщиной личных отношений мне не надо, — усмехнулся Исмаил‑ага. — А вот то, что она очень хороший боец‑универсал и отличный товарищ, знаю очень хорошо.

На этом наш разговор закончился. Исмаил отправился за своими вещами, которые у него хранились в гостинице неподалеку, а я вызвал на разговор Лиду Белую…

На следующий день отправка наёмников. На железнодорожную станцию Невинномысска прибыл заказанный мной эшелон. Воинов загрузили в вагоны и под охраной солдат территориальных войск отправили в Ейск. Мне же оставалось собрать свой отряд и двигаться автоколонной обратно в Краснодар. Что можно сказать? Съездил не зря. Приказ командования был выполнен, и тысяча бойцов, готовых повоевать за денежку в отряде Кары, была набрана. Опять‑таки я встретил старого камрада, на которого могу положиться в трудную минуту, и дополнительно нанял в своё подразделение сорок три хороших бойца, в том числе и знаменитую Лиду, которой только зубы вставить — и будет женщина‑мечта. Конечно, не без своих тараканов в голове подруга, но красивая и, как говорит Исмаил, смертельно опасная мадам. Такая в моём отряде не помешает, и есть уже пара задумок, как найти применение её талантам и красоте.

По приезде в столицу я сразу же отправился к Ерёменко. Сделал начальнику доклад о проделанной работе и думал, что какое‑то время смогу спокойно заниматься своими делами. Однако не тут‑то было — покой нам только снится.

Покивав на мой доклад и порадовавшись тому, что нашёлся Исмаил‑ага, полковник огорошил меня неприятной новостью:

— Отряд Астахова разбит.

— Как разбит?!

— Ты ведь знаешь, что ему поручили разведать зимнюю дорогу на Дебальцево?

— Да. Задачу ему при мне нарезали.

— Вот он и отправился со своими бойцами её выполнять. В Таганроге его отряд высадился нормально и десятого января на санях выдвинулся на север. Матвеев Курган прошли нормально, а на развалинах Снежного, в двух переходах от Дебальцева, их сектанты встретили.

— И что?

— А ничего, сотня спецназовцев столкнулась с тремя сотнями Внуков Зари и, потеряв шестьдесят человек, драпанула обратно к морю.

— Нехило… — протянул я.

— Вот и я так думаю. — Полковник закурил папироску, и по его кабинету расплылись клубы ароматного табачного дыма. — Подробности пока не выяснены, выжившие бойцы ещё в пути, но ясно одно — без боя к Дебальцеву не пройти. Поэтому решено, что с пополнением для Кары и санным обозом пойду я, а твой отряд со мной как усиление.

— Ну, ты обрадовал, командир… Сказать нечего.

— А тут и не надо ничего говорить, лейтенант. Есть приказ, и мы его выполним, тем более что мне давно пора самому на врага посмотреть.

— Когда выдвигаться?

— Через три дня надо быть в Ейске. Сани, возницы и снаряжение, которые Кара заказывал, уже на том берегу моря, а мы переправимся с наёмниками. В Таганроге дождёмся возвращения отряда Астахова, передохнём денёк‑другой, пока его бойцы в норму придут, и двинемся в путь.

— Значит, всё как в старые добрые времена, командир, — проводка каравана и спецназ в охране?

— Да, Саня, вспомним старое. Предложения какие‑нибудь есть?

Подумав пару минут, я начал излагать:

— Надо наёмников перед походом вооружить и на роты разбить.

— Само собой, и для этого всё готово.

— Нужны дополнительные силы в помощь, миномётная батарея или группа огневой поддержки.

— Этого не будет. Я уже просил, и мне отказали. Для такого путешествия слишком расточительным посчитали.

— Может быть, кого‑то другого об услуге попросить, например Семёнова? Я точно знаю, что у него на КОФе есть миномёты и хорошие артиллерийские расчёты к ним.

— Попросить можно, и нам не откажут, вот только услугу потом отрабатывать придётся, так что надо самим проводку каравана обеспечить. Тем более что ты сам сказал, что бойцов для Кары навербовал хороших, да и твои орлы не слабаки, а сплошь испытанные воины. Думаю, справимся с этим делом и к весне уже дома будем.

— Эх, хорошо бы, командир. Вот только с сектантами ни в чём нельзя быть уверенным.

— Ничего, Саня. Прорвёмся.

Таким было моё прибытие в столицу, и такой разговор состоялся между мной и полковником Ерёменко. И в отпущенные мне на подготовку двое суток я практически не спал, собирал и снаряжал отряд к походу в зимних условиях. После этого ехал домой и вместо отдыха занимался текущими вопросами по хозяйству. Впереди была ещё одна опасная для жизни и здоровья дорога, но снова рядом со мной будут комбат и верные боевые товарищи. Не хочется отправляться в это путешествие, не лежит к нему сердце. Однако страха не было. И ко всему, что должно было произойти, я относился предельно просто. Это всего лишь очередная работа, которая должна быть выполнена, и не более того.

Глава 20. Украина. Окрестности Снежного. 1.02.2063

— Дорога идёт через лес и пересекает несколько глубоких оврагов, — доложил один из моих разведчиков, Буза, наёмник из Невинки, пожилой, но тем не менее ещё очень крепкий дядька с отвислыми седыми усами. — Мы посмотрели, всё тихо. Однако тишина слишком тревожная, вроде бы всё как обычно, но что‑то не так. Лично я такое место обошёл бы стороной.

— Что скажешь, капитан? — Ерёменко повернулся к Астахову.

— В прошлый раз этот лес прошли без проблем. А сам бой только за ним случился, на окраине Снежного, — ответил он.

— Саня, — полковник кивнул мне, — а ты что думаешь?

Оглядев тёмную кромку леса, через который шла выходящая к развалинам городка Снежный дорога, я высказал своё мнение:

— В лесу наверняка сектанты есть, может, и не много, но разведчики по‑любому сидят. Больно уж место удобное, мимо не пройти, а укрыться есть где. По карте здесь уклон идёт. Командир, разреши, я со своим отрядом ночью в лес схожу? Весь обоз по дороге двинется, а мы в стороне от колонны пойдём и, если что, ударим сектантам в тыл.

— А если их там слишком много окажется и придётся в ночь повоевать?

— Мы осторожно, командир, аки барсы, пройдём на мягких лапах, так что и не заметят. Будет большой отряд, отступим, а малый — уделаем и проход на завтра расчистим.

— Действуй! — согласился с моим планом полковник и скомандовал остановку на ночлег.

Весь наш громоздкий обоз из груженных боеприпасами, медикаментами и продовольствием ста сорока семи саней стал разворачиваться и становиться в круг. Так мы делали каждый вечер с самого выхода из Таганрога. Опасность может поджидать везде, и пример отряда Астахова, который потерял более половины своего личного состава в одном только боестолкновении, всегда перед глазами.

Караван останавливается на открытом месте. Пространство перед лесом чистое, сейчас сани сомкнутся, возницы займутся лошадьми, а три сводных батальона наёмников отработают учебное отражение вражеской атаки, разобьют сектора обстрела, определятся с действиями по тревоге и начнут ставить свои палатки. Всё не в первый раз делается, мы в пути уже целую неделю, свои обязанности народ знает неплохо, и люди уже привыкли к тому, как происходит ежевечерняя остановка на ночлег. Возницы, понятно, люди гражданские, ещё не совсем понимают, куда мы идём. А в наёмниках я был уверен, хорошие и испытанные суровой жизнью бойцы. И просто так они сектантам в руки не дадутся. Правда, вооружение у них не очень, у каждого или карабин, или «калаш» только с одним боекомплектом да парочка гранат. Но для таких сорвиголов и это немало. Впрочем, чего они в бою стоят, ещё предстоит узнать, ведь как ни рассчитывай свой путь, а мимо занятого противником Снежного не пройдёшь. Да и в Дебальцево придётся прорываться силой оружия, а значит, по‑любому будет бой.

Я направляюсь к своему отряду, неполной сотне воинов, которых взял в этот поход, и ко мне подходят сержанты, командиры временных взводов, как я их назначил. Это Игнач, Исмаил‑ага, пожелавший вновь повоевать под началом Ерёменко, и Лида Белая, действительно оказавшаяся весьма хорошим бойцом, авторитетным в среде наёмников лидером и неплохим командиром. Они стали в круг, а я достал из планшетки распечатку карты, которая у меня имелась, и начал постановку задачи:

— Значит, так, господа сержанты. Сейчас разбиваем лагерь и делаем то же самое, что и остальные. А когда окончательно стемнеет, уходим назад по дороге, идём два километра и по широкой дуге возвращаемся назад, обходим это поле и двигаемся в лес. Есть вариант, что нам в этой чащобе готовят горячую встречу, и хорошо ещё, что снег неглубокий, так что в случае боя мы сможем с лыжниками на равных побегать. В общем, заходим в лес и продвигаемся вдоль дороги. Если в лесу засада, принимаем бой. А если никого нет, то останавливаемся на ночёвку. Поутру обоз пойдёт дальше, а мы вроде правого бокового дозора будем. Как поняли?

— Ясно, — отвечает Игнач.

— Понятно, — вторит ему Исмаил.

— Сколько боеприпасов брать и за сколько времени лес пройдём? — спрашивает Лида и теребит свою финку.

— На пулемёт — по тысяче патронов, на автомат — по пятнадцать магазинов, сухпай на сутки, вещи оставляем здесь. Лес не слишком обширный, так что за один световой день его пройдём.

— Хорошо, — кивает блондинка, и сержанты расходятся по своим взводам.

Проходит два часа, лагерь живёт своей обычной жизнью, варится каша, дымится в кружках настой или чай, люди ведут беседы за жизнь, всхрапывают кони, а мы выходим с его тыльной стороны и двигаемся по заранее намеченному маршруту. Впереди сводная группа самых лучших следопытов и ходоков — два наёмника, три пластуна и пять гвардейцев. Слева и справа от них, с отступом метров в двадцать — тридцать, идут отряды Игнача и Исмаила. В центре — два радиста, два посыльных, Сеня Бойко и я. Позади нас наёмники Лиды Белой. Своеобразное построение для меня немного непривычное, но для движения ротой или подразделением более крупного состава — то, что надо. Командир и связь под охраной, все на виду, и в боевой порядок можно быстро развернуться.

Спускается морозец, не сильный, не более минус семи‑восьми градусов, снег под ногами хрустит, люди сопят, и из их ртов вырывается парок. Идём час, второй, третий и около полуночи, оставив лагерь, еле видимый по отсветам костров километрах в четырёх по левую руку, входим в лес, который на фоне белого заснеженного поля выделяется тёмной и устрашающей громадой. Здесь скорость нашего движения сильно снижается — двигаться надо осторожно, а тут ещё и снег, и ветки, и буреломы, и тьма хоть глаз выколи. Однако ничего. Мы люди ко всякому привычные, а торопиться нам особо некуда, два километра в час одолели, и это хорошо. В лесу тишина, и только мелкие зверьки, то ли белки, то ли куницы, скачут по веткам и говорят о том, что здесь есть жизнь.

— Чи‑чи‑чи! — еле слышно доносится ко мне от передового дозора.

Весь наш отряд останавливается, и вскоре появляется Буза. Он наклоняется ко мне и шепчет:

— Есть! Метров триста от нас — противник, четыре группки. Сидят в овражке и возле костров греются. Что делать?

— Сколько их?

— Десятков шесть, почти все молодёжь, бывалых вояк не более пяти, и все сидят отдельно. Нас пока не почуяли, но по следам получается, что они постоянные обходы своего лагеря делают, так что вскоре нас засекут.

— Связист, доклад полковнику! Посыльные, взводных сюда! — командую я.

Радист начинает вызывать Ерёменко, а посыльные исчезают во тьме. Снова рядом со мной командиры подразделений, дышат ртами, видать, торопились на зов, горят предстоящим боем и чуют его. Это хорошо, это правильно, так и должно быть. Тем временем на связь вышел полковник, который разрешил вступить в бой и на всякий случай выдвинул к лесу бойцов Астахова с сотней наёмников. И если нам придётся туго, они рванутся вперёд и постараются оказать нам поддержку.

— Игнач, обходишь овраг слева и заходишь от дороги, там наверняка караул стоит. Исмаил, ты с гвардейцами рядом, атакуем сверху. Лида, ты с наёмниками обходишь с тыла. Начинаем через десять минут. Вперёд!

Сержанты разбегаются по своим подразделениям. Ко мне подтягиваются гвардейцы, пластуны идут слева, а наёмники обходят справа. Проходят отведённые на сосредоточение и подготовку минуты. Пора! Я встаю и направляюсь вперёд, передо мной следопыты, а по бокам гвардейцы. На ходу готовлю к бою свой «абакан», подгон Ерёменко, который запомнил, как я с таким стволом в Нальчике воевал, отщёлкиваю предохранитель и передёргиваю затвор. Тут же вокруг раздаётся такое же клацанье. И у меня мелькает мысль, что в морозной лесной тишине звук разносится далеко, и нас могут услышать расслабившиеся на отдыхе в овраге перед нами сектанты. Но это чепуха, и даже если нас услышат, то поздно, сектантам не успеть выбраться в лес.

Тах! Тах! — гулким эхом меж деревьями понеслись первые отзвуки одиночных выстрелов, которые доносятся слева. Значит, пластуны уже вступили в бой, и, скорее всего, они напоролись на вражеский караул.

— Прибавили ходу! — подгоняю я гвардейцев и сам перехожу на бег.

Мы торопимся. Я несусь вперёд настолько быстро, насколько могу. И чуть было не падаю в овраг, который совершенно неожиданно оказывается прямо передо мной. Внизу суетятся вражеские воины, которые собираются в десятки и готовятся идти на помощь своим дозорным. Однако поздно, ребятки! Вы не успели!

Я падаю за ствол старого ясеня, растущего на самом обрыве, становлюсь на одно колено — приклад в плечо, готов к бою, выхватываю глазом первую ясно видимую в отсветах костра цель и плавно тяну за спусковой крючок. Из ствола «абакана» вырывается огонь, и десятки пуль проносятся по телам сектантов, кромсают их на части, вырывают куски мяса и пробивают черепа. Одновременно со мной огонь открывают гвардейцы и следопыты. Стена огня проходит по дну оврага и сметает всё живое. И кажется, что бой идёт по всему лесу. Но, опустошив магазин, я прислушиваюсь. Нет. Стрельба только здесь, но в ночном заснеженном лесу звуки обманчивы, они отражаются от деревьев и порой приходят совсем не с той стороны, с какой их ожидаешь.

Осматриваю овраг, гвардейцы, как всегда, сработали чисто, боеготовых врагов не осталось, и только несколько раненых валяются подле костров. Слева и справа стрельба тоже затихает, и группы, оставив на выходе свои дозоры, начинают спускаться вниз. С одной стороны к кострам подходят пластуны, а с другой — наёмники. А что касается меня, то я не расслабляюсь и внимательно наблюдаю за всем происходящим.

Вот к одному из костров подходит высокий казак, хочет подхватить ещё живого врага, у которого пулями перебиты ноги. И кажется, что сектант не в состоянии оказать сопротивления, он тихо постанывает, на губах — кровавая пена. Однако, когда наш боец оказывается рядом, вражеский воин отталкивается всем телом от пропитанной его кровью земли и пытается дотянуться до него ножом. Не смог! Наши воины знают, с кем дело имеют, а потому всегда настороже. Сектант, совсем ещё молодой парень с красными ромбами на щеках, всхлипывает, перекатывается на спину, что‑то шепчет и резко проводит клинком по своей шее. Подобное происходит со всеми, и только один из раненых, солидный мужик в меховом тулупчике, сдрейфил и не покончил жизнь самоубийством. И для нас это хорошо, будет с кем поговорить.

Седобородый пожилой пленник сидит подле так и не потухшего костра. Он с ненавистью оглядывает наших воинов, стискивает зубы и, вырвав из тулупа кусок подкладки, прижимает её к простреленному боку. Я, присев напротив него, кивнул на трупы молодых бойцов из клана Красных Ромбов и спросил:

— А ты чего к Сыну Зари не торопишься?

— Я что, дурак, что ли? — Он скалится на меня, словно волк, и жёлтые, давно не чищенные зубы отблескивают в свете огня. — Нет, я не фанатик, а работаю за твёрдый оклад в золоте.

— И кто ты таков?

— Инструктор военной школы Красных Ромбов Бальтазар.

— А реальная фамилия?

— Валентин Супонев.

— Сотрудничать будешь?

— Да, — хрипит он и сплёвывает на окровавленный снег сгусток запёкшейся крови.

— Сколько вас в лесу, какова задача и что творится дальше по дороге?

— В лесу только этот отряд был. Хотели ваш обоз накрыть, пощипать и отойти. Задача стояла приостановить ваше продвижение и дождаться подкреплений со стороны Донецка. Никто не думал, что после того, как ваш спецназ под Снежным сделали, вы так нахально к Дебальцеву попрётесь, потому и заслон такой несерьёзный. Дальше по дороге чисто, до самого Дебальцево никого.

— Сколько вас всего в этих местах?

— Точно не знаю, но в треугольнике Донецк — Дебальцево — Луганск около пяти тысяч воинов наберётся.

— А возле самого Дебальцево?

— Сотен семь, все из Красных Ромбов.

— Как к сектантам попал и почему на них работаешь?

— Так сложилось, — пожал он плечами и поморщился. — Был в банде. А потом банда превратилась в клан и стала подчиняться Звёздным. Идти было некуда, стал готовить молодёжь, этих, — кивок на убитых вражеских воинов, которых обыскивали мои бойцы, — я два года воспитывал.

— Это был их первый боевой выход?

— Да, первый. Сам ведь видишь, под контролем инструкторов работали.

— Что же вы так подставились, от дороги только в двух километрах расположились и дальних дозоров вокруг не выставили?

— Не я решал, старшим над всей группой Икат был, вон он лежит. — Кивок в сторону щуплого мужичка, которого сейчас вытаскивали из костерка, куда он ногами упал. — А я говорил ему, что надо поберечься. Козёл! Сука рваная! Из‑за него все попали!

— Что с поселением в Стаханово?

— Не знаю.

— Врёшь, гнида.

Инструктор схватился за бок и прошипел:

— Начальник, дай пару минут передохнуть. А потом, клянусь, как маме родной, всё, что знаю, расскажу.

— Ладно, отдохни чуток.

Я отошёл, и ко мне подбежал Игнач. Пластун оглядел место побоища и сказал:

— Мечник, двое ушли!

— Как так?

— На подходе мы с караульными столкнулись, у них пара карабинов была. Задавили их быстро, но двое успели уйти. Мои за ними вслед пошли, но не догнали, вёрткие, гады, и бегуны хорошие.

— Ну и фиг с ними! Потери есть?

— Нет, у меня без потерь.

— Стой! — позади нас раздался громкий вскрик одного из наёмников, и, обернувшись, я увидел раненого инструктора, который, словно дикая кошка, так же ловко и быстро, карабкался по покрытой корневищами стенке оврага.

Бойцы отряда вскинули оружие, а я выкрикнул:

— Стрелять только по ногам!

Поздно. Один из гвардейцев короткой очередью срезал беглеца и, повернувшись ко мне, только виновато пожал плечами:

— Извиняй, Мечник, привычка.

— А‑а‑а! — махнул я рукой, тут хоть ругайся, хоть нет — бесполезно.

У меня под началом не территориалы, а бойцы иного сорта, которые сначала стреляют, а только потом думают.

Поутру отряд вышел к дороге, я сделал Ерёменко подробный доклад о бое и получил морально‑психологический втык. Сказать нечего, пленника мы не уберегли, а командир — я, и ответственность за это на мне. Всё это вполне ожидаемо, кроме одного. Полковник приказал собрать тела всех погибших сектантов и погрузить их на порожние сани. Зачем? Тогда я этого не знал, но, когда к вечеру караван добрался до окраинных развалин городка Снежного и остановился на ночёвку, кое‑что прояснилось.

Наш обоз находился на месте боя спецназовцев Астахова с противником, и на останках стен, видимо нам в устрашение, висели обдолбанные воронами головы его бойцов. Зрелище мрачное и угнетающее, подобного издевательства над трупами врагов себе никто из наших противников пока не позволял. Даже халифатцы такого не практиковали, хотя никого из попавших к ним в плен не жалели. Да, расстреливали, это было. Но над трупами не глумились.

Наступил вечер. Лагерь был разбит как обычно, и через полчаса должно было стемнеть. Полковник выстроил наёмников и, обратившись к ним, задал только один вопрос:

— Бойцы, кто крови не боится, желает денег подзаработать?

— Я! — раздался хриплый голос из неровного строя.

— И я смогу! — вслед за первым добровольцем вызвался второй.

— А что надо делать?

— Сколько заплатишь?

— Кого покромсать?

Полковник приподнял руку, наёмники затихли, и он произнёс:

— Временным командирам сводных батальонов выделить по три человека из добровольцев на ночные работы, заплачу по одному золотому конфу каждому.

Проходит минут двадцать, и уже в сумерках перед палаткой полковника стоят девять человек, готовых поработать мясниками. Ерёменко отвел их к саням, на которых были свалены замороженные трупы сектантов, дал им какие‑то инструкции и указал на стену пятиэтажного дома, на вершине которого, вбитые на арматурные штыри, торчали головы бойцов капитана Астахова, полёгших здесь. Добровольцы понятливо покивали и в сопровождении спецназовцев, вооружившись фонарями, молотками, топорами и пилами, отправились к руинам указанного дома.

Мне никто ничего не объяснял, а тем, что задумал полковник, я не интересовался. Лёг спать, но ночную тишину то и дело разрывали громкие удары молотков и противный скрежет пил. Так что толком выспаться не получилось, а поутру, чуть только развиднелось и я протёр глаза, на стене пятиэтажки увидел картину, которую за одну ночь сделали наёмники и спецназ Астахова. Она изображала воина Конфедерации с погонами полковника, который попирал ногами чертёнка с обломанным рогом. Красивое изображение, во всю стену, видное издалека и очень убедительное, а выполнено самым обычным углем‑антрацитом. Это ничего, вполне нормальная карикатура. Главное, что привлекало внимание и несколько коробило, это фон вокруг чёртика, который состоял из кусков человеческих тел, приколоченных и привязанных к раскрошившемуся железобетону. Вот, значит, зачем Ерёменко понадобились трупы сектантов.

Завтракать расхотелось, и, наверное, не мне одному, так как караван быстро собрался и вышел на дорогу к Дебальцево. В полдень, перед обеденной остановкой я подошёл к Ерёменко, который угрюмо сидел на широких санях, и спросил:

— Иваныч, зачем такую картину в Снежном оставил?

— А чтоб знали, суки, что на каждую жестокость и издевательство над нашими парнями мы ответим ещё большей жестокостью. Пусть посмотрят на своих соклановцев и десять раз подумают, стоит ли им с нами связываться. Ведь какими бы фанатиками они ни были, но подобное и их проймёт. Пусть злятся и боятся.

— Всё же жёстко получилось.

— Нормально, Саня. Был бы противник стандартный или дикий, этого бы и не было. Но враг у нас непростой, а потому и действовать надо не как всегда. Вот посмотришь, весть о том, что мы сделали, вскоре по всем трём Ромбам разнесётся. И знаешь, что после этого будет?

— Нет.

— Наверняка они все соберутся под Дебальцево и постараются нас уничтожить. Я с Баланом много общался и кое‑что в их психологии понимаю, так что, скорее всего, так и случится.

— И что мы с этого поимеем, если они под Дебальцево сойдутся?

— Во‑первых, прекратится осада Донецка и Луганска, а это сохранённые жизни мирных граждан. Во‑вторых, оттого, что мы издеваемся над их богом, сектанты будут в ярости и кинутся штурмовать город, а это реальный шанс уменьшить их силы. И пусть полностью Ромбов не уничтожим, нам силёнок не хватит, а вот накидать им звиздюлей вполне получится.

— Хм! Может, и так…

Я понимал, что теперь до весны, как я того хотел, домой не попаду. Слишком полковник на сектантов обиделся, и пока он с ними за погибших бойцов не посчитается, в столицу не вернётся, а без него и мне обратной дороги нет. Ну и ладно, пусть так и будет. Дома у меня порядок, за делами есть кому присмотреть, а с сектантами повоевать я не против. Единственное, Чингиза Керимова зря насчёт похода в Румынию обнадёжил. Но это ничего, ещё успеем по морю погулять, и корабли Дунайской флотилии от нас никуда не денутся.

Глава 21. Украина. Дебальцево. 21.02.2063

В пункт назначения, то бишь городок Дебальцево, наш караван прошёл беспрепятственно. Ни одной стрелы из леса, ни одной ловушки, ни одного завала на дороге и ни одного вражеского разведчика в пределах видимости. Странно? Ещё как странно, и вместо успокоения необычное поведение сектантов только вселяло тревогу. Впрочем, такое положение дел озаботило всего нескольких человек во всём караване, а для остальных это было нормой. Как же, такая армия по дороге идёт, наверняка дикари перепугались, обделали от страха свои шерстяные штанишки и разбежались по глухим чащобам. Примерно так думал каждый рядовой наёмник и большинство бойцов нашего отдела дальней разведки.

Встретили нас в Дебальцеве как положено, всеобщей радостью и праздником, хотя в сам город караван не впустили. Что делать, горожане и градоначальник опасались за сохранность своего имущества, а потому гулянка велась сразу в двух местах. Одна проходила в пределах городских стен, на неё были приглашены около полусотни наиболее авторитетных бойцов и командиры, а другая шла в укреплённом лагере Кары, который располагался с восточной стороны города. Всё нормально, люди отгуляли, был праздничный ужин и торжественная речь, нападения не случилось, и пришла пора тягостного для нас ожидания, которое продлилось почти три недели.

В эти дни я жил по строгому распорядку. Подъём. Зарядка с личным составом отряда. Завтрак, а после него до самого полудня — тренинг. Конечно, особо не разгуляешься, за пределы лагеря мы не высовывались, но и так можно многое освоить, тем более что развалин вокруг нового Дебальцево хватает.

После полудня я отправлялся в домик, где обитало семейство Буровых, и как минимум пару часов проводил в обществе своей родни. И всё бы ничего, это приятно. Вот только для девушек, младших дочерей Кары, молодой мужчина на расстоянии вытянутой руки — это потенциальный кавалер, и то обстоятельство, что я женат на их сестре, для них было не минусом, а дополнительным плюсом. «О, времена, о, нравы!» — воскликнул давний поэт. Но в наше время это нормально.

В общем, посмотрел я на эти движения и решил на время прекратить свои визиты к Буровым. Пока я примерный семьянин, что есть, то есть, и жене не изменяю. Но когда рядом симпатичные девчонки, которые совсем не против покувыркаться на чём‑то мягком, это серьёзное испытание для психики любого нормального мужика. Так что подальше от соблазнов и побольше заниматься делами. Решение принято и обжалованию не подлежит.

Итак, сидим мы в обороне и противника не наблюдаем. Кажется, а чего нам опасаться? У Кары теперь опять полторы тысячи бойцов, есть миномёты, несколько орудий и два БТР. В городе триста пятьдесят дружинников и почти тысяча ополченцев, опять же с миномётами. Да и нас, воинов ОДР, полторы сотни профессионалов. Должны отбиться от этого зимнего наступления, если оно всё же случится, дождаться середины весны, когда Внуки Зари вернутся в Харьков, и отправиться в обратный путь. Местный градоначальник улыбается, горожане расслабились, а наёмники начинают по мелочи на службу забивать. Посмотрел Буров на эту порочную практику и принял решение послать по окрестным лесам разведку.

В поиск вышли те, кого не жалко: сформированная из залётчиков разведгруппа наёмников и местные поисковики, которых всё так же возглавлял их лидер Зиновий. В ночь выдвинулось тридцать хорошо вооружённых и отлично подготовленных бойцов. Минули сутки. Ждём их возвращения или хоть какого‑то сигнала. Но ничего. Тишина. Наступает следующее утро, и в двух километрах от укреплений, прямо на дороге, по которой пришёл караван, обнаружились вкопанные в щебень деревянные колы, а на них головы наших разведчиков, всех до единого. Вот так вот! Пошли бойцы в лес, а ни одного выстрела сделать не сумели, их повязали и с пытками прикончили.

Такая вот обманчивая тишина, и сложилось впечатление, что караван в Дебальцево пропустили специально, дабы не вылавливать нас потом по лесам. Паршивая ситуация, в которой чувствуешь себя мышкой, которую загнали в нору. Вроде бы безопасно, а наружу не выберешься, коты схарчат. А тут ещё меня стали одолевать нехорошие предчувствия, и я решил серьёзно переговорить с Ерёменко, который практически не спал и после гибели разведчиков ходил мрачнее тучи. Тем более что из города приходил один из поисковиков покойного Зиновия и рассказал кое‑что интересное.

Головы разведчиков сняли в полдень, похоронили к вечеру, и я направился в палатку к полковнику, который в это время сидел возле небольшой походной печурки и чистил свой «стечкин».

— Привет, Иваныч, — обратился я к полковнику, подкинул под себя полипропиленовый коврик, поджал ноги и уселся напротив.

— Виделись уже, — пробурчал он. — Чего пришёл?

— Чуйка у меня нездоровая, Иваныч.

— Как у собаки, которая всё понимает, а ничего сказать не может?

— Точно так.

— Не у тебя одного, и сегодня ты уже пятый, кто с такими словами подходит. Были бы обычные бойцы, на мандраж бы списал. А так все воины опытные, — не одно сражение прошли. Есть над чем подумать, и, видимо, опасность совсем рядом. — Ерёменко собрал свой «стечкин», обтёр чёрный ствол тряпочкой, убрал пистолет в кобуру и спросил: — Ты что‑то узнал, Саня?

— Да. Ко мне один из поисковиков подходил и на ушко шепнул, что от города в лес ведёт старый и заброшенный канализационный коллектор, и прошлой ночью там было какое‑то непонятное шевеление. Он хотел Приходько доложиться, но тот его даже не принял, сунулся к дружинникам, а ему сказали, что он паникёр, а шум в коллекторе от крыс или бродячей собаки, которая туда упала.

— И он считает, что это сектанты?

— Да.

— А ну‑ка, пойдём в город сходим, посмотрим, что там и как. — Полковник поднялся на ноги, и в этот момент до нашего слуха донеслись отдалённые звуки выстрелов.

— Чёрт! Опоздали! — выкрикнул я и рванулся на улицу.

Следом выскочил Ерёменко, на миг замер и громко прокричал:

— Тревога! В ружьё! Нападение с тыла!

Мои бойцы были готовы, и всего через несколько минут, покинув лагерь Кары, с передовой группой я подходил к воротам дебальцевского поселения, высоким трёх метровым перегородкам из стальных плит. Где‑то в самом городке кипела жаркая схватка, кто‑то заполошно стрелял, кто‑то кричал, и мы торопились как могли. Однако поздно мы спохватились, на воротах уже шёл бой, и, судя по звукам борьбы да отчаянным выкрикам, дружинники схватку проигрывали и не могли отвлечься на то, чтобы открыть нам проход.

— Ищите шесты и брёвна! — разнёсся в вечерних сумерках мой голос.

Воины сноровисто разбежались вокруг и, к счастью для нас, через пару минут отыскали необходимый материал, с помощью которого стали взбираться на стену. Полминуты — и первая пятёрка бойцов на вершине. Ещё полминуты — и следом за ними поднялась вторая пятёрка. Вовремя, мои воины успели выручить растерявшихся дружинников и смогли отбить натиск сектантов.

Вскоре весь мой отряд был за городскими стенами. Но помощи ждать было неоткуда. Дикари перешли в наступление на лагерь Кары, и наёмникам было не до городских боёв. Так мало того, ещё ворота открыть не получалось, вражеские вояки подорвали под ними гранату, и стальные плиты, которые разъезжались в стороны на шарнирах, заклинило.

В общем, со мной восемь десятков моих воинов и около десяти дружинников. Позади идёт бой, в городе — резня. В отсветах разгорающихся пожаров я не мог точно определить, сколько сектантов проникло в Дебальцево, но, судя по тому, что городок они захватили за полчаса, никак не менее полутысячи. Требовалось принять решение, и я его принял:

— Вперёд! Захватить окраинные дома и склады под товар! Закрепиться и ждать подмоги! Игнач, за тобой левый фланг! Лида с повольниками — на правый! Исмаил — в центр! — Воины перешли в атаку, а я обернулся к командиру дружинников, невысокому крепышу в рваной телогрейке и с окровавленным лицом: — Сколько вас здесь в живых осталось?

— Шестеро, и все ранены.

— Ворота открыть сможете?

— Постараемся, там металлические ролики слетели, и если их ломами на рельсу вогнать, то можно проход открыть.

— Помощь нужна?

— Нет.

— Работайте, — на бегу бросил я и, перекинув «абакан» на грудь, побежал вслед за гвардейцами.

Поначалу для нас бой складывался хорошо, силы противника были рассредоточены по всему городку, и небольшие группы сектантов уничтожались нами с ходу. Взяли одно здание, второе, третье, попытались продвинуться к бывшему железнодорожному вокзалу, оплоту местной власти, где всё ещё шла стрельба, и с тремя ранеными бойцами снова откатились на окраину. Гадские фанатики имели стрелковое вооружение, видимо захватили городские арсеналы, так что встретили нас не стрелами и метательными дисками, а шквалом пулемётного огня. Стреляли они плохо, не было навыка. Но как работает пулемёт, они понимали очень чётко и патронов не жалели. В итоге мы на окраине, держим восточные ворота и три здания, а что творится вокруг, не очень‑то и понятно. В лагере Кары взвывают миномёты, стрельба и отдалённые звуки рукопашной схватки. В самом Дебальцево жители заперлись в домах и ждут, что же будет дальше. Казарма дружинников и арсенал в руках Внуков Зари, и только городская управа ещё держится.

Так проходит полчаса, дружинники смогли распахнуть одну створку ворот, и к нам на подмогу подошёл Астахов со своими спецназовцами. От него я и узнал, что происходит. Я сидел с группой Исмаила в бывшем торговом складе, который сейчас был пуст. Под светом фонарика я на разбитую ладонь клеил пластырь, и в это время подошёл капитан.

— Что там? — кивнув в сторону лагеря наёмников, спросил я.

— Жопа! Не меньше пяти тысяч Ромбов из разных кланов, атака по всему фронту, и спасло только то, что у Кары минные поля перед позициями были.

— До рукопашной дошло?

— Да, и фанатики до сих пор не отступают. Гады! Закрепились в первой линии обороны, взяли несколько ДШК и теперь скапливаются для следующей атаки. Кара против них бэтээры с пехотой послал, а сектанты тоже не идиотами оказались. Сильно они на нас за Снежное озлились и стянули сюда всё, что у них только есть. Удивляюсь, что они миномёты не притянули или ещё что‑то подобное.

— Это ни к чему. Они дебальцевские батареи захватили, так что если не дураки, а дикари таковыми не являются, то вскоре начнут обстрел лагеря наёмников.

— И что делать будем?

— Как полковник скажет, я к нему посыльного послал, попросил подкреплений и разрешения на серьёзную атаку.

— Кто тут про меня говорит? — в складское помещение вошёл Ерёменко, а вслед за ним показался и один из наёмных командиров, ставший правой рукой Бурова, одессит Остап. Полковник и наёмник расположились рядом, и командир спросил: — Излагай, Саня, какие идеи есть?

— Имеется три первоочередные задачи. Первая: необходимо захватить выход из коллектора, через который сектанты свежих бойцов получают. Вторая: деблокировать городскую управу. Пока она в осаде и Приходько не позвал народ на борьбу, местные жители будут сидеть по домам и в сражение не ввяжутся. Третья — это отбить миномёты, арсенал и казарму дружинников. Как только эти три задачи выполним, так весь бой за нами останется, а нет, тогда через пару часов, когда дикари в контратаку перейдут, кровью умоемся.

— Решено, — одобрил мои слова полковник, — так и поступим.

Вскоре начали подходить наёмники, около трёхсот бойцов, все те, кого Кара смог оттянуть из сражения за свой лагерь. Кроме того, собралось с полсотни местных мужиков и два десятка дружинников.

Звучит команда полковника, и три штурмовых отряда переходят в наступление. Мои бойцы идут к вокзалу, Астахов и местные пробиваются к арсеналу, артиллерийским складам и миномётам, а наёмники взяли на себя основное — блокировку канализационного коллектора.

— Пошевеливаемся, парни! — кричу я, и ответом мне — только топот ног.

Мы проходим через небольшие улочки, пробираемся какими‑то закоулками, и начинается бой. Против нас не менее пяти пулемётов, десятка два автоматов и почти сотня вражеских бойцов.

— Бей! — сквозь огонь и грохот разносится чей‑то дикий рёв, и наш отряд отвечает огнём на огонь.

Со мной рядом только три бойца, все гвардейцы. Мы упираемся в какую‑то хлипкую дверцу. Удар ногой — и она влетает внутрь небольшой жилой комнатки, где полураздетый мужичок с вилами в руках стоит на входе, а два женских голоса подвывают в углу.

— Опусти вилы! Свои! — выкрикиваю я и плечом отталкиваю человека в сторону.

Устремляемся к другой двери, и она выводит нас в тыл к сектантам. На улочке кипит бой, наши воины гранатами задавили вражеские пулемёты, сблизились с противником и вступили в рукопашную. Схватка идёт не на жизнь, а на смерть, повсюду трупы, кровь, дым, но мы одолеваем, ещё чуть, и путь к вокзалу будет пробит.

Однако на помощь к врагам идёт подкрепление, десятка три размалёванных вояк с саблями наголо. Против них стоим мы и, не задумываясь, рассыпаемся вдоль двери, из которой выскочили, и открываем по ним стрельбу. В три длинные очереди опустошаю первый рожок, гвардейцы поддерживают меня, и противник, человек пять — семь, не больше, слаженно откатывается назад. Тем временем бойцы добивают тех, кто преграждал им проход по улочке, и всем отрядом, прикрывая друг друга и держась своих групп, мы движемся дальше.

Не встречая серьёзного сопротивления, мы вышли к зданию бывшего железнодорожного вокзала. Остаётся только пересечь площадь, на которой проводились торговые ярмарки, и местная власть будет освобождена. Один рывок, однако вся площадь простреливается, а несколько десятков местных дружинников, закрепившихся на втором этаже управы, особой поддержки нам оказать не могут. Приходится делить отряд, вновь пробиваться в обход через жилые дома, и снова завязывается ожесточённый ближний бой.

Тёмный проулок, никто не стреляет. Что такое рикошеты в узком и почти замкнутом пространстве, понимают все. Нас три десятка, и врагов столько же. Кто начнёт первым? Никому не хочется умирать, но если мы сейчас не сломаем сектантов, то завтра нам будет тяжело.

— Мочи сучар! — выкрикиваю я и сам не узнаю своего озверевшего голоса.

— А‑а‑а! — поддерживают меня воины, и мы бросаемся на ощетинившихся стальными клинками дикарей.

Первый удар принимаю на автомат. Сталь скребёт по прикладу, рывок, отбрасываю противника назад и наношу резкий удар прикладом в челюсть. Перехватываю «абакан», как дубину, — и пошла гульба. Проходит пара минут, и, круша врагам кости, разбивая их лица кулаками и оружием, пронизывая тела сектантов ножами и штыками, разбрызгивая кровь и выпуская кишки, наш отряд пробивает себе дорогу.

Пространство вокруг расчистилось, проулок пройден, и сектанты в панике бегут. Впервые такое вижу, и для меня это значит очень много. Кто‑то из воинов гонится за ними, кто‑то стреляет им вслед, а я, сопровождаемый своими бойцами, направляюсь в здание управы.

Ожидается ещё один бой — надо очистить первый этаж вокзала. Но здесь врагов нет, они отступили. Сверху во главе со своим командиром Брагиным спускаются уцелевшие дружинники. Их мало, не более трёх десятков, они растеряны, почти все изранены, и радости на лицах не наблюдается. Понимаю, их вина, что враги в родной город проникли, а тут ещё, как выяснилось, и градоначальник погиб.

Занимаем оборону, ждём дальнейших распоряжений от Ерёменко, и вскоре он выходит на связь. Приказ прост: оставить управу на попечение дружины, которая должна собрать подле себя всех жителей, которые могут держать в руках оружие, а самому направляться на помощь наёмникам. Люди Остапа так и не смогли пробиться к коллектору, а к дикарям постоянно подходят подкрепления.

Весь мой отряд в сборе, и снова мы ныряем в темноту улочек и закоулков, снова пробираемся через окраинные трущобы, в которых живёт местный народ, и снова успеваем вовремя. Небольшой пятачок освещён недалеким пожаром, с одной стороны — наёмники, с другой — дикари. Идёт перестрелка, силы противников равны, и в тыл наёмникам ударяет отряд вражеских бойцов. Ещё немного — и люди Кары начнут отступать.

— Смерть упыркам сатанинским! — подняв вверх сжатую в кулак правую руку, выкрикиваю я и указываю в ту сторону, где ведут бой наёмники. — Вперёд, воины! Добьём тварей!

Наши стволы изрыгают огонь, тысячи пуль вспарывают вражеские ряды — и десятки дикарей падают наземь. Видя, как мы выкашиваем врагов, сменив очередной рожок, я выкрикнул нечто нечленораздельное и яростное. В этот миг что‑то первобытное прорвалось из глубин моей души. Я знал, что не погибну, знал, что победа будет за нами, встал в полный рост и помчался на ошеломлённых нашим неожиданным появлением и своими потерями сатанистов. За мной — весь отряд, бывшие гвардейцы, пластуны и повольники, именно в эту ночь ставшие одним целым, без всяких делений на свой — чужой. Приободрившиеся наёмники Остапа тоже перешли в контратаку, и вскоре дело было сделано. Опять страх оказался сильней фанатизма, и вновь дикари побежали.

Встав на одно колено, короткими очередями я стрелял в спины убегавших врагов. Они падали, а я не останавливался, пока не иссяк боезапас. Никакой жалости. Никакого сожаления. Смерть убийцам!

Теперь пришла пора заняться коллектором. Большая часть моего отряда отправилась на зачистку города, а я с пятёркой гвардейцев остался с наёмниками. Бойцы Кары указали нам на выход из канализации, широкую дыру, уходящую чёрным провалом вниз и в эту ночь подорванную зарядом снизу. Только один из наших бойцов неосторожно промелькнул над ним, как снизу прилетело сразу несколько стрел и автоматная очередь. Боец вскинул руки, вскрикнул и упал подле провала.

— Ах так?! — выкрикнул Остап и обернулся к кому‑то из своих: — Петро, ты где?

— Здесь, — рядом с нами появился широкоскулый мордастый паренёк с РПК в руках.

— Где, ты говоришь, масло видел?

— За углом, на складе, перед тем как в атаку пошли. Десять бочек подсолнечника стоит.

— Бери двадцать хлопцев, и живо бочки сюда катите.

— Сделаем! — Петро весело улыбнулся и умчался выполнять приказ.

Не прошло и десяти минут, как первая столитровая бочка оказалась рядом с выходом из коллектора, пробка была выбита, и содержимое полилось вниз. За ней вторая и третья. Вскоре все бочки были опорожнены, и Остап, смотав из кусков дикарской одежды большой ком, намочил его в масле, подпалил и швырнул в темноту. Несколько секунд ничего не происходило, но вот раздалось какое‑то гудение, и из провала вырвался длинный язык пламени. Все, кто стоял поблизости от выхода, резко отскочили в сторону, а внизу раздался истошный вой нескольких десятков людей. Это горели вражеские воины, которые так и не успели вырваться на поверхность и, видимо, не посмели без приказа отступить назад.

Впрочем, предсмертные крики заживо сгорающих людей смолкли быстро. Часть наёмников осталась на месте, заделывать проход на поверхность, а большая часть отправилась в свой лагерь, который всё ещё продолжало штурмовать основное войско дикарей. Я хотел последовать за ними, но появился один из моих посыльных. В западной части города группа Игнача столкнулась с нестандартной ситуацией, и им требовался кто‑то, кто примет ответственное решение. Пришлось топать в совершенно противоположную от лагеря сторону.

Действительно, вопрос возник необычный. Около пятидесяти Внуков Зари забаррикадировались в одном из общинных домов для рабочих, взяли в заложники больше сотни некомбатантов и требовали встречи с кем‑то из командиров. Ну а чем я не командир? Самый настоящий лейтенант ГБ, так что можно и переговорить с новоявленными террористами.

Светает. Низкое приземистое здание, до Хаоса наверняка ремонтные мастерские, а ныне рабочее общежитие. Окон практически нет. Расположение комнат неизвестно. Где держат заложников — неясно. И сколько точно врагов, определить можно только приблизительно. Штурмовать здание бесполезно, мы — не антитеррор, а разведка. Я стою на небольшой площадке перед выбитой дверью, а позади меня весь мой отряд, стволами автоматов и пулемётов цели выискивает.

— Эй! — кричу в сторону общежития. — Кто тут с командиром переговорить хотел?

— А ты кто? — услышал я глухой и несколько скрипучий голос.

— Тот, кто этой ночью не дал вам город захватить.

— Имя назови.

— А не много ли хочешь?

— Боишься?

— Дурак ты, сатанист. Если бы боялся, то не вышел бы на открытое и простреливаемое место. Выходи, и поговорим.

Створки выбитой двери качнулись, и, осторожно ступая по битому стеклу, ко мне вышел вражеский вожак. Среднего роста, широкоплечий и длиннорукий мужчина с фиолетовыми ромбами на обеих щеках. В руках он держал обоюдоострый топор, а на боку висел обрез карабина. Одет стандартно, в какую‑то дублёнку из шкуры и подшитые мехом кожаные штаны, а на ногах что‑то вроде сибирских унт. Он пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я тебя запомнил.

— Хм, — усмехнулся я ему в ответ, — так и я тебя тоже. Говори, что за горожан хочешь?

— Свободный выход из города. Мы берём с собой половину людей и с ними уйдём. Как только окажемся в безопасном месте, всех отпустим.

— Нет, вариант неприемлем. Я даю слово, что ты и твои воины выйдут из города без препятствий, но заложники освобождаются сразу.

— Ты можешь меня обмануть.

— Как и ты меня. Хочешь, поверь на слово, а нет, пусть всё остается как есть. Мы не местные и, хотя нам жителей жаль, всегда сможем оправдаться тем, что отомстили за них. Так что или принимай условия, или не морочь мне голову. Никакого иного варианта не будет.

Вожак подумал и, приняв решение, громко и членораздельно, печатая каждое слово, произнёс:

— Я, военный вождь клана Фиолетовых Ромбов Ига Косец, говорю: мы отпустим заложников, а взамен получим беспрепятственный выход в лес.

Он посмотрел на меня, и я, подражая его словам, так же громко ответил:

— Я, Александр Мечников, говорю: мы получим заложников и выпустим Внуков Зари из города в лес.

Ига Косец удовлетворённо кивнул, скрылся в здании общежития и начал выпускать гражданских. Спустя десять минут все заложники были в безопасности и появились вражеские воины. Внуки Зари настороженно оглядывали моих бойцов, которые взяли их в плотное кольцо и были готовы по команде открыть огонь. Из строя сектантов снова вышел вожак и, горделиво вскинув подбородок, спросил:

— Ты сдержишь своё слово?

Был соблазн прямо здесь и сейчас уничтожить всех дикарей, но я решил, что клятву надо выполнить, и подтвердил договоренность:

— Да, моё слово твёрдое. Как сказал, так и будет.

Колонна вражеских воинов, всё так же в окружении и под присмотром бойцов моего отряда, двинулась к западным воротам. Проходит двадцать пять минут, последний сектант скрывается в лесу, а отряд возвращается в город и продолжает зачистку.

С рассветом сражение прекратилось само собой, Внуки Зари отступили по всем направлениям, и в здании городской управы, в кабинете погибшего Приходько, собрался военный совет. На нём присутствовали Ерёменко, Астахов, Кара, Брагин, новый градоначальник купец Нестеренко и я. Расположились по кругу, лица у всех невесёлые, вроде и победа, да только потерь слишком много, и поражение было очень близко. И хотя сектанты потеряли более полутора тысяч своих бойцов, но и мы, вместе с гражданскими, не меньше.

Первым высказался Нестеренко, круглолицый лысый толстячок лет около сорока, и разговор он начал с претензии в мой адрес:

— Почему дикарей выпустили? Как так? Их необходимо было уничтожить всех до единого.

— Я слово дал и слово сдержал, — ответил я. — Для меня это значит немало. Опять же, разменять больше сотни ваших граждан на полсотни врагов — это невыгодный размен.

— Вы могли постараться отбить их!

— Могли, только зачем нам это? Мы не наёмники, а добровольные помощники, и если завтра нас здесь не будет, то не обессудьте, господин новый градоначальник. Вам жизни спасли, город отстояли, а вы ещё и недовольны. Нехорошо.

— Ладно, — пошёл на попятную Нестеренко, — что случилось, так тому и быть. Сами понимаете, весь на нервах. Треть города выгорела, и больше тысячи людей убито. Миномёты подорваны, и только склад боепитания на воздух не взлетел — спасибо, ваши бойцы, — он кивнул на Астахова, — вовремя подоспели и смогли взрывные устройства обезвредить.

Градоначальник замолчал, и инициативу перехватил Ерёменко:

— Буров, что с потерями?

— Почти четыреста бойцов вместе с тяжелоранеными, оба бэтээра, две пушки и станковые пулемёты, которые в первой линии обороны стояли.

— Брагин? — Полковник посмотрел на командира дружины.

— От дружины только полсотни человек в строю осталось. Могу из ополчения ещё сотню нормальных бойцов набрать, а остальные — мясо, которое надо учить и тренировать.

— Астахов?

— Потерял четверых, всех во время боя за склад с боеприпасами.

— Мечник?

— Семеро насмерть и семеро тяжёлых. Почти все потери на рукопашный бой пришлись.

— Ясно. — Полковник оглядел всех собравшихся, остановил взгляд на новом градоначальнике и спросил: — Как дальше воевать будем?

— Не знаю. — Нестеренко растерянно пожал плечами. — Вы люди военные, вы и решайте. Мне‑то что, я не Приходько, по весне соберусь и в Конфедерацию мигрирую.

Ерёменко еле заметно поморщился и сказал:

— Тогда так. Всех наёмников и их семьи переводим в город. Нечего за стенами торчать. Главным комендантом назначаю себя, и до тех пор, пока враг под стенами, повиноваться мне беспрекословно. Хватит. Воевать, значит, воевать, а кто не согласен, тот может высказаться прямо здесь и сейчас, а после этого или выполняет мои приказания, или к стенке.

Ерёменко всё рассчитал верно, и никто ему не возразил. Нам с Астаховым это ни к чему. Всё понятно. Каре хорошо, за городскими стенами остаток зимы пересидеть лучше, чем на развалинах. Брагин после разгрома дружины в шоке, а Нестеренко — по жизни купец, а не градоначальник, и такой по весне запросто на ПМЖ в Конфедерацию может свалить. Ссориться с полковником ему смысла нет, и он, только кивнув, согласился со всеми условиями моего командира.

На этом совет был окончен, и так прошли ещё одни сутки моей жизни. Не самые лучшие, надо это признать, в отряде есть потери. Однако и не худшие — большинство бойцов уцелело, а сам я по‑прежнему жив и здоров. И это хорошо. Да что там хорошо. Это замечательно! Теперь бы ещё до весны дожить, людей сберечь и домой вернуться, и я буду совершенно счастлив.

Глава 22. Нейтральные территории. Окрестности Матвеева Кургана. 20.04.2063

Выехали на охоту вдвоём — Бойко и я. Захотелось отдохнуть от людей, посидеть на природе у костра, да и Сеня давно со мной о чём‑то серьёзном переговорить хотел. Вижу, что его что‑то гнетёт, а рассказать о своей проблеме он почему‑то не решается. Сегодня караван остановился на большую днёвку, последнюю перед переходом к Таганрогу, вот и решили мы с ним развеяться, заседлали лошадей, вооружились и отправились в недалекий лес.

Нашли водопой, обосновались рядышком, и спустя всего полчаса я подстрелил молодого оленя. Подскочил к зверю, самцу не старше одного года, ножом вспорол ему горло и пустил кровь. После чего отрезал голову, сделал сквозные разрезы на задних ногах и срезал с брюшины два кожаных ремня. Это для того, чтобы было за что животное подвесить. Для разделки всё готово, можно начинать. На пару с Семёном подвесили тушу на дерево. И пока мой напарник разводил костёр и доставал из вьюка походный котёл, я приступил к обработке оленя.

Первым делом отсёк ему гениталии — самец есть самец. Если желчь или мускус из желез попадёт на мясо, оно будет испорчено. Дальше — шкура на ногах подрезается по кругу, рассекается книзу и начинает сниматься. Оттяжка, короткий и точный надрез, ещё оттяжка, и ещё один надрез. Механическая работа, в которой мозг не задействован, а заняты только руки и глаза. Не впервые занимаюсь этим, и оттого, пока работаю, спокойно думаю о своём. И не знаю почему, но все мысли сосредоточились на последнем дне моего пребывания в Дебальцево…

Наступила весна, кланы сектантов снова откатились за Артёмовск, и пришла пора нашим отрядам покинуть Дебальцево. Помощь людям оказали, повоевали, зимний натиск Внуков Зари отбили, и надо домой спешить, там дел накопилось немало, и по семье я соскучился сильно. Завтра отбываем, но перед этим надо попрощаться с тестем, его жёнами и дочерьми, всё же родственники.

В новый двухэтажный домик, в котором теперь жили Буровы, я пришёл как обычно, ровно в полдень. Пообедал в семейном кругу, всем улыбался, был доброжелателен, много шутил, и на чай Кара пригласил меня в отдельную комнату, которую оборудовал как курительную. Он дымит папироской, я попиваю горячий настой из травы, что из Волновахи купцы привозят, всё ничего, на душе спокойно, и тут Буров говорит:

— Не ожидал я, что сектанты отступят. Думал, до последнего нас в осаде держать будут.

— А я, наоборот, считаю, что они поступили вполне логично.

— С чего же?

— А зачем им здесь стоять? Смысла нет, и если они сконцентрируются только на Дебальцево, то в других местах могут не успеть. По зиме город взять и тебя задавить шанс у них был, но фортуна им не улыбнулась, а значит, попробуют в другой раз. Опять‑таки между кланами идёт постоянное соперничество, и если бы Ромбы понесли большие потери, то сам понимаешь, их влияние и престиж в своём сообществе рухнули бы надолго. Это нам на руку, однако Внуки Зари — черти терпеливые. У них расчёты и планы на десятилетия, так что самое интересное ещё впереди. И думается, что теперь сектанты будут потери восполнять, а сюда диверсантов и шпионов пришлют.

— Нехай присылают, встретим как положено, отфильтруем, выявим и вздёрнем на виселицу.

— Хотелось бы, чтобы так и было.

Буров затушил папиросу, подвинулся ко мне поближе и спросил:

— Саня, может быть, останешься?

От таких его слов я чуть не поперхнулся и ответил:

— Нет, Кара, мне дома лучше. Там своё дело имеется, рядом отряд верных людей, и перспективы хорошие впереди маячат.

— Ты подумай. Я ведь не просто так остаться предлагаю, а наследником своим тебя сделать хочу. Здесь можно такое замутить, что твои кубанские перспективы на фоне местных раскладов просто померкнут.

— Да ну, — улыбнулся я ему.

— Не нукай, зятёк. Вы уходите, Нестеренко следом, и главной силой в округе останусь я со своим отрядом. Контракт с вашей Конфедерацией скоро заканчивается, и в этом году я Дебальцево под себя возьму. Справа — Луганск, а слева — Донецк и Макеевка. Если они захотят пережить следующую зиму, то меня признают, да ещё и помогут. Как думаешь, титул Лорд‑Протектор звучит?

— Титул звучит, вот только защищать его тебе вскоре будет не перед кем. Из Дебальцево уже этим летом половина жителей к нам сбежит. В Луганске — то же самое, а донецкие на Днепропетровск посматривают. Тебе можно было бы на Дон двинуться, но там о тебе до сих пор слава недобрая гуляет. Царская гвардия изменника не примет, а без них и все остальные за тобой не пойдут. Нет. Здесь развиться сложно, и единственный шанс удержать территорию этого поселения за собой — это с Симаковым‑старшим сотрудничать и дружить, тянуть с него деньги и припасы, да на этом и жить. Сам по себе не выстоишь.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

— Хм, может быть, что и так, но я всё же рискну.

— Конечно, — пожал я плечами, — никто кроме сектантов не помешает. Кстати, ты в поход на них идти ещё не раздумал?

— Не раздумал, но надо силёнок поднакопить, людей лучше подготовить и только к концу лета выдвигаться. В это время года речушки пересохнут, здесь я леса окрестные выпалю, а сам с большей частью отряда к ним в гости двинусь, да не один, а с друзьями.

— Какими такими друзьями?!

Моё удивление было настолько явным, что Буров рассмеялся. А отсмеявшись, он налил себя настоя, сделал пару больших глотков и ответил:

— У меня друзей, как и врагов, много, а за зиму я связался с командирами наёмных отрядов, которые по черноморским берегам и на Украине промышляют. Предварительно получено согласие трёх наёмных рот из Одессы, одной из Николаева и одной из Туретчины. С вашим президентом всё обговорено, и тех, кто придёт морем, в Таганрог пропустят беспрепятственно.

— Понятно, вторую пиратскую Приморо‑Ахтарскую республику создать хочешь, только на суше?

— А вот здесь ты не прав, Саня. Не люблю я республики, и вольница здесь нужна только на начальном этапе, чтобы людей привлечь и эти земли отстоять. Если будет крепкое место, мимо которого сектанты никак не смогут к морю и вашим границам пройти, это будет выгодно всем, и вашему Симакову, и Дону, и Донецку с Луганском. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты остался. Подумай над моим предложением.

— Думать не буду, Кара. Мой ответ один — нет.

— Э‑хе‑хе, — как‑то по‑старчески вздохнул гроза Причерноморья, — не на кого опереться, и даже от единственного зятя отказ.

— Не прибедняйся, у тебя верных людей хватает. Мы с тобой родня, это я признаю, но друзьями никогда не были и вряд ли когда‑нибудь будем.

— Ну ладно, раз так, то уговаривать больше не стану. — Кара помедлил и продолжил: — Кстати, насчёт родственных отношений. У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Завтра ваш караван уходит, и я хочу, чтобы ты моих дочерей с собой забрал. Нечего им здесь делать, пора к людям выбираться. — Я замялся, а он, видя это, дополнил: — Не переживай, деньги на их содержание выделю и парочку служанок с ними пошлю, так что обузой они не будут.

— Деньги не проблема, дело в другом. В ответственности за девчат. Молодые, красивые, а тут столица и светское общество. Мало ли что случится, а ты меня потом крайним сделаешь.

— Да, сделаю, но именно поэтому к тебе и обращаюсь. Назвался родственником — докажи на деле. Кроме того, Марьянка за ними присмотрит, да и сами мои девчонки не глупые курицы и за себя всегда постоять смогут. Выручай, Саня.

— Согласен, — махнул я рукой и встал. — Выход каравана завтра в восемь часов утра.

— Я знаю. — Кара поднялся вслед за мной, мы ударили по рукам, и он проводил меня к выходу.

Вот так я стал опекуном двух семнадцатилетних девушек и, озадаченный этим, шёл по узким улочкам города к расположению своего отряда. Подкинул мне Кара проблему, это да. Однако, с другой стороны, как и почти в любом вопросе, можно и в этом найти какие‑то плюсы.

Во‑первых, девчонок можно определить в столичный Университет, а через это — знать, что творится в студенческой среде. Во‑вторых, супруга будет рада присутствию рядом с собой младших сестёр. Надеюсь, что Марьяна не воспримет их как возможных соперниц. В‑третьих, дочери Бурова — настоящие воспитанницы своего отца и матерей, а потому Кара прав, они далеко не глупы и не ветрены и будут искать для себя достойную партию среди лучших столичных женихов. Таковыми, как и везде, считаются наиболее богатые, сильные, пробивные и влиятельные. Глядишь, ещё породнюсь с каким‑то серьёзным кланом.

И вот иду я, размышляю над этой темой, и меня останавливает окрик:

— Господин купец, разрешите обратиться с просьбой?!

Делаю полоборота вправо, и передо мной несколько местных жителей. По виду — обычные работяги из механических мастерских. Одежда — самая простая домотканщина и шерсть, на головах рваные шапчонки и кепки, а на ногах что‑то вроде лаптей с обмотками. Все как на подбор — лица угрюмые, глаза тоскливые, а руки в трудовых мозолях. Люди неопасные, но что они от меня хотят, непонятно.

— Да, что вы хотели? — спрашиваю я того, что стоял чуть впереди от основной группы, пожилого дядьку, у которого, как я заметил, отсутствовала кисть левой руки.

— Меня зовут Иван Штеменка, я токарь, — представился однорукий и кивнул себе за спину: — А это мои помощники. Мы у сектантов в заложниках были, и вы нас выручили.

— И что, вы хотите мне сказать огромное человеческое спасибо?

— Это тоже, — Штеменка замялся, — но вообще‑то мы с просьбой. В городе говорят, что вы завтра уходите, и мы…

— …Хотите уйти вместе с нашим караваном, — продолжил я за него.

— Да, — подтвердил токарь, оглянулся на своих помощников, вновь посмотрел на меня и спросил: — Это возможно?

— В караване лишних людей не будет.

— Но мы слышали, что вам нужны хорошие работники, а для своих вы место найдёте.

— От кого слышали?

— Ваши воины из охраны про это говорили. Мы сначала к старшему подходили, но он сказал, что мы ему не нужны. Сунулись к другому, которого все Капитаном называют, и он тоже отмахнулся. Остались только вы, наш спаситель.

— А что умеете?

— Так это… — повеселел представитель местного рабочего класса, — говорю же, я токарь, и остальные все по технической части. Можем на станках разных работать, плотничать, столярничать, машину починить и приборы несложные. Мы всё делаем, а если нет работы по специальности, то даже строительством занимаемся.

— Сколько вас?

— Самих работников сорок три человека, да семьи наши — ещё сто семьдесят душ. Возьми нас с собой, купец, не пожалеешь. Мы готовы за еду и крышу над головой работать. Только бы в безопасности быть да от сектантов проклятых подальше. В страхе живём, дети по ночам в ужасе просыпаются. Не покинь, а мы отработаем.

Долго размышлять я не стал. Люди — вот основное богатство нашего мира, а тут сами просятся, да ещё и специалисты неплохие. Пусть не всё умеют, и Штеменка сам себе рекламу делает, это понятно. Однако же добровольцы, и куда их в своём хозяйстве пристроить, я найду.

— Переход к Таганрогу выдержите? — спросил я токаря.

— Выдержим, — закивал бригадир, а остальные работяги поддержали его одобрительными выкриками. — Детей малых на руках понесём, но от вас не отстанем.

— Ну, малышей на телеги посадим, их хоть и немного, но пойдём порожняком, так что обойдёмся без экстрима. Вещей с собой много?

— Нет, у каждого по котомке, а всё остальное на нас.

— Тогда поступим так. Вечером подходите к нашей стоянке, и каждый подпишет договор на пять лет. Зарплату положу хорошую и жильём обеспечу. Всё по чести и без обмана. Условие моё одно — посторонних с собой не тянуть, и, если в ком‑то не уверены, сразу об этом сообщите.

— Ясно, — Штеменка вновь закивал, — только я сразу скажу: мы все одной общиной десять лет уже живём и всегда одной бригадой работали. Среди нас чужаков нет, а за каждого человека я могу головой поручиться.

— Раз так, то вечером вас жду.

В самом приподнятом настроении мои будущие работники отправились к своему общежитию, а я — в наш лагерь, раскинутый на торговой площадке неподалеку от восточных ворот. Пара минут быстрой ходьбы — и я на месте. Хочу пройти к себе, но караульный докладывает, что меня ожидает ещё один человек, которому требуется срочно переговорить с купцом Мечниковым. Это представитель поисковиков, которых после всех их злоключений, осеннего бегства в город и гибели разведчиков Зиновия осталось всего десятка четыре, и в основном это женщины с детьми.

Первая думка стандартная и на злобу дня, это то, что поисковики тоже место в караване попросят, но я ошибся. Со мной встретился их нынешний старшина, Зиновий, сын Зиновия, тридцатилетний мужик в таком же, как и у его погибшего от рук сектантов отца, длиннополом кожаном плаще. Он хотел узнать, заинтересован ли я ещё в автотранспорте. Да, заинтересован. Вот только что за автотранспорт, как далеко от города он находится и как его вытянуть на дорогу? Вопрос на вопрос, всё резонно и сугубо по делу.

Ответ младшего Зиновия порадовал, напрягаться мне не надо, есть три новеньких корейских внедорожника, и хранятся они неподалеку от Дебальцево. Всё, что от меня требуется, — это приготовить боеприпасов и мин на полторы тысячи золотых. Обмен произойдёт неподалеку от Снежного через два месяца. Мои люди и водители принимают машины и передают поисковикам заказанные ими товары. После чего наши пути‑дорожки расходятся, и воины отряда перегоняют внедорожники к морю, откуда на баржах перевозят их из Таганрога в Ейск.

— Зиновий, зачем тебе столько мин? — поинтересовался я тогда у вожака поисковиков.

Тот некоторое время помедлил с ответом и сказал:

— Пойдем сектантам мстить. Те мины, что батя от тебя в прошлый раз получил, хорошо себя показали. Мы недавно проверяли наши минные постановки на дорогах и тропах, которые ещё по осени установили, и они все сработали как надо.

— Так в чём проблема, объединитесь с наёмниками и работайте совместно!

— У наёмников своя война, а у нас своя. Они хотят город и территорию защитить, а мы желаем отомстить сектантам и навсегда покинуть эти места.

— И куда пойдёте?

— На Волгоград двинемся. Через Донское Царство пройдём и к Волге‑матушке выйдем.

— А почему не в Конфедерацию?

— Нам свобода нужна, а у вас законы в чести и олигархия в полный рост.

— Олигархию уже прижимают, и теперь диктатура у власти.

— Для нас без разницы, что так, что эдак, всё равно придётся кому‑то подчиняться, а нам это неинтересно. Свобода — вот наша ценность.

— Как знаешь, Зиновий. Договор наш выполню, на назначенное место людей пришлю, а дальше поступайте по своей воле.

Лидер поисковиков ушёл, а я отправился готовить свой отряд к дальнему походу по лесным дебрям. На следующее утро, получив на руки двух семнадцатилетних красавиц и две сотни гражданских, мои воины влились в обозную колонну, и караван двинулся на юг. По весне не самый лучший вариант, и лично я предлагал идти через Новошахтинск, в том направлении дорога получше будет. Однако полковник приказал выдвигаться к морю, а что есть приказ, мы понимаем очень хорошо.

Путь был трудный. Форсирование ручьёв, мелких речушек, разбор завалов и расчистка разбитых участков дороги. Всё это отнимало слишком много времени. Проходит десять дней пути, и вот, миновав Снежное, мы добираемся до Матвеева Кургана. Завтра снова в дорогу, пройдёт два‑три дня, и караван достигнет Таганрога. Однако это только завтра, а сегодня охота, природа и отдых…

Резкий рывок, шкура оленя сдирается с задних ног, с туловища и снимается через горло. Теперь остаётся только порубить тушу на куски. Разделка много времени не заняла, топорик рядом, а оленья шкура лежит на траве. Уложился в пятнадцать минут. Часть мяса, самую мякоть, язык и сердце забрал Сеня, и, пока он готовил обед, всё остальное я пересыпал солью и запаковал в полиэтиленовые мешки. Мы‑то и здесь перекусим, а воинам, что в лагере остались, свежего мяса тоже хочется.

Работа окончена. Я подсел к костру, над которым уже висел котёл с кипящим бульоном, и посмотрел на Семёна. Бойко, почуяв, что за ним наблюдают, приподнял голову, и наши взгляды пересеклись.

— Есть проблема, Сеня? — спросил я его.

— Да, — подкинув в котёл сушёной зелени, подтвердил повольник.

— Она связана со мной или с отрядом?

— Службой доволен, с парнями не конфликтую, и мне у вас нравится. Дело в другом. У меня здесь, — он похлопал себя кулаком правой руки по груди, — непорядок. Как зовёт что‑то, тянет уйти на восток, и противиться этому зову мне день ото дня всё сложней. Как думаешь, Мечник, может, у меня с головой непорядок?

— Чёрт его знает, Сеня. На дурака ты не похож, а в жизни всякое случается, и даже такое, что объяснить нельзя. Есть потребность идти на восток, значит, иди и не оглядывайся. Видимо, судьбина у тебя такая, по земле одиночкой бродить, а может, действительно что‑то тебя зовёт.

— Значит, отпускаешь меня и за предателя держать не станешь?

— Отпущу и даже больше того — оставлю за тобой место в отряде.

— Спасибо, Мечник.

— Пока не за что. Верю, что рано или поздно ты вернёшься. Пусть не навсегда, но будешь с нами, и, когда так случится, я буду тебе рад, Кроме того, мы — дальняя разведка, и если смотреть на твоё путешествие с этой точки зрения, то разведчик Бойко по‑прежнему будет находиться на службе Кубанской Конфедерации. Такие люди, как ты, Сеня, просто так не погибают и не исчезают. — Длинной деревянной ложкой попробовав варево из котла, я спросил: — Когда в путь двинешься?

— Как в Краснодар прибудем, так дня через три на Невинномысск и уйду. Там с людьми потолкую, про обстановку на востоке разузнаю и через Ставрополь в сторону Калмыкии двинусь. Что потом будет, загадывать бесполезно. Если я сбрендил, значит, от меня вам ни пользы, ни вреда не будет. А если я прав, и этот зов не просто больное воображение или какая‑то мания, то обязательно постараюсь вернуться, рассказать про дальние земли и про то, что же со мной произошло.

На этом серьёзный разговор между нами окончился. Обед был готов, и мы с аппетитом набросились на приготовленный Сеней шулюм. Затем, некоторое время повалявшись на травке и потрепавшись за жизнь, вернулись к месту остановки каравана, а на следующий день, как и планировалось, снова тронулись в путь.

Глава 23. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 1.06.2063

— Сограждане! Этот год принёс нам новые тяжёлые испытания и сулит новую войну. Враг, который находится далеко на севере, сектанты, возомнившие себя носителями истинной веры, пытаются вновь нанести по нас свои подлые удары. Однако наши войска и госбезопасность всегда на страже, и злые происки врагов не окончатся удачей. Недавнее нападение диверсантов на столичную ТЭЦ, единственную полностью рабочую теплоэлектростанцию в Конфедерации, положило конец нашему терпению. Враги погибли и не достигли своих целей, а наши воины вновь показали своё воинское мастерство и выучку. Однако это пощёчина всему нашему государству, и поэтому мы объявляем этим религиозным фанатикам войну!

Из раструба радиоточки, прерываемый бурными и продолжительными аплодисментами, доносился сильный и уверенный голос Симакова‑старшего. Эту речь мы слушали все вместе, весь руководящий состав ОДР при ГБ, то есть Ерёменко, его брат Денис, который наконец‑то вышел из тени, и мы с Астаховым. Прямой радиотрансляции речи нашего лидера с заседания Государственной Думы и о том, что он сегодня скажет, мы знали ещё вчера, а потому каждый из нас объявил по своему отряду повышенную боевую готовность и усилил охрану своего жилища. И вот все наши бойцы наготове, в городе — усиленные патрули гвардии, и дело здесь не в том, что позавчера диверсанты Внуков Зари попытались нанести новый удар.

С объявления войны речь Симакова только начинается, а самое важное и интересное будет после этого. Именно в этот день Симаков решил донести до всех граждан Конфедерации, что он уже не президент, а самый настоящий пожизненный диктатор. Конечно, все, кому это было интересно, и так всё знали и понимали, но официально делали круглые глаза и утверждали, что мы — демократы и республиканцы. И наконец свершилось. Весь либерализм, плюрализм и прочие «измы» побоку, и начинается новая эра, которая, возможно, приведёт нас к созданию империи.

Надо сказать, момент Симаковым был выбран удачно. Впрочем, как и всегда. Новость об очередном нападении вражеских диверсантов напугала все слои населения нашей страны. Кого‑то самим фактом, а кого‑то тем, что ТЭЦ у нас одна, и, потеряв её, мы откатывались в своём развитии на ступень назад. В такой ситуации и при таком беспокойстве среди граждан Конфедерации можно протолкнуть любой закон, а уж объявить себя пожизненным диктатором — так и вообще плёвое дело. Кроме того, личность лидера устраивала практически всех, харизматичный, волевой, авторитетный и не беспредельщик.

Конечно, всегда найдутся люди, которые будут недовольны таким положением дел, и кто‑то скажет, что признание диктатуры и авторитаризма — это потеря свободы и возврат к дремучему средневековью, а по мне, так наоборот — это движение вперёд, а наша свобода состоит в том, что правительство может оказать своему народу такое количество услуг, которому позавидуют все остальные. Мир лежит в развалинах, и стесняться некого. Воры должны сидеть в тюрьме, а извращенцы на деревянных колах, враг уничтожается, граждане государства не голодают и могут рассчитывать на защиту закона, а уж кто там у власти и как он себя называет — это дело десятое. Тем более что и до того демократией у нас не пахло, собирались территориальные лидеры и между собой избирали самого сильного. Всё как у хищников в природе, а теперь это узаконилось, да и только.

Пока я размышлял, Симаков свою речь окончил, и понеслось… Один за другим стали выступать представители различных партий и переливать из пустого в порожнее стандартный набор слов. Все одобряют, все поддерживают, все согласны, и Симаков — наш рулевой. Ещё немного, и дошло бы до «Славься! Славься! Ты наш царь, превеликий государь!». Умеет диктатор людей пригибать, этого не отнять, спектакль идёт как по нотам, и сбоев быть не должно, актёры все опытные и роли свои знают отлично.

Не менее часа мы слушали радиотрансляцию и всю ту чепуху, что несли самые богатые купцы и промышленники Конфедерации, и в конце концов полковнику это надоело. Выключив радио, он отошёл от окна своего кабинета, где простоял всё это время, сел во главе стола, оглядел нас и смешливым тоном с улыбкой произнёс:

— Поздравляю вас с наступлением новой эпохи, господа офицеры!

— Ура! Ура! Ура! — дружно и тоже улыбаясь негромко ответили мы своему начальнику.

Ерёменко откинулся на спинку кресла и спросил:

— Ну что, перейдём к решению наших вопросов? — Мы покивали, приняли серьёзный деловой вид, и он продолжил: — Итак, на внутреннем фронте наша помощь диктатору пока не требуется, дебальцевские дела под свой контроль опять забрала администрация Симакова, а посему сконцентрируемся на нашей основной работе, то есть на дальней разведке. Денис, — обратился он к своему брату, среднего роста крепкому мужчине с гладко выбритой головой, — что по твоей части, по шпионской?

— В государстве тишина, всё верно, — усмехнулся Денис. — С мелкими смутьянами мой отряд сам справляется, а крупных, — он посмотрел на нас с Астаховым, — всех изничтожили. Что касаемо заграницы, то всё, что знаю, передал в последней аналитической записке, но в ней нет ничего нового, только положение дел в Халифате, Трабзоне, Горском Содружестве и Донском Царстве. Так что, по сути, она дублирует доклад ГБ, и особых расхождений между нашими бумагами нет.

— Проблемы, просьбы?

— Проблем нет, просьбы, жалобы и заявления отсутствуют. Единственное, у меня людей мало, но это только моя забота.

— Понятно. — Полковник посмотрел на Астахова. — Что у тебя, Андрей?

— Идей не имею, пожеланий нет, через месяц полностью восстановлю свой отряд и буду готов к работе, — коротко и чётко ответил капитан.

— Ладно. — Ерёменко повернулся ко мне и ухмыльнулся: — Теперь Мечник, у которого идей всегда больше, чем он потянуть может. Излагай, Саня, что планируешь?

Усмехнувшись на слова полковника, я сказал:

— Что есть, того не отнять, идей у меня много. Первая — это поход через Чёрное море к Румынии, выход к устью Дуная, высадка небольшого десанта и проведение полноценных разведывательных рейдов к Измаилу и Тулче. Предложение исходит от керченского купца Керимова, и, с его разрешения, эта тема раскрывается только для нашего отдела. С его стороны — баржи, от нас — бойцы. Полное обоснование всей операции и решения по разведке я представил ещё три дня назад.

— Читал, — ответил Ерёменко, — и передал нашему куратору. Идея ему понравилась, но масштаб больно мелок.

— Так ведь это только первый этап, разведывательный, а за ним следом второй, боевой. Если всё гладко пойдёт, то всем хорошо будет — и нам, и Керимову, и государству.

— То есть ты предлагаешь после разведрейда совершить на Тулчу настоящий налёт?

— Так точно, именно налёт. Пришли, побили местных, взяли корабли, заправили их, что не на ходу — берём на буксир и, пока осенние шторма не накрыли, отходим к родным берегам. При этом вся работа осуществляется только силами нашего отдела, без привлечения флота, гвардии, армии и госбезопасности. Сами себе задачу поставили, сами её отработали, и всё, что добыли, оставили себе. Мы — дальняя разведка, а значит, нам нужна своя эскадра и свой отряд морской пехоты. Всё же море рядом, а что за ним творится, знаем с пятого на десятое.

Денис и Астахов при этих моих словах переглянулись, еле заметно друг другу кивнули, но полковник увидел это и обратился уже к ним:

— Что думаете, опричники, есть смысл этот план в дело пускать или обождём?

— Поддержу Мечника, — сказал Астахов. — План здравый. Разведка. Обработка информации. Решение. Высадка. Работа. Лично мне эта тема интересна.

— Ты? — Командир кивает брату.

— Согласен. И если от меня что потребуется, то помощь окажу.

— Раз так, то план идёт в более полную разработку. Мечник, что ещё надумал, ведь у тебя в любом случае этот план не один.

— Вторая идея — это поход двумя группами на восток. Прибыли это мероприятие не сулит, будет чистой разведкой. Один отряд, под предводительством Игнача, от Невинномысска пойдёт через Александровское, Новоселицкое и Будённовск на Петропавловскую и Арзгир. Есть интерес посмотреть, что возле Чограйского водохранилища творится, а то слух прошёл, что там неподалеку чуть ли не копи золотые нашлись. Вряд ли это так. Однако кто‑то упорно распускает среди повольников об этом слух. А значит, мы должны знать, что там сейчас на самом деле творится и кому это нужно. Другой отряд, во главе с Лидой Белой, от Пятигорска через Георгиевск, Степное, Каясулу, Ачикулак и Нефтекумск, пройдя Северный Дагестан и Ногайскую степь, выйдет к Каспию. В тех краях с людьми странные вещи происходят, очень умные собачки появились. Необычно это и подозрительно.

Полковник огладил небольшую бородку, которую стал с недавних пор отпускать, и произнёс:

— Поход к Чограйскому водохранилищу я и сам предложить хотел, и слухи, которые среди повольников гуляют, проверить надо. А вот насчёт Каспия сомневаюсь. Ну что там может быть? Обычная дикость, а слухи про умных собак — полная чушь.

— Иваныч, ты Исмаилу веришь?

— Да, — кивнул полковник.

— Вот и я верю, и сведения про этих непонятных собак от него. Думаю, это какая‑нибудь мутация, и дело не просто в обычной дикости. Надо сходить в те края и на всё, что там происходит, вблизи посмотреть.

— Не знаю. — Ерёменко посмотрел на Дениса и Астахова. — А вы что думаете?

— Мечник прав, — первым высказался Ерёменко‑младший. — Время такое, что всего опасаться стоит, и по мне Каспийский поход даже более важен, чем все остальные.

— Поддерживаю. — Астахов, как всегда, был немногословен и лаконичен.

— Даже так, — несколько удивлённо протянул наш командир, некоторое время помолчал, обдумал варианты и принял окончательное решение: — Ладно, работаем и по этому направлению. О наших планах уже сегодня я доложусь Илье Симакову, а пока все свободны. Астаху и Мечнику завтра быть у меня, решим, кто за что возьмётся. Всё, господа разведчики, до завтра.

Кабинет полковника и Серый Дом мы покинули все вместе. Астахов сразу направился в посёлок Козет, где находилась база его отряда. Денис шмыгнул в какой‑то переулок и исчез, я остался на улице один. И, подумав, чем бы заняться, решил отправиться домой — дела делами, конечно, но день сегодня особый, и хочется провести его в кругу семьи. Опять же надо быть постоянно на связи с командиром. В столице пока спокойно, и оттого, что Симаков себя пожизненным диктатором объявил, за минувшие пару часов ничего не изменилось, но всё может быть и ко всему надо быть готовым. Решено: домой!

Спустя двадцать минут я входил в особняк. На охране, помимо Листа с Салом, пластуны Игнача, доложились, вокруг всё тихо, и в отряде без происшествий. Отлично, отдых не прерывается.

Я в столовой. Меня никто не встречает, и понятно почему. С кухни доносится ворчание Ильиничны, которая за что‑то распекает двух молоденьких горничных, а супруга с сёстрами и сыном наверняка наверху. Сквозь открытые окна в помещение проникает солнечный свет, такой мягкий и, можно сказать, уютный. Вместе с этими лучами от реки прилетает ветерок, освежает и выносит на меня запахи кухни. По ним могу определить, что у нас сегодня на обед. Первым блюдом конечно же борщ, а на второе — картофельное пюре с котлетами из баранины. У‑у‑у! Люблю повеселиться, особенно поесть.

Поднимаюсь наверх. Так и есть, Мара с сёстрами, похожей на неё Ольгой и русоволосой голубоглазой Леночкой, теребят сына, который в последнее время сильно подрос и стал вполне складно излагать свои мысли. Игорёк стоит в центре комнаты и, насупившись, исподлобья смотрит на тёток, которые заливисто смеются и корчат ему рожицы. Вот и вопрос: кто здесь ребёнок. Две здоровые девахи, невесты на выданье, а ведут себя как дети.

— Кто тут Мечникова‑младшего обижает? — весело улыбаясь, спрашиваю я сына и присаживаюсь на корточки рядом с ним.

Сын оборачивается и с радостным вскриком бросается мне на шею.

— Папка! Они мне пистоет не дают, — ещё не полностью выговаривая все слова, жалуется он.

— Что за пистолет? — Мой вопрос обращён к девушкам.

За двоих ответила Леночка, по виду хрупкое создание, а по сути — неплохо подготовленный убийца:

— У нас при себе оружие есть, отец на пятнадцатилетие подарил. Игорёк случайно увидел и потребовал себе такой же.

— Ясно. — Я полностью удовлетворён её ответом и обращаюсь к сыну: — Будет тебе пистолет, но не сейчас, а через год.

Он наклоняет головку набок, пристально рассматривает меня и очень серьёзно спрашивает:

— А год — это через сколько?

— Пройдёт лето, за ним осень, когда листья жёлтые будут, потом зима со снегом, затем весна с дождями — и так пройдёт год.

— Но ведь это долго. — Мальчишка возмущён и считает, что его опять обманули.

— Но ты ведь воин?

— Да, я воин.

— А воин должен быть не только силён и храбр, но и терпелив. Ты готов терпеть?

— Готов, — отвечает Игорёк, отступает в сторону и принимает самый смиренный вид.

— Молодца! — хвалю я его, и улыбка ребёнка озаряет комнату не хуже солнечных летних лучей.

Внизу раздаётся звонок, это домоправительница зовёт домочадцев на обед. Иду переодеваться, умываюсь и уже в домашней одежде спускаюсь вниз. Я был прав, на обед сегодня борщ и пюре с котлетами.

После полудня я прилёг у себя в кабинете на диванчик, задумался о предстоящем походе к берегам Каспийского моря и задремал. Ненадолго, так как вскоре меня начали теребить за рукав, и, открыв глаза, я увидел над собой супругу.

— У меня к тебе есть разговор, — произнесла она и присела рядом.

— Да‑да. — Одной рукой протирая глаза, другой я обнял её за талию и потянул на себя.

— Успокойся, — с усмешкой она высвободилась, — у меня для тебя две новости. Думала сразу после обеда переговорить, а ты сразу же спать завалился.

— Итак, две новости. — Сон окончательно отступил, и я был готов воспринимать информацию. — Наверное, одна плохая, а другая хорошая. Я прав?

— Нет. — Супруга встряхнула своей очаровательной головкой, и её роскошные чёрные волосы разметались по плечам. — Обе новости хорошие.

— Слушаю тебя, моя королевна.

— Я снова беременна.

На её выжидательный взгляд всё, что мне оставалось, — это поцеловать её в губы и сказать то, что миллионы мужчин говорили до меня:

— Люблю тебя, милая. Я рад и счастлив.

— Конечно рад, не тебе ведь рожать.

— Всё, что от меня зависело, было сделано, и, надеюсь, сделано с душой и хорошо. Давай вторую новость.

— Ты в курсе, что сегодня Симаков официально стал диктатором?

— Конечно.

— А знаешь, что в президентском дворце сегодня по этому поводу торжественный приём?

— Что‑то такое слышал, но мы здесь при чём?

— При том, что мы вдвоем приглашены на это мероприятие.

Вот тебе и на, чего никак не ожидал, так подобного приглашения. С одной стороны, на такое торжество не всякий попадет, а с другой — старая солдатская пословица про близость кухни и нахождение подальше от начальства не на пустом месте возникла. В считаные секунды я просчитал все варианты и пришёл к выводу, что приглашение в президентский дворец плюсов имеет всё‑таки больше, нежели минусов.

— Откуда приглашение, Ерёменко помог?

— Нет, его жена. Ты ведь знаешь, что мы с ней подруги.

— Знаю, только вот что надеть на это мероприятие и какие там порядки?

— Насчёт себя я не беспокоюсь, а что надеть тебе, проконсультируйся у своего начальника, он там тоже будет присутствовать.

— Когда во дворце надо быть?

— В восемь часов вечера…

В девятнадцать тридцать я был готов и любовался своим отражением в большом ростовом зеркале. После консультации с полковником с нарядом проблем не возникло: серый мундир, такие же брюки, заправленные в мягкие яловые сапоги, на груди Кубанский Крест, в кобуре верный ТТ, а на плечах чёрные погоны лейтенанта госбезопасности. Ничего лишнего, всё функционально, строго и годится для любого случая. Непривычно, всё же впервые я в этой униформе, но мне нравится, и остаётся только дождаться мою вторую половину, которая своим нарядом готовит для меня некий сногсшибательный сюрприз.

Минут десять топчусь в гостиной, и наконец появляется Марьяна. Стройная красивая женщина в длинном светло‑голубом платье, отделанном тончайшими кружевами. Волосы заплетены в некую строгую прическу и удерживаются небольшой диадемой, сделанной ещё до Чёрного Трёхлетия. Молодая женщина не идёт, а выступает, вид её непривычен, и это мне нравится.

— Как тебе? — Разумеется, вопрос касается её платья и внешнего вида.

Подставляю локоть правой руки и отвечаю:

— Ты великолепна, и, когда мы вернёмся домой, до самого утра покоя тебе не дам.

— Посмотрим. — Мара игриво улыбается, и мы выходим во двор особняка.

Тугарин, который по‑прежнему остаётся моим водителем, с лёгкостью и непринуждённостью опытного автомобилиста ведёт надраенный до блеска джип по улицам Краснодара. Вскоре, минута в минуту, ровно в двадцать ноль‑ноль, мы прибываем к президентскому дворцу — величественной новостройке, возведённой на развалинах гостиницы «Кавказ» во времена правления третьего президента Конфедерации Драгунова.

Машина проезжает кованые железные ворота, проносится мимо несущих караул гвардейцев из Второй бригады и подкатывает к шестиэтажному зданию дворца. Помимо нашего джипа здесь десятки самых разных автотранспортных средств и около сотни колясок. Гостей высаживается много, все разные, и среди них мы выглядим вполне презентабельно, элегантно и красиво. Что сказать? В этот момент я был горд собой, и имел на то все основания. Рядом со мной выступает красивая женщина, на которую многие оглядываются, да и сам я уже не парень‑сирота, а лейтенант ГБ и герой Конфедерации.

Только мы выходим из машины, как перед нами оказывается один из местных распорядителей, плотного телосложения молодой парень в какой‑то бутафорской ливрее. Он чуть кланяется, тем самым вроде как выражает своё почтение, протягивает руку и говорит:

— Ваши приглашения, господа.

— Пожалуйста, — отдаю ему два небольших билета.

Распорядитель поворачивается к нам полубоком, вновь обозначает поклон и приглашает проследовать за ним. Поднимаемся на крыльцо, и на входе охранники, знакомые лица из личной дружины Симаковых, ненавязчиво изымают у меня пистолет. Мы проходим через арку металлодетектора и оказываемся в президентском дворце.

В просторном вестибюле, пол которого вымощен мраморными плитами, прохаживаются десятки людей, в основном офицеры, адъютанты, порученцы и приказчики. Они все из свиты более важных гостей, могут здесь выпить, пообщаться, склеить на ночь подругу или с кем‑то подраться. В общем, здесь развлечения для молодых и неженатых.

Наш провожатый ведёт нас дальше, открываются большие массивные двери, и мы оказываемся в огромном зале, залитом светом сотен электроламп. Именно здесь основной прием, и именно здесь собрались те, от чьих слов и поступков зависят жизни десятков тысяч людей.

«Вот и ещё одна ступень пройдена. Саша Мечников находится среди сильных мира сего», — мелькнула у меня мысль. Гордости от близости к власть имущим я не испытывал, а вот удовлетворение, надо признать, присутствовало. Это своего рода признание моих заслуг и самоопределение себя в обществе. Конечно, приглашение получено через Ирину Ерёменко, племянницу диктатора, но думаю, что кому‑то со стороны даже её вмешательство не помогло бы сюда попасть.

Среди гостей, рассредоточенных группами по всему залу, снуют слуги с подносами с напитками. Приглашённые выпивают, перемещаются от одной группы к другой и беседуют. Примерно так я всё это себе и представлял. Распорядитель покидает нас, а рядом появляются мой командир и его жена. Ерёменко одет так же, как и я, — мундир ГБ, на груди Кубанский Крест, а на портупее пустая кобура. Его жена в белом платье и диадеме, похожей на ту, что венчает голову Марьяны. Женщины, радостно что‑то обсуждая, покидают нас, а мы, взяв по бокалу вина, прохаживаемся по залу и раскланиваемся с теми, кого знаем.

— Неплохо здесь. — Я оглядываю зал для приёмов.

— Это да, — соглашается Ерёменко и кивает в сторону наших жён, которые направились во внутренние помещения дворца. — Гляжу, боевые подруги сдружились крепко?

— А то, — хмыкаю я в ответ.

— Это хорошо, а то моя ребёнка ожидает, и поддержка твоей супруги лишней не будет.

— Поздравляю, Иваныч.

— Не сглазь.

— Я не глазливый. Командир, а сам диктатор где?

— Его здесь не будет, он наверху сидит и о государстве думает.

— Не понял. Зачем тогда торжество, если сам виновник этого события отсутствует?

— Не обращай внимания, привыкнешь. Здесь так с самого начала заведено, ещё со времён Драгунова. Президент у себя, а гости сами по себе. Правитель работает и выдергивает тех, кто ему нужен, в кабинет наверху. Это показатель того, кто есть кто в негласной табели о рангах. Обрати внимание на лестницу, что на второй этаж ведёт.

По совету полковника, я обозрел парадную лестницу и сказал:

— И что? Ничего необычного. Два поста по два гвардейца и один скрытый за портьерой на повороте. По лестнице поднимается человек, кажется, кто‑то из семейства Бариновых.

— Правильно, теперь посмотри на людей в зале.

Огляделся. И что же я вижу? Половина гостей смотрит только на лестницу.

— Ничего себе, — удивился я. — Неужели этому вызову придаётся такое значение?

— Хм! — только и хмыкнул полковник. — То ли ещё будет.

— А что будет?

— Скоро начнутся танцы, а диктатор продолжит вызывать к себе людей. Представь, люди танцуют и постоянно на лестницу озираются. Умора.

— Ну, посмотрим. — Допив вино, я спросил командира: — Что там с нашими делами, ты разговаривал с Ильёй?

— Да, и не только с ним. Нам везде зелёный свет. По всем трём направлениям. Разведкой на Тулчу и Измаил займутся спецназовцы Астахова, а твоя задача — поход к Чограйскому водохранилищу и Каспийскому морю.

— А…

Я хотел спросить насчёт других дел, но Ерёменко меня остановил:

— Завтра, Саня. О делах поговорим завтра. Сегодня — только отдых и разговоры с полезными людьми. Тем более наши жёны вернулись.

Действительно, Ирина и Марьяна, обсуждая какую‑то свою чрезвычайно важную проблему, подошли к нам. В этот момент заиграл вальс — начался бал.

Глава 24. Нейтральные территории. Ногайская степь. 29.06.2063

Старик, болезненный, с желтоватой кожей, безволосый, с рваными и неровно зажившими ранами на лице, сидел перед костром и, сильно кашляя, сплёвывал себе на руки остатки родных лёгких. Что с ним, не знаю и знать не хочу. Для меня это всего лишь человек, которого мы случайно встретили на своём пути и который может рассказать нам о том, что происходит на востоке и на побережье Каспийского моря.

Третью неделю мы в пути, два десятка повольников, десять гвардейцев, Лида Белая и я, всего тридцать два человека. Экспедиция оказалась сложнее, чем я ожидал, и даже то обстоятельство, что новичков среди нас нет и идём мы налегке, верхами, всего с десятком заводных лошадей, скорость нашего передвижения не увеличивает. Слишком рельеф сложный, предгорья Кавказа, леса, реки, развалины, селений мало, дорог нет, и двигаться приходится тропами. Пять дней назад миновали последнее поселение, небольшую деревушку на развалинах Нефтекумска, и вчера вышли на открытое пространство — Ногайскую степь.

Скорость отряда увеличилась, но теперь мы сами сдерживали лошадей. Где‑то рядом должны быть те самые умные собаки, про которых рассказывали Исмаилага и Белая. Пока ничего необычного не наблюдали, а час назад вышли к руинам небольшого дома, одиноко стоящего посреди степных просторов. Здесь и обнаружился этот странный старик, который не помнит своего имени, не знает, какой сейчас год, но вполне неплохо соображает и за сухпай готов с нами пообщаться. Он сидел подле небольшого костра и жарил на нём большую жирную крысу, которую, видимо, отловил на развалинах дома. Здесь был колодец, а потому мы решили остановиться на днёвку. Лошадям нужен отдых, да и нам самим полуденную жару пересидеть надо.

Старик откашлялся, посмотрел на свои ладони, покрытые мелкими капельками крови, горестно вздохнул и переспросил:

— Значит, собаки интересуют?

— Да, интересуют.

— Возвращайтесь, откуда пришли, парень. Эти животины вас всех схарчат и не подавятся, а вам ещё жить и жить.

— Ну, тебя же не съели?

— Да кому я нужен, бродяга со сгнившим нутром. — Старик горько усмехнулся и кивнул на тушку крысы, которую вынул из костра и положил на большой лопух. — Сам скоро сдохну, и, думаю, меня даже крысы есть не станут, побрезгуют.

— И всё же, что насчёт собак сказать можешь?

— Мы недалеко от Кумской, километрах в семи — федеральная автотрасса, по ней их граница. Хоть на север пойди, к руинам Комсомольского, хоть к морю, там развалины Артезиана, везде на них напорешься. Если сразу в глубь их территории двинешься, то умрёшь быстро, а если вдоль границы и осторожно, то столкнёшься с разведчиками и пару деньков ещё поживёшь.

— Дед, а что, в самом деле эти собаки такие умные?

— Очень. Когда я через их землю проходил, вожак стаи вплотную подошёл, посмотрел в глаза и меня всего словно книгу прочитал. Это как душу вывернуть наизнанку. Не знаю, может, это телепатия?

— Может. Страшно было?

— Нет, необычно, но не страшно. Он видит кусочки твоей жизни, а ты его, всё по честности.

— Понятно.

— Ещё вопросы есть?

— Пока нет.

— Тогда я поем.

Странник взял на колени лопух с обжаренной крысиной тушкой и приступил к трапезе. Посмотрев, как остатками зубов он перемалывает мясо, я решил ему не мешать. Встал, пошёл по нашей временной стоянке, и мне вспомнился разговор с Денисом Ерёменко, после которого я решил лично поучаствовать в походе. Это случилось за два дня до отбытия. В тот вечер оба брата, полковник и капитан, навестили меня в моём особняке. Поначалу всё шло как обычно, разговор за жизнь, чаёк, а потом Денис спросил:

— Мечник, ты помнишь ту флешку, которую вы с Черепановым добыли?

— Через наши руки их много прошло. Какую именно?

— Ту, которая была с картами и некоторой документацией СКВО.

— Помню. Все данные были перекопированы, а сама флешка сдана в Генштаб.

— Так вот, на этом носителе была информация относительно того места, куда группа Лиды Белой идёт.

— Не помню, — пожал я плечами. — Информации слишком много было, а меня в первую очередь интересовали военные карты. Могу ноутбук принести, и вместе посмотрим, что там есть интересного.

— Не надо, я тебе сам всё расскажу.

— Ну‑ну, я весь внимание.

— На флешке был один документ из военной прокуратуры, с фотокопиями дела некоего майора Остапчука из службы тыла, который упёр с железнодорожной станции Улан‑Хол вагон с тушёнкой. В общем‑то самое обычное дело, вот только майора за это расстреляли. В демократическое время, в самый махровый цвет, а поставили к стенке и шлепнули. Кроме того, дело было засекречено так, что просто диву даёшься. Грифы на фотокопиях «Совершенно секретно» и «Хранить вечно». Это заинтересовало аналитиков, и по обрывкам других документов они смогли кое в чём разобраться. И выяснилось, что на самом деле Остапчук свистнул не тушёнку, а вагон с лабораторным оборудованием, доставленным из Штатов, и предназначалось оно для сверхсекретного объекта «Восход», он же Sunrise. Аналитики покопались ещё и определили примерное место, где может находиться этот объект.

— И где же?

— Заповедник Чёрные Земли, от Улан‑Хола на север, в десяти километрах от Ацан‑Худука. Раньше, ещё в советское время, там находился один из ЗКП Северо‑Кавказского военного округа, а наверху стоял центр связи Каспийской флотилии. Для лаборатории места лучше не придумаешь, населения немного, поверху — военная часть, воды нет, озёра в основном солёные, посторонних всех видно, а ЗКП он ЗКП и есть, при надлежащем уходе может очень долго прослужить.

— А какие исследования там проводились?

— Точно неизвестно, а всё, что удалось узнать, говорит о том, что там занимались военными биотехнологиями. Причём работала интернациональная группа. Американцы платили деньги и поставляли оборудование, а русские прикрывали, обеспечивали секретность и учёных давали.

— Думаешь, шибко сообразительные собаки оттуда?

— Уверен. — Денис раскрыл папку, с которой пришёл, и протянул мне лист бумаги с изображением собаки.

Эту картинку я видел, так как художники, по описаниям повольников Лиды Белой рисовавшие собак, работали при мне. Здоровенный пёс, масса тела — около семидесяти пяти — восьмидесяти килограммов, в холке — до девяноста сантиметров, голова крупная, на ней — чёрная маска, губы чуть отвислые, нос чёрный, хвост прямой, окрас от чёрного до тигрового. Всё правильно художники расписали.

— Знакомый рисунок, и я его уже видел. — Я положил картинку на столик перед собой.

— А теперь это посмотри. — Ерёменко‑младший дал мне другой лист бумаги, на котором картинка была распечатана на ксероксе.

Посмотрел: точно такая же собака, только размеры чуть меньше, чем у той, что художники срисовывали.

— И что? — Второй лист опустился рядом с первым.

— Это анатолийская овчарка, одна из самых древнейших пород на земле, чрезвычайно умное и верное своему хозяину существо. Такая порода до сих пор в Турции есть, и тамошние собаки от тех, которые до пришествия чумы были, ничем не отличаются — всё так же стада охраняют и людям служат. — Капитан забрал листы с рисунками, спрятал их в папку и продолжил: — В документах СКВО была информация, что одно из подразделений охраны сопровождало на объект «Восход» пять десятков собак породы анатолийская овчарка. Случилось это всего за два месяца до наступления Чёрного Трёхлетия. Складываем один плюс один и делаем вывод, что собаки эти не просто от природы умные и сообразительные, а, скорее всего, результат каких‑то исследований и опытов.

— Давно ты об этом знаешь?

— Я за работой аналитического отдела ГБ присматриваю, а эту тему они уже три месяца разрабатывают. Не всерьёз, а так, между делом, как намётку на будущее. Были подозрения, а позавчера они оформились в уверенность. Сейчас работа аналитиков застопорилась — информации слишком мало, и они перекинулись на другие вопросы. Вся документация сдана в архив, и я смог получить копию. Ничего интересного там нет, а всё основное я тебе рассказал.

— Какие будут рекомендации относительно похода к Каспию? Может, усилить отряд, или, наоборот, совсем эту экспедицию отменить? — Я посмотрел на полковника, который только слушал то, о чём мы говорили, но в разговор не вмешивался.

— Решай сам, Мечник, — ответил он. — Люди твои, и ответственность за них лежит только на тебе. Моя рекомендация проста: отряд не усиливай, а сам с ним сходи, посмотри что и как, а если получится, захвати одну из этих собак и до Конфедерации дотяни.

Братья Ерёменко ушли, а я остался размышлять о походе группы Белой. Весь вечер сидел и решил, что всё же стоит усилить повольников гвардейцами и действительно самому с этим отрядом сходить. Как ни прикидывай, а всё равно именно нам и придётся это направление разрабатывать. Так лучше сейчас на этих собак посмотреть, чем на следующий год. Решено — сделано. Проходит двадцать дней, и я нахожусь в Ногайской степи.

Прерывая мои раздумья, ко мне подошли двое, Лида Белая, после того, как вставила передние зубы, ставшая писаной красавицей, и радист Кум.

— Мечник, что решил? — спросила девушка.

— Не приближаясь к автостраде, мимо Комсомольского идём на Меклету. К ночи будем на месте, закрепляемся на развалинах, если они там есть, и готовимся к встрече с собаками. Посмотрим на них вблизи, а там видно будет: или к Чограйскому водохранилищу пойдём на соединение с пластунами, или попробуем к лаборатории прорваться. Собирай людей, через двадцать минут выдвигаемся. — Повольница, кивнув, ушла, а я обратился к Куму: — Что со связью?

— С Пятигорском связи нет, слишком далеко и рельеф сложный, а с группой Игнача переговорить получилось.

— Что у него?

— Игнач километрах в ста тридцати от нас, прошёл Арзгир и встал на днёвку. Собирает сведения об обстановке впереди и завтра будет у Чограйского водохранилища.

Через полчаса мы покидали прогорающий костерок и старика, который провожал нас равнодушным взглядом и всё так же методично пережевывал свою крысятину.

Выстроившись в походный порядок, отряд шёл на север до самой темноты, и около десяти часов вечера, в сумерках, мы пересекли автомагистраль и добрались до развалин посёлка Меклета. Половина отряда занялась лошадьми и приготовлением ужина, а другая — оборудованием оборонительных позиций. На руинах местного то ли исполкома, то ли конторы, то ли еще какого‑то административного здания за несколько часов из обломков кирпича, бетона, шифера, арматуры, брёвен и крепких досок было построено вполне неплохое укрепление. От артобстрела оно не защитит, конечно, но подобного здесь бояться не стоит, собаки хоть и мутанты, а штурмовать стены не могут, у них для этого нет рук.

Ночь прошла спокойно, наступил рассвет, а вокруг никого, собак не видать. Странно. Птицы не поют, тишина, и только лошади, которых завели в здание, беспокойно всхрапывают, так, как если бы где‑то неподалеку волка чуяли. Однако анатолийская овчарка не волк, так что это не стопроцентный признак того, что собаки рядом. Ладно, подождём и посмотрим, что будет дальше.

Проходит час, другой, третий, и наступает полдень. Окрестный безжизненный пейзаж — выгоревшая степь с редкой и чахлой растительностью — неизменен: ни шороха, ни движений.

— Снайперы, — кричу я пятерым воинам, засевшим на стенах, — есть что‑нибудь?!

— Нет, все чисто, — докладывает первый.

— Никого.

— Чисто.

— Голая степь и перекати‑поле катается.

Пятый стрелок, сидящий с восточной стороны, Лука, медлит, всматривается в жаркое степное марево, и окликаю конкретно его:

— Лука, что у тебя?

Молодой белобрысый парень с чёрной банданой на голове, новобранец из повольников, отрывается от ПСО, сплёвывает на кирпичную стенку и отвечает:

— Бес его знает, вроде бы есть что‑то, километрах в трёх, но там местность волнистая, и что это, точно определить не могу.

— У кого самый лучший конь? — обращаюсь я к воинам, которые отдыхают на своих огневых позициях.

— Самый добрый и резвый конь у меня. — Ко мне подходит Серго, смуглолицый мужчина лет сорока, так же как и Лука, прошлогодний новобранец.

— Отлично. Седлай своего кабардинца и сгоняй к востоку. Как что‑то приметишь, сразу назад. Если будет погоня, прикроем снайперами, а вблизи всем отрядом поддержим.

Серго коротко кивает, седлает своего чистокровного жеребчика, купленного им за свои деньги у перекупщиков в Пятигорске, и через пяток минут резвой рысью мчится в том направлении, где снайпер разглядел движение. Я взбираюсь повыше, примащиваюсь на уступе и смотрю за его продвижением в хороший армейский бинокль.

Воин скачет, километрах в двух, немного не доезжая до узкой балочки, останавливает коня, замирает и пускает его шагом. Так он продвигается метров триста, вновь замирает и снова двигается вперёд.

— Лука, что видишь?

— Ничего, марево всё сбивает, то есть движение, то нет.

Опять приникаю к окулярам бинокля и сразу же вижу тех, кого мы ждём, десяток здоровенных псин, которые крадутся вдоль нескольких кустов в сторону приближающегося к ним Серго. Мля! Неужели он их не видит? Как так? Чёрт!!!

— Снайперы! К бою! Лука, выстрел вверх! Серго опасности не замечает!

Тах‑х‑х! — одиночный выстрел глухим эхом разносится по окрестностям. Всадник слышит его, останавливает коня, оглядывается и наконец замечает опасность. Серго резко поворачивает своего чистокровку, что‑то кричит, нахлёстывает его бока нагайкой и галопом возвращается к нам. Наблюдаю за собаками, они широкими и длинными прыжками мчатся за воином, но вряд ли догонят.

Ахр‑рр‑р! — слышен далёкий собачий рык. И преследователи, как по команде, не доходя до наших позиций метров восемьсот, замирают на месте и, дружно развернувшись, уходят в своё укрытие. Вот и первое проявление разума — после провала засады не ломиться в ловушку, а вернуться на исходную позицию.

Всадник благополучно возвращается к развалинам, водит кабардинца по кругу, успокаивает его, а я спускаюсь и подхожу к нему.

— Командир, если бы не выстрел, — говорит Серго, — то и не заметил бы засаду.

— Понятно. Как они вблизи?

— Не знаю, очко так играло, что осматриваться времени не было. Нёсся так быстро, как только мог.

Направляюсь к Лиде Белой, которая сидит возле одного из четырёх наших РПК и протирает его промасленной тряпкой. Сажусь рядом и наблюдаю за тем, как почти любовно она занимается своим делом. Я ухмыляюсь, а она смотрит на меня и спрашивает:

— Что?

— Гляжу, как ты от оружия фанатеешь, Лида.

— Это да, а иначе никак, только оно бедную девушку в трудную минуту выручит и спасёт.

— Ты не пай‑девочка, Лида, поэтому лирика ни к чему. Что делать будем?

— Ты командир, Мечник, твоё слово главное. — Она пожимает плечами.

— И всё же, идеи есть?

— Сваливать надо, — отвечает Лида, — и бежать необходимо прямо сейчас, без колебаний и промедлений. Мы с Исмаилом тебе рассказывали про наш прошлый поход, и тогда точно так же всё было, только мы не в развалинах сидели, а телегами были окружены. Днём они не сунутся, силы копят и, что такое огнестрел, понимают очень хорошо. Атака ночью случится, и если они нас не дожмут, то к утру отойдут и будут следующей ночи ждать.

— Просто так не оторваться, собаки вслед кинутся.

— Конечно кинутся, и если половина бойцов в безопасное место вырвется, то и это хорошо.

— Остаёмся, — принял я решение, — и постараемся захватить трофей.

— Зря. — Лида морщится и возвращается к пулемёту.

Смеркается, воины отдохнули и готовы к ночному сражению. Вокруг развалин поставлено около сорока мин, боеприпасов и гранат у нас много, воды дня на три, факелы заготовлены, и осветительных ракет больше трёх сотен. Скоро состоится первый бой с новым и необычным противником, и для него у нас есть сюрприз — несколько ловчих сетей, сплетённых из сталистой проволоки, и два пневматических ружья с усыпляющими зарядами. Давайте, звери, приходите, мы ждём вас.

— Мечник, — в тишине разносится голос Кума, — Игнач вызывает.

Вскоре, надев на голову наушники и прижав к губам микрофон, я слышу далёкий голос казака:

— Привет, Мечник.

— Здрав будь, Игнач. Что у тебя?

— Норма. Золота нет, а повольников под этим предлогом к Чограйскому водохранилищу местный хан заманивает. Хочет армию собрать и на Элисту военным походом пойти.

— Всего‑то?

— Да, банальный обман, и для Конфедерации никакой опасности.

— Когда сможешь в путь двинуться?

— Через час.

— Хорошо. Выдвигайся к Адыку и готовь оборонительную позицию. Может так случиться, что тебе придётся за нами хвосты рубить. Когда там сможешь быть?

Молчание, Игнач ворошит карту, прикидывает скорость своего отряда и отвечает:

— Если по‑быстрому и нигде не задерживаться, то через тридцать шесть часов буду на месте.

— Даю тебе сорок восемь часов. Через двое суток будь на южной окраине Адыка.

— Понял.

— Отбой связи.

Стемнело, снова ожидание, снова гнетущая тишина, и только кони беспокоятся. Автомат в руках, сквозь узкую бойницу глаза пытаются разглядеть четвероногого противника и не находят его.

— Братва, атас! — в тишине слышен крик одного из бойцов.

В небо взлетает первая осветительная ракета. Она даёт неяркий объёмный свет, который заливает окрестности, и всё вокруг видно как на ладони. Собаки вокруг нас, их не менее пяти сотен только с одной стороны, а раз так, то вокруг позиции их как минимум пара тысяч. От такого зрелища, от вида оскаленных пастей, обнажённых клыков и горящих глаз у меня перехватило дыхание, и сам себе я шепчу:

— Мать моя женщина. Вот это влипли! — Однако отвлекаться нельзя, и, сгоняя наваждение, я встряхиваю головой и подаю команду, которую ждут все воины отряда: — Внимание! Бить только наверняка! Беречь боеприпасы! Снайперы, не забывать про пневматику! Огонь!

По команде воины открывают огонь, и ночь расцвечивается десятками трассирующих пуль, которые летят в четвероногих животин, пришедших за нашими жизнями. В замкнутом пространстве остатков здания грохот выстрелов бьёт по барабанным перепонкам, всё вокруг заволакивается дымом, и собаки переходят в наступление. Что интересно, они действуют группами, по три — пять особей, а не прут всей массой. Нам приходится выцеливать одиночек, отвлекаться на них, и собаки все ближе.

Напрягаю голосовые связки и сквозь стрельбу, перекрывая её, выкрикиваю:

— Минёр, не зевать!

— Слежу! — слышу я нашего радиоминёра, и тут же между двумя группами собак происходит подрыв ОЗМ‑72. Стальные шарики кромсают тела животных, рвут их на части, но они не умирают.

— Твари!

Ствол моего «абакана» дёргается, выплёвывает короткие очереди, и две собаки, почти вплотную приблизившиеся к нашим баррикадам, без взвизга падают наземь и умирают.

Рожки пустели один за другим, взлетали в тёмное небо осветительные ракеты, рвались мины, и больше сотни огромных собак уже валялось в сухой пыли, но они не отступали. Наконец несколько этих тварей дорвались до стены и вошли в мёртвую зону. Стену потрясли два мощных удара, которые были настолько сильными, что из кладки выпало несколько кирпичей. К этой стене подскочила Лида и одну за другой перекинула за стену три гранаты. Она делала это настолько быстро и ловко, что, будь мы не в бою, я бы попросил её повторить этот номер на бис.

Гранаты рванули одновременно, и из стены выпало ещё несколько раскрошившихся кирпичей. Следом на других оборонительных участках рванули ещё гранаты. На какое‑то краткое время, секунд на десять, эта карманная артиллерия остановила овчарок, но вот позади общей массы раздался требовательный рык вожака, и атака возобновилась.

Бах! Хрм‑мм! В уже разбитую стену ударилось сразу несколько мощных тел, и она вздрогнула. К ней бросилось несколько бойцов, и в темноту полетело не менее десятка Ф‑1, но это был отвлекающий манёвр. Такие же удары обрушились на другие стены, а самое главное — была пролом лена закрывающая проход в здание баррикада. Толстые брёвна, которые бойцы поднимали аж втроём, отлетели в стороны, и на нас понеслись пять огромных собак.

— Ищите, чем завалить проход! — крикнул я и рванулся навстречу опасности.

Одной длинной очередью я высадил весь рожок, меня поддержали два пулемёта и ещё три автомата. Собаки упали, рванули оставшиеся несколько мин, в темноту улетели новые гранаты, и, пока пространство перед входом расчистилось, десяток воинов, хрипя от натуги и матеря долбаное начальство, не подумавшее о том, что собаки могут телами пробить баррикаду, подтянули к проходу тяжёлую железобетонную плиту и ею завалили пролом. Брешь была закрыта, мы ожидали новой атаки, но её не было. Бой остановился, а собаки начали издавать протяжный глухой вой.

— Лида, — обратился я к повольнице, которая настороженно всматривалась в темноту, — что это?

— Не знаю, в прошлый раз ничего подобного не было.

— Зато я знаю, — сверху спрыгнул довольный Лука и взмахнул пневматическим ружьём‑стреломётом, которое он держал в руках. — Я вожака свалил, и остальные твари сразу остановились.

— Покажи, где тело лежит.

Мы приникли к стене, и через дыру от выбитого кирпича под отсветом догорающей осветительной ракеты Лука указал мне на одно из собачьих тел, лежащее метрах в пятидесяти от обороняемых нами руин.

— Командир, собаки думают, что вожак мёртв, а действие сонного зелья на двенадцать часов рассчитано.

— Для таких массивных и сильных животных может быть и меньше, так что если вожак до утра не очнётся, то у нас всё будет хорошо.

Нам повезло, вожак собачьей стаи начал приходить в себя только на рассвете, когда основная масса овчарок оттянулась за пределы досягаемости нашего оружия. Это мощное и красивое животное, весом под сто килограммов, опутали сетями, погрузили в самодельную авоську, которую закрепили между двумя вьючными лошадьми, и отряд пошёл на прорыв. Опасность не миновала, но собаки утратили половину своей агрессивности. Только редкие одиночки бросались нам наперерез, и шанс дойти до развалин Адыка, где нас должен ждать Игнач, у отряда был.

Глава 25. Нейтральные территории. Ногайская степь. 2.07.2063

— Мечник! — Вскарабкавшийся на поваленную металлическую опору Игнач смотрел в бинокль. — Не вырвемся! Слишком их много, собак этих клятых. Посмотри, как плотно стоят.

— Да видел я уже. — Спорить с Игначом смысла не было, он был прав.

Вторые сутки мы сидели на южной окраине Адыка в укрепрайоне, который подготовили пластуны, и двигаться дальше не решались. Если до этого места преследователи только трусили в стороне, то здесь нас зажали, и собак было не две тысячи, как в Меклете, а раза в три больше. Причём были здесь не только матёрые псы, но и щенки с суками. И складывалось ощущение, что вокруг нас собралось всё их племя, и, пока они не получат тело своего вожака, собаки будут стоять на месте.

Оставив Игнача, который продолжал наблюдение, я направился по нашему укреплению, развалинам овцеводческой фермы, и стал проверять воинов, которые сидели на своих огневых позициях и были готовы к бою. Всё в порядке, кому положено спать — спит, а кому бодрствовать, тот внимательно обшаривает взглядом окрестности. Как выпутаться из этой ситуации, в которую сам же влез, ума не приложу. Чувствую, что выход есть, уверен в этом, но найти его пока не могу. Идти на прорыв — не вариант, собаки всей массой задавят, а здесь сидеть — тем более, с голоду перемрём.

— Командир! — меня окликнул один из пластунов, здоровенный парнище, кровь с молоком, румянец во всю щёку, который охранял наш трофей — сильно исхудавшего, но тем не менее всё ещё очень грозного и мощного собачьего вожака.

— Да? — Я остановился рядом с ним.

— Нельзя ли на этом посту смену почаще производить?

— А что такое?

— Голова болит, и не у меня одного. Кто эту зверюгу, — он зло посмотрел на спутанного пса, — охраняет, тому не по себе. Никак два часа не высидеть. Полчаса проходит, и хоть вешайся, так башка раскалывается. Пока снотворное было, всё хорошо, тварь спит, и у нас всё нормально, а так — тяжко.

Мне вспомнились слова старика, встреченного нами несколько дней назад, про его общение с собачьим вожаком, и я спросил:

— Это всё?

— Ну… — замялся парень.

— Говори как есть, пойму.

— Сегодня утром Петруха псу в глаза посмотрел, и ему какие‑то видения были. Он так перепугался, что теперь ни за какие коврижки на этот пост становиться не хочет.

— Ясно, смена каждые полчаса, и в глаза собаке не смотреть. С проблемой попробуем разобраться.

Пластун был удовлетворён, улыбнулся и снова уселся рядом с вожаком умных собак. Я отправился дальше, и первое, что сделал, — это завалился на пару часов поспать. То, что я собирался осуществить, должно было потребовать от меня немало сил.

Проснувшись в назначенный себе срок, я выпил чайку, взбодрился, ещё раз проверил посты, предупредил Игнача о том, что хочу сделать, и подошёл к спутанному сетями псу. Рядом с ним находился один из гвардейцев, он беспокойно переминался с ноги на ногу и явно с нетерпением ожидал смены.

— Свободен, — сказал я ему. — Отойди к костру, и сменщик пусть там же находится.

— Хочешь попробовать со зверем пообщаться? — Гвардеец кивнул на пса.

— Да.

— Если что, мы рядом. — Воин кивнул и отошёл.

Присев напротив пса, я глубоко вздохнул, унял естественное волнение и посмотрел в жёлтые глаза огромной овчарки. Наши взгляды скрестились и как будто спутались в единое целое. Спустя минуту я утонул в этой желтизне, и ко мне в мозг начали приходить видения. Сначала это были маленькие кусочки чего‑то неосознанного, обрывки воспоминаний. Но вот произошла какая‑то подстройка, и я ощутил себя не только Александром Мечниковым, человеком, но и вольным псом с непроизносимым именем, которое выражалось в сложном рыке и весьма приблизительно его можно было расшифровать как Лидер.

Он‑я родился, неосознанно тыкается в материнский сосок, поглощает живительную жидкость, спит, просыпается и снова питается. Идёт осознание себя. Рядом мать, большая, добрая и тёплая. Он‑я не один, у матери ещё четыре щенка, три брата и сестра. Идёт постоянный шум, он не осознаёт, что это такое, а я понимаю, что это шум работающих машин, возможно дизелей или каких‑то генераторов. Он‑я открывает глаза и видит двуногих, которые приносят для матери еду, безвкусную белую массу, и наливают в большую миску воду.

Проходят дни, и он‑я понимает, что они с матерью и другими щенками находятся в клетке. Мать передает видения, что так было не всегда, что они под землёй, а где‑то есть поверхность, и там есть воля. Двуногие делятся на хороших и плохих. Хорошие остались где‑то далеко, а злые мучают их и хотят сделать из них рабов. Она передаёт, что надо быть терпеливым, не показывать двуногим, что они могут передавать и принимать информацию как‑то помимо рыка и лая. Все щенки воспринимают видения‑образы, посылаемые матерью, как должное и ведут себя осторожно.

Он‑я подрос, стал крепко стоять на ногах, и однажды рядом с клеткой остановились два двуногих. Они были не в серых комбинезонах, как те, которые приносили им еду, а в белых халатах. Мать передала, что эти двуногие самые опасные из всех, необходимо быть ещё более осторожным, чем обычно, и затаиться. Братья и сестра прижались к тёплому материнскому боку, а он, наоборот, подполз поближе к толстым прутьям клетки и вслушался в голос страшных двуногих, которые сами себя обозначали словом человек, а когда их было более двух — люди.

Один из людей, толстенький человек с одышкой, говорил другому, худому и со стёклами на глазах:

— Сенчин, вы обещали результат, а его нет. Вы говорили, что ваш вирионный ретровирус особенно сильно проявится на этом выводке. Однако никаких признаков, которые бы подтверждали ваши слова, нет. Что это, очередная ошибка или сознательный обман? Сколько можно обещать прорыв?

— Господин Майлс, — голос худого был глух, — я не ошибаюсь, и то, как себя ведёт этот выводок, только доказывает мою правоту. Посмотрите на щенков. Они стараются быть обычными и ничем не примечательными, но этим и выдают себя. Результат есть, но такому далёкому от науки прагматику, как вы, он не виден. Вчера вам был представлен полный отчёт о проделанной работе, а вы, впрочем как и всегда, даже не удосужились его прочесть.

— Бросьте, профессор, — толстяк взмахнул рукой, — мы с вами разные люди, вы учёный, а я военный. Я ничего не понимаю в ваших отчётах, а термины вроде вирионный инфекционный фактор, мегадальтон, типоспецифический антиген или трансактиватор сводят меня с ума. Вы пользуетесь этим и попросту морочите мне голову. Ваша задача была проста: по наработкам советских учёных создать боевое животное с зачатками разума, а вы пытаетесь шагнуть дальше и сделать из этих собак полноценных разумных существ. Вы уверены, что достигли положительного результата?

— Да, Майлс, я уверен, и анализы ДНК, взятые у этих особей, не лгут. Изменения в организме самки и её потомства необратимы, и это новый вид разумных существ. Мы как боги, Майлс. Представьте себе это. Мы — творцы!

— Боги не стали бы сидеть под земной толщей вот уже десять лет, — ухмыльнулся толстяк. — И для того, чтобы выйти на поверхность как хозяева нового мира, нам надо подчинить себе этих мутантов и заставить их работать только на себя.

— Всё будет, но для этого нужно терпение.

— К чёрту терпение! К чёрту ласку, когда этих тварей можно просто выдрессировать! Смотрите, как надо. — Майлс хватает какую‑то длинную палку, которая стоит в углу, и тычет в мать.

Электрический удар! Самка сжимается в комок и жалобно скулит, а мучитель наносит удар по щенку. Боль! Резкая и мгновенная боль! На миг разум покидает тело и снова возвращается в него.

— Остановитесь! — Худой выхватывает палку из рук мучителя и ставит её обратно в угол. — С этими так нельзя, это не боевые образцы и не экспериментальные. Их надо беречь.

— Ничего. — Майлс усмехается. — Этот метод подчинения опробован многократно, так что и здесь он себя оправдает.

— Дайте мне ещё месяц, — попросил худой.

Толстяк прошёлся из угла в угол и сказал:

— Хорошо, Сенчин, но этот месяц будет только один, а потом эти особи будут переданы в общую группу и начнут воспитываться как полноценные боевые животные. Там за ними и продолжится наблюдение. Если они стандарт, то будут участвовать в вылазках на поверхность. А если пёсики поведут себя странно, то будут уничтожены или использованы как производители. Впрочем, наши болевые ошейники полностью исключают неповиновение.

— Нельзя быть таким жестоким, господин Майлс. Это живые существа, и память у них хорошая. Не дай бог, одна собака вырвется из клетки, и всё — это убитые люди и потеря ценных сотрудников.

— Извечный спор, кто прав, кто виноват. Однако сейчас разговор не об этом. Чем данный выводок должен отличаться от остальных собак?

— Эти щенки и их мать имеют разум. Они всё понимают, в том числе и нашу речь. Они хорошие интуиты и очень сообразительны. Большой срок жизни, почти как у человека. Повышенная регенерация организма, и, кроме того, если мои расчёты верны, они могут общаться телепатически и отдавать приказы другим особям своего вида. Это — будущие вожаки той стаи боевых животных, которые выращены у нас за минувшие десять лет. Это — короли и правители нового народа.

— В какой раз уже задам вам один и тот же вопрос. Чем вы можете доказать свои слова?

— Пока ничем, но через месяц, когда…

— Ладно, — прервал его толстяк, — поговорим через тридцать дней, и это всё, что я могу для вас сделать. Кормить этих тварей становится всё сложней, продукты на исходе, оборудование барахлит, топливо почти закончилось, и вскоре нам придётся подниматься наверх.

— Я понимаю.

— Мне плевать, понимаете вы или нет. Мне нужен результат, да и с объекта «Закат» давно интересуются, почему вы не выполняете их рекомендаций. — Майлс развернулся к выходу и снова взмахнул рукой. — Пойдёмте отсюда, профессор, а иначе эта вонь меня доконает.

Двуногие ушли, но человек со стёклами на глазах вскоре вернулся. Он стал устанавливать возле клетки какие‑то приборы, что‑то бурча себе под нос, проклинал тупоголовых солдафонов, чуму и то, что когда‑то он подписался на эту работу. Что человек делал, щенок не понимал, а я, по обрывкам видений, смог сообразить, что профессор вёл наблюдение за собачьим семейством и пытался вступить в контакт с матерью выводка, которая не хотела ему довериться. Самка постоянно посылала своему потомству картинки о том, как именно этот двуногий колол её длинными иглами, прижигал кислотами и пичкал противными на вкус смесями.

Шло время, и однажды выстрелом из пистолета сонной иглой профессор усыпил самку. После чего он приоткрыл клетку и в миску положил мясо. Что это, подросший щенок понял сразу, он‑я кинулся к кровяному куску крысятины и с жадностью набросился на него. Остальные щенки не успели за ним, и всё, что было в миске, досталось одному.

Двуногий, снимающий всё это на видеокамеру, был удовлетворён и после этого всё своё внимание сосредоточил только на одном щенке. Он‑я не понимал, почему его выделяют среди всего помёта, и по‑прежнему встречал появление профессора настороженно. Однако труды двуногого начинали сказываться, и он‑я стал чувствовать расположение к человеку. Мать поняла это и устроила ему серьёзную трепку. Это было её ошибкой, так как на следующий день суку снова усыпили сонными иглами, а щенка забрали от неё и переселили в соседнее помещение. Здесь он был один, но связи с роднёй не терял и посредством телепатических посылов, как это называл двуногий, он‑я, как и прежде, мог общаться с близкими.

Месяц, отведённый профессору на работу, почти истёк, и он трудился не жалея себя. Так пролетали часы, дни и недели. Сенчин был готов окончить свой труд по описанию нового разумного вида, часто улыбался, приносил псу вкусную еду, разговаривал с ним, и так продолжалось до тех пор, пока однажды где‑то под потолком не завыла сирена.

В комнату вбежал растрёпанный человек в обгоревшей одежде и прокричал:

— Пожар! Срочная эвакуация на поверхность!

— Но как же… — Профессор был растерян и посмотрел на пса.

— Спасайтесь, Сенчин! Не время думать о животных. Торопитесь! — Человек в обгоревшей одежде торопливо покинул комнату.

Двуногий заметался, стал скидывать в сумку вещи, бумаги, диски, а потом как‑то резко сел у стены, обхватил голову руками и произнёс:

— Пропади всё пропадом!

В таком положении он просидел несколько минут. Сквозь приоткрытую щель в помещение стал проникать едкий чёрный дым, и от него профессор очнулся. Задыхаясь, он встал, с трудом подошёл к клетке, взглянул на щенка, который в последнее время сильно подрос и нарастил мышечную массу, посмотрел ему прямо в глаза и ударил по привинченной к стене синей кнопке, которая открывала клетку. Он‑я осторожно вышел, обнюхал руку человека, запомнил его запах, облизал ладонь и выбежал в коридор. Рядом была комната с близкими, но она была закрыта стальной дверью, кнопок не было, и ему открыть её было невозможно.

— Нас не спасти! Беги! Наверх! На волю! — донеслось до него послание матери, и, повинуясь ей, он рванулся по коридору.

Кругом были двуногие. Они бегали в дыму, ломали лабораторное оборудование, суетились, тыкались в стены, дрались за резиновые маски, падали, а он бежал к выходу на поверхность. Он‑я чуял, где свобода. Для этого ему не нужны были глаза и нюх, в этот момент он‑я их попросту отключил. Миновав три уровня, молодой пёс выскочил на последний. Здесь будущий вожак услышал вой других собак, которые не были такими, как он‑я, но были близки ему по виду и являлись побочным продуктом экспериментов профессора Сенчина.

Пёс прислушался и не уловил от них телепатических сигналов, хотел продолжить свой бег, но ноги сами понесли его к клеткам, где находились другие собаки. Их было много, около сотни. Собаки сидели в стандартных клетках, в каждой было не менее пяти особей. Он‑я пробежался вдоль стены, останавливался подле каждой клетки, вставал на задние лапы и правой передней ударял по синей кнопке. Дверцы клеток открывались, псы вылетали в коридор и набрасывались на двуногих. Люди падали на пол, их рвали на куски, убивали без всякой жалости, и когда он‑я открыл последнюю клетку, то на том уровне, где находились собаки, кроме них в живых не оставалось никого.

Он‑я пробежался по всему уровню и обнаружил дверь, которая вела на аварийную лестницу. Вожак знал, что по ней можно было выбраться наверх. Он‑я позвал остальных собак, и они ему подчинились. Несколько самых массивных псов ударили своими телами в стальную переборку, и ржавый металл не выдержал. Сгнивший запор с треском лопнул, и дверь распахнулась настежь.

Десятки боевых псов помчались наверх, а позади набирал обороты пожар. Тяга шла вверх, горячий воздух даже сквозь шерсть пробирал собак, морщил и стягивал их кожу, а потому они торопились покинуть свой дом и выбраться на поверхность. Кто‑то из псов не выдерживал жара, падал вниз, кто‑то слабел и, наглотавшись дыма, ложился у стенки и умирал. Их становилось всё меньше, но они хотели жить и упрямо бежали только вперёд. Последнее препятствие — заложенный обычным красным кирпичом проход. Снова мощные тела ударяют по преграде, кирпич крошится, разламывается, и тьму аварийного выхода пронзают яркие солнечные лучи.

Один за другим, ползком, псы выбираются на свежий воздух и оказываются на развалинах. Он‑я рассылает всем телепатический сигнал: «Осторожно, не все двуногие мертвы!» — и овчарки осторожно крадутся по земле. Молодой пёс, уже ставший вожаком, двигается впереди своей стаи, и вот слышатся голоса людей, которые смогли выбраться из подземелья на лифте.

Вожак поднимает голову и сквозь весеннюю траву видит семерых двуногих. Один из них Майлс. Его окружают шестеро в зелёной одежде с оружием в руках. Майлс топает ногами и кричит:

— Как собаки вырвались наружу?! Почему никто, кроме нас, не выбрался?! Где этот идиот Сенчин?! Что мне теперь доложить на «Закат» и как выйти с ними на связь?! Почему вы молчите?!

Люди в зелёном не отвечают ему. Они настороженно оглядывают местность, и он‑я отдаёт остальным псам приказ на атаку двуногих. Все выбравшиеся наружу боевые псы, а их осталось меньше половины, длинными прыжками мчатся на врагов. Люди в зелёном открывают огонь, но поздно, мутанты уже рядом, лапы ударяют в грудь, а клыки рвут горло ненавистного врага. Куски мяса и клочья одежды разлетаются в стороны, кругом кровь, а он‑я, повалив наземь Майлса, впивается ему в глотку и разрывает яремную вену человека. Так молодой вожак впервые попробовал кровь своего врага.

Смена картинки. С тех пор минуло сорок зим, и пёс был жив и полон сил. Он стал Лидером, его племя крепло и росло, и он видел своих прапраправнуков, которые были с ним рядом и могли держать с ним постоянную связь. Именно через них отдавались все приказы новому народу, и именно они являлись проводниками его воли среди племени. Всё было хорошо в его жизни, и только одно не давало ему спокойствия. Он‑я был одинок, и не было во всём его племени, сейчас собравшемся подле развалин Адыка, второго такого разумного, как он сам. Только с людьми Лидер чувствовал себя на равных, бывало, общался с безоружными путниками, забредающими в его владения, но это приносило только временное облегчение, и такого единения, как со своими близкими, у него не было более ни с кем и никогда…

Картинки‑образы в моей голове погасли, всё вернулось в норму, но контакт между нашими сознаниями ещё не был прерван. Я получил посыл Лидера, и он был прост: вожак хотел знать, зачем я пришёл к нему с оружием в руках и зачем захватил его в плен.

Необходим был ответ, и я сделал то же самое, что и он, представил в своей голове кусочки событий, и пёс, разбирая их на составляющие, получал ответ. Так между нами состоялось общение, которое сам для себя я запомнил как разговор.

— Зачем ты пришёл к нам с оружием, человек? — спросил Лидер.

— Был слух, что здесь проживают странные собаки, которые уничтожают людей, идущих к берегам Каспийского моря. Я хотел посмотреть на вас.

— Мы убиваем только тех, кто приходит к нам с огненными стрелами, а мирных не трогаем.

— Люди об этом не знают, так как путники без оружия, прошедшие твои земли, к нам никогда не добирались. Может, погибали от других дорожных опасностей?

— Мой народ здесь ни при чём.

— Согласен.

— Что ты сделаешь со мной, человек?

— Ещё не решил. Буду думать, и многое зависит от тебя. Если ты обеспечишь нам безопасный проход к населённым землям и твои родичи пропустят нас, то мы отпустим тебя, а если не договоримся, придётся убить и попробовать прорваться самостоятельно.

— Мой труп — это ваша смерть.

— Всё может быть, но и просто так тебя отпускать, без всяких гарантий, смысла тоже нет.

— Животные не обманывают.

— Да, но ты не животное, а разумное существо.

— Это признание меня как равного?

— Да, я признаю тебя равным себе.

На мгновение пёс задумался, и общение продолжилось.

— Если ты меня отпустишь, то я отблагодарю тебя и проведу к подземному бункеру, где хранится много интересного.

— Я не жадный, и если отпущу, то без всяких дополнительных условий и наград. Коль получится нам с тобой договориться, то всё будет просто, мы уходим, а ты свободен.

— А если я попрошу тебя о помощи, ты поможешь мне?

— Что ты хочешь, Лидер?

— Там, — в моей голове возник образ заросших кустарником развалин, — находится подземная база, на которой я родился и рос. Там всё ещё остаются кости моих близких. Я хочу увидеть их.

— Зачем?

— У вас, у людей, есть поверье, что души непогребённых мертвецов не дают покоя живым. Я тоскую по близким, которые умерли под землей. Они были такими же разумными, как и я, и, может быть, если их тела будут сожжены, моя тоска отступит.

— Не ожидал такого от пса, пусть даже и разумного.

— Это я у людей нахватался, больше ведь всё равно полноценно общаться не с кем.

— А почему сам не спустишься под землю?

— Аварийная лестница во время пожара обвалилась, а в шахту лифта я проникнуть не смог. Да и если бы смог, всё равно ничего бы не вышло, у меня нет рук, а лапы не предназначены для того, чтобы ими по канатам перебирать. Если ты мне поможешь, мы выпустим вас, а если нет, то смерти я не боюсь, пожил достаточно, и всё, что хотел, от этой жизни получил.

— Мне надо подумать и посоветоваться с другими людьми.

— Но ты такой же Лидер, как и я, а значит, решения твои самостоятельны.

— Это так, но люди говорят, что один ум хорошо, а два лучше.

— Как долго мне ждать ответа?

— Тридцать минут. Ты знаешь, сколько это?

— Знаю.

В последнем образе‑эмоции мне почудилась лёгкая насмешка, и телепатический контакт между нами прервался.

Делать нечего, слово моё сказано, время обозначено, требовалось принять решение, и я собрал на совет Игнача и Лиду. Рассказал им всё как есть, и, как ни странно, они сразу поверили в то, что вожак разумное существо. Совещались мы недолго и в отведённые полчаса уложились. Мнения разделились, Белая была за то, чтобы согласиться с условиями Лидера, а Игнач сомневался и надеялся на то, что удастся связаться по рации с одним из населённых пунктов на пути прохождения его отряда и вызвать подмогу. И, выслушав доводы сержантов и взвесив все pro и contro, я сказал своё решение:

— Камрады, поступим так. — Игнач и Лида, которые затеяли спор, прервались и посмотрели на меня. — Половина отряда, всех поровну, повольников, гвардейцев и пластунов, вместе с Игначом отходит на Чолун‑Хамур. Там есть люди, и собаки туда не сунутся. После этого освобождаем Лидера, и остальной отряд вместе со мной идёт в Чёрные Земли. Там шерстим и перетряхиваем базу «Восхода». После чего мы возвращаемся. Если пёс нас обманул, то с этим новым разумным видом будет кому посчитаться. А если всё хорошо пройдёт, то мы будем знать, что с этими существами можно иметь дело.

Возражения последовали только от Игнача, который не хотел бросать меня и остальных братков в беде. Однако я ему приказал, и он подчинился.

Посмотрел на часы, до назначенного мной срока остаётся одна минута. Я встал, потянулся всем телом и направился к нашему пленнику. Точность — вежливость правильных мужчин, хоть двуногих, хоть каких. Теперь дело за словами и игрой под названием «Верю — не верю», которая мне знакома хорошо. Не люблю в неё играть — это как «русская рулетка», где шансы пятьдесят на пятьдесят, но иногда приходится.

Глава 26. Нейтральные территории. Чёрные Земли. 10.07.2063

Первые наши разведчики, три гвардейца, пробыли в подземелье четыре часа. По верёвкам они передавали сообщения о том, что живы‑здоровы, и вот благополучно вернулись на поверхность. Все грязные, в чёрной копоти, дышат тяжело и отхаркиваются грязью. Хорошо ещё, что вода есть, и воины могут вдоволь напиться да обмыть свои физиономии. Торопить их я не стал, люди на взводе, так что нечего воинов лишний раз дёргать. Как приведут себя в порядок, сами доклад сделают. И хотя, конечно, мне хочется поскорее узнать, что же там внизу, спешить не надо, и я подожду.

К растянутому на четырёх кольях тенту, где мы с Лидой сидели за чаем, разведчики подошли только через пятнадцать минут. Я пригласил их к столу и налил им в глубокие жестяные кружки чай. Парни делают по глотку сладкого горячего напитка, их лица разглаживаются, они расслабляются, и теперь можно поговорить.

— Ну что там? — Я обращаюсь к старшему в этой подгруппе, отставнику из Первой гвардейской бригады Колычу, тридцатилетнему кряжистому старшине без двух пальцев на левой руке.

Тот делает ещё один глубокий глоток и начинает рассказ:

— Первый уровень находится где‑то на глубине тридцать метров. Спускаться тяжело, фонари тьму почти не пробивают, а факелы только воздух сжирают. Дышать трудно, после пожара до сих пор запах гари стоит, и все стены в копоти. Двигались осторожно и не торопились. Но проход в основные помещения нашли быстро. Аварийная дверь открыта, всё как Лидер говорил. Основная кубатура первого уровня — это круглые коридоры, которые изгибаются под резкими углами. Высота потолков приблизительно три с половиной — четыре метра. Помещений немного, всего пять, но они большие, напоминают ангары, видимо, делалась внутренняя перепланировка. Все помещения открыты, и там ничего ценного. Сплошь ржавчина, кости, вольеры, мусор и металлическая труха. Там же нашли шахту лифта, створки спеклись, и открыть их нельзя.

— Как низко спустились?

— До самого дна, но там надолго не задержались, дышать почти нечем, и пару раз мы были близки к потере сознания. На втором уровне кубатура не меньше, чем на первом. Коридоров всего два, а помещений около сорока.

— Тридцать семь, я считал, — добавил второй гвардеец, Джан, смуглый и вёрткий мужичок, ровесник Колыча.

— Да, тридцать семь, — подтвердил старший и продолжил: — Нашли центр связи, большой продовольственный склад, лабораторию и несколько жилых комнат. Всё выгорело, и даже закрытые помещения пострадали. Одну комнату вскрыли и нашли это. — Из сумки, висящей у него на боку, Колыч вынул стопку пожелтевших обуглившихся листов бумаги и передал мне. — Эти листки по всему помещению валялись, посмотри, может, что‑то интересное.

Сразу бросаться на просмотр бумаг я не стал и спросил:

— На втором уровне всё проверили?

— Нет, половина помещений заперта, а замки электронные. Почти все двери убогие и хлипкие — опять же постперестроечный новодел, выломать их можно без особых трудов, но оставили на потом.

— Почти — это как?

— Две двери солидные и просто так их не возьмёшь, наверное, за ними что‑то серьёзное.

— Компьютеры встречались?

— Да, в центре связи и в лабораториях, но от жара всё оплавилось, кусок стекла и пластика — вот и весь компьютер.

— Понятно. Что на третьем уровне?

— Технические помещения, артезианская скважина и ещё один большой продовольственный склад. Ничего интересного. С третьего спустились на четвёртый, нашли пустые клетки для собак и три комнаты. Открыты только две, и обе выгорели. Та комната, в которой родня собачьего вожака умирала, на запоре. На четвёртом уровне не задержались, осматривать было нечего, и мы спустились до пятого уровня, откуда пожар начался. Судя по всему, сдетонировали ёмкости с топливом, а потом всё само собой пошло. Я думаю, что двери между этажами были заклинены, перекрыть их не успели, а пожарная система ещё до возгорания находилась в аварийном состоянии. Внизу воздуха почти нет, а от каждого шага поднимается гаревая пыль. Мы начали слабеть и решили подниматься наверх. На обратном пути попались на акустическую ловушку и немного перетрухали. — Колыч усмехнулся и кивнул на третьего разведчика, высокого парня лет двадцати пяти, который служил радиоминёром в одном из разведбатов Четвёртой бригады. — Серый движение замыкал, чихнул, а нам эхо от выхода пришло. Да такое искажённое, что чуть ли не целый диалог послышался.

— Хорошо поработали, мужики. Завтра я с вами пойду. Подготовимся получше и подробней всё осмотрим. Надо хоть что‑то ценное вытянуть, а то с пустыми руками домой возвращаться — примета плохая. Да и Лидеру кости его родни надо предоставить, а то можем отсюда и не выбраться. Для начала четвёртый уровень очистим, и скелеты собак на поверхность вынем, а затем мародёркой займёмся.

— Жаль, что у нас противогазов и дыхательных масок нет, — сказал Колыч.

— Это да, с ними было бы проще, — согласился я, — да и фонарей всего семь штук. Однако что есть, тому и рады. Ладно, сегодня всем отдыхать, а работа завтра.

Разведчики ушли, а я взял в руки бумаги, которые они мне оставили, и посмотрел на Лиду, всё так же сидящую рядом. Она понимающе кивнула, встала и ушла вслед за гвардейцами. Понятливая девушка, соображает, что к чему. Как сказал Суворов, каждый солдат должен знать свой манёвр, и, как добавил когда‑то полковник Ерёменко, при этом не совать свой нос куда не положено.

Я остался один и принялся за просмотр находки. В общем‑то ничего особо ценного, техническая документация на какую‑то холодильную установку и блокнот одного из технарей, который обслуживал центр связи. Хотел откинуть эти бумаги на потом, но пролистнул блокнотик и нашёл кое‑что полезное. Во‑первых, нарисованные от руки схемы каждого уровня, которые были помечены четырнадцатым годом и озаглавлены как подготовка к зачёту. Наверное, техник сдавал экзамен или что‑то подобное, вот и готовился. Нормально, план‑схемы в любом случае пригодятся. Во‑вторых, нашлось несколько записей относительно его работы, и некоторые были отмечены припиской «Проконсультироваться с „Закатом”».

Любопытно. Опять «Закат». Что это, ещё одна секретная биолаборатория, в которой во время чумы уцелели люди? Наверняка. Только вот где она находилась и как далеко от наших границ? Дотянули ли эти исследователи до наших дней и чем они занимались? Ответа нет, полнейшая неизвестность. Впрочем, завтра спуск в подземелье, и если в закрытом помещении бумага уцелела, то и в других, в первую очередь бывшем местном штабе, где Майлс заседал, должны быть целые компьютеры, из которых можно выдернуть жёсткие диски. Дотянем их до родины, а там уже найдутся специалисты, которые всю информацию, на них хранящуюся, до последнего килобайта просеют и разберутся, что это за база «Закат».

На следующий день, согласно вчерашнему плану, вместе с разведчиками я спустился вниз. Как они и говорили, первый уровень подземелья был неинтересен: кругом кости, пепел, мусор и гарь. Спустились сразу на четвёртый. Кувалдами и ломами выломали дверь в единственное закрытое помещение. Здесь обнаружили клетку с высохшими, но не распавшимися в труху трупами одной собаки и трёх больших щенков. Осторожно упаковали их останки в мешки и отправили наверх. Норма: одно дело сделано, и обязательства перед Лидером, который со своей стаей‑племенем бродит где‑то неподалеку, выполнены. Теперь можно и о себе подумать. Если получится, то за один заход забрать всё самое интересное и уже завтра свалить из этих негостеприимных мест.

Третий уровень — то же, что и на первом. Всё, что было ценного, сгорело вчистую. Здесь пожар погулял особенно, и даже кабели, идущие под потолком, расплавились, а уж про продовольственный склад и технические помещения и говорить нечего. На осмотр этого этажа потратили полчаса и, не найдя ничего, что бы нас заинтересовало, отправились к штабу и жилым помещениям.

Работа шла как‑то несуразно. Молодецкое уханье одного из воинов, кувалда свистит, громкий удар, и дверь в очередное закрытое помещение вышибается на раз‑два. Всё просто — и это плюс. Однако взять здесь было нечего. Мебель и одежда до наших дней не дожили, что‑то истлело, а что‑то сгнило, несколько книг, техническая документация или потрёпанные детективы, проржавевшие металлические вещи, пластик да осколки стекла. Сплошь барахло и мусор — а это минус. Однако напоследок оставались ещё два помещения, самые интересные, — местный штаб и оружейная комната, уж там‑то добыча должна была быть в любом случае. Об этом свидетельствовали отличные двери из настоящей стали, мощные клинкетные запоры и электронный замок, который, между прочим, выдержал суровый температурный режим пожара. Такие двери кувалдой не выломаешь, а потому с поверхности спустили весь имеющийся у нашего отряда тротил, Серый сделал простой вышибной заряд, мы поднялись наверх и уже оттуда произвели подрыв. Теперь надо дождаться, когда пыль осядет, и можно приступить к последнему этапу по прихватизации давнего ценного имущества. Жаль, так хотелось поскорее отсюда уйти, но придётся задержаться ещё на сутки.

К вечеру, когда, немного отчистившись и приведя себя в порядок, я сидел под своим навесом, передо мной появился Лидер. Только что вокруг никого, моргнул глазом, а собачий вожак — вот он, в трёх метрах стоит. Какое‑то колдовство чистейшей воды, вроде бы мы в укреплении сидим, на развалинах, кругом посты, пулемётчики настороже, без устали местность глазами обшаривают, а он — раз — и уже среди нас. Как вожак так делает, непонятно, и то, что он к нам нейтрален, в любом случае хорошо.

Пёс подошёл вплотную, поймал мой взгляд, и пришёл его первый мыслеобраз:

— Ты выполнил свою часть уговора, человек?

— Да, — ответил я.

— Они там? — Пёс повернулся к мешку с высохшими останками его близких.

С моей стороны согласный кивок и вопрос:

— Ты хочешь, чтобы их сожгли или похоронили?

— Огонь, сожги их, человек.

— Хорошо.

— Сколько вы ещё здесь пробудете?

— Ночь, один день и ночь.

Лидер не ответил, а резко отскочил в сторону, метнулся в небольшой пожухлый кустарник и исчез. Вот такие вот собаки бывают, век живи и весь этот век для себя что‑то новое узнавай. Ну ничего, пока всё происходящее устраивает меня полностью, и, значит, суетиться не надо.

Наступила ночь. Зажглись костры нашего лагеря, и один, самый большой, в стороне. Это для похорон.

К веткам и сухому травостою подносится спичка, они вспыхивают, быстро прогорают, но поджигают дрова, и пламя жадно пожирает мешок, который положен поверх этого кострища. Проходит десять минут, и всё окончено. Чувствую, что Лидер наблюдает за мной, смотрит, что и как я делаю, ожидаю какой‑то торжественности, может быть воя или лая, но вокруг тихо, и до меня доносится только еле уловимый мыслеобраз — удовлетворение. Позже, когда я засыпал, мелькнула мысль, что Лидер всё же очень хитрое существо. Мне сказал, что хочет похоронить родню, а по факту то, что я сделал, называется уничтожением биологического материала, который можно использовать для исследований. Вот так вот, никаких следов пёс за собой не оставляет и зачищается полностью. Интересно, он позволит нам вывезти информационные накопители или не понимает, что это такое? Посмотрим.

Утром следующего дня, сразу после завтрака, мы вновь спустились вниз и обнаружили, что заряды отработали нормально, двери устояли, а вот бетон не выдержал, потрескался и обнажил запоры. Первым делом занялись логовом Майлса и уже через полтора часа смогли проникнуть внутрь. Помещение относительно небольшое, круглый стол, несколько стульев, открытый сейф, два компьютера и два ноутбука. В углу — шкаф с тряпьём, диван и книжная полка.

Начинаем мародёрку. Системные блоки вскрываются, и из них вынимаются жёсткие диски. Всё в мешок, ноутбуки следом. Пошарили по шкафам — голо: ни золота, ни бриллиантов, ни секретных отчётов, и только в сейфе обнаруживается несколько толстых пачек денежных купюр, в основном, как их раньше называли, «вечнозелёных долларов». Сейчас это макулатура, и брать дензнаки не стали. Ещё один мешок набили книгами, хоть и на английском языке, а пригодятся. Оглянулись вокруг — больше брать нечего, и направились в оружейную комнату.

Проходит ещё два часа, и проход в следующее помещение открыт. Входим внутрь оружейки и понимаем, что зашли удачно. Вот теперь‑то мы вознаграждены за все наши труды. При этом непонятно, для чего на объекте «Восход» собирался этот арсенал — им можно было вооружить не десять охранников, как их изначально в подземелье было, а как минимум полсотни. По крайней мере, кевларовых бронежилетов, комплектов обмундирования, рюкзаков и пластиковых шлемов с прозрачными забралами было именно такое количество, и под каждым красовалась бирка с именем и званием бойца. В каждый комплект боевой униформы входила цифровая радиостанция, миниатюрная камера, дисплей, тепловизорный прицел с баллистическим вычислителем и мощный аккумулятор.

Ладно, защита и снаряжение — всё это можно было использовать для моего отряда, а вот оружие подкачало. Да, оно имелось в достатке, вот только было предназначено не под наши калибры. Ну куда мне деть полсотни пистолетов М9, винтовок М16А2 и гранатомётов М203 после того, как будет растрачен боеприпас, предназначенный именно для них? Остаётся только продать всё это добро, сменять, подарить или предоставить начальству — пусть радуется и использует в своих целях. Хотя, забегая вперёд, скажу, что никому и ничего отдавать я не стал, а эти стволы пригодились отряду во время осеннего похода в Румынию и состоявшегося в следующем году путешествия в Средиземное море.

Впрочем, продолжаю. Помимо стандартного вооружения, как я уже упомянул, пятидесяти одинаковых комплектов, присутствовали три снайперские винтовки, десять боевых гладкоствольных ружей «моссберг» и большое количество гранат. С полчаса мы ходили от стеллажа к стеллажу и обсуждали находившееся здесь вооружение и снаряжение. И эти тридцать минут были настоящим отдыхом для души и живительным бальзамом на сердце воинов. Однако сколь тут ни броди, а всё это надо вытягивать к солнышку. А посему я отправился наверх руководить процессом, а разведчики начали работу. Вскоре им в помощь вниз спустилось ещё десять бойцов, всё было отлажено, и до наступления темноты всё оружие уже находилось наверху. С боеприпасами сложней: больше половины бросили, и причина для этого была простая — у нас не хватало вьючных лошадей, поэтому вывозиться будет наиболее ценное имущество.

В самом конце рабочего дня из подземелья поднялись люди, и всю ночь происходила упаковка нашей добычи по вьюкам. А с первыми лучами восходящего солнца мы были готовы двинуться в путь. Но тут раздался голос одного из дозорных:

— Мечник, собаки идут!

На всякий случай отряд занял прежние оборонительные позиции, а я вышел за пределы развалин, в которых мы обосновались. Псов было немного, около полусотни, что‑то вроде избранной боевой дружины, которая сопровождала Лидера в его путешествиях по калмыцким просторам. Они остановились от меня метрах в ста, и ко мне подскочил вожак. Он не торопился начинать общение, как будто принюхивался к чему‑то, мне оставалось только ждать.

Спустя минуту пёс передал своё послание:

— Ты всё же добыл то, на чём у злых двуногих хранилась информация?

— Да.

— Там нет ничего, что напрямую касалось бы проекта по созданию боевых псов? У вас не получится сделать из нас рабов и вы не сможете нас подчинить?

— Нам это не нужно. Гораздо больше меня занимает вопрос о базе «Закат». Ты ведь знаешь про неё?

— Конечно, ведь это из моих воспоминании ты про неё узнал. Не надо считать, что я глупее тебя, человек.

— А я так и не считаю.

Молчание, вожак ворошит мои чувства и отвечает:

— Ты не лжёшь, и это хорошо.

— Так что насчёт «Заката»?

— Три года назад с верховьев Большой реки (Волги) спустился кораблик, и на нём в наши степи прибыли люди, около сорока воинов. Они знали точно, где находится подземелье, и прямиком направились к нему. Мы их перехватили и всех убили.

— Но перед этим наверняка ты порылся в их головах?

— Да, я просмотрел двоих. Они злые, и они подлежали уничтожению. Таким существам нет места на земле.

— Где их база и чем они занимаются?

— База находится далеко на северо‑востоке, возле города, который называется Стерлитамак, а занимались там производством психотропного оружия и новейших наркотических средств.

— Это всё?

— Пленники оказались обычными наёмными бойцами и знали не очень много.

— Что же, такая информация тоже полезна. У меня ещё один вопрос. Ты не против?

— Говори, — в мыслеобразе Лидера лёгкая ирония, — здесь люди редкость, и, когда мне попадется следующий достойный собеседник, неизвестно.

— Если мы ещё раз встретимся, мы будем врагами или сможем сосуществовать в мире?

— Воевать с вами я не хочу, и если ты придёшь с миром, то боя между нами не будет. Твои мысли и мысли твоих людей чисты. Вы не гнушаетесь крови и жестокости, но она для вас не необходима. Мне это нравится, и если бы вы изначально были безоружны, то и самая первая наша встреча прошла бы мирно.

— Значит, мы хорошо поняли один другого.

— Поняли, и я хочу сделать тебе подарок.

— Какой?

— Дам тебе двух щенков из моего последнего помёта. Они очень хороши и очень сообразительны. Конечно, послабей меня, но из всех щенков, какие есть в нашей стае, они лучшие. Каждому по месяцу, и оба уже крепко стоят на ногах. Возьми их с собой. Они будут служить тебе десять лет и никогда не предадут.

— То есть ты хочешь заслать к нам шпионов?

— Нет. Если бы мне требовались шпионы, то нашлись бы другие псы, которые бы пробежались по вашим городам и увидели бы всё без всяких прикрас. Эти щенки должны посмотреть на жизнь вашего общества изнутри и разобраться в вас. Взамен через моих потомков вы сможете понять нашу психологию и определиться по отношению к нашему народу, который тоже хочет жить. Мир — это хорошо, сотрудничество — ещё лучше, но если вы замыслите уничтожить нас, то мы сможем дать отпор и придём в ваши дома. Ты принимаешь моих щенков в свою стаю?

— Принимаю.

— Тогда прощай, человек.

— А щенки?

— Ты идёшь к Чолун‑Хамуру, и на последнем переходе они будут с тобой…

Лидер не солгал. В одном переходе от места, где у нас была назначена встреча с другой половиной отряда, у небольшого поселения Чолун‑Хамур к передовому дозору выбежала большая собака, что интересно, не чистая анатолийская овчарка, а помесь с кавказцем. Эта самка была не одна, рядом с ней находились два шерстяных комка, толстые, округлые, лобастые и с большими умными глазами.

Собака посмотрела на щенков, что‑то еле слышно прорычала и ушла с нашего пути в сторону. Я спрыгнул с лошади, подошёл к щенкам, лежащим на траве, взглянул в их умные глазёнки, и пришли два послания.

— Я Лихой, — отозвался левый, белый в рыжих подпалинах щенок.

— Я Умный, — вслед за братом откликнулся правый, короткошёрстный и абсолютно чёрный.

— Я Мечник, — в ответ и мне пришлось представиться.

— Мы Младшие и будем тебе во всем помогать, — передал Умный.

— Я Старший и согласен взять вас в свою стаю.

Общение прервалось. Я закинул щенков в торбы из‑под овса, которые висели на боках лошади, запрыгнул в седло и дал команду продолжить движение. Мы возвращались домой. Меня и воинов ждали семьи, и впереди было ещё превеликое множество дел.

Через десять минут я посмотрел на Младших. Оба щенка, плавно покачиваясь в торбах, спокойно и безмятежно спали. Тогда я ещё не знал, что буду не раз благодарить судьбу за то, что она послала мне таких товарищей, щенков, ставших через год огромными волкодавами, умными, свирепыми, хитрыми с врагами и открытыми для того, кому поклялись служить. Впрочем, всё это будет потом, и это уже другая история, а в тот день я этого не знал и торопился на запад.

Приватир

Глава 1. Дунай. Георгиевское гирло. 17.09.2063

Капитана ГБ Астахова я знал уже не первый месяц, и почти всегда он был спокоен и невозмутим. Однако сейчас его было не узнать, поскольку этот широкоплечий мужик с перепачканным чёрной сажей лицом нервно ходил по штурманской рубке десантной баржи «Лейла» и раз за разом повторял одно и то же:

— Опоздали! Как так?! Мать их всех за ногу! Ни черта не понимаю!

— Андрей, успокойся и сядь.

Я расположился в капитанском кресле и в боковой иллюминатор рассматривал городок Нуфару, который вот уже двадцать лет был основной базой румынской Дунайской речной флотилии.

— Да как «успокойся», Мечник?! Столько трудов, и всё зря?! Так всё хорошо начиналось, а результат нулевой!

В чём Астахов был прав, так это в том, что действительно всё начиналось очень даже хорошо. Возвращение моего отряда из Калмыкии совпало с прибытием спецов Астаха, которые были за морем. Три разведывательные группы его бойцов были высажены на румынские берега, и две недели они вели поиск от Сулина до Измаила и от Сфынту‑Георге до Тулчи. Информации разведчики добыли много, приволокли нескольких полезных пленников, потерь не понесли и сработали чисто.

Отдыхать нам тогда не дали, и уже на второй день после нашего с Астахом прибытия в столицу в особняке Ерёменко был проведён расширенный совет Отдела дальней разведки при ГБ Кубанской Конфедерации. Присутствовал весь руководящий состав отдела, то есть оба брата Ерёменко, мы с Астаховым и наш куратор Илья Симаков.

Первым доложился я. Расписал свой поход в Калмыкию во всех мелочах и представил самый подробный отчёт, какой только смог написать. Господа офицеры озадачились, почесали затылки, нахмурили свои умные лбы и решили, что для изучения шибко сообразительных собак следует отправить более серьёзную экспедицию, которая будет состоять преимущественно из учёных. В остальном же определились, что этот вопрос и его решение необходимо скинуть на голову самого главного человека в нашем государстве, то есть диктатора. Мы люди военные и несколько приземлённые, и как относиться к новому виду разумных существ, появившихся на планете Земля, должны определять не разведчики и солдаты с купцами, а политики.

Пока есть два быстрорастущих щенка, с именами Лихой и Умный, и сейчас они играются с моим сыном. С виду всё вполне прилично, соображают пёсики хорошо, готовы общаться, и если они будут хотя бы вполовину такими умными, как их папаша, то вариантов по их использованию очень и очень много. Конечно, за щенками, которые вскоре станут здоровенными псами, надо присматривать в оба глаза, мало ли что. Однако я уверен, что всё будет хорошо. Я с ними часто общаюсь и сам не заметил, как моё к ним отношение поменялось. Для меня они уже не просто собаки, а что‑то вроде младших братьев и, можно сказать, членов моей семьи. Как и почему так сложилось, определить не могу. Может, это влияние телепатических сеансов, посредством которых они со мной общаются, или нечто другое, но меня подобное положение дел устраивает полностью.

Впрочем, о собаках, точнее, щенках, которые теперь под моей опекой, говорить можно долго, и на том совете мы обсуждали их почти три часа. Наконец данная тема была временно прикрыта, и свой доклад начал Астахов. Раскинув на столе подробную карту устья великой и славной реки Дунай, с гордостью за своих бойцов и самого себя он начал рассказ о том, что же нас ожидает в случае, если мы всё же решим совершить набег на владения дунайского адмирала Мирчи Думитреску.

Итак, имеется населённый людьми анклав, ближайшие города по старым картам: Измаил на левом берегу Дуная и Тулча на правом. В городах люди не живут, и причина этого самая обычная — всеобщая обветшалость зданий и убитая химикатами да разлившейся нефтью земля. Население анклава около пятидесяти тысяч человек, которые обитают в деревнях по берегам Дуная. Центр власти — поселение Нуфару, именно в нём расположена резиденция местного властителя Мирчи Думитреску и база кораблей его флотилии.

Как выяснили разведчики, городок укреплён чрезвычайно слабо, а постоянная дружина адмирала никогда не превышает трёхсот бойцов. Оружие у местных граждан разнокалиберное, и боеприпасов к стрелковым образцам не хватает, заводов нет, фабрики отсутствуют, и люди там живут небогато. Население самое разное. В основном румыны, но есть молдаване, цыгане, украинцы и русские. Основная статья дохода — рыболовная ловля, сельское хозяйство и, разумеется, мародёрка на руинах городов. Дизельного топлива для кораблей нет и не предвидится. В общем, полный развал и почти анархия, приходи и бери базу Дунайской флотилии голыми руками.

— А что насчёт кораблей? — выслушав капитана, спросил Ерёменко.

— Нынешняя Дунайская флотилия состоит из пяти военных кораблей, — ответил Астахов и выложил на стол фотоснимки, сделанные им во время проникновения на причалы Нуфару. — Флагман, корвет типа «Тетал‑2», который называется «Контр‑адмирал Евстатий Себастьян». Кроме него имеется ракетный катер «Ластунул», канонерская лодка и два речных монитора. Охрана на причалах слабенькая, боекомплекты у орудий отсутствуют и находятся на берегу. Моё мнение таково: если ударим быстро, то всё будет нашим. Конечно, кроме кораблей взять в этом анклаве особо и нечего, но и они, как трофей, окупят все наши труды и материальные затраты.

По очереди мы просмотрели десяток фотоснимков. Наш глава отдела окинул подчинённых почти отеческим взором, взглянул на молчаливого Илью Симакова и спросил:

— Что думают остальные?

Мы с Денисом переглянулись, и первым заговорил он:

— Смысл в проведении похода и десантной операции в Нуфару есть. Только вот почему во владениях Думитреску такой развал, если известно, что восемь лет назад его войска и корабли наголову разгромили флотилию одесситов?

— Про это, — стал объяснять Астахов, — пленные знают очень мало, но получается так, что Думитреску у власти только пять последних лет, а до этого он имел соправителя из военных, некоего генерала Мунтяну, и именно тот руководил всем ходом сражения с одесситами. После победы они не смогли ужиться в одном анклаве, и армейцы во главе со своим командующим покинули Нуфару и отправились вверх по реке. С ними ушло не менее трети населения, и как свою долю имущества они забрали более новый фрегат «Контр‑адмирал Хория Мацелару» и одну канонерскую лодку. С тех пор в Нуфару полнейший развал, но слава прежних побед всё ещё сдерживает другие анклавы от нападения.

— Понятно, — кивнул Денис, — и если так, то я за поход.

— Мечник, что скажешь ты? — Полковник повернулся ко мне.

— Конечно же я только за, поскольку именно от меня исходила эта идея, и врубать задний ход смысла нет.

— Раз так, — глава нашего отдела почесал мочку правого уха, — через неделю выступаете в поход. Сосредоточение всех сил и средств в Новороссийске. Участвуют три десантно‑торговые баржи купца Керимова, арендованный танкер гражданского флота «Капитон» и морской буксир Черноморского флота «Сокол». Десантные силы — сто бойцов Астахова и полторы сотни воинов Мечника. Старшим командиром в экспедиции назначается Мечник. Вопросы есть?

Как и ожидалось, вопросов не было. Совет нашего отдела был окончен, и мы разошлись. День летел за днём, и вскоре, вновь покинув свои дома и близких, воины Кубанской Конфедерации погрузились на корабли и отправились в путь.

Свежий морской ветер, иные земли, жажда наживы, дублоны, пиастры и стоящие на приколе военные корабли Дунайской флотилии — всё это бодрило и подстёгивало нас как можно скорее достичь нашей цели. Мы торопились, но опоздали.

Позавчера наш маленький флот вошёл в Георгиевское гирло и от Сфынту‑Георге в одну ночь, невзирая на незнакомый фарватер, без потерь и неприятностей прошёл к Нуфару. Перед самым рассветом на берег были высажены десантные партии, и в семь часов утра началась атака. Всё прошло отлично, вот только атаковать было некого, поскольку от последней базы Дунайской флотилии остались только выжженные дотла развалины каменных строений. Людей не было, и чёрт бы с ними. Самое паршивое, что корабли, которые, чего греха таить, мы уже считали своими, тоже отсутствовали. Вывод только один — нас опередили, причём не более чем на неделю.

Наши корабли пришвартовались у местных причалов, и начался поиск выживших жителей города. Мы не обнаружили ни одного. Буксир прошёлся вдоль берегов — картина та же самая: деревеньки сожжены, а людей нет. Кто нас опередил, непонятно, но действовали профессионалы, которые работали точно так же, как планировали провести операцию мы.

Неизвестные воины высадились в пяти километрах от городка, совершили марш‑бросок вдоль берега, в ножи взяли часовых и перекрыли все дороги из Нуфару. Затем они захватили казармы, дворец адмирала Думитреску, склады и корабли. Простояли на месте два‑три дня, загрузили людей в трюмы своих судов, взяли на буксир корабли румын и ушли в море.

Да, с одной стороны, нам не повезло, а с другой — как раз таки наоборот. Если бы мы поторопились, то вполне могли столкнуться с теми, кто нас опередил, и что из этого получилось бы, неизвестно. Конечно, у нас с Астаховым бойцы крутые и лютые, вот только тяжёлого вооружения при нас маловато и имеющиеся три миномёта и два АГСа при столкновении с серьёзным противником — это совсем немного.

— Андрей, — обратился я к Астахову, — не маячь перед глазами. Давай раскидаем ситуацию на составляющие и попробуем спокойно разобраться, кто нас опередил и что в связи с этим нас ожидает.

— Ну давай. — Капитан облокотился на переборку.

— Что мы имеем? — Я начал загибать пальцы левой руки. — Первое: обнаруженные нами следы говорят о том, что все нападающие были обуты в одинаковую и добротную армейскую обувь и немногочисленные свежие гильзы принадлежат автоматическим винтовкам М‑16. Значит, здесь работали не пираты или какая‑то вольница. Согласен?

— Ну да. — Астахов согласно кивнул.

— Второе: эти люди имели корабли, которые по тоннажу были гораздо больше наших. Об этом свидетельствуют разбитые и брошенные кранцы на причалах, и об этом же говорит то, что они смогли забрать с собой никак не меньше десяти тысяч человек.

— Согласен, — ещё один кивок капитана.

— Третье: нападающие понимали, куда идут, и их цель была точно такой же, какая ставилась перед нами. Они сработали чётко и быстро, знали, где располагаются склады, где стоят деревни, что можно забрать с собой, а что необходимо спалить.

— Спорно, но соглашусь.

— Четвёртое: налётчиков было не меньше семисот- восьмисот человек, и только десантная партия состояла как минимум из четырёхсот бойцов.

— Угу.

— И пятое: они пришли со стороны моря и туда же ушли. Что из всего этого следует?

Я сделал паузу и посмотрел на своего компаньона.

Астахов пару секунд помедлил и ответил:

— Это значит, что на Чёрном море есть кто‑то, кто не менее силён, чем мы.

— Правильно, Андрюха. Это не одесситы с трабзонцами и не болгары. Никто из них не имеет крупнотоннажных судов и не смог бы провернуть подобную операцию без пригляда нашей родной госбезопасности. В общем, ребята здесь работали серьёзные, а значит, очень хорошо, что мы опоздали с налётом на Нуфару.

— Повезло‑то повезло, только всё равно обидно, что кораблики не нам достались, а им.

— Понимаю, сам такой и в мечтах уже представлял, как я на фрегате буду морские просторы рассекать.

Прерывая наш разговор, заработала УКВ‑радиостанция, и мы услышали голос Лиды Белой, которая прочёсывала окрестные территории в сторону Тулчи:

— Лида вызывает Мечника! Лида вызывает Мечника! На связь!

Взяв трубку, я нажал тангетку передачи сигнала и произнёс:

— Мечник на связи!

— Командир, вдоль берега вниз по течению к нам направляется отряд местных вояк. На всех униформа, и двигаются они чётко, головной дозор, боковые, центр и тыл.

— Сколько их?

— Около сотни, и, судя по всему, это передовая группа более крупного подразделения. Имею возможность организовать на них атаку и нанести им существенные потери.

— Первыми в бой не вступать! Наблюдай и держись в стороне!

— Есть! Конец связи!

Спустя час отряд румын, не прячась и не остерегаясь, по открытому полю подошёл к развалинам Нуфару. Всего местных вояк было чуть больше сотни. И по их виду можно было сказать, что это не новобранцы и не ополченцы. Двигались они грамотно, одеты были однообразно и вооружены неплохо.

При желании мы могли бы их уничтожить. Но что бы нам это дало? Ничего. Поэтому наши бойцы держали их на мушке и ждали дальнейшего развития событий. Румыны остановились в небольшой рощице невдалеке от наших позиций, и, размахивая над головой сделанным из полотенца белым флагом, к нам направились два человека.

Мы с Астаховым не суетились, по‑прежнему находились в штурманской рубке «Лейлы» и обо всём происходящем узнавали по радио. Парламентёров встретили, обыскали и провели к нам. Один из них был полноватым брюнетом лет сорока. Он слегка прихрамывал, а взгляд его был настолько колючим, что первая ассоциация — не иначе, он контрразведчик или какой‑нибудь особист местной спецслужбы. Второй — поджарый напряжённый молодой курчавый офицер, готовый в любой момент кинуться в драку, наверняка неплохой боец.

Гости остановились перед нами. Наши бойцы из сопровождения встали за их спинами.

Вперёд выступил полноватый дядька с внешностью особиста Сигуранцы и на почти чистом русском языке представился:

— Военный комендант объединённой Галато‑Браиловской муниципии полковник Траяну. — Кивок в сторону молодого: — Капитан Бэсеску, первая рота разведывательного батальона «Влад Цепеш».

— Купец Александр Мечников, Кубанская Конфедерация, — в ответ сказал я.

— Начальник его охраны Астахов, — эхом отозвался капитан.

— Солидная у вас охрана, купец Мечников. — Траяну бросил взгляд себе за спину, где в чёрных кевларовых бронежилетах и таких же шлемах, с винтовками М‑16, А‑2 стояли бойцы из сопровождения. — Видимо, вы не бедный человек и многое можете себе позволить?

— Кое‑что могу, — согласился я. — Однако вы не за этим явились…

— Да, конечно. Как и зачем вы оказались здесь? Вы в доле с теми, кто разграбил и сжёг Нуфару?

— Нет, мы здесь случайно. На море бушевал шторм, и мы вошли в устье реки, поднялись вверх по течению, а тут развалины дымятся. Здесь не задержимся и уже через пару часов покинем это место.

— Я вам верю, а потому позволю вам спокойно уйти.

— Серьёзные слова, господин полковник. Только ваш отряд вряд ли способен нас остановить, — усмехнулся я на слова Траяну.

— Зря улыбаешься, купец. Мои артиллерийские расчёты уже этой ночью обошли город с запада и теперь держат гирло под прицелом гаубиц, а на подходе к Нуфару почти полторы тысячи солдат нашего правителя генерала Мунтяну. Кроме того, с верховьев спускаются военные корабли, и если вы пойдёте к морю по Дунаю, то они вас нагонят и перетопят. Мы сильнее вас, а потому требуем, чтобы через час ваши суда отчалили и покинули территорию Румынии. В противном случае будем биться.

— Нет проблем, мы уйдём. Вот только хотелось бы знать, кто совершил налёт на Нуфару.

— Это турки.

— Трабзонцы?

— Нет, вражеский флот пришёл из Стамбула. Когда на городок налетели, здесь находилась одна из наших разведывательных групп. Бойцы смогли вырваться из Нуфару и прихватить с собой двух турецких аскеров.

— Вы говорите — Стамбул, но я слышал, что Босфорский пролив заблокирован упавшими мостами Керенского и частично заминирован.

— Теперь нет, пролив расчищен, так что появился проход в Мраморное море и Средиземноморье, и турецкие корабли пришли именно оттуда.

Я хотел задать другой вопрос, но Траяну остановил меня приподнятой ладонью и произнёс:

— Довольно. Хотите знать больше, снаряжайте экспедицию к Босфору. Пока мы с вами не враги, но и не друзья. Через час вы должны покинуть город, и это моё последнее слово.

Румыны повернулись к выходу, я кивнул своим бойцам, они пропустили их, и мы с Астаховым вновь остались одни.

— И что будем делать? — спросил капитан.

— Домой возвращаться и докладывать начальству о том, что не всегда и не везде мы самые крутые. Командуй погрузку на суда, уходим от этого городка, пока румынешки сюда свой фрегат не подтянули.

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 1.10.2063

В столицу я добрался уже глубокой ночью. С неба лил дождь, кругом сырость, с реки задувает промозглый ветер, и настроение препаршивое. С одной стороны, я жив и здоров, после долгого отсутствия возвращаюсь домой и должен радоваться. Но как ни посмотри, наш поход за море прибытка не принёс, а траты на обеспечение экспедиции были солидными. Как‑то привык я к тому, что все и всегда у меня получается, а тут такая оплеуха. Неприятно, однако. Впрочем, деньги — пыль, заработаю ещё, главное, что есть место, где мне всегда искренне рады и где меня ждут близкие люди.

О том, что мы с Астаховым пролетели, наше начальство уже в курсе, и Ерёменко велел пару дней не суетиться и отдыхать. Разборы полётов, то есть морских приключений, будут производиться позже. А потому на некоторое время все дела и проблемы можно отставить в сторону и пожить спокойной мирной жизнью, так что прочь уныние и здравствуй дом, милый дом.

Машина остановилась перед воротами особняка, и сигнал автомобильного клаксона перекрыл шум дождя. Створки ворот разошлись в стороны, и джип въехал во двор. Я выбрался из салона, зябко поёжился и плотнее запахнул чёрный плащ‑штормовку, по случаю приобретённый в Новороссийске. Ко мне сразу же подошёл с зонтом Лист, бывший гвардейский пулемётчик, который как‑то незаметно возглавил охрану моего жилища. Мы прошли под навес освещённого крыльца, я пожал ему руку и спросил:

— Как тут у вас?

— Порядок.

— Что нового?

— Новостей много, — ответил он. — Но если основное, то у нас гости.

— Кто?

— Кара с жёнами. Сегодня утром он с неофициальным визитом прибыл в столицу и остановился у нас. Я возражать не решился, всё же Марьяна Николаевна ему дочь, а ты, командир, зять.

Лист вопросительно посмотрел на меня, и я его действия одобрил:

— Правильно поступил. Что ещё?

— Лихой и Умный уже два дня нервничают. С нами общаться они не желают, и ты это знаешь. Что происходит, мы не понимаем, но охрану я усилил, и бойцы настороже.

— Есть основания для беспокойства?

— Явных признаков нет, но мы перестраховываемся.

— Как щенки?

— Нормально. Чего им сделается? Растут как на дрожжах, так что по весу и росту скоро как телята будут.

— О том, что псы имеют разум, кто‑нибудь уже догадался?

— Нет, домашние изначально про это не знают, а у нас рот на замке. Понимаем, что к чему.

— Отлично.

— Ну, как службу тянуть, нас учить не надо. — Бывший пулемётчик пожал плечами.

— Больше ничего?

— По дому — да, всё по‑прежнему. Как только ты во двор въехал, служанки хозяйку разбудили, так что наверняка ждёт. Есть несколько городских новостей, но это не срочно.

— Да, это не к спеху. Спокойной ночи, Лист.

Я направился в дом, а мне вослед донеслось дружелюбное пожелание начальника охраны:

— И тебе того же, Мечник.

Войдя в особняк, я скинул плащ, прошёл в гостиную, и здесь меня уже ждала жёнушка, которая за то время, что я её не видел, довольно заметно округлилась. Всё же пятый месяц беременности заметен. Она подошла вплотную, прижалась к моей груди и сказала:

— Здравствуй, любимый.

— Здравствуй, милая. Как ты?

— Всё хорошо. Ты сильно с дороги устал или, может быть, поужинаешь?

— Перекусить не помешает, а то весь день на ногах.

— На стол уже накрывают, мой руки и проходи к столу, тем более что у нас отец гостит и он хотел бы с тобой переговорить. Ты ведь не против, что он у нас остановился?

— Нет, конечно, не против, — как можно мягче и теплее улыбнулся я ей.

Поцеловав свою женщину и разомкнув объятия, я поднялся к себе, привёл себя в порядок, переоделся в чистую одежду и направился в столовую. Там уже сидел мой тесть, знаменитый наёмник по кличке Кара, он же Николай Буров. Старый воин расположился под неяркой лампой, просматривая одну из столичных газет, и, как только я вошёл, поднял на меня глаза. С тестем мы не виделись всего полгода, но внешне Кара очень сильно изменился. Надо сказать, не в лучшую сторону. Раньше это был живчик с горящими глазами и шальными идеями в голове. Теперь же передо мной сидел самый настоящий старик. Голова его стала абсолютно седой, на лице прибавилось резких морщин, и что сразу бросилось мне в глаза — это пустой рукав левой руки.

«Вот так так, — мелькнула мысль, — наверное, это лето наёмнику дорого обошлось».

— Привет, дядя Коля.

Я обратился к Бурову так, как обращался в старые времена, будучи одним из его приближённых бойцов, родственник всё же.

— Салют, Саня! — Голос Кары, так же как и внешность, претерпел серьёзные изменения, стал сухим и каким‑то надломленным.

Присев напротив него и глядя в глаза человека, которого узнавал с большим трудом, я спросил:

— Что, родственник, худо было?

— Понимаю, по внешнему виду судишь… — невесело ухмыльнулся он.

— Ну да, для меня это один из признаков того, что дела у тебя плохи и лорд‑протектором всея украинской территории ты не стал.

— Это точно, не стал. И теперь уже никогда не стану.

— Гляжу, дядя Коля, что из ярого оптимиста ты превратился в полнейшего пессимиста.

— Плевать. Устал я от кочевой жизни. Пора на покой. — Наёмник поморщился и, давая мне спокойно перекусить, снова уткнулся в газету.

Ел я не спеша, никуда не торопясь: дела делами, война войной, а домашнюю стряпню следует уважать. Для начала оценил первое блюдо, наваристую ушицу из толстолобика. На второе — жареная картошечка с мясом и, как достойное завершение позднего ужина, большая кружка чая, между прочим, с родной плантации, а к ней в виде дополнения — кусок пирога с фруктами. Эх, и жизнь хороша, и жить хорошо! Настроение моё определённо улучшилось, и теперь можно было переговорить с Буровым более обстоятельно.

Откинувшись на спинку кресла и мелкими глотками попивая горячий чай, я вновь сосредоточился на своём госте:

— Так что у тебя случилось, дядя Коля?

— А ты разве не знаешь, Саня?

— В командировке был, а потому всё, что слышал, — это радионовости, где сказали, что на Украине идут ожесточённые бои. На этом всё.

— Если так, то ты не в курсе последних событий в моей армии.

— Расскажешь, буду в курсе. А нет, так и сам всё узнаю.

— Разбили меня, Саня. В пух и прах моих бойцов разгромили, да так, что я еле ноги унёс. Видишь, — он приподнял обрубок левой руки, — до того довоевался, что в калеку превратился.

— Кара, давай по порядку.

— Можно. — Тесть помедлил и спросил: — Ты ведь помнишь, что ко мне были должны подойти отряды наёмников из Одессы, Николаева и Туретчины?

— Да, помню этот разговор, и про то, что ты всё же выступил летним походом на Харьков, я знаю.

— Всё правильно, помощь ко мне подошла, и я собрал пять с половиной тысяч бойцов, самых лучших, какие только есть, и такой наёмной армии даже против вас не собиралось. В конце весны мы выступили на Артёмовен, впереди — разведка и лучшие следопыты, а за ними — все остальные отряды. Настроение было бодрое, народ подобрался боевой, боеприпасов полно, и с вооружением норма: миномёты, огнемёты и даже химические боеприпасы. Подготовились очень хорошо, а цель всего похода — нанести сектантам как можно больший урон и договориться с ними о перемирии на пять лет. За это время мы смогли бы создать своё вольное государство, и стал бы я самым настоящим лордом. Однако…

— Однако, — я продолжил за него, — победителями оказались они, а не вы.

— Именно, — согласился Кара. — Сатанисты встретили меня в районе Славенска, и не только теми кланами, что на Дебальцево должны были наступать, но и теми, кто против Днепропетровска с Доном работали. Трое сектантов на одного моего бойца, да ещё в лесах, так что нам не помогли ни миномёты, ни химбоеприпасы, ни огненная смесь. Наши отряды на развалинах города зажали и блокировали. Три раза я на прорыв шёл, и каждый раз мои воины несли потери и возвращались на исходные позиции. Дошло до того, что я, Кара, гроза всего Черноморского побережья, сам мира запросил, а в ответ — только полное презрение. Полтора месяца на руинах Славенска сидел, и уже от отчаяния пошёл на прорыв не к Дебальцеву, а на Изюм. Со мной девятьсот головорезов, три десятка вьючных лошадок, пяток миномётов и все оставшиеся боеприпасы. Мы проломились сквозь вражескую оборону, вышли к Изюму, да так удачно, что целый клан накрыли. Сам понимаешь, жалеть я никого не стал и такую резню там устроил, что они её надолго запомнят. Курвы!

Кара замолчал, а я поинтересовался:

— Что за клан?

— Зелёные Ромбы, те самые, которые должны были Луганск задавить.

— И что дальше?

— Ха! — Кара усмехнулся. — Я этим фанатикам такие бега по их территории устроил, какие никогда и нигде не устраивал! Представь себе: зигзагами и всё ближе к Харькову. От Изюма к Петровскому и поворот к Северскому Донцу. Одним броском форсировал реку — и на Савинцы, от них — на Балаклею, а там снова переход через реку и на Первомайский. Эти твари перепугались, что я смогу к Харькову выйти, и всё, что можно, туда перебросили. А я посмотрел на это дело, повернул на юг и в конце августа смог в Дебальцево пробиться.

— Сколько у тебя людей уцелело?

— Двести девяносто три человека из пяти тысяч, которых я в поход повёл, и почти пятьсот бойцов в Дебальцеве.

— Не много.

— Да уж, кровью мои наёмники умылись, но и сектантов мы наваляли прилично. Кстати, они мне прозвище придумали — Мясник.

— А как руку потерял? — Я кивнул на его культю.

— Метательный диск. Чирк! И руку по самый локоть как бритвой срезало. Что самое обидное, это во время последнего прорыва произошло.

— А здесь, в Конфедерации, что делаешь, и вообще какие планы на будущее?

— Хочу в Одессу уехать. Денег немножко есть, на старость хватит. А воевать больше не интересно, был Кара боец, да весь вышел. Сюда приехал с Симаковым повидаться и попросить его, чтобы он остаткам моих отрядов материально помог и оружия подкинул. Ты ведь Остапа‑одессита помнишь?

— Помощника твоего? Помню.

— Вот, он решил за Дебальцево до последнего патрона сражаться. Надеется, что сможет его удержать, и думает, что после тех потерь, что сектанты зимой и летом понесли, на какое‑то время они свой натиск ослабят, а ему удастся привлечь новых бойцов и снова сделать из отряда мощную силу.

— Ну, дай ему боги удачи.

— Да, удача Остапу сейчас не помешает.

Ещё какое‑то время пообщавшись с тестем, который после летней военной кампании на Украине почувствовал, что его молодость и зрелость уже прошли, а старость, наоборот, подступила вплотную, мы разошлись. Кара направился в одну из гостевых комнат, где он остановился со своими супругами, а я, как только встал, почувствовал на себе внимание одного из моих пёсиков. Это как если бы резкое дуновение холодного ветерка по волосам на затылке. Одно мгновение — и всё проходит. Находясь вдалеке, Умный и Лихой общаться со мной не могут, здесь контакт глаза в глаза необходим, но подать сигнал они в состоянии. Думаю, что потомки Лидера, уже прижившиеся у меня дома, желают что‑то сообщить, а коль так, значит, встреча до утра не подождёт.

Скажу сразу: я не собачник и не кошатник. К домашним животным отношусь неплохо, но и только. Были бы у меня на попечении обычные волкодавы, посадил бы их на цепь во дворе. Но потомки Лидера — новый разумный вид, а потому и отношение к ним соответствующее. С самого начала их проживания под крышей моего особняка Умному и Лихому отвели небольшую комнату на первом этаже, убрали из неё всё лишнее и пробили свободный выход во двор.

Поначалу домашние, то есть слуги, Марьяна и её сестры, восприняли это как мою причуду, а потом привыкли, и ничего, теперь даже не удивляются тому, что два молодых волкодава свободно бродят, где захотят, тем более что грязи от них нет, пёсики не чудят и мебель не портят. Под это дело даже сами себе объяснение придумали: мол, собаки хорошо выдрессированы, да и только. Это нормально, так и должно быть, и про то, что псы при желании могут выхватывать кусочки их мыслей, им знать не надо, и только мой малолетний сын почему‑то очень быстро разобрался, что же с собаками не так, и вполне сносно с ними общается. Думаю, это оттого, что он ребёнок и многое воспринимает совершенно иначе, чем взрослые. Впрочем, пока это не суть важно, и более интересно, во что выльется его регулярное общение с разумными псами, когда он подрастёт.

Я вошёл в комнату, где проживают мои четвероногие подопечные. На месте только один из них. Короткошёрстый и чёрный Умный, который больше похож на кавказскую овчарку, чем на анатолийскую. Ему всего три с половиной месяца, а он уже весит минимум сорок пять килограммов и в холке достигает сорока сантиметров. Второго пса на месте нет. Присел на чистый диванчик, который стоит подле самой двери. Умный встал с коврика, где он лежал, и подошёл ко мне.

Пёс задрал голову, и я всмотрелся в его желтоватые глаза. Всё произошло как обычно: лёгкая потеря ориентации, которая продлилась секунду или две, головокружение — и пошла подстройка наших разумов один к другому. Теперь я мог видеть, что хотел передать мне Умный, а он выхватил мои мысли и стал как бы сканировать мой мозг. Прочесть всё, что я знаю и видел, он не в состоянии. Однако основное пёс понимал чётко и ясно, точно так же, как и я: при нашем контакте происходил размен образами, которые при желании можно перевести в разговорную речь.

— Старший вернулся, — в мыслеобразе Умного удовлетворение и констатация факта.

— Что ты хочешь мне сказать, Младший? — задал я ему вопрос.

— Беда стоит у твоего порога, вожак. Лихой сейчас за пределами особняка и следит за теми, кто хочет принести тебе смерть и зло. Я могу перекинуть часть его мыслей на тебя, и ты сам увидишь своих врагов.

«Надо же, — удивился я, — оказывается, помимо всего прочего, они могут быть ещё и ретрансляторами один от другого».

— Давай, соединяйся с Лихим, — с моей стороны полное согласие.

Картинка того, что я вижу, резко сменилась. И я стал частью Лихого, второго моего подопечного. Он‑я затаился в развалинах многоэтажного дома, который находится в ещё невосстановленной части города, по‑моему, это улица Карасунская, но я могу и ошибаться. С неба льёт холодный дождь, шерсть пса намокла, и сырость ему неприятна, однако он‑я терпеливо наблюдал за группой из десяти человек, которые одеты как самые обычные горожане. На них длиннополые кожаные куртки с капюшонами, и если бы не автоматы Калашникова, которые они держат в руках, то их запросто можно было принять за рабочих какого‑нибудь столичного завода. Он‑я просканировал эмоции этих людей: они совершенно спокойны, сильных чувств не выражает ни один. Для пса это необычно, поскольку таких людей он видел нечасто, а мне это говорит о том, что люди с оружием — профессионалы, и волнение перед боем для них давным‑давно пройденный этап.

Прошла минута, две, три, и к группе бойцов, которые, по утверждению псов, готовятся к нападению на мой дом, присоединилось ещё восемь человек. Люди молчали, только обменивались кивками. Двое, видимо командиры, отошли в сторону, и между ними произошёл короткий разговор, который он‑я смог разобрать. Моей человеческой половинке личности в он‑я стало понятно, кто же такие эти воины, одетые как ничем не примечательные горожане.

— Когда начинаем? — первым он‑я услышал басистый голос.

Ему ответил второй, несколько писклявый и явно простуженный:

— В пять утра, как только основной отряд будет готов.

— Сколько в доме людей?

— Мясник, Мечник, семь бойцов и десять гражданских.

— А точно Мясник здесь остановился? Ошибки быть не может? Ты уверен?

— Стопроцентно. Этот гад, уничтоживший почти всех Зелёных Ромбов, мой личный кровник, и я его ни с кем не перепутаю. Сам знаешь, если бы не он, Мечника пока не тронули бы, есть цели поинтересней.

— Понимаю. Каков план?

— Атака с трёх сторон. Моя группа проникает с тыльной стороны дома и атакует через хоздвор. Твои бойцы идут через гараж, там за забором проулок и тупичок, так что сможете сосредоточиться без боязни. Третья группа сейчас на «Нефтемаше» грузовик угоняет. Они начинят его тротилом и в ворота направят. Как только они это сделают, так мы и работаем.

— А если с грузовиком не получится?

— Всё равно ровно в пять утра наносим удар. С грузовиком всё же лучше, но и так мы сможем всем нашим врагам головёшки отрезать, а после этого оторваться и в городе раствориться.

— План меня устраивает, — одобрил басистый голос. — На проведение атаки я согласен, и моя группа примет участие в этом деле.

Сектанты, а это были именно они, отошли к своими бойцам, а я мысленно окликнул Лихого:

— Младший, ты слышишь меня?

— Да, Старший.

— Наблюдай за ними. Когда будет бой, держись в стороне и не вмешивайся. Если нападения не будет, проследи за тем, у кого простуженный голос.

— Я всё сделаю, как ты говоришь, Старший.

С усилием я разорвал контакт сначала с Лихим, а затем и с его братом Умным. Пёс отвернулся, а я потрепал его по умной морде:

— Благодарю.

Всё, что псы хотели мне сказать и показать, я узнал, а значит, пришла пора действовать. Кара, получивший новое прозвище Мясник, приволок по своему кровавому следу врагов, и если бы не сыновья Лидера, то поутру и мне, и всем моим близким отрезали бы головы. Однако у меня есть возможность всё переиграть, и незваных гостей я встречу со всем своим радушием и во всеоружии.

Покинув комнату, я посмотрел на наручные часы. Время половина третьего ночи, до нападения есть ещё два с половиной часа. Очень хорошо. Первым делом я направился к телефону и уже через пару минут, накричав на не желающего будить хозяина дворецкого в доме Ерёменко, общался с полковником.

— Саня, имей совесть, дай мне выспаться, — услышал я в телефонной трубке недовольное ворчание своего начальника.

— Иваныч, дело на мильон, так что не злись, а соберись и выслушай меня.

— Бр‑р‑р‑р! — На мои слова последовала встряска полковника, и следом вопрос: — Что случилось?

— Есть возможность уничтожить боевые группы сектантов, которые у нас окопались, а при нормальном раскладе так и несколько языков взять.

— Ну‑ка давай излагай. — Ерёменко заинтересовался сразу, и его сонливость как ветром унесло.

Кратко изложив суть всего дела, я спросил его:

— Командир, сами сработаем или ЕБ привлечём?

— Хотелось бы самим, Саня. Но дело может выйти сильно резонансным, а потому надо генерала Терехова привлекать и его спецназ, а то, сам пойми, начнутся расспросы, что да как, да откуда информация, а почему у вас боевая группа имеется и так далее. В общем, держи оборону своего дома, и, как только сектанты начнут операцию, сразу же спецназ ЕБ вмешается.

— А с грузовиком что?

— Думаю, парни из госбезопасности придумают, как его без лишних хлопот и подозрений остановить.

— Тогда отбой?

— Да, держись там, и удачи тебе.

— Хорошо бы.

Эти слова я пробурчал, уже опустив трубку телефона, и пошёл готовить всех находящихся в доме людей к нападению. Женщин и ребёнка конечно же сразу в подвал, а мужчин — на огневые позиции: на крышу дома, на гараж и в хозпостройки, благо секторы стрельбы размечены чётко и бойцов с оружием в доме хватает.

К пяти часам утра дождь прекратился, и ему на смену от реки пришёл густой туман. Моя охрана, телохранители Кары и мы с тестем, который в неповреждённой правой руке уверенно держал «стечкина», заняли оборону. Оставалось только дождаться первого шага Внуков Зари, и вскоре они его сделали. Через высокий забор перемахнула быстрая и ловкая тень. Всё произошло в полнейшей тишине, ничто не звякнуло. Первый вражеский боец проник на нашу территорию и на корточках замер на месте. Тихий, еле слышный свист. Ему в ответ такой же. И вслед за разведчиком последовала основная ударная группа боевиков.

«Два, пять, семь, восемь, девять, десять», — я про себя подсчитывал сектантов, оказывающихся на территории хоздвора. И, решив, что хватит, я вскинул свой «абакан» и выкрикнул:

— Долби тварей!

Моего сигнала ждали, и бойцы не зевали. Одновременный огонь семи автоматов, пулемёта и одного пистолета, в полной темноте ударившие огненными плетьми по стене, от которой разбегались вражеские боевики, — это нечто, это красиво и смертельно опасно. Пули терзали тела сектантов, рвали их в клочья, и спустя полминуты, выпустив весь рожок в тридцать патронов и увидев, что стрелять больше не в кого, я вылез из‑за котельной, где была моя позиция, и отдал следующую команду:

— Прекратить стрельбу! Всем быть наготове и ушами не хлопать! Не все враги перебиты!

Огонь прекратился, заклацали затворы автоматов. На первый взгляд из тех, кто атаковал мой дом в первой волне, не уцелел никто. Шмыгнув носом, я подумал о том, что, наверное, надо было взять хотя бы одного пленного. Впрочем, в проулке за стеной уже идёт бой. Это работает спецназ генерала Терехова. Моя задача — оборона, а насчёт пленников пусть они думают.

Я направился к убитым сектантам, автомат держал на изготовку и сам был настороже. И в этот момент с кромки стены на меня бросился не замеченный нами вражеский боец. Всё, что я тогда краем глаза увидел, — это тёмное пятно, падающее на меня. Удар! Я успеваю подставить ствол автомата, и мы с сектантом катимся по грязной мокрой земле. Произошло всё это очень быстро, и мои парни не успели ко мне на помощь. Жёсткие костлявые пальцы врага стиснули мою шею. Дышать стало нечем. Я увидел жуткую гримасу человека, который желал моей смерти, и почувствовал его поганый запах. Я был растерян, а руки действовали сами по себе. Левая ладонь с силой толкнула противника в грудь, а правая выхватила висящий на бедре кинжал и без замаха воткнула сектанту в бок.

С хрипами сатанист отвалился от меня, и его сразу же скрутили ремнями мои парни. Я посмотрел на зажатый в руке кинжал, обагрённый вражеской кровью. Привалившись к забору, понимаю, что колени мои еле заметно подрагивают. Надо же, оказывается, рисковать собой вдали от дома гораздо проще и легче, чем на своей территории. Опять я разминулся со смертью, и такого нервного напряжения, как во время этой скоротечной схватки, у меня не было давно.

— Хух! — с облегчением выдыхаю я и прислушиваюсь к тому, что происходит вокруг.

Снова приходит тишина. Бой окончен, и, судя по всему, спецназ ГБ одолел тех боевиков, которые должны были штурмовать дом со стороны проулка, по крайней мере, оттуда на нас напасть никто не пытался. Наши с Карой воины собирают вражеское оружие, и только раненный мной в рукопашном бою вражеский боец ругает нас почём зря и клянёт всех до седьмого колена:

— Еретики! Ненавижу вас! Вы все умрёте! Вы будете гореть в огненных ямах! Смерть вам! Мои братья спляшут на ваших костях! А‑а‑а, не‑на‑ви‑жу! Будьте вы все прокляты!

Раздались два хлёстких звучных удара. Сектант успокоился, покончить жизнь самоубийством ему не дадут. Пленника поволокли к воротам, возле которых остановились машины с надписью «Госбезопасность», а я уже совершенно спокойно, без всяких нервов направился в особняк и подумал о том, что как же всё‑таки хорошо, когда ты возвращаешься домой и не просто так, а вовремя.

Глава 3. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 5.10.2063

Я оглядел командиров и ответственных лиц торговой компании «Мечников и сын», которых собрал на совет в нашей недавно отстроенной конторе на базе в Гвардейском. Всего восемь человек, самых разных, но объединённых участием в одном и том же деле. Люди, которым я верю. И которые, как я думаю, пойдут за мной так же, как я за своим патроном полковником Ерёменко, до самого конца. Все, кого я хотел видеть в сборе. Пора открывать совещание.

— Ну что, господа руководители и командиры. Давайте подведём итоги того, что нами сделано за этот год, и определимся, чего мы хотим достичь в году следующем. Кто готов отчитаться первым?

Как и ожидалось, первым встал Ветер, наш чайный плантатор и, можно сказать, фазендейро кубанского разлива. Вот кому есть чем похвалиться, так это ему. Он встал, расплылся в широкой улыбке и отрапортовал:

— На данный момент наши чайные плантации начали приносить стабильный доход. На них трудятся сто пятьдесят человек постоянных рабочих, и уже в этом году мы смогли выставить на внутренний торговый рынок Конфедерации двадцать тонн чая, что по цене в один конф за килограмм дало нам двадцать тысяч дохода. Пять тысяч было потрачено на оплату труда и на улучшение жилищных условий рабочих, плюс к этому ещё четыре тысячи потрачено на новые чайные площади и производственные расходы. Чистая прибыль от плантаций составила одиннадцать тысяч золотых конфов. В следующем году ожидается увеличение чистого дохода как минимум в два раза. Жалоб не имеем, и с местным начальством у нас всё хорошо.

— То есть в твоём секторе производства без проблем? — уточнил я.

— Так точно, Мечник! Живи и радуйся, работай и не печалься.

— Отлично. Кто следующий?

Только сел Ветер, как поднялся караван‑баши Разлука, самый главный человек по конному транспорту, тот, на ком висят основные вопросы транспортировки и доставки наших товаров за пределы Кубанской Конфедерации.

Разлука глубоко вздохнул, нахмурился, и в этот момент его друг Калуга, мой финансист и бухгалтер, по сути, второе лицо в компании, усмехнулся и выдал древнюю шутку, которую недавно услышал по радио и теперь частенько повторял:

— А теперь послушаем начальника транспортного цеха…

Вся серьёзность с Разлуки слетела, он тоже усмехнулся и начал рассказ о делах своего сектора:

— В этом году караван прибыли не принёс. Мы смогли окупить своё содержание и амортизацию, но по большому счёту еле концы с концами свели. Нужен дальний поход, а без хорошей охраны из наших воинских контингентов об этом даже думать нечего. Почему, все присутствующие понимают и без моих пояснений. Ещё год наш обоз вполне сможет прожить на мелких заказах от частных лиц и небольших контор, а что будет дальше, про то я не знаю. Есть хорошее предложение подрядиться на перевозку большого количества товаров в Горское Содружество, но это работа не менее чем на год, поскольку на меньший срок горцы договор подписывать не желают. Мне добавить нечего, и если кратко, то положение дел у нас в обозе именно такое.

Понимаю желание Разлуки заняться чем‑то серьёзным и провести наземный поход в какие‑нибудь нехоженые земли, но сейчас достойной цели для конного обоза попросту нет. Однако и отпускать его на вольные хлеба тоже нельзя. И, посмотрев на бывшего гвардейца, я подмигнул ему:

— Пока пусть всё так и остаётся. Это не моё мнение, а пожелание полковника Ерёменко. Караван может понадобиться очень быстро, и тратить время на то, чтобы новых людей подготовить и повозки купить, будет некогда.

— Это ясно, — караван‑баши снова состроил невесёлую гримасу, — и, если Ерёменко говорит, что могу понадобиться, значит, буду ждать.

Кивнув на его слова, я обратился к начальнику моей охраны:

— Лист, у тебя что?

— Как ты и приказал, начинаю формировать СБ компании «Мечников и сын». Все документы оформлены, и теперь помимо боевых подразделений мы можем содержать дополнительный штат в тридцать бойцов охранной структуры.

— Куда столько? — удивились сразу несколько человек.

— Так надо, — успокоил я их. — Часть бойцов будет охранять мой дом и базу в Гвардейском, а остальные пройдут обучение на телохранителей и вас оберегать станут. Что вы скажете, я знаю, мы все бойцы, и нам охрана не нужна. Однако это глупая бравада, и ещё один верный человек рядом с вами не помеха. Если не хотите кого‑то со стороны, то обратитесь к начальнику охраны и выделите ему своего бойца, который после дополнительного обучения к вам же и вернётся. Про нападение на мой особняк знаете?

— Да.

— Уже в курсе.

— Знаем.

— А раз так, то и сами всё понимать должны, ибо не всех сектантов удалось уничтожить. Три группы вражеских диверсантов перебили и частью захватили в плен. Но как минимум одна до сих пор где‑то сидит, и вычислить её пока не представляется возможным. Куда сатанисты ударят, неизвестно, да и помимо этих фанатиков есть кому на нас зло затаить. В связи с этим внутренняя СБ нам необходима, и она у нас будет.

Камрады глухо вполголоса пошумели, но спорить не стали, и я начал опрос командиров воинских отрядов:

— Кум, докладывай.

— У меня под командованием тридцать семь бывших гвардейцев, но при желании за зиму смогу набрать ещё пол сотни отличных бойцов.

— Набирай, — согласился я и повернулся к Игначу: — Казак, что у тебя?

— Сорок восемь хорошо подготовленных пластунов. Почти все сейчас в отпуске.

— Что атаманы, могут ещё людей выделить?

— Да, могут.

— Сколько?

— Думаю, десятков шесть.

— Забирай всех, кого только предложат.

Командиры напряглись — и это понятно: без нужды личный состав набирать никто не станет, — и на их лицах можно было прочесть немой вопрос: «Что случилось?» Однако всему своё время, и то, что им нужно знать, они узнают, когда в этом будет необходимость. Я продолжил опрос, и на очереди белокурая красотка Лида Белая.

— Лида, как у нас с наёмниками?

— Восемьдесят человек, — ответила она и, предваряя мой вопрос о том, сможет ли она набрать дополнительных бойцов, добавила: — Если в отряд нужны отличные наёмники, то за три‑четыре месяца смогу набрать ещё около сотни, а насчёт середняков, сам знаешь, хоть тысячу стволов.

— Набирай только профессионалов и только тех, кому можешь довериться.

— Сделаю.

При ответе девушка красиво встряхнула своими роскошными локонами, и невольно все присутствующие как по команде повернули к ней голову и улыбнулись. Да, хороша чертовка, ничего не скажешь, есть на что посмотреть. Однако надо заканчивать этот совет и поторапливаться в столицу, где меня должен ждать Ерёменко. Поэтому я, не отвлекаясь, задал вопрос уже нашему начальнику базы и главе тренировочного центра:

— Исмаил‑ага, как у нас в Гвардейском?

— Всё нормально. Оружейные комнаты забиты под завязку. На складах есть амуниция, обмундирование, оружие и боеприпасы. Если будет команда, то база может вооружить и снарядить в поход не меньше шестисот бойцов. Насчёт конторы сам видишь, — адыгеец махнул рукой в воздухе, мол, любуйтесь трудами, — само здание готово, а большая часть помещений пригодна для работы и жилья.

Открытая часть совещания окончена, и без доклада остался только Калуга. Каждый из присутствующих знает, что с финансистом я общаюсь отдельно и один на один, так с самого создания компании повелось и так продолжается по сей день. Можно отпускать руководителей, но в их глазах по‑прежнему читается вопрос, и я говорю:

— Вижу, что вас интересует, камрады, почему мы увеличиваем численность своих боевых подразделений? Так?

В ответ слова: да, так и есть, народ желает знать, что их ожидает в будущем. Рад бы ответить своим боевым товарищам в развёрнутом виде и с подробностями, но я эти самые подробности и сам не знаю.

— Всё, что я могу вам сказать, — это то, что полковник хочет поручить нам некое серьёзное дело, а какое, я пока сам не в курсе. Получен приказ до начала весны увеличить количество воинов как минимум вдвое, и на этом всё. Сегодня я с ним встречаюсь, и, может быть, будет более конкретная информация по предстоящим планам.

— Понятно, — откликнулся командир гвардейцев Кум.

— Ясно, — поддержал его Игнач.

Остальные только согласно покивали. Раз так и все меня поняли, пора прощаться:

— Тогда совещание окончено, и все свободны.

Загремели стулья, люди покинули кабинет, в нём остались только двое: Калуга и я. Финансист подвинулся ближе и протянул мне серую кожаную папку с затейливым шитым узором на поверхности. В папке — отчёты и бумаги, которые я должен просмотреть и подписать. Но это потом, а прежде я поинтересовался нашим финансовым положением:

— Что скажешь, казначей, как у нас с денежным запасом?

— С золотой казной всё нормально — её практически нет. Все деньги вложены в проекты, строительство базы и растрачены на жалованье бойцам, рабочим и служащим. У меня осталось только семьсот монет наличкой, и если не будет новых поступлений, то придётся продавать акции. Полный отчёт в бумагах, — Калуга кивнул на папку, — но если коротко, то очень много конфов съел твой поход за море и новый проект.

Про неудачный поход в Румынию понятно, а насчёт проекта я уточнил:

— Это автомастерская Ивана Штеменки?

— Да, она самая. Во‑первых, пришлось в столице здание откупить и для мастеровых людей с их семьями общежитие построить. Затем закупили станки и оборудование, а это всё обошлось в очень приличную сумму.

— И каковы перспективы этого дела?

— В будущем ремонт частных автомобилей, которые со всей Конфедерации к нам потянут, доход принесёт, и он будет очень хорошим. Однако пока это чистый убыток, отдача начнётся только в следующем году.

— Ну, это понятно. Как вообще, рабочие житьём‑бытьём довольны?

— Конечно довольны. Сектантов под боком нет, зарплату платят исправно, жильё получше, чем в Дебальцеве, так что не горюют и работать готовы с полной отдачей. Как пример — автопарк отряда так отреставрировали, что, на мой взгляд, лучше наших автомобилей в столице и нет.

— Вот в это я не поверю. По‑любому в ГБ, у диктатора и на заводах мастера более профессиональны.

— Так не равняй их и нас, я говорил только о частных компаниях.

— Тогда ясно. По остальным направлениям что?

— Всё замерло, и причина та же: отсутствие свободных средств. Планировалось откупить мастеровых людей на рынках Трабзона. Но пока — стоп. Хотели вложиться в несколько мелких частных предприятий, а вклад внести нечем, и так по всем нашим планам. Я людям слово давал, что до Нового года внесу тысячу конфов, а теперь получается, что я своему слову не хозяин и на честное имя компании «Мечников и сын» ляжет первое маленькое пятнышко недоверия.

— Ладно, насчёт денег не переживай. Завтра Ерёменко десять тысяч золотом выделит.

— С чего бы это? — удивился Калуга.

— Ну, мы ведь всё же не зря в походы ходили? Каждое доброе дело на благо государства должно хорошо оплачиваться, и оно будет оплачено. Сам считай. За этот год на Дебальцево ходили, на Калмыкию двумя группами да на Румынию осенью, так что затраты все возмещены. Да ещё в общий котёл нам две премии причитается, одна — за все наши боевые подвиги и за собак разумных, а другая — за уничтоженных в столице сектантов. В общей сумме — десять тысяч, так что проекты не замораживай, продолжай работать в прежнем режиме.

Калуга сразу заулыбался и радостно потёр руки:

— Вот это дело, теперь следующий год вытянем в любом случае, и акции продавать не потребуется.

— Да, не потребуется. — Я встал и протянул ему руку. — Ладно, финансист, ты на хозяйстве, а я в столицу, надо узнать, что там начальство нам предложить хочет.

Наши ладони сомкнулись, мы кивнули друг другу и расстались.

Спустя пять минут я находился в тёплом салоне приведённого в порядок корейского внедорожника, который получил от дебальцевских поисковиков, и направлялся в Краснодар. За окном мелькали серые придорожные деревья, в радиоприёмнике играла какая‑то старая музыка, а мысли мои текли плавно. Думок было много, но в первую очередь меня занимали те же самые вопросы, что и моих командиров. Куда нам по весне дорога ляжет и для чего Ерёменко приказал увеличить численность отряда? Пока ответа нет, а ломать голову в общем‑то бесполезно, поскольку дорог из Конфедерации много, и что начальство решило, я знать не могу. Сплошь предположения и никакой серьёзной зацепки.

Трабзон? Вряд ли, хотя от него можно попробовать провести караван на Ближний Восток. Диверсия против сектантов? Нет, этим занимается гвардия и наёмники Остапа‑одессита. Крым? Точно мимо, поскольку, что там творится, наша ГБ и так знает. Снова Калмыкия или Ставрополье? Сомневаюсь. Воронеж? Нет, путь перекрыт Внуками Зари. Волгоград? Вполне возможно. Поиск на Сальск? Тоже вариант, «беспределы» отошли за Волгу, и посмотреть на то, что после них осталось, рано или поздно надо. Может быть, это новый поход вдоль берегов Чёрного моря? Опять нет, не наше это дело, и разовый рейд на судах Керимова — только единичный случай. В общем, ответа на свой вопрос я не нашёл, хотя вариантов перебрал не менее двух десятков.

Так, за размышлениями, путь от Гвардейского до особняка Ерёменко прошёл совершенно незаметно. Мне было назначено на три часа пополудни. Один из бойцов Астахова, который нёс охрану жилища нашего начальника, встретил меня и проводил в дом.

Полковник был в своём кабинете, и, что странно, помимо него здесь же находился тот, кого именно в этом месте я увидеть ну никак не ожидал. Слева от Ерёменко сидел Кара, и, судя по всему, перед моим приходом они очень даже неплохо общались, вид имели спокойный, а тесть даже улыбался. Такие вот метаморфозы жизни. Три года назад они ненавидели друг друга, а сегодня чуть ли не добрые приятели. Чудны судьбы выкрутасы, и многое бывает, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Впрочем, всё пустое, и в любом случае мне объяснят, что же здесь происходит.

— Здравствуйте, господа, — поприветствовал я Ерёменко и Кару. Чуть улыбнулся, сел напротив своего родственника и спросил его: — Что, дядя Коля, завербовали тебя?

— Скажем так… — он замялся, — предложили взаимовыгодное сотрудничество.

— Командир, — повернулся я к полковнику, — это как‑то связано с нашими делами?

— Самым непосредственным образом, — ответил Ерёменко. — Именно поэтому я тебя и вызвал на это время.

— Тогда я весь внимание.

Полковник встал, порылся в шкафу и достал рулон серой бумаги. Вернувшись на своё место, расстелил его между мной, Карой и собой. Это оказалась подробная карта Чёрного моря с проливами, Мраморным морем и частью Средиземноморья.

— Итак, — Ерёменко озадаченно почесал затылок и посмотрел на карту, — одновременно с возвращением отрядов, которые участвовали в походе на Румынию, от трабзонского мэра Османа Гюнеша поступило сообщение чрезвычайной важности. Контрразведка мэра вскрыла серьёзную разведывательную сеть, которая поставляла информацию некоему государственному образованию под названием Средиземноморский Альянс, который пару лет назад занял своими десантами Мерсин, Анталью, Измир и Стамбул. Под их полным контролем — Дарданеллы и Босфор, а основные базы находятся на островах Кипр, Крит и Родос, острова Греческого архипелага, а также некоторые портовые города самой Греции.

— Видимо, этот Альянс — серьёзная сила, — сказал я, прикинув, какую территорию держит под собой это государство.

— Да, сила, причём такая, которая долгое время находилась в тени и вышла на свет только тогда, когда осознала свою мощь. Сейчас Средиземноморский Альянс начинает экспансию с занимаемых им островов, и чего он хочет, неизвестно. Вскоре наступит зима, по морю особо никто не путешествует, корабли у всех старые и побитые, но по весне, а скорее всего, летом следующего года нам так или иначе придётся налаживать с ними контакт. Однако перед тем, как начнётся работа дипломатов, должны подсуетиться разведчики, и вот здесь нам очень понадобится помощь господина Бурова. — Полковник кивнул наёмнику.

— С чего бы это? — спросил я.

— Информации по Альянсу немного, но кое‑что уже известно, — пропустив мои слова мимо ушей, продолжил Ерёменко. — Первое: Средиземноморский Альянс — это военно‑морские части сил НАТО, которые во время чумы отсиделись на Кипре и смогли возродиться. У них есть техника, склады и боеприпасы, но мало гражданского населения, и поэтому с самого начала своего выхода в мир они активно захватывают рабов и производят набор наёмников. Несколько лет назад на юг от Трабзона направился один из известных наёмных командиров Айбат, от которого долгое время не было ни слуху ни духу. А теперь на побережье Чёрного моря появились его люди, которые говорят, что Айбат служит Альянсу и он ищет Бурова.

— Очередной кровник? — Я посмотрел на Кару.

— Не угадал, — ответил наёмник. — Айбат один из моих лучших учеников, который отошёл от меня перед тем, как я в Туапсе отправился. Думаю, что он запомнил моё к нему доброе отношение и, зная мой авторитет среди наёмников Причерноморья, хочет поручить вербовку бойцов для Альянса.

— Да, именно так считает не только Кара, но и трабзонский мэр, который очень сильно опасается того, что Альянс придёт к нему и отберёт у него власть, — дополнил Бурова мой начальник.

— Ситуация ясна, только я здесь при чём?

— Мы предлагаем господину Бурову получить у нас вид на жительство и оставить в столице свою семью. Кроме того, мы платим ему солидное денежное вознаграждение, а за это уже в начале весны вместе с остатками своего отряда он отправляется в Трабзон. Там Буров выходит на связь с людьми Айбата и переходит на службу в Альянс. Всё, что станет известно о силах, государственном устройстве и планах средиземноморцев, будет передаваться в Трабзон, где вскоре появится наше постоянное посольство, а уже оттуда в Краснодар. Твой отряд, Мечник, будет изображать наёмников, а ты будешь в своём истинном обличье, то есть как был вольным купцом и зятем знаменитого Кары, так им и останешься. Предварительный план таков, а дальше всё будет корректироваться по ходу дела.

— Ты согласился? — Я вопросительно посмотрел на Бурова.

— Почти, здесь всё от тебя зависит. Если ты согласен со мной поработать, значит, дело решённое, а если за мной с вашей стороны кто‑то другой будет присматривать, то вряд ли я соглашусь. В таком случае мне лучше на Одессу отправиться.

Следующий вопрос я адресовал Ерёменко:

— Как долго мы будем в этой… хм… командировке?

— Да кто же знает. — Полковник развел руками. — Может, полгода, а может, и больше.

— Нужна более подробная информация о том, что собой представляет этот Альянс.

— Саня, ну ёлки‑моталки, — занервничал Ерёменко, — была бы информация, то и не дёргали бы тебя с Карой. Всё, что трабзонцы знают, — это какие‑то слухи и пересказы через десятые уста. Сам понимаешь, достоверность таких побасёнок никакая, а то, что наёмники Айбата по пьяни в трактирах рассказывали, особо никто не запоминал. По весне они должны снова посетить Трабзон, и вот там, на месте и разберётесь, что есть правда, а что выдумки. Стенограммы переговоров Гюнеша и Симакова, где они касаются средиземноморской угрозы, ты получишь, но там ничего особо интересного, только общие фразы и заверения в дружбе до гроба.

— Иваныч, что‑то я сомневаюсь. По‑моему, эта операция никак не вяжется с дальней разведкой, больше на шпионские игры смахивает. Мутно всё как‑то и сыро…

— Ты пойми, Саня, кроме тебя послать особо и некого. Неволить и приказывать не стану, решай сам, но скажу так: здесь работа по нашему профилю, узнали, что да как, слиняли, и уже на готовую почву приходят разведчики ГБ. Никто не говорит, что на этом задании вы должны жизни класть и здоровье своё подрывать, так что при опасности раскрытия вам дано разрешение на любой возможный вариант эвакуации.

Я посмотрел на Кару, а тот только поморщился, вроде как сам решай. Я задумался о плюсах и минусах внедрения в вооружённые силы Средиземноморского Альянса и пришёл к выводу, что не лежит у меня сердце к этой операции. Однако, вновь посмотрев на Кару и переведя взгляд на Ерёменко, я сказал то, чего говорить не хотел:

— Согласен, но у меня будет ряд условий.

— Что‑то серьёзное? — Полковник моим решением был явно доволен.

— Не очень, и всё в рамках разумного: вознаграждение, аванс и экономические преференции для моей компании.

— Составляй список, и будем думать, что можно из верховной власти выбить, а о чём лучше даже и не заикаться.

Глава 4. Азовское море. 2.03.2064

Белый в рыжих подпалинах волкодав, мощный и сильный зверь, выскочил из предрассветных сумерек неожиданно, и заметил я пса только в самый последний момент. Да и то сказать, если бы не ожидал его появления, то мог бы и прозевать.

— Лихой, где тебя носило? — послал я ему мыслеобраз.

Пёс в каком‑то подобии улыбки оскалил клыки, вывалил красный язык, посмотрел в мои глаза, и от него пришёл ответ:

— Младший осматривался. Всё спокойно, врагов рядом нет.

— Это я и так знаю, хотя предосторожность никогда лишней не бывает.

— Да. — Пёс переступил с лапы на лапу.

— Поднимайся на борт. — Я пропустил его на трап, и в несколько длинных и выверенных прыжков Лихой оказался на корабле.

Оглянувшись на всё ещё спящий город, я последовал за ним. Матросы палубной команды втащили трап, а временный капитан десантного корабля, бывший майор Третьей гвардейской бригады Скоков, невысокого роста плотный крепыш лет сорока пяти, но абсолютно лысый, стоя на крыле ходового мостика, окликнул меня:

— Ну что, Мечник, теперь‑то все?

— Все, — ответил я.

— Тогда отходим, а то припозднились. «Коршун» уже полчаса назад отвалил.

Я направился в свою каюту, а позади меня раздались выкрики боцмана:

— Отдать прижимные! Отдать продольные! Отдать шпринги! Раззява, куда ты пошёл?! Кранец держи!

Расстояние между бортом и причальной стенкой увеличивалось с каждой секундой. Неспешно подрабатывая винтами, корабль отошёл от места своей стоянки и устремился в море. В это время я уже находился в тесной одноместной каюте. Набегавшийся за ночь Лихой лежал на толстом ковре, размышлял о чём‑то своём, а я сидел у иллюминатора и вспоминал прошедшую зиму.

После того как полковник Ерёменко объявил, что мне и моим воинам предстоит очередной дальний поход за море, жизнь понеслась скачками. Несколько дней бегаешь как угорелый, что‑то готовишь, проверяешь, даёшь инструкции, беседуешь с людьми, а затем примерно такое же количество дней пребываешь в полном бездействии, и ты можешь посвятить себя семье.

Хорошая зима была, и это время я всегда буду вспоминать с теплотой. Столичный город, в кармане свободные денежные средства, рядом славные люди, жена, сын и два верных волкодава, которые могут почуять беду гораздо раньше, чем человек.

Ноябрь пролетел в суете, а за ним пришёл снежный декабрь. В семейном кругу — все Буровы и все Мечниковы — встретили Новый год, а после него началась настоящая подготовка к выполнению нашей миссии.

На Керченском судостроительном заводе заканчивалась постройка двух небольших десантных кораблей. По всем документам эти суда прошли как гражданские сухогрузы и были проданы некоему купцу Любавину из одесского анклава. Однако это только по бумажкам, по факту же эти корабли были приписаны к нашему Черноморскому флоту и изначально строились для неких тайных операций. Не бог весть какая хитрость, но если глубоко не копать, а этого делать никто не станет, то в будущем из этой затеи можно выжать многое, а пока именно эти суда должны доставить нас в Трабзон. Это раз!

После решения транспортного вопроса было окончательно определено, сколько бойцов будет участвовать в походе. От Кары полтора десятка прошедших всевозможные военные конфликты последних двух десятилетий седых наёмников. Такие волчары, что из моих бойцов с ними мало кто мог сравниться. От меня в сводный отряд определялось сто двадцать наёмников Белой, сорок пластунов и сорок пять гвардейцев. Как усиление уже после Нового года к нам добавили нового сотрудника ОДР при ГБ майора Скокова, бывшего гвардейца из Третьей бригады. Пришёл он не один, а с двумя десятками морпехов. Мы не возражали, поскольку Бурову было всё равно, а я Скокова знал лично, считал его хорошим офицером и неплохим бойцом, так что вхождение в наш отряд морских пехотинцев расценил как весьма полезный бонус. Всего в экспедицию набиралось двести сорок рядовых бойцов и шесть офицеров. Это два!

Дальше, необходимо было определиться с планами, и, поскольку информации было мало, всё, что мы смогли, — это составить предварительные намётки. Наёмники Айбата должны были появиться в Трабзоне примерно 15 марта, а значит, мы появимся там на несколько дней раньше. Корабли высадят отряд в Пазаре, именно в той бухте, где некогда на рейде стоял лайнер туапсинцев «Аделаида». Нас заберут автомашины трабзонских вояк и доставят в город. Мы будем ждать появления вербовщиков Айбата, и только когда они нарисуются, решим, что делать дальше. Если Кара с ними сговорится, корабли КЧФ вернутся домой без нас, а если нет, тогда возможен вариант нашего самостоятельного выдвижения к границам Средиземноморского Альянса. Это три!

Во время составления плана возник вопрос, кто будет командиром. Спорили долго, и дошло до ругани. Кара требовал моего полного подчинения, а я не соглашался. Родственные связи — это хорошо, но до конца довериться старому наёмнику, который нам в своё время немало крови попортил, я не мог. В конце концов сговорились на том, что при посторонних людях мои бойцы подчиняются его приказам беспрекословно, а так — каждый руководит только своими воинами. При этом я его сразу предупредил: чуть только заподозрю двойную игру или измену, пристрелю, и рука не дрогнет. Конечно, такой вариант сомнителен, поскольку семья Кары остаётся в Краснодаре и за ней присмотрят, но мало ли что может быть, и потому лучше сразу все акценты обозначить. Это четыре!

Следующий вопрос — вооружение отряда. Вроде бы всё просто, оружия у нас много и даже с избытком, но надо учитывать то обстоятельство, что на побережье Средиземного моря более половины стрелкового оружия — под натовские калибры. Таких стволов в Конфедерации мало, кое‑что у нас есть, конечно, но вооружить надо не полсотни бойцов, а двести сорок. Что делать? Закупить оружие в Трабзоне или захватить больше боеприпасов под наши стволы? Подумали над этим и решили, что лучше набрать боеприпасов, а дальше всё само решится. Пять!

Вроде бы всё, но нет. Покидаем мы родные края как минимум на полгода, и надо разрешить все финансовые вопросы. Я пришёл к Ерёменко, протянул ладонь и твёрдым голосом сказал только одно слово: «Дай!» Полковник хмыкнул, вскрыл свой сейф и выделил мне два мешка золота, то есть пять тысяч золотых конфов. Это аванс за наши будущие труды. Так что весь личный состав, который должен был участвовать в походе, сразу получил свою долю и смог обеспечить близких, ну, или просто погулять от всей души. Кроме того, моя компания обрела волшебный документ, в котором было сказано, что на один год она освобождается от всех налогов и в некоторых делах имеет право беспошлинной торговли. Кто понимает, тот знает цену подобной бумаге, и в том, что остававшийся на руководстве компанией Калуга будет её использовать правильно, я не сомневался. Это шесть!

Напоследок оставался ещё один вопрос: брать или не брать с собой в поход разумных волкодавов, которые за зиму сильно выросли и по размерам почти ничем не уступали своему родителю Лидеру? Определиться сам я не смог, а потому подумал, что раз собаки умные, то пусть сами о себе и решат. Проблема исчезла сразу. Умный, как более спокойный, оставался дома присматривать за безопасностью моих близких, а Лихой следовал за мной. Итого семь основных вопросов! Всё остальное — рабочие и производственные мелочи, которые решались быстро и походя.

Так минул январь, завьюжил и закрутил метелями февраль, и этот месяц мы потратили на боевое слаживание подразделений. Тактика, первая медицинская помощь, минно‑подрывное дело и так далее по полной программе. Не важно, знают бойцы тему или нет. Повторенье — мать ученья, сказано в старой пословице, и это есть истина. Поэтому на полигонах и в учебных классах были заняты все, и даже Кара со своими ветеранами против этого не возражал.

Наконец было сделано всё, что необходимо, и 26 февраля отряд отправился к стоящим в Ейске кораблям. Бойцы и офицеры попрощались со своими родственниками, погрузились в грузовики моей компании, и так начался наш поход. Однако мы с Карой задержались в столице ещё на сутки, а причина для этого была более чем уважительная. Марьяна рожала, и мы считали, что должны быть рядом. Роды прошли успешно, я повторно стал отцом, подержал на руках дочь, поцеловал жену, и только после этого мы с тестем помчались вслед за нашими воинами.

Погрузка прошла по плану, без сбоев. Военные моряки нашего доблестного и непотопляемого Черноморского флота действовали чётко и слаженно, бойцов разместили по кубрикам, а снаряжение и оружие грузовыми стрелами подняли на борт и закинули в трюм. Всё в норме, нештатных ситуаций нет, и сегодня рано утром мы отчалили от родных берегов. Путешествие началось, и мы сделали всё от нас зависящее, чтобы оно прошло удачно.

Я посмотрел на Лихого, и он, чуя моё к нему внимание, приподнял голову. Елаза в глаза, контакт мгновенный. Чем больше мы общаемся, тем лучше у нас получается.

— Ты чувствуешь своего брата? — спросил я его.

— Мы всегда вместе, и расстояние для нас ничто.

— Отлично. — Как я и думал, даже не имея радиосвязи с центром, у меня всегда будет возможность передать весточку домой.

От пса пришло следующее послание:

— Однорукий Кара не понимает, почему я рядом с тобой. Он считает, что ты странный и немного сумасшедший.

— Пусть так и дальше думает. Он многое видит, но его знания ограниченны, и оттого он делает неправильные выводы. Что можешь сказать об остальных воинах?

— Их слишком много, и они все разные. Несколько человек приоткрылись, а на прямой контакт я идти не могу. Чтобы узнать обо всех, мне нужно время. Те, кого я уже просмотрел, для тебя не опасны, и ты их вожак.

— Ладно, отдыхай.

После короткого общения с Лихим я ещё раз посмотрел в иллюминатор, встал и направился на ходовой мостик. Узкий коридорчик, трап наверх, один пролёт — и я в том месте, откуда осуществлялось управление нашим кораблём, который носил название «Беркут» и следовал за своим однотипным сотоварищем «Коршуном». Здесь находился рулевой матрос, третий штурман и Скоков, как я уже сказал, временный капитан нашего транспорта. Истинного капитана, пожилого морского волка Ивана Степановича Быкова, нет, видимо, он присмотрелся к своему неожиданному стажёру при отходе от причала и теперь отдыхает.

Скоков сидел в высоком капитанском кресле, попивал чай и о чём‑то размышлял.

Я сел рядом, благо место штурмана, который занимался прокладкой курса, пока пустовало. Из небольшого чайничка в чистую кружку я налил себе горячий напиток и, осматривая гладкую и ровную синеву Азовского моря, поинтересовался у бывшего морпеха:

— Как думаешь, Максим Сергеич, когда в Трабзон придём?

— Если с погодой всё нормально будет и точно так, как метеорологи говорят, и скорость останется прежней, через четыре дня войдём в бухту Пазара.

— Долго… Я думал, быстрей доберёмся.

— Нормально. Из Азовского моря выбираться сложно, отмелей много, и как следствие — сложная навигационная обстановка. Правительство планирует проводить дноуглубительные работы, да только когда это будет…

— Сергеич, — сделав глоток чая, я задал ему вопрос, который меня давно интересовал, — а как ты умудрился из морских пехотинцев в моряки переквалифицироваться?

Скоков улыбнулся и ответил:

— Пока в Новороссийске стояли, я за три года штурманскую школу закончил. Её на базе НГМА воссоздали, так что заочно отучился, сдал экзамены и получил диплом штурмана дальнего плавания.

— НГМА — это как расшифровывается?

— Новороссийская Государственная Морская Академия, после Хаоса там полный развал, а от зданий только фундамент остался. Однако кое‑что уцелело, и несколько лет назад на базе Академии возродили сначала школу моряков, затем курсы мотористов, а там и штурманское отделение организовали. Делать мне тогда было нечего, очередная баба меня покинула, служба шла ровно, так что я поступил в школу, а там увлёкся и сам не заметил, как закончил.

— Ясно. А к нам как попал?

— У меня контракт окончился, а продлевать его я не стал. Думал устроиться на гражданский флот, хоть на баржу какую‑нибудь, а вакансий не было. Вот и завис между небом и землёй, и что делать — непонятно. Решился обратно на службу вернуться, и тут на меня Денис Ерёменко вышел, предложил набрать бойцов из отставников и перейти под крыло ЕБ. Честно скажу: я отказался. Не моё это дело — на госбезопасность работать, но Денис рассказал, что мне будет необходимо участвовать в походах на море и быть твоим консультантом по морской тематике. Ты ведь в этом не понимаешь ничего?

— Точно так, — согласился я. — У меня работа в основном на суше, а на море я пока чужой и не всё понимаю.

— Вот, — Скоков удовлетворённо кивнул и приподнял вверх указательный палец правой руки, — для этого я к тебе и приставлен. В Альянсе должны быть разные типы кораблей, и их будет немало, а без понимания того, для чего то или иное судно предназначено, определить военную силу и мощь средиземноморцев попросту невозможно. Опять же тебе может понадобиться кто‑то, кто грамотно спланирует десантную высадку на берег или абордаж, а я в этом специалист, да и ребята мои твоих бойцов многому научить смогут.

— Это я и так понимаю, и потому не возражал, что ты в мой отряд войдёшь.

— Значит, мы правильно поняли друг друга?

— Конечно.

— Коль так, Мечник, то с сегодняшнего дня я начну из тебя моряка делать. К чёрту теорию, заниматься будем только чистой практикой. Начнём с устройства судна с механическим движителем. Затем навигация и правила безопасности, судовые работы и спасение на водах, знаки и команды, манёвры и гидрометеорология, радиолокация и мореходная астрономия. В общем, сколько я с тобой рядом, столько тебя буду и учить, ну и, конечно, сам учиться. Многое ты не узнаешь, но, как и что в мореходном деле, в общих чертах будешь понимать. Ты не против?

— Если будет свободное время, то я всегда за. Лишних знаний не бывает, а меня всё чаще на морские просторы выносит.

— Отлично. С полудня начнём обучение.

— А чего не сейчас?

— Ночь не спал и впервые выходом корабля из порта командовал. Немного перенервничал и устал, так что передохну, и начнём.

— Ну, тогда увидимся после полудня.

Встав с кресла, я кивнул Скокову и вышел.

Спустившись по внешним трапам, я оказался на палубе. Посмотрел на своих воинов, отдыхающих на свежем воздухе, взглянул на белую точку впереди — второй наш транспорт, на котором сейчас находится Кара, гвардейцы и пластуны. Курс у нас один, так что не потеряемся.

Я вышел на ют, где находилась импровизированная походная курилка. Бойцы дымят папиросками, на палубе — ведро с водой, за кормой — белые буруны, над головой чайки кричат, и всё спокойно. Если отбросить всю военную атрибутику и то, что вокруг сплошь мужчины, можно подумать, что это развлекательный круиз. И, отойдя от основной группы, я облокотился на леера.

— Доброе утро, Мечник.

Рядом со мной к ограждению прислонилась Лида Белая, которая сегодня была особенно привлекательна. Стройная блондинка в ладном чёрном комбинезоне, чистое приветливое лицо, ясный, ничем не замутнённый взгляд. Красота!

— Доброе утро, Лида.

— Что нового?

— Всё по‑старому, идём на Трабзон и будем наёмничать. Мустафа и Арсен далеко?

— В кубрике.

— Пошли кого‑нибудь за ними, вызови их сюда. Хочу переговорить с парнями.

— Мне уйти?

— Нет, останься. У меня от тебя никаких особых секретов нет.

Мустафа и Арсен, два воспитанника кочевого турецкого племени из Сиваса, которые служат у меня уже полтора года, появились через две минуты. Арсен, вёрткий низкорослый парень лет двадцати, белоголовый и белокожий, очень похож на Лиду, и частенько их принимают за родственников. Хороший стрелок, отличный разведчик, неплохой мечник, характер имеет весёлый и добродушный. Мустафа, ровесник Арсена, высокий и рыжеволосый, всегда подтянутый и постоянно готовый к бою. Превосходно обращается с любым холодным оружием и мастер рукопашного боя, стреляет просто отвратительно, но при этом хороший минёр. Основные черты характера: верность, честность, строгость к людям и резкость поступков, думать не любит и всё совершает по наитию и на интуиции.

— Привет, воины, — обратился я к ним.

— Здравствуй, командир, — улыбаясь, ответил Арсен.

— Здравствуйте, — сдержанно и с сильным акцентом вторил ему Мустафа.

— Как служба?

— Всё хорошо, — ответ был одинаков.

— Зачем я вас в поход взял, а не на базе оставил, понимаете?

— Мы воины, — коротко рубанул Мустафа, — и тебе лишний клинок не помешает.

— Переводчики нужны? — вместо ответа спросил Арсен.

— Всё немного не так, воины. Переводчики нужны, но они у нас и помимо вас имеются. Клинки в умелых руках тоже пригодятся, но и это не самое важное. Главная причина, по какой вы пошли в этот поход, — это то, что вы выросли в Турции и знаете быт, язык и обычаи этой страны. В общем, вы практически местные жители, и Малая Азия для вас родной дом. Теперь перехожу к сути вашей задачи. По приходе в Пазар отряд высадится на берег, а вы останетесь на борту. — Арсен хотел что‑то сказать, но Мустафа придержал его за рукав, и я продолжил: — Мы отбываем в Трабзон, а вы тайно высаживаетесь в лесной массив за посёлком и пешим ходом сами добираетесь в город. Но вы всегда должны быть где‑то неподалеку от нас. Изображайте из себя бродяг, вольных наёмников или торговцев, не важно. Главное, не привлекайте к себе внимания и живите самой обычной жизнью. Отряд всегда на виду, а вы рядом и будете присматривать за нами со стороны. Для чего это делается, понимаете?

— Ну да, — за двоих ответил Мустафа, — мы видим то, что не видите вы, и в случае опасности предупреждаем вас.

— Верно. Места для нас здесь чужие, и мы можем многое упустить, а со стороны взгляд не замыливается, и многое воспринимается иначе. К выполнению задачи готовы?

— Так точно! — кивок белоголовой шевелюры.

— Да, вождь! — следом такой же кивок, только волосы рыжие.

— В таком случае подробные инструкции будут позже. Деньги и оружие получите у Лиды перед высадкой в Пазаре. Свободны.

На ходу что‑то обсуждая, воины ушли в кубрик, а я вновь развернулся к Лиде, которая стояла ко мне полубоком. Неожиданно для себя от близости с красивой и привлекательной женщиной я почувствовал какое‑то нехарактерное смущение. Хотя в этом нет ничего необычного, поскольку природа требует своего, а с женой по понятным причинам я не занимался любовью вот уже полгода.

— Чего молчишь, красавица ты наша? — улыбнулся я наёмнице. — Как твои дела, жалобы или претензии имеются?

— У меня всё в норме, — ответила она.

— С отрядом справляешься, мужики не достают?

— Всегда справлялась, а мужчины — это не проблема, ведь не случайные люди службу тянут, а профессионалы. Воины всё прекрасно понимают, и приставаний нет. Для нас это работа, и только. А что?

Задав этот вопрос, девушка лукаво улыбнулась и стала пристально, можно сказать, оценивающе меня разглядывать.

— Ничего, интересуюсь жизнью своего подчинённого.

— Тогда… — она вновь улыбнулась, — я пойду?

— Конечно иди.

Женщина развернулась, тряхнула своими роскошными волосами, которые лёгкий морской ветер красиво раскидал по её плечам, повернулась, отошла от леера и двинулась в сторону надстройки. Шаг, другой, высокая грудь покачивается под комбинезоном, а красивые, чуть полноватые бёдра ходят из стороны в сторону.

«Эх!» — вздохнул я и подумал: а не закрутить ли мне военно‑полевой роман? Жизнь летит мимо, а тут под боком совершенно свободная и привлекательная женщина, которая за время нашей совместной работы не раз намекала мне на то, что готова к более близким и менее формальным отношениям.

Глава 5. Вольный город Трабзон — посёлок Келер. 8.03.2064‑11.03.2064

В переговорах с трабзонским мэром Османом Гюнешем, которые состоялись 8 марта, моя роль была проста: сиди молча рядом с Карой, кивай на каждое его слово и раскидывай информацию по полочкам в голове. Официально Гюнеш и Кара по‑прежнему имели претензии друг к другу. Поэтому встречались они тайно на окраине города в районе Бозтепе в одном из грязных постоялых дворов для рядовых наёмников и солдат удачи.

Серая неуютная комната на втором этаже трёхэтажного каменного строения. По углам паутина, на полу мелкий мусор и деревянная труха. В центре комнаты большой, грубо сколоченный дубовый стол, за которым сидят четыре человека. Как водится при переговорах, двое с одной стороны, то есть мы, Буров и я, и двое с другой — сам местный правитель и его начальник контрразведки доктор Галим Талат.

Мэр Трабзона — пожилой и рыхлый мужчина с хитрыми и умными глазами, в скромном балахоне серого цвета. Доктор Талат — полная его противоположность: молодой симпатичный мужчина, одет как местный щёголь с уклоном в традиционализм, — богатый зелёный халат, белоснежная чалма, руки сплошь в дорогих перстнях. Не знаю, кого они из себя изображают, но о том, что рядом с богатым молодым господином в роли бедняка может шествовать городской правитель, догадаться практически невозможно. Маскировка у них отличная, только зачем такие сложности сочинять, лично я не понимаю. Впрочем, они здесь хозяева, а потому им видней, где и как проводить тайные встречи.

Разговор между договаривающимися сторонами идёт на русском языке. Трабзон — город многонациональный, а Талат и Гюнеш нашу родную речь знали неплохо. Нас это устраивало, нет лишних ушей, а значит, меньше вероятность, что кто‑то посторонний узнает, о чём мы говорили.

Встреча началась, как ей и положено, с приветствий, но благо без восточных славословий — коротко и по‑деловому. Мэр Трабзона, как и я, молчал, а Талат начал излагать то, что стало известно его службе о Средиземноморском Альянсе.

— Осенью, — доктор подался всем телом вперёд и пытливо всмотрелся в наши лица, — к побережью Средиземного моря были посланы шесть разведывательных групп, назад вернулись только две. Остальные были обнаружены и уничтожены. Что странно и необычно — не было попыток захвата или перевербовки, и этой логики средиземноморских спецслужб мы не понимаем. Почему они поступили именно так, а не иначе? Точного и ясного ответа нет, и это вселяет в нас неуверенность в завтрашнем дне. Тем более что принесённые двумя уцелевшими разведгруппами сведения, полученные от двух языков, совсем не радуют. Хотя, конечно, чисто по‑человечески мы должны радоваться, что ещё кто‑то помимо нас уцелел и не скатился в дикость. Но то, что средиземноморцы готовятся к войне и имеют для этого всё необходимое, не есть хорошо. Мы — торговцы и совсем немного пираты, и нам не хочется, чтобы к нам пришли незваные гости и покорили нас. Поэтому нам приходится сотрудничать с Кубанской Конфедерацией, и именно поэтому вы здесь.

— Галим, — Буров знал Талата давно и обращался к нему по‑свойски, — давай конкретные цифры и факты. Про ваши опасения мы уже в курсе, так что про это можем и позже поговорить.

— Ладно, — согласился доктор, — будут вам факты и цифры. Карты и некоторая документация уже отправлены вашим кураторам в Конфедерацию, и если по сути, то Средиземноморский Альянс — государство, изначально заточенное на войну. И руководители этого анклава не вступают в переговоры, а сразу производят захват и оккупацию тех земель, которые им нужны. На данный момент под ними всё Восточное Средиземноморье: Кипр, Крит, Родос, архипелаг Додекадес, побережье Турции, Греции, частично Ближнего Востока и Черноморские проливы. У них много кораблей, оружия, бронетехники и даже вертолёты имеются.

— Надо же, — удивился Буров, — вертолёты — это серьёзно и говорит о многом, поскольку, чтобы их сохранить и использовать, нужна инфраструктура, ремонтная база, специалисты, пилоты и хорошее топливо.

— Вот именно. — Трабзонец закивал и продолжил: — Основная их база — Кипр, где во время чумы зависли некоторые военно‑морские части сил НАТО. Преимущественно это американцы из 6‑го флота с базами в Фамагусте, Лимассоле, Киринии и Ларнаке. А также англичане, сумевшие удержать за собой военные базы в Акротири и Декелип. После того как Чёрная смерть отступила, из выживших и их потомков сложилась некая военизированная структура, которая и стала основой Средиземноморского Альянса. После развала они ждали помощи из большого мира, восстанавливались и поначалу за пределы острова высылали только разведку, которая наверняка и у нас побывала, так что наши силы и средства для них не секрет. Пятнадцать лет назад в Альянсе окончательно осознали, что они сами по себе и что за ними сила. Руководство средиземноморцев смогло составить чёткий последовательный план на будущее, и они приступили к его осуществлению. Первая их цель — захват всего острова Кипр, с которой они справились за пару лет. Дальше — больше: Крит и базы греков, Родос и острова Додекадес, побережье бывшего Израиля и их корабли, а пару лет назад и за побережье Турции принялись. В общем, никто Альянс вовремя не заметил и не придушил. Хотя… — Талат помедлил, — и душить‑то было некому.

Кара в задумчивости огладил свой свежевыбритый подбородок, поморщился и спросил:

— Какова система государственного управления?

— Военная диктатура. Во главе всего стоит Первый лорд‑маршал Игнасио Каннингем. Под ним — Военный совет из пяти адмиралов, пяти генералов и десяти губернаторов. Каждый член Военного совета отвечает за свой участок, и каждый имеет свои вооружённые силы. Однако им противостоят губернаторы, за которыми промышленность, производство, экономика, ресурсы, продовольственная база и охранные войска. Всё это сильно напоминает византийскую фему, то есть военный округ, и, насколько мы смогли узнать, до сих пор против власти Первого лорд‑маршала не было ни одного внутреннего мятежа.

— Ну, это и понятно. Пока государство активно расширяется, смысла бунтовать нет. Какова у них денежная система?

— Возродили кипрский фунт, разумеется в золотом эквиваленте. Одна монета — семь граммов золота с добавлением различных присадок ещё на семь граммов.

На стол перед нами Талат выложил желтоватый металлический кружок.

Старый наёмник взял его в руки, рассмотрел с обеих сторон и передал мне. Монета была хороша: чёткий рубленый гурт, рельефный рисунок каравеллы по аверсу и цифра один по реверсу. Очень профессионально сделано, не хуже, чем на нашем Монетном дворе в Краснодаре. Не иначе как на Кипре сохранилось старое оборудование. Силён Альянс, коль такие монеты способен выпускать, ох и силён!

Золотой кружочек вернулся к доктору Талату, и Кара задал следующий вопрос:

— Что у них с обществом?

— Выше всех военные, причём именно те, кто произошел от американцев или англичан. На словах — полное равноправие и демократия, а на деле жёсткое кастовое деление и ни один социальный лифт не работает. Повезло родиться потомком уоррент‑офицера, значит, жизнь удалась, а если предок крестьянин, то выше рядового или сержанта пехоты не подпрыгнешь. Про рабов и разговора нет, это самая низшая каста, хотя официально они считаются спасёнными от дикости гражданами.

— Количество населения известно?

— Приблизительно чуть более девятисот тысяч человек на всех территориях, которые Альянс контролирует, из них треть — это рабы из пленных. Что ещё интересует?

— Армия и флот конечно же.

— Точных данных нет.

— Ну хотя бы примерно.

— В армии от двадцати до тридцати тысяч человек. В основном техники, механики‑водители бронетехники, артиллеристы и лёгкая пехота. На флоте вдвое больше, сами моряки и морская пехота. Помимо них есть наёмники, точные цифры неизвестны, но не меньше пятнадцати тысяч стволов.

— По вооружениям, кораблям и технике что‑то можете сказать?

Пожав плечами и разведя руками, Талат вздохнул и ответил:

— Только предположения, слухи и показания простого армейского сержанта.

— Не томи, рассказывай, — взмахом руки Буров поторопил его.

— Основа всего то, что осталось от американцев. Это штабной корабль десантных сил «Маунт‑Витни», ракетный крейсер «Анцио», три десантных корабля, три фрегата, два эсминца и несколько судов снабжения. Почти все на ходу, и это своего рода гвардейская эскадра Первого лорд‑маршала. От англичан уцелели ещё три фрегата, несколько тральщиков и два десантных корабля. Как дополнение ко всему этому — вооружение наземных и морских сил Республики Кипр, а это очень даже немало. Кроме того, запасы и техника Республики Северный Кипр, то есть всё, что было у местных вояк, и всё, что было в распоряжении 11‑го армейского турецкого корпуса. Точные цифры опять же неизвестны, но это две мотопехотные дивизии, танковая бригада, механизированная бригада и множество частей усиления. Всё это было у них на начальном этапе, а дальше лучше не думать. Тут вам под боком Израиль, с его огромными запасами, турецкие базы Средиземного моря, Греция, Сирия, Египет, да мало ли что ещё. В общем, вооружений и техники у них очень много, и вскоре они нанесут новый удар. Кто будет целью, не ясно, а это вселяет в нас страх перед будущим.

— А авианосцев у них, случаем, не имеется?

— Был один. Однако его сразу после чумы отогнали куда‑то к берегам Северной Африки и там затопили. Пленники говорили, что из‑за проблемы с атомным реактором.

Буров внимательно выслушал доктора от контрразведки, покивал и вперил свой взгляд в местного правителя. Тот взгляд выдержал. Мой тесть удовлетворённо хмыкнул, мол, есть ещё порох в пороховницах, и, отводя глаза, произнёс:

— Значит, решили поиграть в шпионов, господа?

— Да, — ответил Осман Гюнеш, — решили, и ты, Кара, будешь той первой птичкой, которая полетит в стан возможного врага и всерьёз там всё рассмотрит. Альянс — это не Новоисламский Халифат с миллионами голодных и больных людей, нашествие которых мы в состоянии остановить на своих границах. Это не пираты, которых можно перекупить и направить их энергию в другое русло. И конечно же не Кубанская Конфедерация, которая год от года крепнет, но об экспансии пока не думает, а только обороняется. Средиземноморцы не идут на переговоры, а сразу наносят удар, это хищник, и, чтобы его одолеть, надо знать обо всех его повадках и планах. Ты в игре, наёмник?

— Само собой, а иначе бы меня здесь не было.

— Тогда так, — в разговор вновь включился доктор Талат, — люди Айбата сейчас находятся в Самсуне и производят наём бойцов. К нам в Трабзон они ехать не хотели, но им шепнули, что ты здесь, и два человека вскоре отправятся в путь. Твоё имя в среде наёмников громкое, так что, если ты пойдёшь к Альянсу под крыло, многие последуют за тобой.

— Кто ко мне от Альянса приедет? Я их знаю?

— Один — личность известная, Бекбулат Три Кинжала.

— Помню такого, авторитетный человек что на Кавказе, что у наёмников. А второй?

— Неизвестно, но, судя по всему, настоящий офицер Альянса. Представляется вольным капитаном Папастратосом из Греции, но проверить это нельзя. Разговаривает на английском, а Три Кинжала у него за основного переводчика и что‑то вроде адъютанта.

— Ладно, посмотрим, что за Папастратос такой. На какую помощь от вас мы можем рассчитывать?

— На нашей территории почти на любую, а на вражеской мы тебе ничем помочь не сможем.

— Хочу в отряд дополнительно вольных бойцов набрать. Возражать не будете?

— Нет, ты в своём праве.

— Документы по походу ваших разведгрупп пришлёте?

— Конечно. Ты в Келере остановился?

— Ага, — кивнул Кара.

— Вот туда и пришлём.

После этого разговор перешёл в переливание одних и тех же слов из пустого в порожнее. Мы посидели ещё полчаса, дополнительно заверили трабзонского мэра в наших наилучших намерениях, обещали писать ему письма, то есть слать радиовесточки, и расстались. Гюнеш отправился руководить государством, доктор Талат — плести интриги, а мы двинулись в Келер, где в палаточном лагере находился наш сводный отряд, и стали ждать появления эмиссара из Альянса и Бекбулата Три Кинжала.

Гости появились через два дня, и, что особенно интересно, где находится наш лагерь, они знали ещё до приезда в Трабзон. Вербовщики Альянса объехали город стороной и на двух машинах подъехали к нашему КПП, где на страже стояли ветераны Бурова.

Я в это время находился рядом, всё это видел и составил о вербовщиках Альянса некоторое мнение. Во‑первых, машины: очень хорошие внедорожники, видно, что за ними следят. Во‑вторых, бойцы охраны: шесть профессиональных вояк, держатся без напряжения, но оружие всегда под рукой и готово к применению. Третье: все одеты одинаково, в серый камуфляж, видимо предназначенный для действий в горах. Четвёртое: сами гости. Бекбулат Три Кинжала, бородатый широкоплечий мужик слегка за сорок, двигается как барс, аккуратно и мягко. Другой, наверное Папастратос, худощавый и несколько сутуловатый, с интересом разглядывал наш лагерь и воинов Бурова. Всё бы ничего, человек как человек, вот только на лице его был какой‑то отпечаток презрения ко всему, что он видел вокруг себя. Скорее всего, точно так же вели себя аристократы во многих коленах по отношению к простонародью, быдлу, и во мне выражение этого лица сразу вызвало глухое раздражение.

Охрана гостей осталась у КПП, а Бекбулата и Папастратоса повели в новый шатёр Кары, который был специально куплен для того, чтобы произвести на вербовщиков благоприятное впечатление. Наёмник Бекбулат был спокоен, здесь ему всё привычно, ничто не в новинку. А человек из Альянса вертел головой, и то, что он вокруг себя видел, ему явно нравилось. По крайней мере, я так думаю, поскольку вид хорошо организованного военного лагеря, крепких бойцов с чистым оружием и в добротной одежде как вербовщику должен согреть ему душу и настроить человека на положительный лад.

Вербовщики вошли в шатёр, а я на сорок минут задержался. Сначала с Бекбулатом и офицером Альянса должен пообщаться сам номинальный глава отряда, а моё дело десятое. И потому я вместе с Лихим сел рядом с шатром и через разумного пса стал выхватывать особо сильные эмоции гостей. Они были довольны и полностью удовлетворены ходом встречи. Пока всё шло по плану, и ничего злого вербовщики нам не готовили. Время, отведённое Каре на самостоятельную беседу с Бекбулатом, истекло, я отпустил Младшего и, откинув полог, вошёл внутрь нашего с Буровым временного обиталища.

В шатре всё было застелено коврами, а по углам притулились пара рюкзаков и спальные мешки. В воздухе витал запах отличного кофе, в центре стоял походный столик, на нём — кофейник, а вокруг на тюфяках сидели гости и сам хозяин.

— Знакомьтесь, — представил меня Кара, — это мой зять и один из самых близких людей Александр Мечников, бывший спецназовец Кубанской Конфедерации, а сейчас вольный стрелок и искатель удачи. В общем, идёт по моим стопам.

Папастратос слегка кивнул, а Бекбулат приветливо протянул для рукопожатия руку и поинтересовался:

— А говорили, что ты на кубанскую СБ работал, правда, что ли?

— Было дело, — отрицать очевидное я не стал, — следил за своим будущим тестем, да только давно минули те времена, и сейчас госбезопасность на меня зло затаила, так что пришлось временно сменить своё местоположение.

— А чего так?

— Они предложили снова поработать на них, а я имел смелость отказаться. Как итог, начались проблемы по бизнесу и по жизни. Думаю, придётся мне покинуть родину и, хочешь не хочешь, искать себе новое пристанище.

— Это верно, — солидно кивая, проговорил Три Кинжала и посмотрел на Бурова. — Если уважаемый Кара тебе верит и ты его ближний человек, значит, наше предложение и тебя коснётся.

— Любопытно, — я присел на тюфяк рядом с тестем, — что за предложение?

— Нам работу предлагают, Саша, — объяснил Буров, — и перед твоим приходом мы эту тему как раз и обсуждали.

— Работа наёмника? — уточнил я.

— Да, и за хорошие деньги в золотых монетах.

— Золото — это действительно хорошо, этот металл я уважаю. На кого работать будем?

— Говорят, — Кара кивнул на Папастратоса, — что на какой‑то Средиземноморский Альянс.

— Не слыхал о таком государстве, но по большому счёту мне всё равно, ради чьих интересов чужую кровь проливать, лишь бы платили исправно.

Папастратос о чём‑то переспросил Бекбулата, по‑моему на английском языке. Бородач ему перевёл наши слова, они переговорили, и наёмник вновь повернулся к нам:

— Представитель работодателя говорит, что вы можете ни о чём не беспокоиться. Контракт стандартный, всё по‑честному, деньги выплачиваются ежемесячно. Кроме того, помимо оклада по договору есть ещё и бонусная система, так что деньги капают приличные.

— И что за бонусы? — поинтересовался Буров.

— Много, и они самые разные, — ушёл от прямого ответа Бекбулат. — Если подпишете контракт, то сами всё узнаете.

— И всё‑таки хотелось бы знать, что и как, прежде чем дело дойдёт до бумаг. Ты мне про всё рассказал, а про бонусы забыл. Нехорошо, Три Кинжала.

— Ну ладно, хочешь знать — твоё право. Бонусная система касается операций по захвату рабов и карательных рейдов против партизан и прочей швали, которая не согласна жить под властью Альянса. Тебя ведь, Кара, это не смущает?

— Нисколько.

— А тебя? — Бородач посмотрел на меня.

— Мне плевать, с кем воевать.

— Вот и хорошо, а то есть у нас некоторые отряды, которые брезгуют подобной работой, и приходится помимо основных забот ещё и с ними разбираться. В общем, Кара, предлагается стандартный контракт на поднаём вольного отряда плюс бонусная система на спецзадания. Если ты заинтересован, то через десять дней ждём тебя в порту города Орду. Там будет подписание бумаг, проверка твоих людей на профессиональную пригодность и погрузка на транспортные корабли. Я тебе всё как есть рассказал, так что думай.

Кара ответил сразу:

— Всё решено. Мне нужны деньги и работа, а твои работодатели готовы предоставить мне и то и другое. Условия хорошие, тем более что тебя Айбат послал, и он же за честность сделки поручился, так что я согласен. Есть ещё несколько вопросов, но вижу, что у вас всё серьёзно и дела свои вы напоказ не выставляете.

— Это так. Нам пока светиться лишний раз не надо, и на то есть несколько причин, про которые ты со временем узнаешь. Ты не в обиде?

— Нормально, в моей практике и более странные наниматели бывали. В Орду буду в срок, только там вроде бы все причалы разбиты и город незаселён?

— Для некоторых типов судов, — наёмник усмехнулся, — причалы не требуются, а что город пустой, так это и хорошо, меньше любопытных глаз будет.

— Договорились.

Два наёмника ударили по рукам, и так нами был сделан первый шаг на пути к Средиземному морю.

Вскоре гости удалились, и, проводив их, мы с Буровым остались вдвоём. Он более подробно рассказал мне о предложениях вербовщиков, мы обсудили всю встречу и принялись составлять донесения в Трабзон и Конфедерацию. Тем же вечером десантные корабли нашего Черноморского флота «Коршун» и «Беркут» отправились к родным берегам, а наш отряд, усилившись ещё тридцатью местными наёмниками, покинул Трабзон и вдоль побережья направился на запад, в сторону развалин портового города Орду. Так началось путешествие, которое стало самым длинным и тяжёлым из тех, что случались в моей жизни.

Глава 6. Средиземноморский Альянс. Родос. 22.04.2064

— Мечник, ты здесь? — раздался за дверью комнаты голос командира гвардейцев Кума.

— Да. — Откидывая в сторону простыню, я сел на кровати. — Что случилось?

— Тебя посыльный из штаба полка ищет. Говорит, что Папастратос всех комбатов собирает.

— Скажи: скоро буду.

Я начал одеваться, а сзади на мои плечи опустились тёплые ладони Лиды Белой. Женщина обвила мою шею руками, наклонилась к уху и спросила:

— Ты надолго?

— Да кто ж его знает, зачем полковник вызывает? Постараюсь освободиться поскорей, но сама понимаешь, если этот долбаный янки с греческой фамилией привёз нам работу, то про отдых можно забыть.

— Понимаю.

Лида отпустила меня, встала с постели и обнажённая прошлась по комнате. Стройная, соблазнительная и чертовски привлекательная женщина собрала на затылке волосы в пучок, выгнулась всем своим роскошным телом и посмотрела на себя в большое ростовое зеркало на стене.

— Накинь что‑нибудь, а то могу не сдержаться и в штаб опоздаю.

— Это приказ?

Голос женщины был кокетлив и звал продолжить любовную игру.

— Именно приказ.

Эти слова я постарался произнести как можно строже и серьёзней.

— Слушаюсь, командир! — Лида шутливо козырнула, весело, но негромко засмеялась, накинула на плечи халат и, что‑то напевая, направилась в ванную комнату.

Одевшись в униформу местной армии — серый камуфляж натовского образца, я затянул на поясе портупею с пистолетом, на руке застегнул часы, посмотрел на циферблат и подумал, что время бежит чрезвычайно быстро. Ровно месяц прошёл с тех пор, как Кара подписал договор о поднаёме нашего подразделения в армию Средиземноморского Альянса. Ровно четыре недели назад наш отряд и около двухсот наёмников из Самсуна, погрузившись на десантный корабль «Генерал Смит», покинули Трапезундский вилайет. Вот уже три недели мы находимся на острове Родос, недалеко от развалин города Линдос. И вот уже целых двадцать дней мы с Лидой любовники. А ещё две недели минуло с того дня, как нас в качестве батальона наёмной лёгкой пехоты определили в состав только что сформированного 14‑го пехотного полка «Родос» под командованием полковника Папастратоса, между прочим, родного сына адмирала Папастратоса, который входил в Военный совет Первого лорд‑маршала Игнасио Каннингема. Один месяц жизни пролетел совершенно незаметно, а столько всего произошло, сколько у иных людей и за годы не случается.

Что можно сказать об Альянсе на основе личных впечатлений? Не так уж и много, как бы нам того хотелось, поскольку дальше древнего и славного своей историей острова Родос мы нигде не бывали. Как подписались на службу, прошли Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, вышли в Эгейское море, достигли Родоса, и с тех пор всё время находимся здесь. Мимо проходят корабли Альянса, да только особо их не разглядишь, а по силуэтам гадать, что за судно и какое на нём вооружение, без справочников или обширной базы данных бесполезно. Насчёт какой‑либо иной информации тоже негусто, и это понятно, так как наёмников, прослуживших в местной армии всего ничего, никто ни о чём в известность не ставил.

В общем, разведку мы ведём, а результаты пока не очень существенные, хотя три шифровки «Юстас- Алексу» через Трабзон на родину уже было отправлено. Самая главная информация — что подтвердились все сведения дальней разведки доктора Талата.

Действительно, Средиземноморский Альянс — структура чрезвычайно серьёзная, и то, что она в самом деле готовится к большой войне, мы сообщили ещё в самом первом нашем послании. Только вот с кем средиземноморцы собираются воевать, до сих пор не ясно, а Папастратос и иные офицеры из коренных граждан Альянса на наши вопросы только отшучиваются и говорят одно и то же: «Кругом одни враги, долбить будем всех». Всех — понятие расплывчатое, и каких‑либо конкретных сведений нашим кураторам в Кубанскую Конфедерацию мы пока отправить не можем. Впрочем, дайте срок, и всё будет. Вот обживёмся, заработаем здесь какой‑никакой авторитет, и дела наши пойдут веселей.

Покинув комнату, которую делил со своей боевой подругой, я вышел на небольшую площадь и огляделся. Наше командирское жилище — аккуратный и симпатичный двухэтажный домик на берегу синего моря — будто с картинки рекламного буклета. От него идут ровные, посыпанные песочком дорожки: одна тянется к штабу полка, другая — к палаткам бойцов, третья извилистой змейкой спускается к пляжу. Ярко светит тёплое средиземноморское солнышко, небо чистое, с моря дует лёгкий бриз, и если бы не армейская суета, присущая каждому военному лагерю, то можно было представить, что мы где‑то на заслуженном отдыхе.

Однако это только мечты, а реальность такова, что на данный момент я — командир 3‑го батальона пехотного полка «Родос» на службе Средиземноморского Альянса. Вот так вот, сам не думал не гадал, а стал комбатом, а Кара, опять же по рекомендации своего бывшего воспитанника Айбата, который в местной иерархии сильно поднялся, возглавил штаб полка. Должность чисто номинальная, и по сути Буров отвечает только за привлечение в ряды Альянса новых бойцов, пишет письма знакомым наёмникам, консультирует местных штабных офицеров и греет свои старые косточки на тёплом пляжном песочке.

Помимо моего батальона, который неофициально носит название Русского, хотя в нём есть и турки, и кавказцы, в полку ещё три подобных соединения: 1‑й Македонский, 2‑й Турецкий и 4‑й Сербский. В общем, сплошной интернационал, в котором люди готовы служить на благо нанимателя до тех пор, пока он не жадничает и вовремя отсыпает золотые монетки.

Кстати, насчёт других батальонов. За то время, что мы пребываем на острове, я успел неоднократно пообщаться с командирами и личным составом этих отрядов, и впечатления мои таковы, что рядом с нами такие же профессиональные воины, как и мы сами. Новичков среди них нет, сплошь закалённые в боях ветераны, быстрые, сильные и умелые, и что особенно важно для Альянса — безжалостные и совершенно отмороженные бойцы.

Мы с ними во многом похожи, и в то же время очень разные. Мой отряд ещё молод, а эти так сплотились за годы скитаний по разрушенному миру, что стали единым организмом, который мгновенно реагирует на любую угрозу. Настоящее военное братство, где бойцы готовы тянуть своего товарища до последнего и всегда разделят краюху хлеба с тем, у кого её нет, разумеется, если он свой. Честно скажу, даже у нас в гвардии подобного единения людей я почти не встречал. В гвардии есть всё: взаимовыручка, честь и чёткое исполнение любого приказа, но состояние наёмников, когда бойцы без слов один другого понимают, — это большая редкость.

Как‑то я сидел у костерка на берегу моря и выпивал с командиром Сербского батальона Бранко Никшичем, разговорную речь которого мог понимать без перевода, и тот, хорошенько поддав, рассказывал мне о своей службе деспоту Дубровника. Работа его отряда заключалась в том, чтобы выискивать скрывающихся в лесах мятежников, и воины Никшича так в этом поднаторели, что за день отлавливали от десяти до тридцати человек. После этого над теми, кому не повезло попасть к ним в руки, начиналась кровавая и жестокая расправа. Причём, по требованию деспота, каждого пленника необходимо было казнить каким‑то новым способом, и в одну ночь ни одна казнь не повторялась дважды. Например, первого приколачивали к дереву, второго сжигали на костре, третьему вырывали язык и подвешивали головой вниз, четвёртому отрубали гениталии…

Поначалу я думал, что это только у одного отряда такая специфика. Но чем больше общался с македонцами и турками, тем больше понимал, что и у них задачи были точно такими же, как и у подразделения Бранко Никшича. Конечно, в их отрядной практике и богатой истории имелись не только карательные операции, но таких было немного. Как мне объяснял серб, сейчас на Балканах и побережье Адриатики войны случаются не часто, а вот партизан, мятежников и диверсантов хватает всегда. И раз есть одна сторона, значит, имеется и другая. Коль существуют партизаны, то всегда найдутся те, кто за золото и добычу будет их уничтожать.

Короче, судьба распорядилась так, что нам придётся служить рядом с самыми настоящими специалистами по подавлению восстаний. Интересно получается: три батальона карателей и один батальон не сильно замазанных в крови мирных граждан воинов. Во что выльется такой подбор кадров в полку «Родос», пока не ясно. Но за две недели нашей совместной службы конфликтов между подразделениями не случалось ни разу, а это показатель серьёзный. Мы уважаем их, а они нас, и, пока подобное равновесие соблюдается, проблем между нами не будет.

Ладно, пора выдвигаться в штаб. Надо узнать, ради чего, собственно, полковник Папастратос собирает всех комбатов.

Идти было недалеко, всего триста пятьдесят метров по дорожке. Я вошёл в хорошо отреставрированное старинное здание, которое некогда было виллой одного из местных богачей. Проход, коридор и вахта из охранного взвода солдат Альянса. Я открыл дверь и оказался в просторной светлой комнате, где во главе большого стола сидел комполка. Остальные приглашённые на совещание люди в самых вольных позах расположились вокруг стола. Здесь я увидел Кару, серба Никшича, комбата македонцев Алекса и переводчика с английского Бекбулата Три Кинжала. Следом за мной появился командир Турецкого батальона, которого, как и македонца, все называют только по позывному, Алтай.

Видя, что все в сборе, полковник Папастратос встал, оправил строгий тёмно‑синий китель, взял в руки указку и подошёл к стене, на которой висела карта совершенно незнакомых мне мест. Хотя в самом низу видно море, пролив и кусочек береговой черты с надписью «Rodos», это одна из бывших турецких провинций.

Командир полка начал говорить. Бекбулат встал рядом с ним и стал переводить его речь на русский язык. Это делалось для Никшича, Кары и меня, а Алтай и Алекс понимали Папастратоса, правда, не на все сто процентов, но смысл его слов выхватывали правильно.

— Господа наёмники, — полковник говорил и указывал на одно из поселений на карте, — для вас есть работа. Это развалины портового городка Бозбурун. К нам поступила информация, что в пятнадцати милях от него в глубь материка скопилась большая масса гражданского населения, которое мы просто обязаны вытащить из той дикости, в которой эти люди сейчас пребывают. Ваша задача произвести поиск, обнаружить лагеря беженцев, уничтожить военную силу поселений и сопроводить всех мирных граждан на транспортные корабли нашего флота. Погрузка личного состава ваших батальонов на десантные суда и высадка на берег назначаются на завтрашнее число, а на проведение всей операции вам выделяется трое суток. Приказ ясен?

Ожидая ответа, полковник прервался, в нетерпении похлопал указкой по ладони левой руки, и в тишине раздался вопрос Алтая:

— Каково количество мирных граждан и сколько стволов нам будет противостоять?

Вместо ответа полковник несколько надменно приподнял подбородок, смерил Алтая холодным взглядом и кивнул в сторону Бурова:

— Более конкретные данные получите у начальника штаба. Меня же интересует только одно: ясен ли вам приказ?

Мы подтвердили, что приказ ясен и мы готовы его выполнить. После этого Папастратос положил указку на стол и покинул комнату. Видимо, у него имелись более важные дела и всё, что он хотел нам сказать, было сказано.

Такой вот у нас работодатель, и за прошедший месяц я уяснил одно: полковник относится к нам как к людям второго сорта. Меня и других комбатов, суровых мужиков, повидавших в этой жизни слишком много крови и смертей, подобное отношение бесит. Но пока мы ничего не предпринимаем, поскольку как здесь дела вершатся, мы понимаем ещё не совсем чётко.

В унисон моим мыслям, вслед Папастратосу, который уже закрыл за собой дверь, донеслось какое‑то забористое выражение на турецком от Алтая и прозвучали слова Никшича:

— Что за надменность, не понимаю. Ведь сопля соплёй, а туда же, аристократ…

— Прекратить обсуждать командование! — оборвал серба Буров. — Приказ доведён, мы готовы его выполнить, а остальное не важно.

— Да‑да, — вторил его словам Бекбулат.

Кара искоса посмотрел на ставшего личным переводчиком Папастратоса наёмника, пожевал губами и сказал:

— Давайте к делу. У кого какие вопросы?

— Мирные граждане и стволы, — напомнил Алтай.

Начальник штаба заглянул в какие‑то бумаги, лежащие перед ним, и начал излагать:

— Некомбатантов около пятнадцати тысяч, и их количество постоянно увеличивается. Это беженцы из районов Мармариса, Муглы и Антальи. Зачем бегут, не понимают, и чего хотят, пока не знают. Единого вождя нет, а значит, нет и какого‑то решения. Из всех этих людей воинов около тысячи, оружие у них имеется, но в основном какие‑то самопалы, дробовики и самодельные гранаты. Для всех нас это первая совместная операция, так что давайте без понтов, кто круче и у кого опыта больше. Пришли, отработали, задачу выполнили — и на базу.

— Да нам‑то что, — Никшич кивнул на дверь, — в отличие от начальства, мы всё понимаем.

— Отставить!

Кара с силой ударил своей уцелевшей рукой по столешнице, и бумаги на столе взвились в воздух.

— Ладно, — серб кивнул, — проехали. У меня, кстати, тоже вопрос имеется.

— Давай.

— Что насчёт трофеев и восполнения потраченного боезапаса?

— По контракту никаких прав на трофеи мы не имеем, а боекомплекты будут восполнены за счёт нанимателя.

— А если по‑тихому что‑то для себя прибрать?

— Под твою ответственность, — Буров пожал плечами, — и так, чтобы без стрел на другие батальоны.

Все комбаты одобрительно хмыкнули. Следующий вопрос задал македонец Алекс:

— Карты местности будут?

— Конечно, с утра получите по пять комплектов вместе с решением по проведению всей операции.

— Кто командир у военизированных групп, с которыми нам придётся столкнуться? — снова задал вопрос Алтай.

— А не всё ли равно?

— Ну, как сказать. Я многих хороших командиров знаю, и иногда легче договориться, чем воевать. Да и ты, Кара, личность известная, так что можешь попробовать авторитетом надавить, и нам не придётся воевать.

— Резонно, да вот только наниматели требуют не договариваться, а убивать воинов и захватывать мирных жителей. Так что без стрельбы и крови дело сделать не получится, а попытка провести мирные переговоры будет расценена нанимателем как невыполнение контракта и его разрыв. Понятно?

— Да, — пробурчал Алтай. — Только всё равно интересно, кто командир, который будет против нас насмерть стоять?

— Некто Ферди Эроглу из Усака, который называет себя князем, и с ним двести воинов. Лично я про него ничего не знаю и даже никогда не слыхал о таком человеке. А разведка Альянса доносит, что он прибыл в лагеря беженцев только неделю назад и сразу же возглавил все их смешанные вооружённые силы.

— Зато я про него знаю, — усмехнулся Алтай, — и скажу, что Эроглу нам не противник. Это бывший удачливый разбойник из Измира, приподнялся, сколотил отряд и на развалинах Усака создал своё маленькое княжество. В тактике не силён и командир средний, но умеет красиво говорить и благодаря этому ведёт за собой людей. Жесток и хитер, однако в бою не стоек, и, как только мы поднажмём, ударится в бегство. Такого не жалко.

Больше вопросов не последовало, совещание было окончено, и комбаты разошлись по своим подразделениям. Я не спешил, дождался, пока Буров доложится Папастратосу, и покинул штаб полка вместе с ним.

Не торопясь мы шли в расположение моего батальона, и, посмотрев на синее и чистое море, Кара сказал:

— Хорошо здесь.

— По‑любому лучше, чем в заснеженных лесах с сектантами рубиться, — согласился я с ним, и спора здесь быть не могло.

— Бр‑р‑р! — Однорукий наёмник зябко поёжился и посмотрел на свой пустой рукав. — И не вспоминай, а то одно расстройство.

— Ладно, не буду. Сведения в Конфедерацию отправить есть?

— Да, кое‑что. В основном по дислокации наёмных пехотных полков, которых уже пятнадцать.

— Ничего себе, — удивился я, — целых пятнадцать полков помимо регулярных войск?

— Именно, и в каждом от полутора до двух с половиной тысяч бойцов, которые, по словам Папастратоса, пойдут в первой волне вторжения.

— Ещё бы знать, куда Альянс вторгаться собирается. Догадки есть?

— Нет, — Кара помотал седой головой, — никаких. Полки раскиданы ровно, а сосредоточить их в один кулак средиземноморцы смогут в течение одной недели. В этом отношении пока ничего нового.

— И даже Айбат, который на Крите целым полком командует, про это не знает?

— И даже он, наёмный полковник, не в курсе. Есть несколько предположений, и, когда мы с ним по рации общались, он мне на них намекнул.

— Интересные версии имеются?

Кара неопределённо повертел растопыренными пальцами рук:

— Те же самые думки, что и у нас с тобой. Полная оккупация Греции или Турции, захват Мальты, а возможно, и Сицилии, налёты на Европу, Ближний Восток или Северную Африку. Нигде твёрдой власти нет, и остановить Альянс просто некому, так что всё возможно, включая полномасштабную войну на Чёрном море или дальний поход к берегам Англии или США.

— Понятно. Никто не знает замыслов Первого лорд‑маршала. Однако то, что на достигнутом он не остановится, понимают все без исключения.

— Однозначно.

Невдалеке от командирской казармы Буров остановился, попинал новеньким армейским ботинком травку и с тоской посмотрел на море. Видя такой настрой бывалого воина, я спросил:

— Что‑то не так?

— Устал я, Саня. Пока молодой был, всё было: задор, удача, интерес к стрельбе и военному делу, а сейчас чувствую себя полным стариком и всё больше о покое мечтаю.

— Ну, это нормально. Вот выполним задачу, поработаем на Альянс с полгодика и домой рванём. Что нам, кабанам? Высадились где‑то на побережье и рванули в сторону Трабзона.

— Надо же, как у тебя всё просто. — Кара невесело усмехнулся. — Жизнь посложней планов бывает, и не всё случается именно так, как мы того желаем.

— Ясно, но хочется верить только в наилучший вариант.

— Угу. — Он неразборчиво что‑то пробурчал и неожиданно сменил тему разговора: — Как у тебя с боевой подругой? Всё всерьёз или так, только постель на время разделить?

— Пока и сам не знаю. Время проводим весело, а что из этого выйдет, планировать не хочу. Сам понимаешь, она воин и командир боевой роты, да и мне шкурой рисковать придётся. Какие уж тут думы насчёт отдалённого будущего. Кстати, ты не против наших с ней отношений?

— С чего бы это? — Правая бровь Кары недоумённо поползла вверх.

— Ты ведь отец моей жены…

— Чушь. — Он взмахнул уцелевшей рукой и сменил тему: — Твои бойцы готовы к работе?

— Конечно, хотя за наёмников, которых в Самсуне набрали, поручиться не могу. На полигонах они бегают неплохо, а как себя в бою покажут, разговор отдельный.

— Как настрой у наёмников, следишь за этим?

— Я к ним Мустафу с Арсеном ещё при погрузке внедрил, вроде как коренных жителей Трапезундского вилайета из отдалённого кочевья, так они говорят, что всё в норме и тем, что попали на службу в подразделение, где есть твёрдый костяк, наёмники довольны.

— Ну и отлично.

Буров легонько похлопал меня по плечу, и мы направились к нашей казарме. Он хотел вдали от глаз штабных офицеров Альянса составить очередную шифровку в Трабзон и Краснодар, а мне предстояло ещё весь остаток дня готовить батальон к скорой десантной операции и бою с отрядами Ферди Эроглу из Усака. Снова придётся бегать, стрелять, суетиться и на кого‑то орать. Однако хочу я того или нет, а мне за это платят, значит, надо работать, и отдых на пляжах Родоса на какое‑то время прерывался.

Глава 7. Нейтральные территории. Замок Эливит. 23.04.2064‑24.04.2064

Операция по разгрому незаконных вооружённых формирований под командованием самозваного князя Ферди Эроглу прошла успешно. Бывший измирский разбойник боя не принял, бросил лагеря беженцев на произвол судьбы, схватил руки в ноги и дал дёру в сторону своего Усака. Гнаться за ним конечно же никто не стал, поскольку основная цель была — захват мирных граждан, которые стекались во временные лагеря невдалеке от развалин портового города Мармарис. Был бы у турок вождь или хотя бы временный лидер, они бы имели шанс на спасение, однако человека, который смог бы повести их за собой, среди почти шестнадцати тысяч человек не нашлось. Как итог — беженцы не смогли избежать рабства в Альянсе, и после того, как батальон Алтая, который в наших силах шёл передовым, за двадцать минут разогнал всех ополченцев, настал черёд македонцев и сербов.

Наёмники Никитича и Алекса привычно и сноровисто окружили три больших лагеря, прочесали их, добили всех, кто пытался оказать сопротивление, и приступили к сортировке людей. Отряд Алтая прочёсывал поле боя, видимо, выискивал тех, кто не успел удрать, а мой батальон, прикрывая работу основных сил полка, выдвинулся к дороге на город Мугла. Четыре роты Третьего русского батальона быстро заняли оборону на господствующей высоте и приступили к оборудованию оборонительных позиций. По большому счёту нам ничто не угрожало, у местных вождей, сатрапов, князей, шейхов и прочих султанов нет сил для контратаки, но провести тренировку воинов в условиях, приближенных к боевым, лишним никогда не бывает.

Я сидел на горке и в бинокль наблюдал за тем, как пустеют стоянки беженцев. Бойцы Алекса и Никшича работали профессионально — ни лишних криков, ни суеты, ни выстрелов в воздух, только движения и окрики, и этого хватало. Серая людская масса покорно выстраивалась на дороге, по которой мы пришли от моря, и спустя час первая тысяча мирных граждан без всякого сопротивления начала своё унылое движение к береговой черте. Время — полдень, так что к вечеру они уже будут у моря, а к полуночи загрузятся в просторные трюмы танко‑десантных кораблей и направятся на остров Кипр, который им придётся обживать. Официально они будут числиться вольными гражданами Средиземноморского Альянса, а на деле турок ожидала самая обычная рабская доля со всеми вытекающими из этого положения последствиями.

— Командир, — находящийся рядом со мной радист протянул наушники, — Кара вызывает.

— Мечник на связи. — Я надел наушники и поправил микрофон.

— Саня, дело есть, — донёсся до меня голос оставшегося на Родосе Бурова. — У тебя скремблер на рации включён?

— Да, можно свободно говорить.

— Есть возможность заработать хороший бонус и личное доверие адмирала Папастратоса, только для этого надо за сутки совершить марш‑бросок на сорок километров и немного пострелять. Возьмёшься?

— А сам как считаешь, стоит браться?

— Думаю, да. Дело плёвое, а поиметь с него можно немало.

— Раз так, излагай.

— В тридцати восьми километрах от вашего местоположения есть поселение Эливит, по твоей карте квадрат 22–42.

Развернув на колене карту местности, я вскоре нашёл горную деревеньку Эливит. До неё долина, речушка и несколько троп.

— Есть.

— Значит, так, там ещё до чумы был какой‑то древний замок, вроде бы византийский охранный форпост, и на его основе местный властитель себе укрепрайон смастерил. Нам он не нужен, слишком далеко от берега, но Папастратос‑старший прознал о том, что в замке имеется большая золотая казна. Время ограничено, так как об этом знает не он один, а регулярных подразделений у адмирала поблизости нет, ибо его зона ответственности — Крит. В общем, он обратился к сыну, тот ко мне, а я к тебе, и теперь всё от скорости зависит. Чья группировка первой на казну лапу наложит и флаг Альянса над башней поднимет, та всё и получит.

— Ты говорил про одни сутки. Это крайний срок?

— Да.

— Кто наши соперники?

— Рейнджеры генерала Фергюсона из Измира и морские пехотинцы адмирала Шарка из Антальи. В каждой группе по одной роте, и они уже выступили. Нужна быстрота действий, а потому спрашиваю ещё раз: по плечу тебе это задание или нет?

Прикинув, что и как, я принял решение:

— Задание выполнимое, и мои воины его вытянут. Однако если бойцы Альянса застанут нас в замке, то придётся с ними биться, а у меня тяжёлого вооружения нет.

— Всё предусмотрено, через полчаса к вам два наших штабных офицера подъедут, так что рейнджеры и морпехи не рискнут в открытый бой вступить. Скорее всего, по нахалке попробуют задавить, но ты не слабак, так что посылай их подальше. Главное, в замке закрепиться и продержаться до подхода гвардейцев адмирала Папастратоса.

— Вот это уже серьёзный разговор. Что по самому замку известно? Кто правитель и какая у него дружина?

— Правитель называет себя комендантом, при этом ни фамилии, ни имени, ни отчества. Дружина — полсотни стволов, вооружены все очень хорошо и недостатка в боеприпасах не имеют. Кроме того, в случае беды на помощь к местному правителю обязаны прийти около трехсот местных поселян, и у этих огнестрелы тоже имеются. Как замок укреплён, не знаю, а в остальном разберёшься на месте.

— Сколько золота в казне?

— Известно, что много, а сколько — простор для самой буйной фантазии.

— Так, а золото откуда?

— Банковские запасы всех окрестных городов, свезённые во время чумы в этот замок на хранение. Насколько я понял, Комендант — потомок начальника одной крупной охранной конторы, а его предок при развале страны не стеснялся и грёб под себя всё, до чего только руки дотягивались. Сам прикинь, сколько золота и драгоценностей в сейфах банков было да сколько его бойцы ювелирных салонов охраняли. В любом случае там не килограммы, а тонны.

— Ни хрена себе…

— То‑то же.

— Ну, тогда начинаю работу. Конец связи!

Кара отключился, а я перешёл на командную волну наших батальонов и начал вызывать командира сербов:

— Мечник вызывает Бранко! Мечник вызывает Бранко!

В наушниках раздался щелчок и голос Никшича:

— Бранко на связи.

— Друже, выручай. Ты в лагере лошадей захватил, отдай их мне.

— Это срочно?

— Да.

— Сколько тебе нужно?

— А сколько под сёдлами есть?

— Только пол сотни.

— Возьму всех.

— А телеги не нужны?

— Нет. Туда, куда я направляюсь, только тропами добраться можно.

— Ну ладно, как скажешь. Но с тебя причитается.

— Это само собой.

Сняв наушники, я посмотрел на своих воинов, потом опять на лагеря беженцев, выдохнул и пошёл собирать своих самых лучших бойцов.

В путь тронулись только через полтора часа, а виной задержки были два офицера из штаба нашего полка — губастый негритёнок Бобби Браун и длинный как жердь англосакс Кен Макгвайер. Как оказалось, эти молодые лейтенанты намеревались ехать в горы на джипе, который доставил их от берега в наше расположение. Наивные юноши. С трудом мне удалось им объяснить, что дальше нормальной дороги нет, а затем ещё пришлось учить их основам верховой езды. Разумеется, за двадцать минут у меня ничего не вышло, но время поджимало, а потому, невзирая на протесты Брауна и Макгвайера, их привязали к высоким лукам сёдел, закрепили ноги в стременах, и я отдал команду на выдвижение.

Людей со мной немного, всего сорок семь воинов, в большинстве своём гвардейцы и пластуны. По узкой горной дороге, которая вскоре должна превратиться в тропу, мы помчались на север, а роты моего батальона, который временно возглавил майор Скоков, остались сидеть в обороне. Была идея весь батальон в ружьё поднять, но я решил, что и малым отрядом всё сделать смогу.

Каменистая дорога. Серая пыль. Кругом горы и мелкие холодные ручьи. Никаких привалов и остановок, движение только вперёд по наикратчайшему пути. До необходимой нам долины, в которой окопался хранитель большого золотого запаса, километра четыре, ещё несколько поворотов — и мы должны были выйти к цели, но пришлось остановиться, поскольку тропа, по которой могли ехать не более двух всадников в ряд, была перегорожена одной большой и множеством мелких ловушек. Что характерно, мои разведчики, три самых лучших следопыта, их не заметили. Но зато их почуял Лихой, который вырвался вперёд и перегородил тропу своим телом. Бойцы, зная, что собака несколько необычная, напролом переть не стали, а дождались меня.

Я спешился, подошёл к псу, и от него моментально пришёл посыл:

— Ловушка!

— Где? — спросил я Лихого.

— Восемь твоих шагов прямо.

Я всмотрелся в ровный каменистый грунт передо мной. Человеческие и лошадиные следы, и ничто не говорило о том, что в этом месте какая‑либо западня. Слева поросший травой склон, пешим ходом хоть и с трудом, но пройдём. Справа скала, так что самый удобный путь именно по тропе. Я подозвал многоопытного следопыта по имени Буза, он посмотрел и увидел то же самое, что и я, ловушки нет. Как так?

Держась за кусты, мы обошли опасное место по склону, вновь стали выискивать опасность и не нашли её. Неужели пёс ошибся? Вряд ли.

Мы вновь вернулись на тропу, и я спросил Лихого:

— Как выглядит ловушка?

Пёс поколебался, но не оттого, что сомневался. Лихой пытался сформулировать более точный ответ, и наконец пришёл посыл:

— Под землёй железный механизм, который спит, и это похоже на взведённую пружину, которая, как только почувствует большой вес, например человека или лошадь, так сразу склон и обрушит.

— А следы на тропе?

— Механизм не всегда опасен, а только половину дня, и местные жители об этом знают. Днём ходят, а вечером и ночью здесь никто не бывает. Утром приходит человек и делает проход безопасным, вечером он снова ловушку взводит.

— Как ты про это узнал?

— Бежал по тропе, почуял неладное и остановился. Посмотрел следы и во всём разобрался.

— Дальше пройти сможешь?

— Да, но только один.

— Хорошо, иди вперёд и высматривай другие опасности.

Бойцы спешились, сняли с сёдел Брауна и Макгвайера, которые натёрли задницы и от усталости находились в полуобморочном состоянии. Надо было что‑то решать, и я приказал отпустить почти загнанных лошадей на волю, а самим продвигаться пешком. Ничего, совсем немного осталось. Пара часов ходом, и мы будем в районе замка. Люди недовольны, кто‑то из воинов что‑то пробурчал, но приказ надо выполнять.

Пока мы обходили первое препятствие, стемнело. Луна еле освещала окрестный пейзаж, и скорость нашего движения снизилась до полутора километров в час. И ладно бы только это, но после первой ловушки тропу перегородили иные, к счастью для нас, самые элементарные, то подкоп с кольями, то арбалетная растяжка, то простые металлические ежи, в беспорядке раскиданные по земле. Разумный пёс чуял каждый неприятный сюрприз, и так, где обойдя опасность, а где‑то обезвредив её, нам удалось пройти по тропе без потерь и неприятностей. Разумеется, если не считать таковыми постоянное нытьё штабных лейтенантов, которых бойцам приходилось тянуть буквально на себе.

Наконец мы вошли в долину, и перед нами открылось широкое и хорошо вспаханное поле. Через него шла ровная грунтовая дорога, которая через километр‑полтора упиралась в самый настоящий древний замок, который был расположен относительно нас в низине. Четыре мощные каменные башни, стены метров под семь в высоту и крепкие ворота по центру. Ещё дальше видна деревушка, неширокая горная река, а вдоль поля, прижимаясь к скалам, был разбит отличнейший фруктовый сад.

«Вот так так, — мелькнула у меня думка, — до места дошли, а как брать этот укрепрайон — вопрос из вопросов. Ждать до утра? Не вариант. С рассветом нас обнаружат и приветят огнём со стен на открытой местности, а там к коменданту и помощь подойдёт. Осада? Тем более нет, время поджимает. Заложники в деревне? Тоже не то, так как правителю наверняка плевать на своих подданных».

— Вперёд!

Моя команда тихо разносится над сопящими уставшими людьми, которые сначала пропотели под жарким солнышком, а теперь мёрзнут от холодного горного воздуха, спускающегося в долину с ледников. Люди с кряхтеньем встают, разбиваются на группы, и, пользуясь сумерками, мы без особой боязни, держась теневой стороны и скрываясь за садовыми деревьями, продвигаемся к укрепрайону коменданта.

Аккурат после полуночи отряд сосредоточился напротив замковых ворот. От окраины садов до стен всего сто метров, охраны не видать и не слыхать. Тучи над нашей головой разошлись, и луна довольно неплохо осветила весь окрестный пейзаж. Я смотрел на укрепление, и настроение моё улучшалось, поскольку неприступным древний форпост византийцев казался только издалека, а вблизи было заметно, что стены сильно обветшали, ворота — стальные плиты — покрыты ржавчиной, и при желании да при хорошей горной подготовке проникнуть в замок не представляло особого труда.

Пора за работу. С горной подготовкой лучше всех у пластунов и прирождённого акробата Крепыша, значит, именно им и идти на штурм замка.

Пятеро воинов стремительными тенями скользят к стене. Всё замирает. Тишина. Бойцы поднимают одного из своих товарищей, который должен сбросить сверху верёвку, и уже по ней наверх подтянутся остальные. Воин цепляется за какой‑то выступ, подтягивается, повисает на одной руке и перехватывается за следующий камень в кладке. Проходит минут двадцать — и вот он на стене. Снова тишина, и сверху спускается верёвка. Оставшиеся под стеной бойцы, как кошки, ловко и бесшумно взбираются вслед за первым и переваливаются за стену. По трофейной УКВ‑радиостанции из запасов бункера «Закат» я жду от них сообщения. Наконец идёт доклад старшего этой пятёрки, никогда не чуявшего усталости и по‑прежнему неутомимого Крепыша:

— Мечник, мы в замке. Ворота на запорах, а стражников мы нейтрализовали. Если ворота сейчас открывать, то шум поднимем, а если по стене, то ни шороха, ни звука лишнего не случится.

— Занимай оборону. Мы идём через стену. Жди.

— Понял.

Итак, в замок перебирались по канатам, и это было такое испытание, что осилили его не все. Офицеры Альянса — с ними всё понятно — свернулись под деревьями клубком и заснули, умаялись с непривычки. А вот от своих воинов я слабости не ожидал, но она имела место быть. Шестерых особо уставших бойцов пришлось оставить рядом с лейтенантами, вроде как охрану, хотя с этим бы справился и Лихой, которого с собой тянуть смысла не было. Впрочем, даже я и то с трудом канатную дорогу осилил, и последний метр подъёма меня попросту затягивали. Что ни говори, а мы не супергерои из древних комиксов, и сутки суеты дают о себе знать.

Отдышавшись и придя в себя, я осмотрел внутренние постройки замка. Три квадратных здания по четыре этажа в каждом, бойниц мало, да и те в большинстве своём заложены кирпичом. Ещё имеется несколько подсобных построек, может быть амбары или склады.

Рядом со мной к стене прислонился Крепыш и кивнул в глубь двора:

— Левое здание для прислуги, опасности почти никакой. В правом живут дружинники, все спят, хотя на входе должен быть караул из двух человек. Сам комендант с наложницами расположился по центру. С ним управляющий всеми его делами и десять телохранителей. Стражники говорят, что бойцы реальные и в здании они как в ещё одной крепости — ни щелей, ни отнорков, один парадный вход, и до утра он на внутреннем запоре.

— Что ещё стражники говорили?

— Золото интересует?

— Конечно.

— Говорят, что оно есть, но где‑то в подвалах под основным зданием.

— Казарму и общежитие для слуг берём сейчас, но по‑тихому. А основное здание оставим на утро, благо ждать недолго, пара часов — и рассвет.

Началась работа: спящих дружинников мы повязали тихо и очень спокойно. Вошли, придавили всех по одному — кляп в рот и верёвка на руки. Вроде бы четыре десятка здоровых мужиков, которые назвали себя воинами, а толку от них не очень много, лупают глазёнками и никак не поймут, что уже лишились свободы.

Стражников упрятали в одну из глухих комнат в их казарме. Настала пора обезвредить слуг, и вот здесь‑то всё прошло не совсем так, как нам бы того хотелось. Дверь открыта, воины входят внутрь, и начинается обход комнат, в которых живут рабочие и домашняя прислуга. Первый этаж прошли нормально, за ним второй, а на третьем попался какой‑то особо чуткий старик и начал кричать о том, что к нему лезут воры. Да так орал, что погромче иного оратора с мегафоном. Его кинулись крутить, а он — старый‑то и древний, но при этом так врезал своей клюкой по голове одному из пластунов, что тот сразу обмяк. В общем, связали его и утихомирили, а казак только спустя час оклемался.

Рассвет наступил как‑то сразу. Случается такое на юге. Вот тьма кромешная, а спустя минуту уже птицы поют и солнышко ввысь карабкается.

Загремели внутренние запоры в центральном здании, дверь распахнулась и, почёсывая волосатое пузо, на широкое каменное крыльцо вышел местный управляющий. Он недоуменно осмотрел пустой двор замка, хотел сказать что‑то гневное, но перед ним как из‑под земли появился командир гвардейцев Кум. Прыжок! Пара быстрых ударов, и управляющий на пару часов обезврежен.

По одному бойцы проникают в жилище коменданта, а я следом. Осторожно, не спеша мы двигаемся по полутёмному коридору, и вдруг к нам под ноги выкатывается одетый в какой‑то странный балахон местный боец с автоматом в руках. Появляется он совершенно неожиданно и сразу же начинает стрельбу. Автомат в его руках дёргается, плюётся огнём, и мне кажется, что каждая пуля летит именно в меня. Рядом падают мои воины, начинается ответная стрельба, и противника мы всё же гасим.

После этого я осматриваюсь. У нас ни одного убитого, зато сразу трое раненых, не тяжело, пули как‑то вскользь прошли, но всё равно неприятно. Раненых выводят на свежий воздух, а мы продвигаемся дальше. Жаль, не получилось по‑тихому дело уладить, но ничего, всё ещё только начинается. Проходим первый этаж. Никого. Зато со второго по широкой лестнице вниз покатилось сразу несколько маленьких круглых предметов. Чёрт! Гранаты!

— Атас! — по коридорам и комнатам разносится чей‑то истошный крик, и мы прячемся в укрытия.

Взрывы следуют один за другим. Осколки полосуют мебель, врубаются в потолок и стены, и самая настоящая волна смерти проносится над нашими головами. У нас без потерь, а сверху летят очередные гранаты, и снова пространство перед лестницей вспухает смертоносными взрывами.

Да, стражники были правы, когда говорили, что телохранители коменданта — профессионалы, вон как себя ведут, без переходов, и сразу как на войне.

— У кого идеи есть, как этих чертей с позиции выбить? — окликаю я воинов.

— Подпалить здесь всё, и пусть дыма наглотаются! — слышу я первое предложение.

— Попробовать снаружи на крышу взобраться, продолбить её и самим сверху атаковать!

— Не, мужчины, не катит, — отвечаю я, — сверху мы их долго выбивать будем, а пожар нам не нужен, поскольку можем здание спалить.

— А нам обязательно местного правителя живьём брать? — слышу я голос Кума.

— Желательно, но не обязательно.

— Так, может быть, пусть сидит себе наверху, а мы золотом займёмся?

— Нет, у него ключи от подвала, а местные говорят, там двери такие, что их и из танка не разворотишь, броня.

— Тогда есть иное предложение.

— Излагай.

— У дружинников в оружейной комнате два ДШК стоят и один «Утёс», вид рабочий, и патронов полно. Давай их на стену вынесем и начнём здание причёсывать, глядишь, местный царёк сдрейфит и на попятную пойдёт.

— Думаешь, пулемёты смогут стену взять?

— Да точно возьмут. Здесь только снизу камень в два слоя стоит, а выше первого этажа наверняка труха. Вдарим в три ствола, сразу по‑иному запоют.

— Тогда действуй! — одобрил я план Кума.

— Гвардия, вперёд! — весело усмехнулся тот и умчался во двор замка.

Прошло двадцать минут. Мы наверх не полезли, никакого интереса нет, а телохранители ожидали помощи от местных ополченцев.

Дах‑дах‑дах‑дах! — сначала пришёл звук первого заработавшего станкового пулемёта, а затем здание стало раскачиваться. Сверху на нас посыпалась вся вековая пыль, скопившаяся в комнатах за тысячу лет. И нам показалось, что ещё немного, и древняя постройка обрушится.

— Всем на выход! — выкрикнул я, и бойцы гурьбой покинули жилище местного правителя.

К первому пулемёту присоединились ещё два, и на то, что творилось со зданием, стоило посмотреть. Тяжёлые пули вышибали камни играючи, сбоев почти не было. Очередь. В кладке рваные дыры. Ещё одна. Вывалился кусок стены. И так продолжалось до тех пор, пока от четвёртого этажа ничего не осталось, а третий не превратился в дуршлаг.

— Прекратить стрельбу! — скомандовал я пулеметным расчётам на стене.

Всё смолкло, и мы вновь вошли внутрь. Здание скрипело и покачивалось. Где‑то наверху громко стонали люди. С лестницы, обхватив ладонями уши, спустился чернявый плотный пожилой мужичок. По описаниям слуг, это и есть комендант. Бойцы подхватили его под руки и вывели во двор. На этом бой был окончен. Телохранители спустились чуть позже, их повязали и присоединили к стражникам, а остальные люди, то есть три наложницы — толстые тётки — интереса не представляли и были отправлены к слугам.

После захвата замка у меня было только два желания, и какое из них удовлетворить сразу, я не знал. Во‑первых, хотелось спать, а во‑вторых, надо было посмотреть на богатства замка Эливит. И наверное, сначала я взглянул бы на золотую казну коменданта, но в этот момент со стены раздался крик наблюдателя:

— Рейнджеры появились! Спускаются с гор и через полчаса будут под стенами!

— Где наши штабные офицеры?! — окликнул я воинов, которые стояли на воротах.

— Уже здесь.

— Давайте их сюда и на башне флаг Альянса поднимайте! Пулемёты развернуть в поле, а личный состав — на стены! Будем союзников встречать!

Глава 8. Средиземноморский Альянс. Родос. 16.05.2064

К замку Эливит бойцы из подразделений адмирала Папастратоса успели вовремя, поскольку рассыпавшиеся по долине рейнджеры Фергюсона и морские пехотинцы Шар ка уже начинали терять терпение и собирались примерно наказать обнаглевших наёмников, которые не желали открывать для них ворота. Намерения их были самые что ни на есть серьёзные, и если бы они перешли к делу, то захватить одряхлевшее обиталище местного коменданта они смогли бы. Думаю, что часа два мы продержались бы, всё же не новобранцы, и сопротивление оказать смогли бы достойное. Однако исход всё равно был бы один — в конце концов нас бы попросту уничтожили. Как к ним ни относись, но рейнджеры и морпехи бойцами были хорошими, имели при себе много гранатомётов и взрывчатки, а главное, они умели всем этим грамотно пользоваться.

Ровно сутки я мурыжил бойцов Альянса под стенами, и нервы у всех были на пределе. Ещё полчаса — и между нами начался бы бой, но кавалерийские части, в данном случае две роты десантников из военно‑морского соединения Папастратоса‑старшего, появились как нельзя кстати, и в итоге для нас всё сложилось вполне неплохо. Рейнджеры и морпехи поворчали, связались со своим начальством в Измире и Анталье, поскрипели зубами и несолоно хлебавши отправились на свои базы. А я сдал замок майору со странной фамилией Токарефф и, демонстративно не прихватив с собой ни одного патрона из трофеев и так и не увидев богатств замка, во главе своего отряда отправился туда, откуда начинался наш путь к укрепрайону местного правителя.

На побережье мой отряд оказался ровно через двадцать четыре часа и там соединился с основной частью нашего полка. Нам виделся отдых на острове Родос, но начальство, которому мы оказали серьёзную услугу, решило иначе и пока среди остальных батальонов нас ничем особо не выделяло. В полном составе 14‑й полк погрузился на десантные корабли и спустя полтора суток оказался на острове Крит, а если быть более точным, то на развалинах города Иерапетра.

Задача перед нами была поставлена самая простая: двумя соединениями по два батальона в каждом пересечь остров и прочесать территорию в направлении на Ситию и Айос‑Николаос. Где‑то в этих местах бродят местные повстанцы, и пять дней назад они осмелились спуститься с гор к морю и подстрелили одного из матросов ВМБ в Ираклионе, который является постоянным пунктом дислокации адмирала Папастратоса и его войск на Крите. От самого Ираклиона зачистку проводил 13‑й пехотный наёмный полк полковника Айбата, а нам выделили второстепенное направление. В общем, нормальный приказ, и, учитывая, что полную очистку острова проводили уже два раза, можно было сказать, что нам предстояла прогулка по живописной местности.

Полк разделился на две части, и мой батальон совместно с сербами Никшича двинулся на северо‑запад, в сторону Айос‑Николаос. День шёл за днём, и, прочёсывая брошенные деревни и небольшие города, осматривая древние руины и горные пещеры, мы прошли остров Крит насквозь. Повстанцы на нашем пути не попадались, и никаких происшествий не случалось. Днём — работа и два выхода на связь с Ираклионом. А на ночь остановка лагерем у родников или горной речки, шашлык, песни под гитару, общение с командиром Сербского батальона и ночь любви с красивой женщиной. Так пролетели две недели нашей жизни, и я их расценил как вполне заслуженные каникулы.

Батальоны снова вышли к морю, и именно там я впервые увидел вертолёты Альянса. Как я узнал позже, нас вынесло к полигонам, где лётчики отрабатывали поражение наземных целей, и хорошо ещё, что мы до запретной территории два километра не добрели, а то первое реальное знакомство с летательными винтокрылыми машинами могло бы окончиться плачевно. Ну да ладно, всё обошлось благополучно.

В тот день наши воины покорили очередной горный хребет. По старой, заросшей кустарником дороге мы вышли на вершину перевала, и в этот момент со стороны моря до нас донёсся неясный шум. Мы стояли и не понимали, что это — вроде бы звук моторов, да только странный какой‑то. Осмотрелись вокруг и ничего не заметили.

— Смотрите в небо! — выкрикнул один из гвардейцев.

Мы задрали голову и действительно обнаружили источник такого непривычного шума — тройку камуфляжной расцветки боевых вертолётов.

Спустя всего минуту вертушки пронеслись над нами и пошли в направлении недалёких развалин какого‑то пригородного посёлка. Плавно развернулись в единую косую линию, и из металлических туловищ боевых машин вылетели снопы ракет, которые разошлись веером и стремительно полетели к земле. Раздались взрывы, от которых содрогнулись горы, задрожал воздух и к небесам поднялись кучи кирпича, щебня, грязи и мусора. А затем остатки ударной волны прошлись по нашим пропылённым одеждам. Вертушки же, опустошив свои ракетные запасы, сделали ещё пару кругов над горящими развалинами, совершили новый разворот и двинулись в сторону моря.

Вертолёты исчезли вдали, а мы с Никитичем переглянулись, хмыкнули и повели свои батальоны в обход того места, где у летунов проходила предбоевая учёба.

В очередной раз я задал себе вопрос: куда всё же ударит Альянс, и опять не нашёл на него никакого чёткого и ясного ответа. В один кулак собирается грозная и мощная сила. Вскоре она выплеснется потоком на чьи‑то земли, взвоют в тоске матери, потерявшие своих детей, будут пылать города и посёлки, и набитые бойцами грозные эскадры средиземноморцев станут бороздить моря, и потечёт на остров Кипр добыча. Но кто цель? Кого Игнасио Каннингем назначил жертвой? Непонятно.

За такими невесёлыми раздумьями мой путь к старым причалам портового города Айос‑Николаос прошёл совершенно незаметно. Там нас уже ждали два десантных корабля, а дальше всё пошло по уже привычной схеме: погрузка, море, лёгкая бортовая качка, снова берег, высадка в городе Лимнос и марш‑бросок к лагерю 14‑го полка.

На базе оказались уже к вечеру. Я вошёл в свою комнату, и там меня ждал Буров, который в самом меланхоличном настроении, закинув ногу на ногу, развалился в кресле у окна и курил папироску. В его глазах стоял немой укор, и, как только я скинул с плеч свой рюкзак и сел в кресло напротив него, он задал мне вопрос:

— Почему так долго?

— Ничего не долго, — удивился я, — как отработали, так сразу в лагерь. А в чём проблема?

— Информация есть важная, которая твоих командиров заинтересует, а обе нормальные рации и шифры у тебя в батальоне. Честное слово, уже начал подумывать, чтобы полкового связиста подкупить и через него сообщение в Трабзон отправить.

— Узнал что‑то конкретное?

— Да. — Из нагрудного кармана своей униформы Кара вытянул небольшой бумажный буклет и перекинул мне: — Возьми полистай.

Я открыл эту небольшую книжицу, и первая же страница известила меня о том, что у меня в руках англо‑русский военный разговорник. Быстро его просмотрел и выхватил самые основные фразы. Где ваш командный пункт? Кто ваш командир? Номер вашей части? Где находятся корабли, артиллерия, танки и склады боеприпасов? Выдайте своих командиров, и вы будете жить! Руки вверх! Сдавайтесь! Руки за голову! Всем построиться в колонну по три!

— Интересно. — Я вернул разговорник Бурову.

— Куда уж интересней. — Губы старого наёмника скривились в невесёлой усмешке. — Третий день с этой печатной продукцией хожу и только тебя ожидаю.

— И откуда ты эту книжицу достал?

— Регулярам из охранного подразделения раздавали, и пара экземпляров в штабе осталась.

— Разговорник только по русской теме?

— Есть ещё турецкий, но так, пять штук на весь полк, а англо‑русских вариантов больше сотни привезли.

— Значит, всё‑таки на нас ударят?

— Скорее всего. — Кара согласно кивнул. — Недавно у нашего командира полка карты видел, и все они по Черноморскому побережью Конфедерации.

— Может быть, всё ещё обойдётся?

— Э‑э‑э, нет, Саня! Все признаки предстоящей войны уже налицо, и только за последнюю неделю в подкрепление Босфорской оперативной группировке было переброшено не менее трёх полков и десяти кораблей различных классов. Осталась неделя, может быть, и две, и начнётся война. Ваши кубанцы, конечно, готовятся. Наверняка береговые батареи устанавливают, к Новороссийску войска стягивают и удобные для высадки десанта места минируют. Вот только всего этого мало.

— Не понимаю, зачем им война, если можно заняться более перспективными проектами?

Этот вопрос я задавал Бурову и ранее, и ответ старика был неизменен:

— Саня, Конфедерация и Альянс конкуренты, а Каннингем не желает иметь сильного соперника на морях. Его план мне видится достаточно незатейливым. Во‑первых, ему надо утопить остатки Черноморского флота. Во‑вторых, уничтожить прибрежную инфраструктуру: портовые сооружения, заводы, города и судостроительные верфи. При этом Альянс почти ничем не рискует, поскольку огневая мощь их флота в несколько раз больше, чем всё, что Симаков сможет стянуть на побережье, а высадка десантов ляжет на наёмников, которых на просторах Средиземного моря всегда в избытке, и их не жалко. Вот и получается, что Каннингем тратится только на оплату услуг пехоты, топливо и боеприпасы, и свои финансово‑материальные потери он сможет быстро покрыть за счёт добычи.

— А дальше‑то что?

— Есть два самых очевидных варианта. В первом случае Кубань дерётся и умывается кровью, побеждает врага, сбрасывает его в море, начинает восстанавливать пепелища и война продолжается какой‑то большой отрезок времени. В другом, наоборот, после месяца‑другого боёв ККФ просит мира, платит дань и война прекращается. При любом из вариантов Кипр благоденствует под тёплым солнышком, а мы, славяне, по‑прежнему остаёмся варварами, которым можно указать на их место. Конфедерация откатывается назад, поскольку все военные действия идут на её территории, а Каннингем продолжает экспансию и не опасается удара по своим тылам. Эта война не предусматривает захвата территорий или покорения целого народа. Альянс должен нанести серьёзные удары, порушить, разграбить и пожечь всё, до чего только дотянется, и этим он достигнет своих целей. Всё просто и логично.

Встав с кресла, я подошёл к окну и посмотрел на синюю гладь тёплого ласкового моря. Воевать с Альянсом не хотелось, но, видимо, всё же придётся.

Не оборачиваясь, я спросил Бурова:

— Помимо разговорников и карт ещё что‑то есть?

— Много чего. После того как твой отряд так быстро замок Эливит захватил и не сдал его войскам Фергюсона и Шарка, мы с тобой в фаворе, и планируется, что вскоре я стану командиром 14‑го полка, разумеется, под присмотром офицеров Альянса. Мне теперь доверяют, и я получил допуск к некоторой ранее закрытой информации. В первую очередь можно передать в Трабзон сведения относительно численного и качественного состава Критской оперативной группировки Папастратоса‑старшего. Кроме того, есть сведения о заводах на Крите и о том, где Альянс берёт топливо для своих кораблей и техники.

— Вот это действительно важно. — И, развернувшись к будущему полковнику, я задал ему следующий вопрос: — Раз ты станешь командиром наёмного полка, то куда нынешний полковник денется?

— На повышение пойдёт. Два полка наёмников, 13‑й и 14‑й, объединяются в бригаду, и сын адмирала станет комбригом.

— Укрупнение соединений перед броском на север?

— Правильно всё понимаешь.

— Итак, вечером перекинем добытые тобой сведения разведке Талата, а что дальше делать будем? Предложения есть?

Буров затушил в пепельнице папиросу, закурил следующую, и это был признак того, что он сильно волновался. Показать этого он не мог, но я старика давно знал, и для меня его внутреннее смятение тайной не являлось. Старый наёмник и так в последнее время сильно сдал, видимо, укатали сивку крутые горки, и теперь, когда мне требовалась его поддержка, опыт и чутье старого и битого волчары, он нервничал. Это очень и очень плохо.

— Надо требовать от Центра разрешения на то, чтобы бежать отсюда, и, как только запахнет реальной войной, бросать всё, захватывать заложников из офицеров Альянса, грузиться на корабли и прорываться к турецким берегам. Благо здесь недалеко, пролив пересёк — и материк. Там уходим в сторону Трабзона и через него возвращаемся в Конфедерацию.

— Ну, это на самый крайний случай, и этот вариант мне не нравится.

— Почему?

— А ты сам посуди: по Турции от Мармариса до Трабзона топать — это месяц пути. Мы пройдём, в этом сомнений нет, но это потеря времени. Где‑нибудь в Новороссийске или Туапсе вражеские корабли артиллерийским огнём будут дома с землёй ровнять, а мы, находясь рядом с логовом Альянса, нанесём один небольшой укол и уйдём в горы? Это непорядок, и я считаю, что если война начнётся, то драться будем всерьёз, и наше поле боя — Средиземноморье.

Буров вздохнул:

— Ты, Саня, идеалист и за своим патриотизмом не видишь самых очевидных вещей. Тебя, как дичь, загонят и вместе со всем твоим отрядом прихлопнут. — Он на миг замялся и продолжил: — Чтобы не было меж нами недопонимания, скажу сразу: ни я, ни мои бойцы с тобой не останемся. А раз так, то с тобой будут только твои воины и несколько десятков турок. И получается, что у тебя двести стволов против всей армии Альянса, и у вас нет ничего, что дало бы вашему отряду преимущество над регулярными подразделениями средиземноморцев. Вокруг море, и нужен хороший корабль. У тебя такого корабля нет, и даже если ты его захватишь, то это всего лишь дополнительная проблема, поскольку топливо имеется только на военных базах. Про то, что нужен экипаж, боеприпасы и ремонтная бригада, промолчу, ты не дурак и такие простые вещи должен сам понимать.

Теперь уже задумался я. Кара прав, и в случае войны самое лучшее для моего отряда — уходить на материк и пробиваться в родные края. Однако было понимание того, что, оставшись в Альянсе и развернув на его территории партизанскую и диверсионную борьбу, мы сможем нанести врагу такой урон, какой на родной земле нанести будет гораздо тяжелей.

— Мы остаёмся, — выдал я свое окончательное решение.

— Ну, как знаешь. — Кара с ожесточением задавил следующий окурок в пепельнице и порывисто встал: — О твоей семье я позабочусь, не переживай. А внуку всегда буду говорить, что батя его хоть и идеалист, но погиб героем.

— Вот и ладно, — слова тестя были несколько напыщенными, и я не смог сдержать лёгкой улыбки, — но попомни моё слово, дядя Коля, умирать я не собираюсь и намерен в любом случае остаться в живых и домой вернуться с прибытком.

— Посмотрим. — Буров направился на выход и, обернувшись, спросил: — Когда сеанс связи с Центром?

— Ровно в десять по Москве, то есть через сто двадцать три минуты, — взглянув на часы, ответил я.

— Вернусь через час.

Кара вышел, а я, посмотрев на широкую стеклянную пепельницу, достал из привинченного к стене шкафчика непочатую пачку папирос и коробок спичек. Курил я редко и только в тех случаях, когда требовалась некая отстранённость от происходящих в моей жизни событий. Так у меня получалось взглянуть на себя со стороны и порой найти оригинальное, нестандартное решение по той или иной проблеме.

Я чиркнул длинной спичкой, прикурил, и уже первая затяжка, как ей и положено, затуманила мозг, расслабила тело, и клубы ароматного дыма разошлись по комнате. Шевелиться было лень, и в этот момент появилась Лида, которая никогда не оставалась в комнате при моих разговорах с тестем. Вот и во время этой нашей беседы она ждала в коридоре. Женщина остановилась рядом с креслом и спросила:

— Значит, всё же остаёмся?

— Ты всё слышала?

— Угу.

— Да, остаёмся. Однако всех, кто захочет с Буровым уйти, отпущу.

— Никто не уйдёт. Слишком сильно мы на тебя повязаны и слишком в твою удачу верим.

— Тогда, красавица ты моя, вызывай Скокова, Кума и Игнача. Будем думать, как средиземноморцам гадостей наделать и самим уцелеть.

Руководящий состав моего отряда собрался уже через пять минут — воины так торопились, что даже душ принять не успели. Это ничего, нормально. Дело прежде всего.

Командиры распределились по комнате, кто на кровать сел, кто на стул, а Лида рядом со мной примостилась, на второе кресло. Я кратко пересказал им все новости, которые услышал от Кары, мы немного поспорили, и в итоге камрады моё решение одобрили.

Раз так, то пришла пора предварительного плана по проведению наших диверсий. Что нам требуется для войны против Альянса? Конечно же боевой корабль. Этот вопрос на себя взял Скоков, и он обещал уже через три дня присмотреть в порту Линдоса, а возможно, и Родоса хорошее судно, на котором бы мы смогли какое‑то время проводить свои рейды. Что уничтожать в первую очередь? Разумеется, штабы, склады, суда снабжения и транспорты, которые повезут к Босфору боеприпасы и пополнение. В остальном же определились: погибать мы не хотим. Наша тактика — удар‑отскок, укусили и убежали. Море большое, а стационарные РЛС у Альянса только на Кипре имеются. Вот и получается, что какое‑то время мы можем действовать относительно смело и лихо, а затем, когда нас станут прижимать, отряд всегда сможет добраться до ближайшего материкового берега и скрыться от погони. Естественно, всё это слишком упрощённо и многое предусмотреть мы попросту не в состоянии. Однако это и понятно, основные намётки на будущее сделаны, а остальное решится по ходу всех событий, которые предугадать практически невозможно.

Наш небольшой военный совет был окончен, и, как только командиры отправились к себе, снова появился Кара, и началось радиообщение с Трабзоном и Краснодаром. Связисты зашифровали наше сообщение, и через эфир оно улетело в ведомство доктора Талата. Пока там занимались его расшифровкой и передачей в Конфедерацию, мы получили ответный пакет информации, и так тянулось два часа подряд. И турки, и наша госбезопасность полученными от нас сведениями были встревожены, пожелали нам удачи и с нашими планами в принципе согласились.

Всё это было ожидаемо, а настоящей новостью для нас стало то, что три дня назад в Босфор вошли два гражданских судна — одно из Конфедерации, а другое из Трабзона, и на них были посольства, которые должны были установить дипломатические отношения с властями Средиземноморского Альянса. Эти два небольших судёнышка не были вооружены, шли с флагами МСС, обозначающими мир, и по всем каналам на английском языке транслировали обращение о своих самых мирных намерениях. Однако их атаковали абордажные группы регулярных подразделений Альянса, они были захвачены, и связь с ними прервалась.

— Получается, что война уже началась, — сказал тогда Буров.

— Выходит, так, — с наёмником нельзя было не согласиться.

— Не передумал ещё на Средиземном море оставаться?

— Нет, и даже наоборот, укрепился в своих намерениях.

— Идеалист… — в который уже раз повторил Кара, махнул своей единственной рукой и ушёл в штаб полка.

Следующие пара дней прошли вполне спокойно, никаких тревожных вестей не поступало. Это было как затишье перед бурей, и мы, не расслабляясь, всеми доступными нам средствами готовились её встретить.

В порту Родоса с небольшой поломкой на несколько дней остановился бывший греческий эсминец класса «Флетчер», и майор Скоков уже сформировал для него команду и разработал план по его захвату. Кум с гвардейцами был готов уничтожить штаб полка и взять в плен всех местных офицеров. Игнач с пластунами нацелился на приписанные к нашему полку десантные корабли в Лимносе, а бойцы Кары, перед тем как уйти, собирались взорвать склады с боеприпасами, продовольствием и обмундированием. Оставалось только дождаться хоть какого‑то сигнала к действию. Что это будет, я не знал, может быть, весточка из родных краёв или приказ нашему полку выдвигаться к Босфору. Не важно. Какое событие случится первым, то и будет истолковано как сигнал.

Глава 9. Средиземноморский Альянс. Родос. 22.05.2064‑23.05.2064

— Игнач, — нажав на клавишу передачи сигнала, произнёс я в рацию, — на связь!

— На связи! — услышал я голос командира пластунов.

— Что у тебя?

— Из лагеря привезли семь миномётов и много боеприпасов. Имею четыре артиллерийских расчёта, так что сейчас минометы установим — и будем готовы открыть огонь.

— Отлично. Здание управы порта видишь?

— Да.

— Накрыть его сможешь?

— Без проблем.

— Будешь готов, сообщи.

— Всё понял, Мечник. Сделаем в лучшем виде.

Пристегнув коротковолновую радиостанцию на пояс, я прислонился к прохладной каменной стене и сам себе улыбнулся. Нападение Альянса на Кубанскую Конфедерацию всё же произошло. Война началась, и в этом нет ничего хорошего, но для моего отряда это случилось очень вовремя. Почему? Расскажу по порядку.

Узнав о том, что посольства Трабзона и Краснодара были захвачены в плен войсками Босфорской оперативной группировки, мой отряд стал готовиться к тому, чтобы ударить в спину зарвавшимся средиземноморцам. Однако дни летели один за другим, а ничего не происходило. Конфедерация сбрасывала сообщения, что пока всё тихо, а о том, что происходит в Альянсе, мы знали очень мало. Новостных радиопрограмм в этом государственном образовании не было в принципе, а извещать наёмников о последних событиях наши наниматели считали излишним.

Так минуло пять дней, и однажды, когда мои воины бегали по полигону и отрабатывали работу в подгруппах при атаке укреплённой оборонительной позиции, ко мне подошёл командир Сербского батальона Бранко Никшич. В последние дни мы с ним практически не общались. Мне как‑то не до того, к прорыву с вражеской территории готовлюсь, да и у него своих забот хватает.

Комбат сербов, крепкий и сильный мужчина лет под сорок, высокий брюнет с роскошными волосами до плеч, глаза голубые, одет в тёмно‑зелёный полевой камуфляж, а обут в высокие рыжие берцы. В общем, личность уже сама по себе запоминающаяся, но есть ещё один небольшой штришок — золотая серьга в мочке левого уха. По жизни весёлый человек, с товарищами и своими бойцами может шутить и смеяться часами, и в то же самое время чрезвычайно жесток к врагам. Не раз уже с ним выпивал накоротке, многое о нём знаю и отношусь к нему хорошо. Но бдительности я не ослабляю, поскольку Бранко Никшич может быть непредсказуем и, если посчитает, что я веду двойную игру или чем‑то его оскорбил, может затаить зло.

Я стоял на небольшой высотке и в бинокль наблюдал за своими бойцами. Серб остановился рядом, с полминуты помолчал и задал вопрос, которого я от него никак не ожидал:

— Чего вы ждёте, Саша?

— Не понял? — Я опустил бинокль и повернулся к Никитичу. — О чём ты, Бранко?

— Почему вы ещё не свалили с острова?

— А с чего ты взял, что мы должны куда‑то свалить?

— Не надо, — серб поморщился, — не юли. Это солдаты Альянса не видят, что вокруг них происходит, а мои парни всё подмечают, так что ваши сборы, внимание к штабу полка и разведка в порту незамеченными не остались. Мне кажется, что вы хотите покинуть территорию Средиземноморского Альянса, и не просто так, а с шумом и грохотом. Мои догадки верны?

Поколебавшись, я ответил честно:

— Да.

— Почему?

— Альянс готовится напасть на нашу страну, а для нас Родина — это святое. Как только средиземноморцы нанесут свой удар, так и мы медлить не станем.

— Понимаю вас, и намерение ваше одобряю.

— Ты не будешь нам мешать?

— Нет, не буду, но за это мне нужна моя доля в кораблях и снаряжении, которые мы у Альянса захватим.

— Это получается…

— Да‑да, — усмехнулся Никшич, — получается, что я с вами. Не нравится мне здесь, и надо покидать эту службу.

— Сколько ты хочешь?

— Половину всего, что мы захватим. За это мой батальон нейтрализует македонцев и турок. Они за контракт с Альянсом крепко держатся, и с ними договориться сложно. Кроме того, могу взять на себя захват полковых складов.

— Значит, отныне мы союзники? — Я протянул ему руку.

— Именно так. — В крепком рукопожатии он скрепил наш договор.

После разговора с комбатом сербов прошли ещё сутки, и всем батальонам 14‑го пехотного полка приказали выстроиться в поле. При этом оружие оставалось в лагере, а вид мы должны были иметь самый бравый. В сопровождении двух взводов личных гвардейцев на автомашинах и броневиках нас навестил сам командующий Критской оперативной группировкой адмирал Средиземноморского Альянса Анастас Папастратос.

Сухощавый и жилистый адмирал, блистая совершенно невообразимым количеством золотого шитья на красном мундире, торопливо пробежался вдоль строя, принял доклад полковника, приветливо покивал Бурову и, взобравшись на переносную трибуну, произнёс зажигательную пятнадцатиминутную речь. Говорил он на английском, и что он нам хотел сказать, я не понимал, хотя редкие слова из его речи мне всё же удавалось выхватить, и из общей мешанины становилось понятно, что он зовёт нас на войну против Кубанской Конфедерации. В общем‑то так оно и оказалось, и после того, как построение было окончено, а адмирал вместе со своим сыном отбыл в Родос, по поручению полковника Папастратоса переводчик Бекбулат Три Кинжала собрал всех комбатов в штабе и более подробно разъяснил, что хотел сказать командующий.

С сегодняшнего дня Средиземноморский Альянс находился в состоянии войны с Кубанской Конфедерацией, и Босфорская эскадра адмирала Черри уже вела артиллерийский обстрел наших берегов. Ещё день‑два — и начнётся высадка первой волны десанта, а нашей бригаде, то есть 14‑му полку Бурова и 13‑му полку Айбата, предстоит идти во второй волне. В связи с этим следующим утром мы должны погрузиться на ждущие нас транспортники, в море соединиться с кораблями Айбата и направиться в распоряжение командования Босфорской оперативной группировки.

Дальше события помчались с бешеной скоростью. Туркам и македонцам предстояло собираться в поход, а у нас уже всё было готово, и спустя три часа после построения и сбора в штабе мы начали действовать. В течение получаса сербы разоружили батальоны Алекса и Алтая, а также захватили полковые склады и небольшой автопарк. Ветераны Кары уничтожили всех охранников штаба полка и взяли в плен восемь офицеров Альянса, а основная ударная группа моего отряда, разделившись на две части, двинулась на захват портов города Линдос и Родоса.

В Линдосе проблем не было, охранный взвод разоружили легко, и четыре БДК вместе со всеми своими экипажами были захвачены без крови и стрельбы. Здесь работал Кум с гвардейцами, и всё прошло по плану. А вот в порту Родоса, куда ударные группы добирались на трофейных автомашинах, пришлось изрядно повозиться.

На территорию порта первой проникла группа Скокова. Местная охрана нашего майора уже знала и привыкла к тому, что он часто бывает в здании управляющего портом. Скоков и несколько его бойцов прошли на КПП, обезвредили позабывших о бдительности регуляров, и около сотни наших воинов хлынули в порт. Мы без боя заняли казармы, вышли на причал, и вот тут нас и ожидал сюрприз.

По плану отряд готовился к захвату уже отремонтированного и готового к походу эсминца «Капитан Голсуори». Однако помимо него здесь же находился и флагман Критской оперативной группировки, сильно переделанный и изрядно модернизированный бывший турецкий фрегат «Гоксу», который на данный момент носил название «Ираклион». Видимо, адмирал Папастратос решил задержаться на острове и погостить у своего сына, который имел поместье невдалеке от разрушенного города Родос, а фрегат — это его личное средство передвижения, и, соответственно, где он, там и его флагман.

Скоков, который шёл с передовой ударной группой, не растерялся и начал захват сразу двух боевых кораблей. Всё было отработано чётко, каждый боец знал, что должен делать. В первую очередь захватывались радиорубки, за ними — корабельные арсеналы, системы управления кораблём, штурманские рубки, боевые посты артиллерии, ходовые мостики и машинные отделения. Наши воины действовали быстро, жёстко и гасили всех, кто только мог быть опасен. И захват прошёл бы на оценку «отлично», но в самом конце случилась неприятность. Один из вражеских морпехов с «Ираклиона» сумел выскочить на палубу и произвести несколько выстрелов в воздух. Конечно же его сразу пристрелили, но в здании управы оказались десантники Папастратоса, наверное бойцы его личной охраны, по крайней мере половина того отряда, который всегда находился с ним рядом. Эти парни были профессионалами и действовать начали незамедлительно. Десантники контратаковали причалы и попытались отбить свои корабли. Однако было поздно, и, понеся потери в несколько убитых, преторианцы адмирала откатились обратно в крепкое и массивное здание портовой управы.

Класть людей на штурме похожего на крепость строения я не собирался, а потому дождался стодвадцатимиллиметровых миномётов, которые подвезли из полкового лагеря. У пластунов Игнача уже есть готовые артиллерийские расчёты, так что сейчас мы выкурим десантуру Альянса из укрепления и только тогда захватим здание, а наёмники Лиды Белой тем временем постараются взять в плен адмирала и комбрига Папастратосов. За вечер и ночь мы должны решить все вопросы и, коль будет удача, поутру уже окажемся в море.

— Игнач вызывает Мечника! — проговорила рация.

— Мечник на связи! — Я взял в руки укавэшку.

— Мы готовы к открытию огня!

— Начинайте!

— Сколько мин по цели отработать?

— Для начала по десять штук из каждого ствола.

Через несколько секунд где‑то в районе площадки возле КПП забахали миномёты. С противным воем мины пролетели по воздуху, описали дугу и упали на серое здание портовой управы. Взрывы сотрясли строение, в котором прятался простреливавший из ручных пулемётов причалы враг. Ударная волна вышибла все окна, прошлась осколками стекла, кирпичей и металла по комнатам, и это было только началом маленького светопреставления, уготованного десанту Альянса.

За первым залпом последовал второй, третий и четвёртый. Тяжёлые мины размеренно и неотвратимо падали туда, куда их направляли люди. Взрывы сотрясали управу, из оконных проёмов выплескивались яркие языки пламени, и всё вокруг заволокло цементной пылью и дымом. Свежий морской ветерок пытался разогнать эту мутную и непроницаемую взвесь, но это было бесполезно.

Вот теперь можно и на штурм. Я оглянулся и ни одного из своих командиров рядом не увидел. Игнач метрах в трёхстах с миномётными расчётами, Лида занимается особняком Папастратосов, Кум в Линдосе, а Скоков ревизию кораблей проводит и ведёт первичный допрос моряков из экипажа. Получается, что на развалинах перед управой только я и двадцать пять воинов из разных подразделений моего отряда. Видать, придётся лично в атаку идти.

Перекинув автомат на грудь, я повернулся к воинам и выкрикнул:

— Вперёд, братва! Добьём гадов!

Вдоль невысокой стенки гаража для автопогрузчиков я помчался к горящему зданию. Бойцы с рёвом и криками рванули за мной. Дым стелился над бетонной поверхностью площади перед управой, и нас, несмотря на весь производимый шум, не замечали до самого последнего момента. И только когда мы вломились в здание, преторианцы адмирала опомнились, бросились тушить пожары и попытались оказать нам сопротивление.

Однако десантников осталось всего семь или восемь на всё немалое по размерам строение, так что задавили мы их быстро. Хотя, надо признать, дрались преторианцы отчаянно, и дошло даже до того, что один из них, обвязавшись гранатами, попытался броситься нам навстречу и совершить самоподрыв. Этого дурика срезали автоматной очередью и не дали приблизиться к нам вплотную. Взрыв произошёл, но мы отделались только несколькими контужеными, и исходом боя я был доволен: за нами здание, из которого можно держать под обстрелом большую часть порта, а потерь, вместе с теми, кого потерял Скоков, — два убитых и одиннадцать раненых. У нас на руках вся документация местного управляющего, захвачены портовые грузы и топливный резервуар, а главное — два отличнейших боевых корабля.

Бой за порт закончился, я направился на трофейный фрегат, и первым, кого увидел на борту, был совершенно счастливый майор Скоков. Блистая на солнце своей загорелой лысиной, он как угорелый носился по всему «Ираклиону» и стремился объять необъятное, то есть лично проверить каждый судовой механизм и заглянуть в каждое помещение на корабле.

— Максим Сергеич. — Я отловил майора на вертолётной площадке, которая находилась на корме фрегата.

— Что? — В каком‑то недоумении бывший морской пехотинец резко остановился и посмотрел на меня.

— Подойди сюда.

Скоков подошёл ко мне вплотную и повторил:

— Что?

— Это я тебя, товарищ гвардии майор, хочу спросить: что? Ты чем занимаешься?

— Корабль изучаю, — ответил он и кивнул на нескольких матросов, которые под охраной двух бойцов повсюду сопровождали его. — Люди из экипажа всё показывают, а мы запоминаем, что это такое. Здесь ведь надо разобраться, для чего тот или иной механизм, а дальше понятно, вспоминается наш аналог, и ставится свой человек.

— И что, этим больше некому заняться?

— Ну, — Скоков пожал плечами, — в общем‑то есть бывший третий помощник капитана торгового флота Тимошин.

— Вот пусть он этим и займётся, а ты, как будущий капитан этого корабля, должен осуществлять общее руководство всем, что здесь происходит, а не носиться с палубы на палубу и каждую лебёдку проверять. Ты понимаешь, о чём я?

— Да‑а‑а, — протянул он и немного смутился. — Просто — первый трофей, да ещё в таком отличном состоянии… Вот и не удержался.

— Понимаю, сам такой, на всё бы посмотрел и всё бы пощупал. Но сейчас не до того. К утру надо быть в Линдосе, а дел ещё помимо фрегата хватает, так что в самом крайнем случае ставь на какой‑то пост местного матроса, а к нему охрану. Кару на малоазиатский берег переправим, где‑нибудь в тихой бухте спрячемся, и тогда уже будем с устройством корабля разбираться.

— Ясно, — пробурчал майор.

— Вот и хорошо. — Я огляделся и спросил: — Кратко расскажи, что нам в руки попало.

— Про эсминец, — Скоков кивнул на второй наш трофей, на котором так же, как и на фрегате, шла рабочая суета, — ты знаешь, стандартный и очень старый корабль класса «Флетчер», переоснащённый под современные условия. Судно надёжное, но с двигателями постоянные проблемы, и сильная изношенность механизмов.

— Чёрт с ним, с этим эсминцем, всё равно его придётся сербам отдать. Дотянем до Линдоса, а там уже пускай они им занимаются. Ты про фрегат говори.

— Корабль отличный. Бывший фрегат УРО типа «Оливер Хазард Перри», некогда турецкий «Гоксу», сейчас «Ираклион». Корпус стальной, надстройка из алюминия. Всего два месяца назад прошёл капитальный ремонт и переоборудование. Длина корабля — сто тридцать четыре метра, водоизмещение — четыре тысячи двести пятьдесят тонн, ширина — тринадцать с половиной метров. Скорость — до тридцати узлов. Запас хода — до пяти с половиной тысяч морских миль. Две газотурбинные силовые установки General Electric LM2500‑30. Экипаж — двести моряков и восемьдесят морских пехотинцев. Противокорабельные ракеты, торпеды и мины отсутствуют. Всё это было убрано при переоснащении, так что вооружение достаточно скромное: два 76‑миллиметровых автоматических орудия Меlara и два зенитных комплекса АУ‑630, что характерно: установки наши, доставшиеся Альянсу на одной из баз египетского флота. Если кратко, то на этом всё.

— Что с боеприпасами, топливом и продовольствием?

— Как в дальний поход. Корабль флагманский, так что здесь всё только самое лучшее, и всего под завязку.

— А вертолёты? — притопнув ногой по площадке, на которой мы находились, спросил я майора.

— Должен быть штатный «Си‑Хоук», но Игнасио Каннингем решил, что это излишняя роскошь, и со всех оперативных групп эти вертолеты были изъяты. Как следствие — помещения вертолётной команды и топливные танки для авиационного горючего переделаны под иные цели. Хотя вертолётная площадка по‑прежнему может использоваться по назначению.

— А как адмиральская каюта?

— Роскошь! — Скоков усмехнулся и добавил: — Между прочим, кровать двуспальная.

— Ну что, Максим Сергеич, больше вопросов нет. Иди на ходовой мостик, руководи командой и будь готов в полночь выйти в море.

Майор продолжил обход корабля. Сказать тут особо нечего: человек — фанат моря и кораблей. Он дорвался до дела всей своей жизни, и думаю, что капитаном он станет отличным.

Только Скоков ушёл, как на борт корабля поднялся связист с «багульником» за спиной. Он протянул мне наушники и, задыхаясь от быстрого бега, сказал:

— Лида вызывает. У наёмников проблемы.

Я моментально натянул наушники, взял тангетку передачи сигнала, встревоженно спросил:

— Что у вас? Это Мечник.

Мне в ответ прозвучал усталый голос Лиды:

— Особняк взять не можем. Здесь не меньше полусотни стволов, два бэтээра и три легкобронированных «хамви» с пулемётами на турелях. Имеем потери и много раненых.

— Отойти сможете?

— Наверное. Преследовать нас не станут, так что в порт доберёмся без потерь.

— Отходите. Вам навстречу вышлю поддержку, и, если что, вас прикроют. Как поняла?

— Всё понятно. Мы отходим.

Наёмники, которые не смогли взять особняк адмиральского сына и нашего комбрига, вернулись в порт через час. Нападение не удалось, и только убитыми потеряно семь человек. Это много. Однако на то были причины: хорошо укреплённые стены поместья, бронетехника, про которую мы ничего не знали, и преторианцы Папастратоса‑старшего, так что, если смотреть на проваленную операцию с учётом этих факторов, мои воины, как всегда, показали себя превосходно. Конечно, будь у нас времени побольше, можно было бы провести более серьёзный штурм особняка, но его не было.

Порт Родоса наши трофейные корабли покидали в районе полуночи. На берегу пылали склады с зерном и сушёными фруктами, взрывались большие портовые краны и ярким факелом горел топливный резервуар на сорок тысяч тонн. Корабельная радиостанция перехватила сообщение адмирала Папастратоса ко всем войскам своего соединения. Он был в бешенстве и потребовал спасти его от неблагодарных изменников и бунтовщиков. После чего хотел, чтобы его морская пехота отбила фрегат «Ираклион», а всех, кто посмел поднять бунт, незамедлительно доставили к нему на расправу.

Война началась. Отряд Александра Мечникова нанёс свой первый удар по врагам, и на этом мы не успокоились, поскольку отступать и почивать на лаврах не собирались. За бортом было тёмное море, в глубине корабля ровно гудели двигатели, а ставший капитаном боевого фрегата Скоков, посмеиваясь, переводил мне слова разгневанного адмирала Анастаса Папастратоса.

Так прошёл первый день войны, а утро второго застало нас уже в Линд осе. Там был проведён быстрый военный совет, на котором помимо Никшича, Кары и меня присутствовали Алекс и Алтай, сообразившие, что если мы уходим, то им лучше на острове не оставаться. В принципе решение их было верным, и, как ни посмотри, после того, что мы натворили, прежнего доверия к наёмникам не будет. Это в лучшем случае. А в худшем их просто уничтожат или кинут на самый опасный участок Кубанского фронта. Наёмники всё это понимали очень хорошо, а потому решили вместе с сербами уходить в сторону Адриатического моря.

Как я уже и сказал, совет был коротким и по делу. Мы делили имущество и корабли. Долго не спорили и решили так: эсминец «Капитан Голсуори», три БДК и большая часть военного имущества 14‑го пехотного полка достаются сербам, македонцам и туркам. За нами остаётся один БДК, несколько автомашин, которые мы могли на него погрузить, фрегат и полтора десятка миномётов со всеми имеющимися к ним боеприпасами. В общем, расставались мы с Бранко Никитичем хорошо, по‑доброму.

Заканчивались последние приготовления к походу. Бойцы торопливо грузили остатки ценного трофейного имущества, а мы с комбатом сербов в сопровождении Лихого прогуливались по причалу.

— Чем дальше займёшься, Саша? — с улыбкой спросил Никшич.

— Отлежусь в тихом месте и начну крейсерские операции против Альянса. А ты?

— Хочу попробовать мечту осуществить.

— Какую, если не секрет?

— Королём хочу стать. Корабли есть, люди имеются, и боеприпасов полно, так что можно попробовать. Начну с Далматинских островов, осмотрюсь, пережду какое‑то время и начну войну против Сплита, Котора и Дубровника, так что если лет через пять будешь в тех местах, то скажи любому встречному, что ты боевой товарищ короля Бранко Первого — и тебя встретят как друга.

— Ага, — усмехнулся я, — или как врага.

— Такое тоже возможно, — согласился серб.

Прерывая наш разговор, над причалами Линдоса разнёсся усиленный внешними громкоговорителями голос Скокова:

— Палубной команде — аврал! Баковым на бак, ютовым на ют, занять места согласно швартовным расписаниям! Всему личному составу и десантной партии подняться на борт!

— Ну, — я повернулся к Никитичу, — удачи тебе, будущий король.

— И тебе того же, будущий приватир Кубанской Конфедерации. Хотя, может быть, лучше называть тебя корсар, пират, арматор, капер или флибустьер?

— Приватир — название нормальное и по сути верное, так что мне подойдёт.

Попрощавшись с сербом, вскоре я был на ходовом мостике «Ираклиона». Фрегат отошёл от причальной стенки, развернулся в сторону открытого моря и в сопровождении набитого трофеями и пехотой БДК направился курсом на север. Нам предстояло высадить наёмников Бурова на турецкий берег и со всех ног, то есть лошадиных сил наших двигателей уходить от погони, которая наверняка уже мчится к Родосу.

Глава 10. Нейтральные территории. Коринфский залив. 20.06.2064

Тёплый южный вечер, ласковое синее море и чистая водная гладь. В открытый иллюминатор лёгкий ветерок приносил с берега густую смесь запахов леса, цветов, кедровой смолы и ароматного свежего шашлыка. На душе было спокойно, ни волнения, ни беспокойства, ни суеты. Я сидел в кресле, в котором некогда заседал адмирал Анастас Папастратос, смотрел на окрестный пейзаж и размышлял над очень важным вопросом: какое новое имя дать боевому кораблю «Ираклион»? Так и не определившись, я посмотрел на командиров нашего каперского отряда, в самых расслабленных позах расположившихся в креслах вокруг адмиральского стола — ни дать ни взять пираты XXI века, отрицательно покачал головой и произнёс:

— Нет, камрады, от меня нового названия не ждите. Вариантов в голове крутится много, а выбрать что‑то определённое, конкретное пока не могу. Может, не станем кораблю название менять?

— Надо, — за всех ответил капитан нашего фрегата гвардии майор Скоков. — Завтра мы в свой первый рейд уйдём, так что новое название просто необходимо.

— Тогда предлагай.

— Ну, давайте назовём «Диктатор».

— Намёк на Симакова?

— Нет.

— Тогда с чего такое название?

— Будем свою волю на Средиземном море диктовать.

— С одним‑то фрегатом и БДК, на котором только половина экипажа? Нет, что‑то не очень…

— Тогда «Рейдер», «Мститель», «Черноморец», «Охотник» или «Конфедерат».

— Предлагаю сделать так: сейчас каждый возьмёт по три небольших листка бумаги и на каждом напишет по названию, которые кажутся ему наиболее подходящими. После эти бумажки кинем в шапку, и какое вытянем, такое название и будет. Устраивает?

Мне в ответ раздалось одобрительное гудение. Мы расписали то, что нам по нраву, и началась забава. В обычную армейскую шерстяную шапочку камуфляжной расцветки полетело восемнадцать бумажек — по три от меня, Скокова, Лиды, Игнача, Крепыша и Кума. Я слегка встряхнул её и выбрал листок бумаги. Прочитал и объявил результат:

— С этого момента вольный фрегат «Ираклион» переименовывается в «Ветрогон».

— Ура‑а‑а! — нестройно поддержали новое название командиры.

— Кто это придумал?

— Моё название, — отозвалась Лида Белая, которая в гардеробе адмирала Папастратоса обнаружила несколько комплектов женских вещей своего размера и теперь радует нас красотой оголённых плеч, не скрываемых отлично пошитым вечерним платьем.

— Хорошее название, — одобряю я.

Сегодня после тяжёлых, насыщенных учёбой и работой дней у нас был первый выходной. Личный состав отряда отдыхал на основной палубе и делал шашлык на берегу, а мы, командиры, собрались на последний перед боевым походом совет для обсуждения самых разных дел нашего отряда.

После того как наша маленькая эскадра из двух кораблей — фрегата «Ираклион» и безымянного БДК с номером 49 покинула Родос, мы направились к берегам Турции. Пересекли пролив между островом и материком, высадили наёмников Бурова, пожелали Каре и его бойцам удачи и полным ходом направились в сторону Кикладских островов.

На этом архипелаге, насколько мы знали, постоянно находилось несколько наблюдательных постов Критской оперативной группировки Альянса. Мне было необходимо, чтобы средиземноморцы нас заметили и сообщили своему начальству о нашем курсе. Мы торопились, и вечером 24 марта наши корабли были обнаружены. Вражеские адмиралы должны были подумать, что мы стремимся проскочить Дарданеллы и пробиться в Чёрное море, и, судя по тому, как развивались дальнейшие события, именно так они и решили.

И вот пока Критская и Измирская эскадры, точнее, те немногочисленные корабли, которые не ушли в Чёрное море, мчались в сторону Дарданелл и прочёсывали Эгейское море, мы, как только наступила ночь, резко повернули на запад. Шли полным ходом и, проскочив пролив между Грецией и островом Китира, вышли из зоны, где нас могли бы искать. Дальше было осторожное блуждание вдоль берегов полуострова Пелопоннес в поисках тихой бухты, и вскоре она нашлась, небольшая, уютная гавань в самом конце Коринфского залива.

Бойцы нашей абордажной партии и разумный пёс Лихой прочесали весь берег вдоль и поперёк. Людей рядом не обнаружили, всё вокруг заросло лесом и кустарником, и признаков того, что в этих местах кто‑то бывает, практически никаких. Единственное, что нашли, — это несколько кострищ двухлетней давности на недалеких городских развалинах, два десятка ржавых стреляных гильз от М‑16, разрушенное стойбище одичавших людей, видимо уведённых в рабство средиземноморцами, и всё. В общем, войска Альянса здесь бывали, ничего интересного не обнаружили, ушли и назад не возвращались, так что гавань нам подошла, и эскадра остановилась в этом месте на двадцать три дня.

Бездельничать и почивать на лаврах было нельзя, и у нас сразу же начались тяжёлые, изматывающие трудовые будни. Где‑то в Чёрном море и на побережье Конфедерации кипели жаркие схватки, лилась кровь, умирали люди и горели города, а мы находились в относительной безопасности и должны были как можно скорее снова выйти в море. Однако для этого требовалось освоить новое для большинства из нас дело — постичь морскую науку, овладеть новыми военными специальностями, и мы учились по четырнадцать часов в день.

Поначалу обучение шло довольно плохо. Но не боги горшки обжигают, и практика великая вещь. Так что уже через три недели оба наших корабля совершили несколько учебных проходов по Коринфскому заливу, которые прошли без всякой помощи пленных моряков Альянса. И после этих манёвров Скоков и я решили, что теперь мы готовы к самостоятельному походу, так что завтра нас снова ожидает простор Средиземноморья.

Однако боевой поход начнётся только завтра, а сегодня у нас был отдых и последний военный совет. Большинство вопросов уже и так были решены, времени для этого было предостаточно. Но всегда есть что‑то, о чём стоило переговорить ещё раз, и кроме того, каждый вечер в 22.00 мы получали пакет информации из дома, а для нас это значило очень много. Как итог — у командиров выработался уже целый ритуал: вечерний совет, чай, новости из дома и только после них отбой.

— Ну что, камрады, — вновь окинув своих боевых товарищей отеческим взором, я решил продолжить наше заседание, — раз с новым названием определились, перейдём к другим вопросам. Кум, — я вопросительно посмотрел на связиста, который пару недель назад передал командование гвардейцами Крепышу и теперь возглавлял БЧ‑4, — что с радарами?

— После последнего ремонта и модернизации на фрегате поставили AN/SPY‑1, а он изначально не на этот тип судна предназначен. Из‑за этого местный древний БИУС порой глючит и передача данных на орудийные системы не всегда хорошо проходит.

— Это проблема?

— Нет. — Кум отрицательно помотал головой. — По меркам флота Альянса наш фрегат один из самых боеспособных, а радарное наведение артиллерийского огня как таковое у них уже давно не используется, так что для нас это вспомогательный фактор и не более того. Сами понимаете, — командир БЧ‑4 посмотрел на собравшихся, — уцелевшие со времён Чёрного Трёхлетия корабли столько раз перестраивались и модернизировались, что исходной комплектации ни на одном нет, и то, что у нас работает РЛС да два компьютера ещё пашут, это уже само по себе маленькое чудо.

— Отрегулировать или улучшить работу системы можешь?

— Как? — Он развёл руками. — Здесь электронщик нужен и человек, который хорошо разбирается в компьютерной технике и программах. У нас такого нет, и среди пленников тоже. Всё, что могу гарантировать, — это то, что РЛС фрегата сможет чётко контролировать зону в двадцать четыре мили, а по максимуму — семьдесят две, но это уже приблизительно и ненадёжно.

— А на БДК что?

— На нём РЛС только для вида. Радар ещё лет восемь назад приказал долго жить, а новый Альянсу взять было попросту негде.

— Понятно, а по другим приборам что?

— Вполне неплохо. Мы можем принимать и передавать информацию напрямую в Краснодарский радиоцентр, мощностей хватает, но пока мы только на приём работаем, а передачу ведём исключительно с наших радиостанций и только на Трабзон.

— Думаешь, нас смогут засечь?

— Корабельную радиостанцию в любом случае засекут. Радиопеленгаторы на каждом корабле стоят, и, как только средиземноморцы поймают наш сигнал, по пеленгу незамедлительно карательную эскадру вышлют.

— Со связью всё ясно. Теперь есть иной вопрос, и он ко всем присутствующим. Что будем делать с пленными моряками Альянса? С одной стороны, они наши враги и для средиземноморцев мы пираты вне закона, так что можем не чикаться и всех под нож пустить, а с другой — не все они сволочи и твари и некоторые готовы влиться в наш экипаж. У кого какие мнения на этот счёт?

Повисло молчание. Вопрос действительно серьёзный. Просто так, с наскока, это дело решить тяжело, и именно поэтому я вынес его на обсуждение всех командиров. Были бы мы где‑то в лесах между Дебальцевом и Харьковом, всё было бы проще, клинком по горлу врага — и продолжаем путь. Здесь ситуация иная, более запутанная, и тот, кто решится взять на себя ответственность за пленников, в будущем рискует многим.

— Кхм! — прокашлялся Скоков. — Предлагаю, чтобы каждый командир выбрал из пленных тех, за кого он готов поручиться, и, если Мечник эти кандидатуры одобрит, пленные вольются в наши экипажи. Остальных выведем на берег, и пусть те, кто готов с нами сотрудничать, докажут свою преданность делом.

— То есть ты предлагаешь расстрел?

— Да. — Капитан фрегата сказал как отрубил.

— Кто ещё поддержит Максима Сергеича? — Снова возникла молчаливая пауза, и я предложил проголосовать: — Кто за то, чтобы поступить по плану капитана «Ветрогона»?

Один человек, Кум, за. Трое против, и, не дожидаясь моего вопроса относительно такого решения, с места встал Крепыш:

— Пленные нам помогли, и убивать их я считаю неправильным. Думаю, надо выбрать тех, кто готов нам служить, а остальных высадить на берег и отпустить на все четыре стороны. Встретимся с ними в бою, уничтожим без жалости, а так… Неприятностей от них не было, и это достойно награды, которая в нашем случае одна — жизнь.

— Крепыш, а ты сможешь довериться бывшим врагам, которых в свой отряд на поруки примешь?

— Ну, трёх‑четырёх человек под свою ответственность возьму, и за них, если что, я всегда отвечу.

— Лида, ты так же считаешь?

— В общем‑то да.

— Игнач?

— Эти пленные мне не враги, здесь Крепыш прав.

— Что‑то размякли вы, камрады, но я ваше решение уважаю. Скольких пленников берёте на поруки, определитесь до утра, а чуть свет всех оставшихся выгоним на берег, и пускай они к Афинам топают. Если им повезёт и по дороге с ними ничего не случится, дней через пять доберутся, а нет — значит, не судьба.

Данное решение меня устраивало полностью. Убивать никого не надо, и тут Игнач прав: неприятностей от пленников не было, так что жизнь они заслужили, а что касаемо тех, кто остаётся с нами, то их проверит Лихой.

В дверь каюты постучали, и вошёл один из наших связистов:

— Разрешите?

В его руках была тоненькая папочка, он принёс вести из родных краёв.

— Конечно.

Связист положил папку передо мной, но не вышел, как это происходило обычно, а остался стоять на месте.

— Что‑то ещё? — спросил я у него.

— Так точно, командир! — Этот боец появился в нашем отряде во время зимнего набора, а потому обращался ко мне и другим старшим начальникам исключительно по должности или имени‑отчеству. — Мы нашу столичную радиостанцию поймали, сигнал хороший. Сейчас там новости передают, а позже музыка будет играть. Бойцы просят включить громкую связь, всё же выходной день, опасности рядом нет, и мы сюда больше не вернёмся.

— Давай, включай музыку, — согласился я, — воины заслужили нормальный отдых, да и перед походом будет полезно про бои на нашем Черноморском побережье послушать. Сводка всей правды не скажет, но патриотический порыв обеспечит.

Кивнув, связист покинул каюту, а я открыл папочку с приказами нашего краснодарского руководства. Минут пять в полном молчании я вчитывался в текст, пару раз хмыкнул и, подняв взгляд от бумаг, сказал:

— Родина про нас не забыла, и начну с хорошего. Меня повысили в чине, и отныне я — капитан госбезопасности. — Камрады заулыбались, а я продолжил: — Кроме того, повышения получили сержант Куманин, он же Кум, сержант Игнатенко, он же Игнач, сержант Талый, он же Крепыш, и вольный наёмник Лида Белая. Поздравляю вас, товарищи, с присвоением чина лейтенанта госбезопасности Кубанской Конфедерации.

То, что камрады были рады, это понятно, и то, что такое событие они собирались отметить, тоже ясно. Несколько удивляло, с какой лёгкостью нам дали эти чины, но с другой стороны, заслуг за нашим отрядом много, а ещё это можно было расценить как аванс за будущее рейдирование по вражеским водам.

Радовались свежеиспечённые офицеры недолго, пошумели, пошутили, посмеялись, и Скоков спросил:

— А помимо повышений что‑то есть?

— Конечно. Руководство по проведению крейсерских операций. Но я тут полистал и ничего нового для нас не нашёл. Нам рекомендуют не вступать в бой с равными по классу военными кораблями Альянса, а желают, чтобы мы уничтожали суда обеспечения и транспортные корабли с подкреплениями. Удары надо наносить в разных районах Средиземноморья, и они должны быть спорадического характера. Таким образом, вместо того чтобы сосредоточиться на поддержке десантов против Конфедерации, вражеские корабли будут обязаны отвлекаться на охрану конвоев и тратить резервы на наш поиск.

— В самом деле, ничего нового.

— Ну, — пожал я плечами, — беспокоятся господа генералы и полковники, думу за нас думают.

— Про положение на фронтах что‑то есть?

— Ничего нового. Идут бои с вражеским десантом за Туапсе, и Альянс начинает пятую бомбардировку Новороссийска, но наши войска дерутся с противником на равных, и самая главная проблема — это вертолёты. Однако и с ними научились бороться и даже свалили с небес пару вражеских машин: одну зенитным огнём, а вторую на таран взяли. Молодой паренёк из Ейского авиаотряда направил свой АН‑2 на «Апач». Сам погиб, но и противника сбил. В общем, герой.

— Значит, война только на побережье?

— Да, и в этом есть наша заслуга. Конфедерация ожидала нападения и успела к нему подготовиться. На побережье стянули все тяжёлые артсистемы и РСЗО, были эвакуированы жители и создано несколько оборонительных районов. Впрочем, про это вы и так осведомлены, а более подробно можете из сводок столичного информбюро узнать, громкая радиотрансляция будет вестись всю ночь, а новости каждый час передают.

Следующий вопрос задал Игнач, который как‑то тяжко вздохнул и протянул:

— Интересно, а как там с сектантами?

— Не сообщают, а раз так, то, наверное, всё тихо и спокойно. Наши держат границу, наёмники Остапа‑одессита закрепляются в Дебальцеве, а Внуки Зари копят силы для нового броска за границы своей территории.

— А про Бурова что?

— Где‑то у Трабзона уже. Однако это всё второстепенно, и давайте, пока мы не разошлись, ещё раз определимся с нашими дальнейшими планами. Итак, мы имеем отличный фрегат и средний по мореходным качествам БДК. «Ветрогон» способен выдавать скорость в тридцать узлов, а десантный корабль только восемнадцать. Из этого следует, что нам придётся равняться на его скорость, и поначалу, пока враг не стал охотиться на нас всерьёз, это не будет проблемой. Значит, завтра мы выходим в открытое море, проходим к острову Крит и дальше к Кикладам, наносим удар, захватываем добычу и уходим в сторону Италии. Все правильно?

— Да.

— Верно.

— По‑другому никак. Один пробный налёт, а дальше посмотрим.

— Хорошо, — согласился я. — Что нам необходимо для продолжения нашей работы на вражеских морских путях? В первую очередь это топливо, а значит, приоритетная цель — танкер. Конечно, можно осуществить захват другого судна и скачать топливо из его запасов, но на обычных транспортниках и сухогрузах его мало. Значит, нам необходимо нефтеналивное судно. Если всё пройдёт как задумано, то после первого рейда мы начнём искать место для постоянной базы, на которой останется наш БДК и прочие трофеи. Фрегат продолжит самостоятельную охоту, а база будет укрепляться и станет нашим надёжным тылом. Таким образом, наш отряд сможет произвести не один или два налёта на вражеские коммуникации, а несколько. Верно?

— Так точно, — снова за всех ответил Скоков.

— Ничего менять в планах не будем?

— Нет.

— В таком случае завтра всё делаем, как решили: выход в море и работа.

В этот момент включились корабельные громкоговорители, и над тихим ночным морем разнёсся какой‑то старинный вальс. Мы все замолчали, вслушиваясь в плавную мелодию, и так продолжалось пару минут, пока Игнач не спросил:

— Ну что, раз радио включили, значит, выходной день вступает в самую интересную фазу? Пойдёмте на берег, шашлыка поедим и винца за наши новые чины выпьем?

— Давайте. — Я согласно махнул рукой.

Все вышли, последней — Лида. Она повернулась ко мне и спросила:

— Ты идёшь?

— Позже подойду.

Понимающе улыбнувшись и не прикрыв дверь в коридор, женщина покинула адмиральскую каюту, а я сосредоточился и мысленно позвал:

— Лихой.

Пёс примчался почти сразу, видимо, находился рядом. Он посмотрел в мои глаза, и мне пришёл вопрос:

— Младший должен что‑то сделать?

— Да. Завтра наши командиры будут из пленников в свои подразделения людей отбирать. Присмотри за ними.

— Понял. Я могу быть свободен?

— Да.

Лихой умчался вслед за командирами, а я, закурив и выпустив в открытый иллюминатор первый клуб дыма, задумался о наших плюсах и минусах и сначала — о приятном.

У нас быстрый и, по современным меркам, мощный корабль, имеются два боекомплекта артиллерийских боеприпасов и топливо на четырнадцать суток похода. Экипаж готов драться, и противник вряд ли ожидает нашего нападения на свои транспортные корабли. Альянс сосредоточил большую часть своих основных боевых единиц на Чёрном море, а всё, что осталось, охраняет Кипр и Первого лорд‑маршала. Значит, противостоять нам особо и некому. Имеются несколько корветов и пара эсминцев в Измире и на Крите, однако они могут нас только отпугнуть, но не остановить. В общем, мы можем проводить свои рейдерские операции, и на начальном этапе это должно быть делом не слишком затруднительным.

Теперь о минусах. Нас мало. Всего двести восемьдесят четыре человека, по сути, полный экипаж фрегата. БДК бросить жалко, но и эксплуатировать его по назначению мы пока не можем. У нас нет постоянной базы, и мы только начинаем прикидывать, где бы эскадра могла обосноваться на долгое время. Возможно, это будет Таранто, Бриндизи или Калабрия, а может быть, побережье Сицилии: Августа, Катания или Мессина. Пока в этом вопросе всё неопределённо, и его необходимо будет решать на месте. Мы имеем информацию, что полтора‑два года назад Альянс уже прочёсывал итальянское побережье, но что там сейчас, точно никто не знает. Кроме того, нам приходится рассчитывать на удачу, и это тоже не радует. Мы надеемся, что захватим танкер в первые дни рейда. А вдруг у нас ничего не выйдет? Неизвестность порождает неуверенность в завтрашнем дне, а это опасно, ведь мы живы до тех пор, пока верим в себя, уверены в своих силах и готовы драться против всего Средиземноморского Альянса.

Впрочем, хватит ломать себе голову над проблемами, которые мучают меня с самого начала боевых действий против нового противника нашей страны. Мы воины, а значит, должны идти только вперёд и не иметь никаких сомнений.

Затушив папиросу, я встал, прикрыл иллюминатор и направился на берег. Весь личный состав отряда, за исключением вахтенных, отдыхал, и командир должен быть рядом со своими воинами. Хочешь или нет, а пару часов у костра надо посидеть. Необходимо взбодрить людей своим весёлым видом и самому от всех проблем отвлечься, поесть свежего мяса, выпить стаканчик кипрского винца из запасов адмирала Папастратоса, послушать вместе с бойцами радио и вспомнить о былых наших делах. Сегодня у нас последняя ночь в тихом Коринфском заливе, а завтра — в поход, и начнётся наш второй раунд в схватке с военно‑морскими силами средиземноморцев.

Глава 11. Средиземное море. Остров Милос. 27.06.2064

— Да что такое? — из утреннего сумрака ходового мостика раздался ворчливый голос Скокова. — Вроде бы лето, вокруг нас Средиземное море, а штормит. К чему такие природные выкрутасы?

— И не говори, Максим Сергеевич. Какой‑то непорядок.

В это время корабль вновь провалился во впадину между гребнями морских волн, а спустя пару десятков секунд вскарабкался на волну. Вторые сутки мы рейдировали на траверзе острова Милос, обшаривая радаром проливы между архипелагом Додекадес и Кикладами, где проходила одна из основных морских трасс Средиземноморского Альянса, и пока результата не было. Всё это время море было пустынно, и даже патрульные катера Критской оперативной группировки, которые должны были появляться здесь постоянно, и те отсутствовали. Видимо, моряки Альянса получили штормовое предупреждение и отсиживались в портах, а нас конечно же никто предупреждать не стал. Впрочем, шторм не очень сильный, балла четыре, не больше, и, был бы фрегат сам по себе, мы со Скоковым не переживали бы. Но помимо «Ветрогона» с нами ещё и БДК, и мысль о том, что он в любой момент может дать серьёзную течь и затонуть, не давала нам покоя.

— Мечник, может, горячего чайку попьём? — предложил капитан фрегата.

— Давай, — согласился я.

Электрочайник вскипел через пару минут. Мы заварили ароматный напиток, ценителями и любителями которого оба являлись, и уселись в кресла, Скоков в капитанское, а я в штурманское, и, когда мы сделали по паре небольших глотков, с крыла зашёл вахтенный матрос, который ходил замерять ветер.

— Ну что? — спросил его капитан.

— Ветер стихает, да и волна уже не так сильно по надстройке бьёт.

Скоков задумчиво покивал и посмотрел на десантный корабль, который находился от нас в полутора милях по левому борту.

— Думаешь, как там, Тимошин справляется? — Я кивнул на 49‑й.

— Ага.

— Хороший мужик. Вроде тихий и скромный, и в командиры не лезет, а в морском деле разбирается и штурман неплохой.

— Точно так. — Скоков сделал ещё один глоток чая и произнёс: — Если выживет и вместе со своим БДК не утонет, надо будет его как‑то наградить и приподнять. Как думаешь, Мечник?

— Согласен, но это не только его касается, а всех людей, кто с нами в отряде.

Так, разговаривая и обсуждая текущие дела, мы скоротали два часа. Шторм постепенно утих, и хотя, несмотря на наступление дня, всё ещё было пасмурно, качать нас перестало. Можно было лечь в дрейф и тем самым сэкономить горючее, которого у нас было совсем немного, но тут раздался голос второго вахтенного, который сменился у руля и остановился подле экрана радара:

— Обнаружена цель! Дистанция семнадцать миль! Скорость колеблется от шести до девяти узлов! Курс сто девяносто градусов!

— Оба‑на! — Капитан фрегата порывисто вскочил с кресла и подбежал к экрану. — Тихоход! Жертва! Через два часа пройдёт у нас по правому борту всего в трёх милях! Атакуем?!

— Успокойся, Максим Сергеич. Нам танкер с грузом нужен, а это судно идёт от Дарданелл, значит, или трофеи, или раненые, или в балласте. Не наш клиент.

— Жаль, — вздохнул капитан и было направился на своё место, но бросил ещё один взгляд на экран и радостно вскрикнул: — А‑а‑а! На ловца и зверь бежит!

— Что там?

— Ещё одно судно. Дистанция девятнадцать миль, скорость девять узлов, курс норд‑вест. Мечник, печёнкой чую, что наш клиент. Ведь как по струне идёт, тем самым курсом, каким танкеры с Крита всегда следуют. Работаем?

— Играй боевую тревогу.

Я согласился с капитаном фрегата и, подойдя к экрану радара, посмотрел на две жёлтые точки, которые миллиметр за миллиметром с разных сторон приближались к месту нашей засады.

Сердце забилось чуть быстрее, а рынды громкого боя, поднимавшие экипаж и абордажную команду, вторили его ритму. Ещё раз прокрутив в голове план предстоящей операции, я решил, что к делу мы готовы. БЧ‑1: навигация, Скоков и три матроса, которые могут выполнять обязанности штурмана. БЧ‑2: артиллеристы, два расчёта на АУ‑630 и два на 76‑миллиметровых орудиях, пластуны Игнача и несколько прежних членов экипажа. БЧ‑4: связь, Кум и три его связиста, которые должны заглушить своим более мощным радиопередатчиком крики наших жертв. БЧ‑5: механики — половина наши и половина прежний состав, и пару часов назад докладывали, что всё в норме. Плюс ко всем боевым корабельным частям две абордажные команды: одна под командованием Крепыша, а другая под руководством Лиды. Мы готовы, и можно было действовать без всяких сомнений. Конечно, вероятность того, что идущее от Крита судно — это танкер, — процентов сорок- пятьдесят, но с чего‑то надо начинать.

Прошло сорок минут, и на скорости в двадцать три узла фрегат приблизился к нашей первой жертве, предполагаемому танкеру. Мы вступили в чёткий визуальный контакт на дистанции в четыре с половиной мили, рассматривая вражеское судно в бинокли, и Скоков выдохнул:

— Точно, нефтеналивное судно, трубы и расширители на палубе, всё как положено. Осадка низкая, так что не пустой идёт.

Разглядывая быстро приближающийся танкер, узкую и продолговатую металлическую сигару длиной метров сто, я спросил капитана:

— Как думаешь, какая у него грузоподъёмность?

— Не очень большая. Семь, максимум девять тысяч тонн. Точно не скажешь. Действуем по плану?

— Да, ситуация примерно такая, на какую мы и рассчитывали, так что менять ничего не надо.

— Командую я или ты? — спросил майор.

— Ты капитан, за тобой и руль, а я командир соединения и осуществляю общее руководство.

— Отлично, — пробормотал Скоков, опустил бинокль и по рации внутренней связи соединился с Игначом, который находился в носовой орудийной башне: — Артиллерия, это капитан. Два предупредительных выстрела по курсу вражеского судна. Огонь!

Носовая орудийная башня, установленная на месте, где ранее на фрегате находилась подпалубная ракетная установка Мк.13, резко развернулась в направлении жертвы, подняла свой ствол и один за другим выстрелила два снаряда.

Бух! Бух!

Лёгкая дрожь прошла по всему стальному корпусу фрегата, и по курсу танкера взмыли к небу два больших пенных фонтана. Наши сигнальщики подняли флаги с требованием остановиться, но средиземноморское судно хода не сбавило и курса не изменило. Непонятно, то ли капитан этого танкера отчаянный храбрец, то ли полный дурак.

— Игнач, ещё два снаряда, но поближе.

— Понял, — ответил казак, и спустя несколько мгновений ещё два снаряда легли возле бортов нашей жертвы, а поднятая взрывами волна окатила покрашенную в белый цвет надстройку танкера.

Вот теперь средиземноморских моряков проняло по‑настоящему, и они осознали, что мы не шутим. Судно замедлилось, отработало «полный назад» и остановилось. «Ветрогон» подошёл к нему вплотную, тоже остановился и прижался к нашему трофею бортом. Матросы палубной команды, под прикрытием стрелков, выскочили к леерам, накинули между бортами кранцы и соединили суда жёсткой металлической сцепой. После этого по небольшим переносным трапам на танкер, который назывался «Звезда Вифлеема», посыпались наши абордажиры.

Прошло две минуты, и вслед за воинами в сопровождении переводчика из перешедших на нашу сторону матросов фрегата на захваченное судно перебрался и я. По внешним трапам поднялся на самый верх и оказался на ходовом мостике нашего трофея. Уткнувшись лицом в палубу, с руками на затылке, здесь находились три пленника. Над ними нависли два наших воина. Картина ясная, всё произошло так, как я себе и представлял. Была необходимость переговорить с пленным капитаном, и через переводчика я поинтересовался:

— Кто капитан этого судна?

Откликнулся один из пленников, седой смуглый мужик лет за сорок:

— Это я.

— Представьтесь.

— Капитан танкера «Звезда Вифлеема» Антонио Праска.

Он встал и в каком‑то недоумении посмотрел на воинов абордажной партии.

— Порт приписки судна?

— Остров Кипр, Фамагуста.

— Водоизмещение и груз?

— Водоизмещение восемь тысяч триста сорок тонн, груз — дизельное топливо, мазут и машинное масло для Черноморской эскадры адмирала Черри.

— Почему вы не остановились после первых предупредительных выстрелов?

Антонио Праска пробухтел что‑то неразборчивое. Я потребовал повторить, и он сказал:

— Корабль шёл на автомате, и ваши сигналы мы заметили не сразу.

— А почему никого на помощь не позвали?

— У нас рации нет. Судовладелец давно обещается купить, но это дорого.

— С этого момента ваше судно считается трофеем военно‑морского флота Кубанской Конфедерации, и у вас есть два пути. Вы остаётесь на корабле и имеете шанс по окончании войны на Чёрном море вернуться домой вместе со своим судном — разумеется, если за него заплатят выкуп, — либо сейчас вы садитесь в шлюпки и, пока мы добрые, быстро гребёте к ближайшему берегу.

— У меня есть время подумать и посовещаться с членами экипажа?

— Десять минут, не больше.

Праска уложился в срок: пробежавшись по всему своему судну, через девять минут сорок секунд доложился: он и ещё восемь матросов остаются на борту, а пятеро остальных членов экипажа во главе со старпомом готовы спустить на воду единственную шлюпку и отправиться в сторону острова Милос.

Оставив на «Звезде Вифлеема» десять бойцов из абордажной команды и радиста, я с основной частью абордажиров вернулся на фрегат. Мы отшвартовались от танкера, и фрегат полным ходом пошёл на перехват второго судна. Время было ограниченно, на радаре появились ещё два судна, и оба двигались из Эгейского моря. На всё про всё у нас было два часа, а наша следующая жертва от нас всего в пяти милях. Двадцать минут хода — и перед нами древний грузопассажирский паром, и, насколько мы знали, такой класс судов использовался в Альянсе для перевозки рабов и награбленных трофеев.

Снова выстрелили из носового орудия, но в этот раз тактика поменялась — произвели не два выстрела, а шесть подряд: три по курсу, два по левому борту и один за кормой. Паром остановился сразу, мы сблизились, и с расстояния метров в четыреста, что составляет чуть больше двух кабельтовых, по фрегату ударило два тяжёлых пулемёта. На палубе вражеского судна замелькали коричневые мундиры военных моряков Альянса — о, эти наверняка будут драться. К нашему счастью, стрелки на трофейщике были аховые, так что особого вреда несколько пулемётных очередей нам не причинили, хотя алюминиевую надстройку в паре мест попятнали.

— Ну, сволочи! — Скоков ударил рукой по переборке. — Сейчас мы вам устроим! Кум, глуши любую попытку радиопередачи! Игнач, бей на поражение в район радиорубки и трубы! Десятка снарядов хватит!

Мы отошли от старого, видавшего виды парома метров на восемьсот. Вновь заговорила наша артиллерия, и на этот раз стреляли оба 76‑миллиметровых орудия. Снаряды полетели в сторону вражеского судна, и тут же на его борту вспыхнули яркие языки пламени. Всего десять снарядов натворили таких дел, что на пароме никому мало не показалось. Трубу продырявило сразу в трёх местах, а в надстройке что‑то взорвалось, и вспыхнул серьёзный пожар. В бинокль нам с капитаном фрегата всё это было видно очень хорошо, работа артиллерийских расчётов была оценена по достоинству, и, посчитав, что разрушения достаточные, Скоков начал новое сближение.

На этот раз в нас никто не стрелял, абордажная партия высадилась без помех и, действуя очень жёстко, взяла грузопассажирский паром «Калькутта» под свой контроль всего за семь минут. Отличный результат.

Снова я перешёл на вражеское судно и всё так же, в сопровождении переводчика, прошёл по палубе к надстройке. В двух местах что‑то горело, удушающий дым сносило в море, и если пожар не потушить, то через пятнадцать — двадцать минут его будет не остановить. Однако у нас уже есть один трофей, и заниматься спасением парома интереса нет никакого.

Первых наших бойцов я встретил у надстройки. Три абордажира из гвардейцев во главе с Крепышом тянули к борту двух вражеских морских офицеров, те упирались, но куда там, их подгоняли ударами кулаков, и они оказывались всё ближе к разбитому лееру. За ним — море, и, видимо, парни хотели отправить пленников на корм рыбам.

— Отставить! — остановил я Крепыша и гвардейцев. Они замерли, и я задал резонный вопрос: — В чём дело?

— Мечник, — ответил Крепыш, — этих тварей надо уничтожать беспощадно. Суки рваные!

Обычно спокойный и невозмутимый Крепыш со злостью и, можно сказать, ненавистью ударил ногой вражеского военно‑морского офицера по рёбрам.

— Объясни.

— Паром пленных вёз, которых десант Альянса на Украине и в Крыму нахапал. Девятьсот семьдесят человек под палубой. — Гвардеец ударил ногой по железу палубы и продолжил: — Они как нас увидели, так вот эти твари, капитан и его чиф, — кивнул на офицеров, — приказали открыть балластный танк и всех пленников затопить.

От злости на миг у меня даже в глазах потемнело. От средиземноморцев я ожидал всякого, но подобного… Вроде бы цивилизованные люди, хоть и враги, про человеколюбие и демократию везде кричат. Но в данном случае они повели себя как моральные уроды. После этого я по‑новому взглянул на скрючившегося в позе эмбриона вражеского моряка с погонами лейтенанта‑коммандера, и появилось желание не просто утопить его в море, а сделать так, чтобы он перед смертью ещё и помучился.

— Мечник, ты чего? — Оказалось, Крепыш продолжал говорить, а я на несколько секунд выпал из реальности и его слов не слышал. — Ты чего, Саня?

— Всё в норме, что там дальше?

— Так я и говорю, — Крепыш мотнул головой себе за спину, — большую часть людей спасли. Там сейчас Лида и её бойцы их на палубу вытаскивают. Что дальше делать будем? Паром уже не потушить, пожар на машинное отделение перекинулся, а у нас на фрегате все могут не поместиться.

— Сколько людей выжило?

— Сотен семь, в большинстве своём подростки от десяти до четырнадцати лет.

— Всех на фрегат.

— А впихнем такую массу народа?

— Ничего, потеснимся, а БДК недалеко, так что нам всего‑то и надо полтора часа перебедовать, а там полегче будет.

— Понял, — кивнул Крепыш и побежал за надстройку, а я обратился к вражескому офицеру:

— Имя, фамилия, звание и должность?

Пленник не ломался, поскольку желания ещё раз схлопотать тяжёлым ботинком под рёбра не имел:

— Лейтенант‑коммандер Фред Кисус, Вторая бригада вспомогательных судов флота Средиземноморского Альянса, капитан грузопассажирского парома «Калькутта».

— Порт приписки и кто командир соединения?

— Остров Кипр, порт Лимассол, военно‑морское оперативное соединение адмирала Уотсона.

— Какой груз на борту, где его получил и куда ты его должен был доставить?

— Загрузился в Одессе, и у меня на борту только люди…

Мне показалось, что лежащий у моих ног пленник что‑то недоговаривает, и я нанёс ему один резкий удар по щиколотке. Офицер Альянса взвыл, а я сказал:

— Время ограниченно, твой паром горит, и на то, чтобы рассказать всё как есть, у тебя всего десять минут. Ещё раз спрашиваю: где ты получил груз и куда его должен был доставить.

— Я не вру, — всхлипнул Кисус. — Люди получены в Одессе, которую наши десантники заняли неделю назад.

— А куда ты направлялся?

— В Хайфу.

— Зачем?

— Не знаю… — Ещё один удар по ноге, за которым наконец последовал честный ответ: — На территории бывшего Израиля радиоактивное заражение, не сильное, но всё же опасное. Первый лорд‑маршал приказал собрать рабочие бригады из подростков, которые под присмотром штрафников должны расчищать развалины военных баз Израиля.

— Почему подростков?

— Они радиацию переносят легче, чем взрослые, могут везде пролезть и про то, что такое радиация, ничего не знают.

— Мечник, — окликнула меня Лида, подошедшая сзади.

— Что? — обернулся я к ней.

— Давай уходить, огонь подступает всё ближе, а всех, кого была возможность спасти, мы вытащили и на борт фрегата перевели.

— Хорошо, уходим.

— Командир, — отозвался один из десантников абордажной партии и кивнул на офицеров Альянса: — А с этими что делать? За борт?

Посмотрев вокруг, я ответил:

— Нет. В воде эти твари могут выжить. Вон пристройка металлическая типа большого ящика, видите? — Я указал на небольшое помещение, по виду напоминающее принайтованый к палубе контейнер.

— Да, — ответили оба бойца.

— Наверняка это боцманское рабочее помещение, хранилище инструментов палубной команды или малярка. Заприте их там, и пусть эти ублюдки живьём сгорят. Хотели людей утопить, а сами поджарятся. Нечего скотов жалеть.

Бойцы подхватили пленных офицеров под руки и поволокли в сторону боцманской артелки. Средиземноморцы что‑то кричали и о чём‑то просили, мне же на их стоны и слёзы было плевать, и вместе с Лидой я перебрался на борт фрегата.

На «Ветрогоне» было не протолкнуться, куда ни посмотри, всюду истощённые детские лица, мальчишки и девчонки самых разных возрастов. Что характерно, слёз я не видел, а вот взгляды у подростков — как у затравленных волчат. Взрослых очень мало, на всю ораву в семь сотен человек не больше тридцати. Спасённые нами люди заняли все кубрики, каюты, столовую, подсобные помещения, коридоры, пустые вентиляционные проёмы, и всё равно теснота была такой, что их пришлось даже на некоторые боевые посты впустить.

Фрегат отошёл от борта горящего парома. За кормой вспенились белые буруны. Корабль направился в точку встречи с танкером и БДК. И если бы в этот момент на наше соединение налетел случайный боевой корабль Альянса, то тут бы нам и конец, поскольку с боеспособностью у нас целых два часа, пока мы не перегрузили большую часть пассажиров на 49‑й, было очень плохо. Однако нам всё ещё везло, вражеские корабли не появились, а идущие из Эгейского моря суда оказались самыми обычными рыболовецкими траулерами из Измира. Тратить на эти промысловые судёнышки боеприпасы мы не стали. Всё, что эскадра хотела получить в первом рейде, она взяла, а значит, полный вперёд и курс на запад, вдоль берегов Греции к каблуку итальянского сапога.

Мы с капитаном фрегата снова находились на мостике, всё так же, как и утром, за заботами, день пролетел совершенно незаметно. Дело уже к вечеру, солнышко стало опускаться за горизонт, море окончательно стихло. Где‑то позади нас у острова Милос догорал паром «Калькутта», спасённые люди были накормлены и отдыхали в более‑менее приличных условиях. На душе царило спокойствие, и никаких угрызений совести относительно участи заживо сожжённых офицеров Альянса не было.

— Разрешите? — На мостике появились Крепыш и Лида.

Как старший на этом боевом посту, им ответил Скоков:

— Да.

Оба командира абордажных партий до сих пор не умылись, камуфляж грязный, потный, пропах дымом, лица уставшие, но чрезвычайно довольные. В руках у Лиды — небольшой плоский чемоданчик, а у Крепыша толстенький саквояж.

— Что принесли? — спросил я у довольных собой и всей своей жизнью новоиспечённых лейтенантов ГБ.

— Ты первая. — Крепыш чуть толкнул Белую в бок.

— Вот. — Женщина передала мне чемоданчик.

— Что здесь?

— А ты открой.

Заинтригованный, я расстегнул молнию и обомлел. Внутри лежал новенький ноутбук, который выглядел так, как если бы совсем недавно сошёл с конвейера. Конечно, это не мой армейский образец, который остался дома, но и такой подарок дорого стоит.

Никого не стесняясь, я поцеловал Лиду в губы и спросил:

— Где добыла?

— На пароме, среди трофеев в каюте чифа.

— Ну, красавица, за мной не заржавеет.

— Посмотрим, — улыбнулась женщина.

Теперь настал черед Крепыша, и я кивнул на саквояж:

— А у тебя что?

— Шифры из радиорубки, судовые журналы и документы, которые адмирал Черри в обход официальной связи пересылал адмиралу Уотсону. Все бумаги и письма на английском языке, так что сам разбирайся.

— Когда успел?

— Когда капитана «Калькутты» брали, так сразу сейф и все боевые посты прошерстили.

— Отлично.

В разговор вступил Скоков, который опёрся на переборку, усмехнулся и спросил:

— Трофеи — это интересно. Но вы мне лучше скажите, что мы с семью сотнями подростков делать будем? Ведь такую толпу народа, да ещё земляков, просто так на безлюдный берег не выкинешь.

Все трое командиров посмотрели на меня, мол, ты старший, ты и решай. А мне оставалось только вздохнуть и сказать им о том, о чём я уже успел подумать:

— Моё мнение, товарищи офицеры, таково, что из подростков можно сделать отличное боевое подразделение. Младшие могут обслуживать базу и помогать взрослым, а кто постарше, вольётся в экипаж «Ветрогона» и БДК. Это так, чтобы сразу их чем‑то занять, а что будет дальше, только время покажет. Мы с вами не знаем, как долго Альянс с Конфедерацией будут рубиться, и, пока идёт война, путь домой для нас закрыт, так что необходимо расчёт на будущее делать как минимум на год. Вы согласны с мной?

— Ну, всё логично. — Крепыш был немногословен.

— Мне всё равно. Сложившееся положение дел в отряде и в моей личной жизни меня устраивает полностью, так что сколько надо, столько и буду по морям шастать, — сказала Лида, которая поймала мой взгляд, и я понял, что её действительно всё устраивает и в Конфедерацию, где меня ждёт семья, а главное — супруга, она не торопилась.

Скоков с ответом не спешил, обдумал мои слова и только тогда ответил:

— Согласен с тобой, Мечник. Мы можем здесь застрять на очень долгий срок, и это факт. Домой хочется, конечно, но фрегат я не брошу в любом случае, а через Дарданеллы и Босфор его Альянс не пропустит. Ты, Александр, всё правильно сказал, надо готовиться к тому, что здесь нам придётся пробыть долгий срок, и с тем, что молодёжь надо использовать, тоже не поспоришь. Однако какие из них бойцы?

Вместо прямого ответа на вопрос Скокова, я повернулся к Крепышу и спросил:

— Ты во сколько лет своего первого врага убил?

— В четырнадцать.

— А ты, Лида? — Я повернулся к женщине.

— В тринадцать.

— Вот видите, как в жизни бывает, Максим Сергеич. Это были убийства других людей в прямом бою. А мы никого в атаку гнать не будем, и на кораблях достаточно должностей, где подростки будут заняты, но не будут иметь дело с войной глаза в глаза. Польза от них должна быть в любом случае, а зазря кого‑то кормить, когда он не инвалид, смысла нет.

— Тогда, — капитан «Ветрогона» снова улыбнулся, — вопросов больше не имею.

— В таком случае решение всех остальных проблем оставим на завтрашний день, а сейчас личному составу отдых и по внутрикорабельной связи поздравления с успешным окончанием нашего первого рейда.

Понятно, что до окончания рейда далеко и нам предстоит ещё поиск надёжной и удобной базы, но в целом день прошёл отлично, и свою работу мы выполнили хорошо. Основные опасности остались позади. Всё было проделано лихо и очень быстро. Мы получили топливо и танкер, а Альянс лишился так необходимого для проведения своих боевых операций горючего, двух судов, рабов и нескольких десятков военных моряков. Конечно, мы не уничтожили атомный крейсер, не пустили на дно бригаду наёмной пехоты и не обстреляли прямой наводкой дворец Первого лорд‑маршала, то есть великого подвига не совершили. Однако мы обеспечили будущее всей своей эскадры и нанесли врагу урон, который так или иначе скажется на его силе и военной мощи.

Глава 12. Средиземное море. Остров Сицилия. 12.07.2064

С тех пор как наша эскадра начала поиск хорошей гавани для своей базы, минуло две недели, а результата до сих пор нет. Много это или мало? Хм, как посмотреть. С одной стороны, да, две недели потерянного времени — это много. А с другой — мы не на ночёвку остановиться желаем, место должно быть тихим, удобным, иметь элементарную инфраструктуру и не иметь большого количества местных граждан, которые могли бы доставить нам лишние проблемы. Так что четырнадцать дней — срок приемлемый.

Своё продвижение вдоль берегов Италии мы начали от порта Галлиполи без перспектив: бухта слишком захламлена, и была опасность пропороть днище. Ладно, прошли до Таранто. А там вообще всё заминировано. Чёрт с ним! Идём к Кротоне. Причалы разрушены, а с берега несёт запахом какого‑то химического соединения. Покидаем залив Таранто и направляемся в Реджио‑ди‑Калабрию. Красивое место, где есть причалы и неплохая инфраструктура, но и местные жители в наличии, да не просто так, а с пушками и парой танков. В общем, на материке мы пристанища не нашли и обратили своё внимание на остров Сицилия. Поворот на юг — и следуем вдоль береговой черты: Санта‑Тереза‑ди‑Рива, Джардини‑Наксос, Катания, Августа, Сиракузы, Ното‑Марина и Портопало. Везде неудача, и в каждом конкретном случае есть веская причина, по которой мы не можем остановиться в этом портовом городе.

Всё руководство нашей эскадры, включая меня, тихо нервничает: нехватка пресной воды, скученность людей и теснота, недостаток продовольствия и недисциплинированность подростков, которые постоянно лезли туда, куда им лезть не следовало бы. С каждым днём проблем становилось всё больше, а решить их можно было только тогда, когда у нас появится постоянная база.

Сегодняшний день начался как обычно, то есть с происшествий. С самого утра всё как‑то не заладилось, пошло кувырком. Сначала я узнал, что на БДК окончательно сломался опреснитель, а воды в питьевых цистернах всего на сутки. После этого пришёл доклад от Серго, который был временным командиром на нашем трофейном танкере. В ночь из‑за пустякового спора на «Звезде Вифлеема» подрались два бойца из абордажной команды, да так крепко сцепились, что у одного два ребра сломано, а у другого серьезная черепно‑мозговая травма. Требовалось что‑то решить относительно этого инцидента, и вариантов было немного. Самый мягкий — раскидать бойцов по разным экипажам, а самый жёсткий и показательный — расстрелять их к такой‑то матери за нарушение дисциплины. Ради этого даже хотел собрать командиров подразделений, но произошло ещё одно неприятное событие, которое отвлекло меня от драки между двумя наёмниками.

— Мечник, — от Кума, который сегодня был дежурным по кораблю, то есть следил за порядком, по рации пришёл вызов, — спустись на вертолётную площадку, здесь ЧП.

— Что‑то серьёзное? — чертыхнувшись, спросил я.

— Да. У наших пассажиров очередные внутренние разборки, да такие, что до смерти дошло. Долго объяснять, спустись сам, а на месте и решишь, насколько здесь всё серьёзно.

— Иду.

Накинув на плечи светло‑синий офицерский мундир без знаков отличия, самый простенький, какой имелся в гардеробе адмирала Папастратоса, я вооружился пистолетом, подозвал Лихого, мирно почивавшего на ковре в углу, и направился на вертолётную площадку.

Пока шёл по коридорам, думал о том, что же могли натворить одесские подростки, волей случая оказавшиеся на нашем фрегате. Гадал и ответа не находил, поскольку такой контингент мог сотворить всё, что угодно, и дело здесь не только в том, что им мало лет и у них много энергии. Так сложилось, что в большинстве своём они все были из одних мест, то есть из пригородов Одессы, Скадовска и Ильичёвска, и почти все знали друг друга ещё по мирной жизни. Был бы я в курсе этого раньше, десять раз подумал бы о том, тянуть их за собой или нет.

Месяц назад Альянс помимо Конфедерации атаковал ещё и поселения на берегах некогда незалежной Украины, видимо, на всякий случай, дабы попугать пиратские анклавы и вольные республики. Не знаю, получилось у них это или нет, слишком мало информации на этот счёт, и я не в курсе того, что там происходит сейчас. Однако то, что морские пехотинцы средиземноморцев полностью контролируют побережье, некогда принадлежавшее украинским вольным отрядам, — это точно.

В результате череды ожесточённых боев пираты покинули свои лагеря и отступили в глубь материка, а их имущество и семьи достались захватчикам. Про пиратские богатства умолчим, понятно, что они находятся в распоряжении адмиралов и генералов. Участь женщин, особенно молодых и красивых, тоже ясна, поскольку право победителя никто не отменял. А вот мальчишек и девчонок в возрасте от десяти до четырнадцати лет погрузили на «Калькутту» и отправили в Хайфу.

Мой отряд этих пленников освободил, но о том, что девяносто процентов из них — это дети пиратов, мы, привыкшие жить в крепком государстве, которое имеет твёрдые законы и крепкую власть, как‑то сразу не подумали. В общем, особо не разобравшись, кто есть кто, мы взяли на себя ответственность за семь сотен молодых волчат, которые представляли собой около двадцати разных по численности и составу групп, по факту — молодёжных банд, которые постоянно грызлись между собой и жили по воровским и пиратским законам. Как следствие — постоянные конфликты, драки, суета и пара случаев поножовщины. Для вольной молодёжи обычное времяпрепровождение, а для нас постоянная головная боль. Приходилось применять репрессии, наказывать провинившихся, пороть особо борзых, а некоторых даже изолировать в карцере. Наша жёсткая политика в отношении бывших пленников дала свои результаты, и пару дней молодёжь нас не беспокоила, и тут нате вам, что‑то настолько серьёзное, что Кум не мог сам разрешить ситуацию, да ещё и про чью‑то смерть говорил. Посмотрим.

Так, размышляя о наших взаимоотношениях с пиратским молодняком, я вышел на забитую бойцами моего отряда вертолётную площадку. Меня заметили, расступились, и я оказался в центре живого круга. Вокруг воины, а в середине Кум с двумя вооружёнными десантниками и полтора десятка подростков, которые держатся кучкой и опасливо посматривают по сторонам.

— В чём проблема? — обратился я к командиру БЧ‑4.

— Да вот, — он кивнул на мальчишек, — самосуд по своим законам устроили. Осудили одного из своих товарищей, приговорили его к смерти и привели приговор в исполнение.

— А где труп?

— Милях в пяти за кормой. Эти зверьки его под винты бросили, так что шансов выжить у него не было никаких. Они всё грамотно сделали, и время подгадали так, что на корме никого не было, и если бы не вперёдсмотрящий на БДК, который их движения заметил, то мы ни о чём и не узнали бы.

— Жёстко, — протянул я и обратился к вожаку этой стаи, худому нескладному пареньку лет тринадцати: — Ты старший?

— У нас нет старших, — глядя на меня исподлобья, буркнул паренёк.

— Врёшь, старший есть всегда, и в этой стае это ты. — Он промолчал, а я задал другой вопрос: — За что вы своего кореша приговорили?

— За крысятничество.

— Давай подробней.

— Ваши повара нам еду не каждому в руки выдают, а сразу на десять человек. Один идёт на камбуз и на всех пайку получает. Сегодня очередь Чугуна была, и он одну порцию не донёс. Думали, случайность, а разобрались, нашли его нычку, куда он еду прятал. Дальше всё по понятиям: провинился, значит, ответь.

— И за это вы его за борт?

— Да.

— А вы знали, что своими понятиями вы нарушали правила нашего отряда?

Подростки молчали и по‑прежнему настороженно оглядывались, ждали для себя беды.

— Знали или нет?! — Мой тон приобрёл угрожающие нотки.

— Знали, — мне ответили сразу несколько человек.

— Вас предупреждали, что за каждый конфликт будет наказана вся стая?

— Да.

— Тогда слушайте моё решение. По всем нашим законам за смерть другого человека вы отвечаете своей жизнью, и за самосуд вы должны отправиться вслед за своим товарищем. — Парнишки поняли, что игры закончились, у пары человек сдали нервы, и кто‑то, вспомнив о том, что он ребёнок, захныкал, а я оглядел их и продолжил: — Однако лишняя кровь мне не нужна, и потому, как только мы пристанем к берегу, каждый из вас получает нож, сухпай на сутки и идёт на все четыре стороны. Климат здесь благодатный, народ такой же, как и у нас, в меру дикий и суровый, так что всё в ваших руках. Будет желание выжить, продолжите дальше небо коптить, а нет, снова рабами станете. Кум, — я обернулся к офицеру, — под замок их и приставить вооружённую охрану.

— Есть! — Командир БЧ‑4 напоказ чётко козырнул.

Мне оставалось только кивнуть, изобразить из себя строгого командира и вернуться в свою каюту. Несмотря на то что наш поиск проходил относительно спокойно, дел хватало всегда, и, выбросив из головы проблемы с личным составом, я сосредоточился на документах, которые Крепыш добыл на пароме «Калькутта».

Шифры — это барахло, мы и ранее их захватывали и пользовались ими только ограниченный период времени, так как средиземноморцы, узнав о нападении, сразу же их сменили. Судовые документы — вещь более интересная, поскольку кое‑какую полезную информацию из них всегда можно почерпнуть, однако она не является особо секретной или чрезвычайно важной. Самое главное — это конечно же запечатанные в толстые конверты письма командующего Черноморской эскадрой адмирала Черри своему другу адмиралу Уотсону. На каждом конверте стоял грозный штамп: «Совершенно секретно. В случае угрозы захвата уничтожить в первую очередь». Почему покойный лейтенант‑коммандер Кисус не выполнил инструкцию, я не знаю, да и знать не желаю. Теперь эти два письма у меня. Они переведены на русский язык моим личным переводчиком с английского Тедди Аргайлом, отправлены шифровкой в Конфедерацию, а я, никуда не торопясь, мог разобраться с оригиналами.

Первое послание касалось боевых будней Черноморской экспедиционной эскадры. Никаких особых подробностей, только личные впечатления адмирала Черри относительно Конфедерации, нашей тактики, вооружения и промышленного потенциала. Как и следовало ожидать, ходом всей военной кампании адмирал недоволен: большие потери, кроме небольшого участка в городской черте Туапсе, закрепиться нигде не удалось, наёмники — сволочи, Кипр подкреплений не высылает, и лёгкой прогулки вдоль берегов Чёрного моря у него не получилось. Сплошь жалобы на обстоятельства и никакой достаточно важной информации относительно имеющихся у него под командованием сил и средств. Про планы тоже молчание, и письмо могло представлять интерес только для любителей мемуаров.

Второе письмо, напротив, на мой взгляд, очень интересное и касалось большого осеннего сбора всех адмиралов, генералов и губернаторов Средиземноморского Альянса на Военный совет у Первого лорд‑маршала. В основе всего письма были полные расклады всех политических сил в Альянсе, а это чрезвычайно важно. Кто и с кем дружил, против кого, зачем, почему, для чего и какую конечную цель преследовало то или иное влиятельное лицо, которое будет осенью решать судьбу государства и строить планы на следующий год.

Всего двадцать человек тех, кто реально имеет в Альянсе вес и силу, а над ними самый главный Первый лорд‑маршал Игнасио Каннингем, потомок последнего командира 60‑й оперативной группы 6‑го флота США. У Каннингема наибольшее количество кораблей, солдат, ресурсов, золота и стратегических запасов. Как следствие, он вожак, Первому лорд‑маршалу все вынуждены подчиняться, и, пока эскадры и бригады Альянса только побеждали, ни у кого и мысли не было, что его власть нелегитимна, а приказы неправомочны.

Однако в этом году средиземноморцы ввязались в войну против Кубанской Конфедерации и понесли первые серьёзные потери. Адмирал Черри осознал, что каждый погибший в боях на Чёрном море моряк и каждый потопленный корабль — это снижение его сил и влияния. Его оперативное военно‑морское соединение воюет, несёт потери, тратит свои запасы и ресурсы, а он падает в рейтинге со второго места до четвёртого. Разумеется, Черри это не устраивало, и он просил своего друга адмирала Уотсона собрать узкий круг единомышленников, которые, как и он, недовольны решениями Каннингема.

Пока о заговоре или тем паче мятеже речь не шла. Адмиралы хотели протолкнуть на Военном совете ряд решений, согласно которым гвардейская эскадра Первого лорд‑маршала была обязана принимать участие в боевых походах наравне с другими соединениями. Тем самым Каннингем лишался части своих сил, становился более уступчив в делах с командующими соединений и губернаторами, а они, соответственно, несли меньшие затраты на войну и могли сберечь свои драгоценные корабли.

Что знание этой информации давало лично мне? Во‑первых, я смог более чётко представить себе весь государственный строй Альянса. Во‑вторых, я получил знание слабых сторон моих противников. В‑третьих, пришло понимание того, что в октябре произойдёт большой Военный совет, во время которого все командующие и губернаторы будут находиться на Кипре.

Ясно, что атаковать их логово, Фамагусту, я не могу, не те у меня силы и калибры, но то, что большинство боевых кораблей в это время будет находиться там, — это и ёжику понятно. Значит, целый месяц основные морские пути Средиземноморского Альянса будут находиться только под присмотром патрульных катеров и корветов. Вот и получается, что, исходя из этой информации, в октябре я имею хороший шанс нанести один серьёзный удар по врагу. Пиратские рейды на морских путях — это хорошо и результативно, но захват крупного портового города, например Ираклиона, Измира или Антальи, всё же покруче будет.

Впрочем, налёты на вражеские города — это планы на будущее, а пока пришёл черед заняться более конкретным и насущным вопросом, а именно следующим портом на побережье острова Сицилия, который, возможно, станет нашей базой. Название у этого порта, честно говоря, паршивенькое — Поццалло, но особо выбирать не приходится, и если нам подойдёт, то именно он и станет нашим временным домом.

Вчера наша эскадра навестила городок Портопало, но хороших причалов в этом местечке мы не обнаружили. Зато через нашего пленника Антонио Праску, который являлся этническим итальянцем, мы смогли пообщаться с местным вождём, который сообщил, что хорошо сохранившиеся с древних времён причалы имеются в Поццалло. Ещё он сказал, что там проживает дружественный его племени род численностью в полста человек. Они занимаются рыболовством, люди мирные, так что если их не трогать, то всё будет хорошо. Кроме того, вождь прозрачно намекнул, что за малую долю, то бишь за бакшиш, он может посодействовать нам в том, чтобы жители провинции Рагуза не доставляли нам никаких неприятностей.

Долго раздумывать над предложением вождя я не стал. Старый хитрюга, достойный наследник сицилийских мафиозо, человеком выглядел авторитетным, и я преподнёс ему подарок — триста патронов к М‑16, никелированный кольт и ящик турецкой ракии. Как оказалось, не прогадал, не продешевил, но и лишнего не дал. Мы с вождём ударили по рукам, заверили друг друга в наилучших чувствах и расстались. Он отправился руководить своими затерянными в горах и лесах деревушками, а наша эскадра взяла курс на портовое поселение с не самым лучшим названием.

Вскоре мы будем на месте, а перед этим хотелось бы знать, что же представляет собой этот городок. Мы со Скоковым перерыли все справочники и лоции, просмотрели карты, но полезной информации нашли не очень много, так, общие сведения и не более того.

Итак, городок Поццалло — поселение весьма древнее, и где‑то на берегу есть старинная разрушенная крепость. Население перед Чёрным Трёхлетием было небольшое, всего девятнадцать тысяч человек. Достопримечательностей немного, имелись хорошие песчаные пляжи и несколько добротных причалов для морских паромов, ходивших с Сицилии на Мальту. Видимо, именно про них говорил старый вождь в Портопало, и будем надеяться, он нам не солгал и причалы на самом деле в хорошем состоянии. Если по факту, то более про Поццалло ничего не известно. Я долго рылся в бумагах и судовых справочниках и ничего больше не нашёл.

За этой суетой наступил полдень. Мы должны были уже подходить к Поццалло, и я, покинув свою каюту, направился на ходовой мостик. Здесь всё неизменно: посторонних нет, кругом чистота, два вахтенных матроса несли свою службу, а Скоков занимался прокладкой курса.

— Привет, Максим Сергеич, — поприветствовал я майора.

— Здравствуй, Мечник, — не отрываясь от карты, ответил он.

— Когда на месте будем?

— Пятнадцать минут — и мы в порту.

Я подошёл к лобовому иллюминатору, по сути большому квадратному окну с бронированным стеклом, и в бинокль посмотрел на быстро приближающийся берег.

— Что‑то не вижу я портовых построек, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал я, разглядывая сплошную зелёную стену леса на берегу. — Неужели вождь обманул?..

— Всё нормально, ты левее посмотри, — сказал Скоков на мои слова.

Я присмотрелся и действительно увидел, что сквозь заросли проглядывали руины зданий, развалины крепости на горе и тёмные силуэты портовых построек. Я перевёл окуляры ещё левее и нашёл жилища местных жителей — приземистые кирпичные домики на высоте, внизу пляж, а на нём около десятка деревянных рыбацких лодок. Всё это выглядело как рекламный рисунок из старых времён, и первое моё впечатление от увиденного было вполне неплохое.

Скоков оставил карту и стал командовать швартовкой. Команды сыпались одна за другой. Все корабельные службы и подразделения были подняты по тревоге. Швартовные команды, десант и артиллеристы заняли свои места. Фрегат сбавил ход до малого, потом до самого малого и, повинуясь рулю, развернулся к широкому причалу правым бортом. Произошла лёгкая встряска, машины застопорили ход, и все почувствовали смягчённый широкими резиновыми кранцами удар. «Ветрогон» притёрся к бетонной твердыне пирса, который выглядел надёжно, на берег высыпали матросы, которые накинули швартовные концы на проржавевшие, но всё ещё крепкие кнехты. На этом швартовка была окончена.

— Ну что, — обратился я к Скокову, — пойдём на берег и с местными жителями пообщаемся?

— Не хочу, — проворчал наш капитан, — устал. Вам‑то что, вы как пассажиры — прокатились, отработали — и отдых, а я тут бессменно сижу. Всё, сейчас за БДК и танкером присмотрю, прослежу, чтобы пришвартовались аккуратно, без потерь, и спать пойду. Так что если ничего грандиозного не предвидится, то сутки прошу не дёргать.

— Хорошо, Максим Сергеич. Отдыхай, и обещаю, что сутки тебя не потревожат. Разумеется, если к нам снова война не придёт.

— Угу, — согласно буркнул капитан фрегата и отправился к рации, через которую стал руководить швартовкой двух других наших судов.

Что касается меня, то спустя десять минут, напялив на себя броню и каску, в сопровождении вооружённых с ног до головы десантников и верного разумного пса я ступил на твёрдую землю. Здесь я заметил, что меня слегка покачивает, усмехнулся этому и по узкой тропе, которая петляла между развалившимися от времени портовыми постройками, направился в сторону рыбацкой деревушки.

Отряд отошёл от причала метров на сто, когда нам навстречу из зарослей вывалились местные жители. Их было немного, всего пятнадцать человек, заросшие бородатые мужики и совсем ещё юнцы лет пятнадцати. Все они были вооружены огнестрельным оружием, гладкоствольными обрезами, которые в этих местах называют «лупары». Видимо, они сочли нас за разбойников или пиратов, и, как водится, пока женщины с детьми и имуществом бежали в лесные укрытия, они должны были нас задержать.

Ещё миг, и началась бы стрельба, случилась бы кровавая бойня. Но рыбакам хватило мозгов не открывать огонь первыми, а мои воины, все сплошь в бронежилетах и касках, в себе были уверены и тоже сдержались. В общем, пока не было Антонио Праски, пришлось объясняться с ними на пальцах, и всё получилось как в одной весёлой песенке: «Но туземцы оказались очень мирные ребята, они песни распевали: „Миру — мир, войны не надо!”» Так что вскоре щедро одаренные папиросами местные жители отправились к себе в деревню, а мы, дождавшись капитана танкера, двинулись за ними следом.

Деревенька была небольшой. В ней проживало около семи десятков человек, и всё, о чём говорил старый вождь из Портопало, подтвердилось. Народ здесь спокойный, портовые постройки можно было частично восстановить, бухта удобная и чистая, так что, переговорив с рыбацким старостой и пообещав ему не делать зла местным жителям, ближе к вечеру я вернулся на фрегат. Решено. Отныне это место за нами. Именно оно станет нашей базой в Средиземном море, и уже завтра начнётся работа по обустройству эскадры на новом месте.

Глава 13. Средиземное море. 14.08.2064‑15.08.2064

Блистая своей гладко выбритой загорелой лысиной, майор Скоков в бинокль напряжённо следил за нашими жертвами — двумя тихоходными танкерами водоизмещением по десять тысяч тонн каждый, которые в сопровождении небольшого сторожевика с одним только орудием на борту следуют курсом из Мерса‑Матрух на остров Кипр. Майор опустил бинокль, облизнул пересохшие губы, повернулся и вопросительно посмотрел на меня. Я взмахнул правой рукой и сказал только одно:

— Топим всех!

Капитан фрегата был со мной полностью согласен. Он окликнул вахтенного, который стоял на руле:

— На курсе?

— Триста пять!

— Так держать!

— Есть так держать!

Вопрос ко второму вахтенному:

— Дистанция до каравана и его скорость?

— Дистанция четыре с половиной мили! Скорость вражеских судов девять узлов!

Скоков удовлетворённо кивнул, и спустя миг по внутренней связи разнеслись его чёткие уверенные команды:

— Полный вперёд! БЧ‑4, забивайте эфир! Артиллерия, огонь на поражение! Уничтожить вражеский караван! Установки Melara, приоритетная цель — корвет! АУ‑630, цель — ближний танкер!

— Есть полный вперёд!

— Есть забить радиоэфир!

— Есть уничтожить караван!

Ответы с боевых постов следовали один за другим, всё сухо, по‑деловому. Взвыли в машинном отделении турбины, вспенилась бурунами вода под винтами, развернулись башни орудий, и, как охотничий пёс за добычей, «Ветрогон» рванул за судами Альянса.

Восьмые сутки похода, первый день охоты на вражеской территории, и сразу же достойная для атаки цель. Хотя иначе и быть не могло, ведь движение здесь оживлённое. Мы вышли на траверз порта Мерса‑Матрух, а именно через это поселение Альянс получает сырую нефть, которую добывают в Западной пустыне рабочие бригады киприотов, а затем отправляют в Фамагусту для переработки в дизельное топливо и масла. Нет горючки, значит, нет движения кораблей, танков, вертолётов, автомашин и прочей техники. Это аксиома любой войны с начала двадцатого века. Учитывая то обстоятельство, что в этом районе нас никто не ждал, мы решили нанести удар именно в эту точку. Пусть нас ищут вблизи Родоса, Крита или в Эгейском море, а мы туточки, совсем с другой стороны подкрались.

— Четыре мили! — доложил вахтенный у экрана радиолокатора. — Три с половиной! Три! Две с половиной! Две! Полторы! Дистанция одна миля!

— Полборта влево! Курс триста пятьдесят! Машины, средний ход! Артиллерия, огонь!

Фрегат резко накренился, развернулся правым бортом к прекрасно видимому невооружённым глазом каравану, и началась работа.

Два наших 76‑миллиметровых орудия сконцентрировали всё внимание на корвете, небольшом судёнышке около восьмисот тонн водоизмещением. Видимо, капитан сторожевика осознал, что неожиданно появившийся перед ним фрегат — это враг. На его борту началась суета, кораблик попытался увеличить скорость и отыграть немного времени, но было поздно. В его корпус понеслись снаряды. Ярко‑красные вспышки окатили его надстройку, палубу, борта и накрыли артиллерийскую башню. Весь корвет моментально окутало густым чёрным дымом, видимо, загорелся мазут. Дымы пожара обволокли его и спрятали от наших глаз. Однако у нас был радар, а высокая сигнальная мачта была по‑прежнему видна и служила прекрасным ориентиром для наших комендоров.

Пушки фрегата продолжали расстреливать сторожевик. Выстрел! Выстрел! Ещё один! И ещё! Сквозь дым прорвалась очередная яркая вспышка, и громыхнул взрыв. Казалось, обстрел вражеского судёнышка продолжался вечность, но это только казалось, — на то, чтобы уничтожить сторожевик, у двух орудийных расчётов ушло всего две минуты и по девять снарядов на ствол.

Снова раздался сильнейший грохот. Взрыв! Всего на миг ударная волна рассеяла дым, и мы смогли увидеть, как корвет развалился на две части и стремительно ушёл под воду. Видимо, сдетонировал боезапас или топливный резервуар. И на этом история ещё одного вражеского судна закончилась, а у нас на надстройке появился очередной силуэт.

Пока артиллерийские установки Melara занимались расстрелом единственного плавсредства, которое могло оказать нам сопротивление, АУ‑630 уничтожали ближний к нам танкер. Шестиствольные 30‑миллиметровые артавтоматы стрекотали так, как если бы работала пилорама. Вжжжииик! Очередь из снарядов, которых в ленте одного орудия три тысячи штук, устремилась к судну и срезала кусок его надстройки. Вжжжииик! Ещё одна очередь — и упала труба. Вжжжииик! Вжжжииик! Снаряды проникли в машинное отделение, двигателям судна сразу же пришёл конец, и на его борту начался пожар.

Скоков дал новую команду:

— Экономить снаряды! Артавтоматам — дробь! Установкам Melara приготовиться к работе по второму танкеру! Огонь только по команде!

АУ‑630 смолкли. Они свою работу выполнили полностью, и первое нефтеналивное судно уже не жилец. Пожар на танкере, да ещё таком изношенном и побитом, какой они обстреливали, дело поганое, и если экипаж спасётся, то для моряков это будет самый удачный день в их жизни.

«Ветрогон» совершил новый манёвр и вплотную сблизился с другим нефтеналивным судном, которое шло несколько в стороне от корвета и своего однотипного товарища. Здесь никто убегать не пытался. Машины уже застопорены, а на радарной площадке стоял человек и махал белым флагом. Скоков подождал, не предпринимая никаких действий, а экипаж танкера сноровисто сел в спасательную шлюпку и быстро покинул своё обречённое судно.

— Два фугасных снаряда в район топливной цистерны и два в район машинного отделения!

76‑миллиметровки приказ выполнили сразу. Каждое орудие сделало по два выстрела, и спустя всего минуту пожар начался и на этом танкере.

— Курс тридцать пять! Машины, полный вперёд!

Позади нас — два пылающих факела и две шлюпки с моряками, которые торопились покинуть место гибели своих судов. Я их понимал: нефть и на воде горит, а разлив чёрного земляного масла уже начался. Торопитесь, моряки, и если правильно всё сделаете, то спасётесь.

Рукавом рубашки Скоков вытер со лба пот, посмотрел на наручные часы, повернулся ко мне и, улыбаясь, сказал:

— Двадцать три минуты, Мечник, и три судна уничтожены. Полный успех.

— Согласен.

— Куда дальше идём, решение принял?

— Давай по второму нашему варианту — строго на север, курс на Анталью. Трофеи нас не интересуют, абордаж только в крайнем случае, так что выйдем на морской путь вдоль берегов Турции, пошалим, а потом уже на базу. Скорость у нас отличная, так что практически от любой погони оторвёмся. Ты, как капитан «Ветрогона», согласен?

— Да. Боеприпасов полные артпогреба, топливо есть, и настрой в экипаже боевой. Нормально.

— Тогда командуй.

Корабль повернул на север. Над нами раскинулся голубой купол неба, солнце висело прямо над головой и пекло немилосердно, ни ветерка, ни движения, ровная гладь синего моря и полный штиль. Обычный для этого времени года покой Средиземного моря, и только фрегат, рассекая форштевнем воду, вносил в окрестный пейзаж какое‑то оживление.

Сменилась одна четырёхчасовая вахта. Побережье Египта и горящие танкеры уже давно были позади. Пару раз на радарном экране возникали отметки чужих судов, но, судя по скорости, это были военные корабли, а связываться с ними нет никакого интереса. Наша цель — нанести Альянсу как можно больший урон, а самим уцелеть, так что артиллерийскую дуэль пускай кто‑то другой устраивает, а мы, как все нормальные герои, пойдём в обход.

В движении пролетел день, за ним вечер и короткая летняя ночь. Мы прибыли на место нашей новой засады, и ранним утром следующего дня фрегат лёг в дрейф. До берега — тринадцать миль, «Ветрогон» покачивался на волнах чуть в стороне от морской трассы между Кипром и Эгейским морем. Мы ждали достойной цели, и так прошло ещё несколько часов. Ровно в полдень в восьми милях от нас курсом на Кипр проследовали пять судов: три транспорта и два корабля сопровождения. Не наш клиент.

Позже, часам к трём пополудни, курсом норд‑норд‑ост проскочил одинокий фрегат, скорость девятнадцать узлов, он торопился в Анталью. Возможно, это флагман адмирала Шарка, знаменитый на весь Альянс фрегат 6‑го американского флота «Николас», и если это так, то связываться с ним было нельзя, поскольку он посильней и побыстрей нашего «Ветрогона». Я хотел было дать команду покинуть место нашей новой засады, но вражеский фрегат прошёл в восьми милях, может, заметил нас, но отчего‑то не встревожился. Отлично! Продолжаем охоту!

Время тянулось чрезвычайно медленно. Хотелось действия, а его не было. Каждый час стоянки повышал шансы врага на наше обнаружение. Вечером наконец появилось то, чего мы так ждали, — одиночное грузовое судно, идущее со скоростью двенадцать узлов от Крита на Кипр. Позиция у нас была отличная, оставалось только пересечь курс очередной жертвы, на ходу расстрелять его и как можно скорее уйти в открытое море.

— Атака!

Я дал согласие на работу. И всё началось по новой: тревога, экипаж занял места на боевых постах, и в машинном отделении усилился шум силовых установок General Electric LM2500‑30.

Вскоре мы сблизились с нашей дичью, сухогрузом водоизмещением около семи тысяч тонн. Судно называлось «Симпсон», было в отличном состоянии, шло с грузом и, что странно, было вооружено двумя орудиями. Тяжёлые пулемёты были бы понятны, сейчас у всех что‑то имеется, но вот пушки на гражданском судне мы со Скоковым видели впервые. Конечно, это не автоматические установки, вроде советских АУ‑176 или Melara, подобные тем, что стоят на нашем фрегате, а древние полевые орудия, приваренные к палубе, но всё же это артиллерия. Вывод: судно не гражданское, а военное, и я на ходу меняю предварительный план. Предстоит не просто расстрел сухогруза, а расстрел с последующим абордажем.

Расстояние сократилось стремительно, и, когда между нами осталось полторы мили, «Симпсон» начал радиопередачу. На открытой волне он воззвал о помощи и прокричал, что обнаружил пиратское судно. Наши радисты забили его своим более мощным передатчиком, но уверенности в том, что это у них получилось на все сто процентов, у нас не было. Значит, надо было торопиться.

Залп! Второй! Третий! Радиорубка вражеского судна разбита, и радиостанция замолчала. Орудия «Симпсона» попытались ответить нам, и один из снарядов даже накрыл вертолётную площадку «Ветрогона» шрапнелью, но против наших артиллеристов вражеские не играли, и после двух дополнительных залпов их пушки смолкли.

Фрегат прижался к борту сухогруза, который находился на одном уровне с нашим, и десантники перебирались на чужую палубу без всяких трапов. Тут же начался бой. Средиземноморцы дрались отчаянно. Они не хотели сдаваться и встретили нас огнём из нескольких автоматов и двух пулемётов. Наши абордажиры понесли первые потери, двое бойцов были ранены, а враги закрепились в полуразрушенной надстройке, и выбить их оттуда стрелковым огнём было сложно. Чёрт с вами, не хотите по‑хорошему, будет по‑плохому.

Кормовая АУ‑630 развернула свою маленькую круглую башенку, сильно напоминающую голову немецкого кнехта в каске из кинофильма «Александр Невский», и дала несколько коротких очередей. Разумеется, очереди могли считаться короткими только по меркам артавтомата, то есть в каждой по двадцать и более снарядов. Начинённые взрывчаткой стальные болванки превратили вражеское укрытие в труху, металл надстройки не выдержал, переборки были разбиты, пилерсы снесены, от трапов остались только рваные клочья, а пулемёты и автоматчики если и уцелели, то только в подпалубных помещениях.

Я решил сам посетить наш временный трофей и вскоре, со второй волной десанта, оказался на борту «Симпсона». Кругом грязь, искорёженный металл, из перебитых труб сочилась вода, и над всем этим стоял густой тошнотворный запах дыма, человеческого дерьма и крови. Жуткая смесь, которая въедается в память и, бывает, вспоминается в самые неподходящие моменты жизни.

— Вперёд!

Прикрывая друг друга, группы десантников устремились к покорёженной, смятой в гармошку судовой надстройке.

Палубы были залиты кровью, я увидел трупы — для стандартного сухогруза их слишком много. Обычный экипаж таких судов — от пятнадцати до двадцати пяти человек, а вокруг меня на небольшом пятачке уже около двадцати мёртвых тел, и это не считая артиллерийских расчётов и тех, кто находился в других частях корабля. При этом никто из убитых не выглядит как моряк, все они одеты в светло‑синий камуфляж. Такую униформу в Альянсе носила только одна организация, подчиняющаяся лично Игнасио Каннингему, — охранная структура столичного промышленного комплекса, того самого, на котором производились вражеские снаряды, оружие, моторы, радиостанции и прочее ценное в наше время оборудование.

Краем глаза я уловил какое‑то резкое движение слева от себя. Разум ещё не осознал опасности, а тело отреагировало мгновенно. Я сделал кувырок вперёд, боком я ударился о какую‑то железку, но это чепуха, поскольку из разбитой надстройки началась стрельба. Пулемётная очередь отбила свой характерный ритм, и там, где я только что стоял, пронёсся, выбивая снопы искр, град пуль. Секунда — и вокруг никого, наши десантники — парни не промах, все разлетелись по укрытиям, благо железа вокруг много. Одинокий пулемётчик патронов не жалел: одна лента опустела, он мгновенно перезарядился и продолжил шмалять, да так задорно, что мы носа высунуть не могли. И ладно бы просто стрельба, но рикошеты от палубы и нагромождений металла сыпались так, что рано или поздно кого‑то могли задеть. Приблизиться к нему было проблематично, слишком бодро он стреляет, и гранатами не закидать, так как ведущая в надстройку щель была слишком узкая. К нашему счастью, его обошли с тыла, и проблема решилась достаточно быстро.

Сначала пришёл громкий звук одиночного выстрела, пулемёт смолк, а после этого мы услышали крик снайпера Луки:

— Братва, всё путём! Не стреляйте, я выхожу!

— Слышим тебя! — откликнулся я молодому снайперу. — Оставайся внутри, вдруг ещё какая‑то сволочь уцелела!

— Понял!

— Искать выживших членов команды! — скомандовал я и громко окликнул командира абордажиров: — Крепыш, ты где?!

— Здесь! — Голос донёсся сверху, и, приподняв голову, я увидел, что Крепыш выглядывает из разбитого иллюминатора, а раз так, то понятно, что он времени зря не терял и уже потрошил командирские каюты, которые, разумеется, находились на самом верху.

— Интересного чего нашёл?

— Документы и горы технической документации на турецком и на английском.

— Всё в мешок и на фрегат, там разберёмся.

— Ну, это как водится, — откликнулся он и снова исчез в разбитом иллюминаторе.

Я заглянул в узкую нычку, откуда стрелок из судовой охраны вёл огонь. Ранее здесь был длинный коридор, прачечная, складские помещения и пара раздевалок, теперь же нагромождение хлама, мусора, осколки разбитых приборов и сломанные механизмы. В воздухе витал кислый запах сгоревшего пороха, и снизу тянуло дымком. У переборки стоял Лука с штурмовой гладкостволкой «моссберг» 16‑го калибра. Невдалеке мой несостоявшийся убийца — чернявый мужчина, лица которого я разглядеть не мог, — он лежал на животе, под ним расплылась большая лужа крови, а на тело лучше было не смотреть, поскольку крупная картечь разворотила ему все внутренности, и теперь он напоминал сломанную куклу. Рядом с ним была рассыпана куча стреляных гильз, пулеметные ленты и само оружие — единый пулемёт американской армии М‑60.

— Как ты его? — спросил я Луку.

— Просто. Со второго верхнего яруса по внутреннему трапу спустился, а он меня не заметил. Один выстрел — один труп, всё по снайперским законам.

— Молодец, выручил нас, а то этот боевик реально мог кого‑то задеть.

С палубы донёсся голос одного из десантников:

— Живых членов команды нашли!

— Отлично.

Обернувшись, я увидел нескольких сильно избитых мужичков, одетых в какую‑то грязную рванину и обутых в простенькие войлочные тапочки. В первый момент подумал, что это их наша десантура при захвате помяла, но нет, синяки в большинстве своём всё были старые, пожелтевшие, а вид у мужиков был заморённый настолько, как если бы эти люди голодали пару недель. Мне стало интересно, кто они такие, и я подозвал своего переводчика:

— Тедди, иди сюда.

Бывший матрос флота Средиземноморского Альянса Аргайл, как всегда, был неподалёку. Он подбежал и козырнул:

— Здесь!

— Переводи. — Я кивнул на мужичков.

Но тут один из мужиков сделал шажок вперёд и на чистом русском языке сказал:

— Мы по‑английски как‑то не очень.

— Так, а чего молчали, что вы наши?

Пленник пожал плечами:

— Мы на этом судне механики и мотористы, а ваши бойцы залетели и давай кричать: «Хенде ап!» да «Хенде ап!» — понятно же, что это руки вверх, мы лапы подняли и пошли, куда ведут.

— Ясно. Кто такие и как здесь оказались?

— Мы мастера по починке морских двигателей из Николаева. За хорошие деньги работали у румынского правителя Думитреску, ремонтировали его корабли и в прошлом году вместе со всем населением Нуфару в плен попали. С тех пор здесь, вроде как вольные, но над нами всегда надсмотрщики были, так что на деле в полном рабстве.

— Вы всё время на этом судне работали?

— Да, — подтвердил механик.

— Откуда шли и какой груз везли?

— Шли из Стамбула в Декелию. Груз — оборудование, сварочные аппараты, электроника, станки и ещё куча разного механического добра. Сейчас в Стамбуле расчистка развалин идёт, и всё, что есть полезного, доставляют или в Фамагусту, или в Декелию на строительство нового судоремонтного завода. Мы так уже третий рейс совершаем, поэтому знаем, что везём.

— Значит, говоришь, новый судоремонтный завод?

— Так я слышал, а как на деле, того я не знаю.

— А что, — я посмотрел на трупы оборонявших сухогруз вражеских бойцов, — охранники с вами постоянно находились?

— Каждый рейс. Судно принадлежит самому лорд‑маршалу, а его имущество всегда должно охраняться. — Механик вслед за мной посмотрел на убитых охранников и спросил: — А с нами что будет?

— Мне механики нужны. К нам в экипаж пойдёте?

— Да, пойдём, — одновременно, не раздумывая, ответили они.

— Тогда перебирайтесь на фрегат и устраивайтесь, а позже подробней поговорим.

Наши новые механики живо перескочили на «Ветрогон», а я дождался спустившегося сверху Крепыша, и мы вместе проверили трюмы, которые в самом деле были забиты оборудованием. Дальше оставалось только тяжко вздохнуть и вернуться на фрегат. Пока суд да дело, радиоминёры заложили на днище сухогруза четыре фугасных заряда, последними покинули «Симпсон», и на самом малом ходу, подрабатывая винтами, «Ветрогон» отошёл от его борта.

Конечно, жаль, что мы не можем взять это судно как трофей. Оно слишком тихоходное, да и надстройку мы расстреляли, а судя по тому, как усилился радиообмен между военными кораблями в районе Антальи, сигнал бедствия с него всё же услышали, а это значит, что нам необходимо бежать из этого квадрата со всей возможной скоростью. Жаба давит пустить на дно несколько тысяч тонн станков, электроники и инструментов, однако и оставлять всё это ценное добро средиземноморцам тоже не дело.

Расстояние до обречённого на погибель судна один кабельтов, по рации я связался с радиоминёром, который стоял на палубе, и скомандовал:

— Подрыв!

Четыре одновременных взрыва пробивают дно «Симпсона», и он медленно и, можно сказать, величаво накренился на левый борт и вскоре должен затонуть. Занимательная картина, но наблюдать за гибелью сухогруза некогда. Скоков развернул фрегат на северо‑запад, и мы быстро удалились от принимающего в себя забортную воду «Симпсона».

Теперь бы благополучно добраться на нашу сицилийскую базу, и совсем всё распрекрасно будет. Позади — погоня, а впереди южная ночь и открытое море. Полный ход!

Глава 14. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 24.08.2064

— Бегом марш!

— Не отставать!

— Группа, которая придёт последней, заступает в ночной наряд!

— Вперёд!

Громкие голоса сержантов, которые гнали мимо моего штаба, небольшого домика в порту, две с половиной сотни подростков, разносились по всему нашему лагерю. В этот момент мне вспомнилась учебка на базе Четвёртого гвардейского батальона Кубанской Конфедерации в станице Павловской. Столько лет прошло, а те дни до сих пор не забылись, и всё вспоминалось настолько ярко, как будто это было только вчера.

Правильно всё же говорят, что система подготовки новобранцев в любой нормальной военной организации одинакова. Сначала человека доводят до морального и физического истощения. Этим рассеивают его внимание и ослабляют психику, а затем начинают давать ему новую идеологию, моральные ценности и жизненные приоритеты. Если инструкторы опытные и исходный человеческий материал хороший, то за месяц‑другой из любого, даже самого мирного гражданина можно сделать готового к войне и тяготам воинской службы бойца.

У нас в отряде есть и то и другое, инструкторы все бывшие гвардейцы и профессиональные наёмники, а на роль будущих бойцов расписана пиратская молодёжь, которая от нагрузок и методов обучения стонет и гнётся, но не ломается. Хорошие воины будут, это факт, жёсткие, жизнью проверенные и к средиземноморцам имеющие такие обиды, которые только кровью смываются.

На базу в Поццалло мы вернулись три дня назад, могли бы и раньше, но пришлось попетлять и засветиться на других морских трассах. Боя с вражескими военными кораблями удалось избежать, и в целом мной, командирами отряда и далёким краснодарским начальством рейд оценивался на «отлично», потерь нет, а результат имеется. Пока нам фартит, и дай‑то все боги, чтобы так оно и дальше было.

За то время, что «Ветрогон» находился в походе, в Поццалло многое изменилось. За старших командиров здесь оставались Лида Белая и капитан Тимошин. Бывшая наёмница, а ныне лейтенант ГБ занималась всей военной стороной наших дел, а капитан БДК взял на себя рабочие и технические моменты. Времени зря они не теряли, и результаты их трудов бросались в глаза сразу же.

Во‑первых, та часть порта, в которой остановился наш отряд, была расчищена от кирпичей и строительного мусора. Во‑вторых, на месте древней крепости, в Средневековье охранявшей гавань, находились две миномётные батареи, которые могли дать отпор мелким вражеским судам, вроде сторожевика, патрульного катера или корвета. В‑третьих, Лида наладила тренировочный процесс молодёжи, которая была готова сражаться против Альянса, а Тимошин создал три рабочие бригады, которые взяли на себя весь труд в лагере и на судах. Это основное, но было и в‑четвёртых, и в‑пятых, и в‑шестых… В общем, командиры работали на совесть и со всем своим рвением, так, как если бы эта база должна была служить отряду не пол год а или год, как я считал ещё месяц назад, а более долгий срок.

По прибытии никаких подробных докладов и отчётов от Лиды и Тимошина я требовать не стал. Всё в норме? Да. Проблем нет? Никаких. Что‑то срочное имеется? Нет, справляемся. Отлично. Личному составу фрегата и десантной партии отдыхать, а тем, кто оставался на берегу, продолжать боевую подготовку и текущие работы. Лида тренирует молодёжь и укрепляет оборонительные позиции, а Тимошин расчищает порт и заканчивает инвентаризацию всего нашего имущества.

Прошло три дня, я отдохнул, и пришла пора разобраться с делами на базе и в отряде более конкретно. Кое‑что я уже видел, ходом дел был доволен, но всегда есть что‑то, что замечаешь не сразу. В общем, от большого собрания командиров подразделений я решил отказаться и начал выдёргивать их поодиночке.

Для начала — Антон Антонович Тимошин. Средних лет, но уже лысеющий мужчина, с тонкими чёрными усиками. Гражданский человек, только волею случая и с подачи Скокова, с которым он некогда учился на штурманском отделении НГМА, попавший в наш отряд. В современных реалиях такие люди редкость: интеллигент, знает много стихов, с хорошим самообразованием, скромен, честен и хороший технарь. Золото, а не человек, с единственным недостатком — он не воин и в принципе пацифист. Впрочем, такому человеку это простительно, главное, что пользы от него много, а стрелять и воевать и помимо него найдётся кому.

— Разрешите?

После короткого стука в дверь в комнату вошёл Тимошин.

— Конечно, Антон Антонович.

Я доброжелательно кивнул и рукой указал ему на кресло, которое вместе со столом вчера перенесли из адмиральской каюты фрегата.

Капитан БДК сел, оглядел моё скромное присутственное место — голые белёные стены, два раскрытых настежь окна, роскошный стол и четыре удобных кожаных кресла, стоящие одно напротив другого. Он шмыгнул носом и спросил:

— Можно вопрос?

— Да.

— А почему вы не оставили свой штаб на «Ветрогоне»?

— Устал я от корабля, хочется побольше на твёрдой земле побыть, а если штаб оставить на фрегате, то как минимум половину дня придётся находиться именно там. Пока всё спокойно, домик ваши ребята отремонтировали, радиостанция в соседней комнате, так что временно штаб здесь, а перебраться обратно на «Ветрогон» дело пяти минут. Ещё вопросы есть?

— Нет.

— В таком случае я вас спрошу. Какой вы видите свою дальнейшую жизнь?

Тимошин подумал, пятернёй зачесал свои редкие волосы на затылок и ответил:

— Вопрос серьёзный, и, честно, я не знаю. Пока плыву по течению. Карьера, бывшая жена, квартира и небольшое подсобное хозяйство в пригороде Новороссийска — всё это осталось где‑то далеко. Я и на уговоры Скокова поддался только по той причине, что считал, будто жизнь моя закончилась и просветов в ней больше не будет. Думал, что в вашем отряде мне придёт скорый конец, но прошло время, я всё пережил и теперь нахожусь на распутье. Появились деньги, но потратить их нельзя. Стал капитаном ещё крепкого корабля, но море — это только работа. Под рукой сотни готовых выполнять мои распоряжения людей, конечно, в большинстве своём подростков, но всё же подчинённых, а гордости оттого, что приподнялся, почему‑то нет. Сейчас я не планирую свою жизнь и о будущем стараюсь не думать, и если такой мой ответ вас устроит, то он именно таков.

— Ответ меня устраивает, и я хочу сделать вам кое‑какое предложение.

— От которого я не смогу отказаться? — усмехнулся он.

— Что, Сицилия навеяла? — Я кивнул на окно.

— Вроде того…

— В сторону шутки и ближе к делу. У меня есть задумка создать на острове не просто базу, которая послужит нам временным пристанищем, а настоящий прибрежный укрепрайон со всей положенной инфраструктурой, который мог бы принять на отдых и лёгкий ремонт полноценную боевую эскадру. Вам в этом плане отводится роль главного коменданта всей В МБ.

Капитан насторожился, искоса посмотрел на меня, убедился, что я над ним не смеюсь, и произнёс:

— Предложение заманчивое, вот только вы понимаете, чего хотите достичь?

— Понимаю и повторяю: пока это всего лишь задумка, которая при нашем упорстве и целеустремленности может со временем из мечты превратиться в реальность. Никто не говорит, что за полгода из ничего вы должны сделать что‑то. Здесь слишком много факторов, которые на этот план могут повлиять. Как будут развиваться военные действия на Чёрном море? Неизвестно. Сколько кораблей Альянса станут нас искать и как быстро они найдут эту базу? Только предположения. Насколько удачными будут наши рейды против средиземноморцев и получим ли мы с этого трофеи? Многое зависит от случая и удачи. Когда закончится война между Конфедерацией и Альянсом? Какими будут условия мира? Что ждёт нас дальше? Вопросов много, а с ответами туго. Поэтому я и говорю о предварительном плане и о том, что нужен человек, который будет об этом деле думать всерьёз.

— То есть вам нужен кто‑то, кто станет всем руководить, прикидывать объёмы строительства, считать рабочие руки и точно знать, какое нам необходимо оборудование для организации полноценной базы?

— Именно.

— И вы думаете, я справлюсь с подобным делом?

— А больше некому. Осмотритесь. Вокруг вас сплошь воины, подростки, бывшие пленники и некоторое количество моряков Альянса, которым можно доверять только тогда, когда они под наблюдением и охраной. Так что никого лучше вас на эту должность не найти, по крайней мере пока. Вы хороший инженер, неплохой моряк, разбираетесь в строительстве и за то время, что находитесь на берегу, смогли неплохо организовать здесь все работы. Соглашайтесь, Антон Антонович.

— Ну, вы могли бы и приказать…

— Приказ — это одно, а принципиальное согласие — совершенно иное. Я не должен указывать вам, что вы должны сделать для того, чтобы развалины за окном превратились в порт. Для того чтобы контролировать вас в каждой мелочи, у меня попросту не будет времени, а значит, вы должны стать здесь хозяином и на всё смотреть именно с этой точки зрения, с хозяйской.

— Подумать можно?

— Разумеется. Есть моя думка, есть ваша, через неделю мы вновь встретимся, обсудим наши мысли и окончательно решим, осуществима эта идея или нет. Если да, то вы представляете список того, что вам необходимо. А затем вместе с другими командирами мы составим ещё один список, где это можно достать. Дальше чистая работа: поход, разведка на местности, налёт, мародёрка и доставка добычи на базу.

Озадаченный Тимошин встал, ссутулился, кинул на меня ещё один косой взгляд и спросил:

— Я могу идти?

— Да, идите.

Будущий начальник порта Поццалло покинул комнату, а я, присев на широкий пластиковый подоконник, закурил первую за сутки папироску и пыхнул дымком. Никотин слегка закружил голову, и в это время появилась Лида Белая: один из командиров нашего отряда, хороший боец, красивая женщина, моя любовница и человек, мнением которого я весьма дорожил. Лида была одета в линялый чёрный комбинезон в обтяжку, шикарные светлые волосы собраны в тугой пучок на затылке, на губах лёгкая улыбочка, походка расслабленная, и кажется, что она не идёт, а подобно воде перетекает из положения в положение. Хм! Не в первый уже раз поймал себя на мысли, что она напоминает мне кого‑то из хищников рода кошачьих, может быть, тигрицу или рысь, такая же плавная, такая же гладкая и такая же смертельно опасная.

Подвинув к окну кресло, в котором сидел Тимошин, женщина присела рядом, взяла в свои тёплые руки мою левую ладонь, откинулась на спину и поинтересовалась:

— Чем это ты нашего главного строителя озаботил?

— Всё тем же, строительством.

— А меня чего вызывал? По службе или соскучился?

— По службе, милая. Для отдыха — ночь, а день для работы. Хочу узнать, как дела у наших юных солдат. Готова отчитаться?

— Тебе нужен полный расклад?

— Желательно.

— Ну что же… — Она помедлила. — На сегодняшнее число на базе семьсот двадцать два подростка и двадцать семь взрослых, которые находились вместе с ними. Старшее поколение — все сплошь работяги, и их должны были высадить на Крите. Что касается молодёжи, то на военный путь встали двести сорок два человека, возраст — от двенадцати до четырнадцати лет. Остальные или слишком малы, или по физическим кондициям не подходят. Все они под руководством Тимошина по мере своих сил вместе с пленниками и взрослыми разбирают развалины порта и вдоль береговой черты роют окопы.

— Насчёт Тимошина и его контингента всё ясно. Меня интересуют бойцы и как идут тренировки.

— Мотивация у подростков хорошая. Тренировки идут согласно планам и графикам, и если ты ими интересуешься, то могу представить копии. Они тебе нужны?

— Да, принеси вечером, а пока скажи: через месяц они будут готовы к настоящим боевым действиям?

Лида удивлённо посмотрела на меня, и в этот момент выражение её лица почти полностью копировало удивлённую мимику Тимошина. Она недоверчиво хмыкнула и спросила:

— Ты хочешь задействовать их в серьёзной операции?

— Есть такая мысль.

— Рано. Полсотни стволов из самых старших ещё смогут поучаствовать в деле, но не больше.

— Ну, пятьдесят автоматов в помощь даже на второстепенном направлении уже немало.

— Что ты задумал? — Женщина явно встревожилась и сильнее сжала мою руку.

— Не переживай, — успокоил я Лиду, — ничего серьёзного.

— И всё же?

— Налёт на один из городов Альянса, и произойдёт это первого октября, в тот самый день, когда вражеские адмиралы и генералы соберутся на большой Военный совет.

— Надеюсь, ты не Фамагусту штурмовать собрался?

— Я не камикадзе, милая. Мне хочется выжить и сохранить своё здоровье, и нет никакого желания уничтожить врага ценой своей собственной жизни. Не тот сейчас случай, так что выберем цель достойную, но такую, которую отработать сможем. Пока есть пять вариантов: Ираклион, Ретимнон, Измир, Анталья и Мерса‑Матрух. Окончательно я ещё не определился, и это мы будем решать несколько позже. Благо времени целый месяц впереди.

За разговором я не заметил, как истлела папироса, и, выкинув бумажную гильзу за окно, обернулся к женщине, подмигнул ей: мол, не переживай, прорвёмся. Так и не выпустив мою руку, она встала, прижалась ко мне и потёрлась носиком о мою щёку. Затем, на какое‑то время замерев без движения, сказала:

— Знаешь, до встречи с тобой мне на всё было наплевать. Я считала, что никогда никого не полюблю, а к мужикам относилась только как к товарищам по работе, не более того. Потом появился ты, и я как‑то отогрелась, привыкла к тебе и впервые захотела быть не воином, а самой обычной женщиной, которую любят и уважают.

— Так ведь это хорошо.

— Конечно, да только тяжело за другого человека душой болеть. Ты в поход ушёл, а я себе места не находила, всё думала, что у вас и как.

— Успокойся, — я погладил её по голове, — мы вернулись, у нас всё хорошо, и целый месяц будем вместе.

— Что значит — месяц? — Она посмотрела мне в глаза. — Ты собираешься и в следующий поход без меня уйти?

— Да, — раскрывая свои планы, выдавил я, — без тебя. Кто‑то должен с небольшим отрядом находиться на базе, и я решил, что ты с этим справишься лучше всех других командиров.

Лида хотела что‑то сказать, и, скорее всего, её слова должны были быть гневной речью, которую мне пришлось бы выслушать, но, на моё счастье, заработала рация и голос одного из наёмников сказал:

— Патруль‑1 вызывает базу! Патруль‑1 вызывает базу!

Настроенные на эту волну радиоприёмники были в четырёх местах. Один у Лиды, но свой она оставила вместе с рюкзачком на входе в штаб. Второй — на «Ветрогоне». Третий у Тимошина. Четвёртый у меня. По всем нашим внутренним правилам патрулю должна была ответить Лида, но сейчас она явно не была настроена на служебный лад, и на связь с патрулём пришлось выйти мне:

— База на связи! Патруль‑1, что у вас?

— Мы у рыбаков. Местный староста и один из лесных вождей желают переговорить с начальством.

— Ведите их в лагерь.

— Понял, проводить гостей в лагерь.

Через полчаса, похожие один на другого как родные братья, передо мной сидели два седых старика. Одного я уже знал — это рыбацкий староста Анджело Кастелли, а второй оказался вождём племенного союза провинции Рагуза и представился как Адриано Патти. Данная встреча не являлась сюрпризом, и меня удивляло только одно: почему сицилийцы так долго с ней тянули. Про то, что эскадра собирается остановиться в Поццалло надолго, местным рыбакам, а через них и всем остальным их сородичам было объявлено сразу, и то, что у меня есть потребность пообщаться с вождями крупных племён, я тоже не скрывал.

Мы расположились следующим образом: с одной стороны Кастелли и Патти, посредине Антонио Праска и Тедди Аргайл, за ними — Лихой, а с другой стороны я. Разговор начался, как принято на Сицилии, с витиеватых приветствий и каких‑то дурацких расспросов про семью, детей, родственников и здоровье. Можно подумать, их это интересует. Лично мне совершенно без разницы, как поживает семья вождя Патти, и пустословие я переношу с трудом. Однако со своим уставом в чужой монастырь не лезут, и я был терпелив, потратил полчаса на никчёмный разговор и только после этого перешёл к делу.

— Уважаемый староста Кастелли, — я прижал к сердцу правую ладонь, — мы благодарны вам за то, что вы дозволили нам остановиться на ваших землях.

Старик раздулся от гордости, словно у него был выбор — разрешить нам остановиться на развалинах порта или нет. Полуприкрыв веки, он снисходительно кивнул:

— Люди должны помогать друг другу.

— Само собой, — согласился я и, не отнимая руки от груди, повернулся ко второму гостю: — Кроме того, я рад знакомству с уважаемым вождём провинции Рагуза доном Патти. Думаю, такой важный человек не проделает дальний путь ради простой беседы и наверняка он принёс нам некие серьёзные предложения о сотрудничестве и торговле, ведь жителям благословенной Сицилии есть что предложить, а у нас есть то, что заинтересует их. Так ли это?

Патти улыбнулся, огладил гладко выбритый подбородок и одобрительно покивал на мои слова:

— Всё это так и в то же время не совсем так, господин Мечников. Мы не дикари, как вам может показаться на первый взгляд, и мы знаем, что вы не просто так остановились в Поццалло. Вы воин, и ваша эскадра сражается против Средиземноморского Альянса, который нам глубоко несимпатичен.

— Вы знаете про Средиземноморский Альянс?

— Да, знаем. Пару лет назад прибывшие с Кипра корабли побывали на военно‑морской базе в Августе. Десантники Альянса искали оружие и корабли, но там ничего не оказалось, и тогда они атаковали несколько близлежащих поселений, которые полностью разграбили, а жителей увели на свои суда. Затем то же самое повторилось в Сиракузах и Ното‑Марине. Сначала мы думали, что вы тоже из Альянса, но наш родственник вождь Фредди Висконти из Портопало утверждал, что ваш отряд сам по себе и нам не следует ждать от вас зла. Вожди решили не торопиться, и мы оценили вашу мирную позицию по отношению к рыбакам Поццалло. Всё это время наши разведчики присматривались к вам, и, не стану скрывать, некоторые горячие головы из молодёжи наших племён хотели воспользоваться тем, что фрегат с большинством бойцов ушёл в море, и предлагали напасть на ваш лагерь…

— Для нападения были причины или это обычная горячность?

— Повод был, так как ваши люди, два десятка подростков, покинувших Поццалло в первый день вашего прибытия, совершили нападение на поселение вблизи развалин городка Росолини.

— Были жертвы?

— Они убили трёх человек, забрали всё огнестрельное оружие, какое только нашли, взяли с собой немного продовольствия, одежду, обувь и направились в сторону провинции Катания.

— Это на север?

— На север. — Патти согласно кивнул.

— Их догнали?

— Нет. Наши лучшие воины гнались за ними десять дней, прошли больше ста пятидесяти километров по прямой и догнать этих мальчишек не смогли. Сейчас мы знаем, что они изгнанники, и претензий по этому печальному случаю к вам не имеем.

Вот оно, значит, как. Два десятка украинских хлопчиков таких дел натворили, что целое племенное сообщество на уши поставили. Да‑а‑а, а что с ними дальше будет и куда их судьба занесёт, даже предположить трудно. Парни лихие, с юности в крови запачкались, и теперь им только одна дорога — на разбойную тропу. Впрочем, судьба юных пиратов меня не сильно волновала, и пора было переводить наш разговор с Патти в деловое русло.

— Значит, претензий ко мне нет? — уточнил я у вождя.

— Между нами мир. — Патти вновь огладил свой подбородок и посмотрел на деревенского старосту: — Анджело, нам с господином Мечниковым необходимо переговорить наедине.

— Да‑да.

Несмотря на преклонные года, Кастелли вскочил с места как молодой и быстро вышел из комнаты.

Мы с Патти переглянулись, мгновение померялись взглядами, затем он зыркнул на переводчиков и на Лихого и вновь сосредоточил своё внимание на мне:

— Итак, что вам нужно и что вы можете предложить?

— Нам необходимо продовольствие: мука, мясо, рыба, сыр, овощи и фрукты. Взамен мы предлагаем порох, взрывчатку, дизельное топливо, одежду и некоторое количество патронов к автоматическим винтовкам М‑16. Устраивает?

— А расценки?

— Договорные за каждую партию товара. Мешок муки пойдёт за десять патронов или десять литров солярки. Сто кило солёного мяса за пять патронов или сто граммов тротила. Двадцать килограммов сыра — за два патрона или одни новые армейские брюки. Примерно так, а по факту будем смотреть на качество продукции и уже от этого назначать цену.

Вождь прищурил правый глаз и сказал то, ради чего и остался со мной наедине:

— Какая моя доля?

— Пять процентов от всего.

К моему удивлению, спорить Патти не стал — с размером отступных в его собственный карман согласился сразу, и на этом первая встреча с вождём была окончена. Местная власть покинула наш лагерь, а я, проводив вождя и старосту, подумал о том, что остров Сицилия — место для нас новое, а порядки здесь точно такие же, как и везде, и природу человека не переделала даже чума. Каждый имеет желание отжать что‑то лично для себя и близких людей, и для нас это хорошо, поскольку договариваться и торговать гораздо спокойней и выгодней, чем воевать.

Я вернулся в штаб. Большая часть дня ещё впереди, и предстоят разговоры с Кумом, Игначом, Скоковым и Крепышом. Для каждого командира у меня есть работа, и уже к вечеру делами и заданиями будут нагружены все.

Глава 15. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 30.09.2064

Для Средиземноморья сентябрь, на мой взгляд, наилучшее время года. Жара в пределах тридцати градусов, штормов ещё нет, а море по‑прежнему тёплое и ласковое. На морские трассы Альянса мы не выходили, жили тихо и мирно, благо силы и энергию было куда приложить.

В первую очередь много времени отнимала торговля и контакты с местным населением. Жители провинции Рагуза чуть ли не каждый день привозили в наш лагерь продовольствие, и каждый мелкий деревенский староста желал вести бизнес именно с самым главным. Так что поначалу мне приходилось лично заниматься бартерными сделками, и на это я потратил неделю своей жизни.

Дальше всё наладилось само собой, цены стали более или менее фиксированными, и с этим справлялся дежурный по отряду. Приходит очередной маленький караван, и на блокпост, который силами наших молодёжных стройбригад соорудили на окраине порта, выдвигается отрядный сержант. Он всё проверяет, сверяется с уже имеющимся прейскурантом, договаривается с продавцами и производит обмен. В общем, торговля с местными гражданами стала обычной рутиной.

Второй вопрос — конечно же обустройство постоянной базы и строительство укрепрайона в Поццалло. Тимошин всё же согласился стать береговым комендантом и главным строителем, посидел, подумал и выдал список того, что ему необходимо для продолжения работ в порту. Список был «скромным», всего на три листа, и включал в себя только полторы сотни пунктов. Такого рвения от вечно тихого и неприметного человека я не ожидал, но придраться было не к чему, так как всё, что Тимошин указал, действительно было необходимо.

Требовались квалифицированные рабочие, техника, стройматериалы, оборудование, артиллерийские установки, мины, топливные резервуары и многое другое. Вроде бы и порт небольшой, а трудов в его развитие необходимо вложить столько, что я чуть было не смалодушничал и не отыграл всё обратно, но сдержался и решил, что впереди зима, хотя и южная, а значит, время для береговых забот найдётся. Пока же я мог только обещать нашему коменданту, что из вражеского города, который подвергнется нашему осеннему нападению, мы прихватим всё, что только возможно, и он, как капитан БДК, сможет проконтролировать это лично.

Вроде бы основные вопросы решены. Однако не тут‑то было. Под моим началом более тысячи человек, и проблем никогда не убавляется. Например, остро встал женский вопрос, про который я, как имеющий регулярную половую жизнь, просто забыл. Когда мы в море, всё понятно, бойцы так выматываются, что противоположный пол вспоминают редко, а вот когда они сходят на берег, то желают полноценного отдыха, и не просто выпить да на пляже поваляться, но и с девушками позажигать.

Что делать? Такой вопрос я поставил перед своими ближайшими соратниками на экстренном собрании и получил ответ в стиле настоящих пиратов. Необходимо снарядить экспедицию куда‑нибудь в другие районы Сицилии, захватить крупное поселение и изъять из него всё привлекательное женское население. Других вариантов не было, поскольку в провинции Рагуза, где мы остановились на стоянку, шалить нельзя, а борделей или рынка рабов поблизости не наблюдалось. Поставил этот вопрос на голосование. Все за и никого против, а раз так, то начинаем работу.

14 сентября «Ветрогон» под командованием своего капитана, который возглавил экспедицию, вышел в море, но направился не вдоль берегов Сицилии, а к острову Мальта. Несколько часов фрегат полным ходом шёл на юг, и вскоре сотня десантников высадилась на берег, про который было известно, что народ здесь одичал, государства не имеется, а местные жители спокойны и не воинственны. Для нашего отряда это был идеальный вариант.

Прочесав примерно треть островной территории и не понеся потерь, наши воины разграбили четыре крупных посёлка. Серьёзных боестолкновений не случилось, местные мужички сопротивления практически не оказывали. С трофеями было негусто, три года назад на Мальте побывали морпехи Альянса, зато женщины, которые являлись приоритетной целью, имелись в достатке, и выбор был неплохой. Набег продолжался ровно сорок три часа. Десант вернулся на фрегат без потерь и вместе с двумя сотнями местных красавиц отправился обратно в Поццалло.

На базе пленниц уже ждали. Для них были построены жилые деревянные бараки‑времянки, и, учитывая, что за минувшие десятилетия мальтийцы изрядно одичали, на жилищные условия никто из женщин не жаловался. Впрочем, они ни на что не жаловались. Слёз, бунтов, голодовок, криков и стенаний по оставленной родине не наблюдалось ни у кого, и всё пошло своим чередом. Конечно, конфликты и всяческие неприятности вроде разборок между воинами за баб имели место, но всё это самые обычные житейские неурядицы, которые разрешались командирами подразделений без моего непосредственного вмешательства.

Очередная проблема была решена, мы всё больше обживались на одном месте и готовились к новому походу в пределы Альянса, который по предварительным планам предполагалось начать 27 сентября. В нём должны были принять участие оба наших боевых корабля, полторы сотни испытанных десантников, пятьдесят подростков и двести сицилийских воинов, с подачи и благословения местных вождей решивших поискать добычи у своих более продвинутых в техническом отношении соседей. Никто из командиров отряда, и я в том числе, против участия горячих сицилийских парней в нашем предприятии не возражал, поскольку в таком деле, как захват крупной вражеской базы, дополнительные стволы в любом случае пригодятся.

Главной целью набега был выбран город Ретимнон, второе по значимости поселение на острове Крит. Первоначально задумывался налёт на Ираклион, но для этого у нас не хватало ни сил, ни средств, так что решили быть скромнее и выбрали не основную базу Критской оперативной эскадры, а вспомогательную.

Это должна быть чрезвычайно дерзкая и лихая операция. Она в очередной раз покажет врагам нашей страны, что и у себя дома они не в безопасности, и, кроме того, что немаловажно, принесёт нам выгоду и ценные трофеи. Уж про что, а про то, что с нашей помощью адмирал Папастратос‑старший заполучил богатства замка Эливит, ни я, ни мои воины не забыли, и о том, что в Ретимноне находится одна из вилл местного правителя, мы знали. Неизвестно, как дальше пойдут наши дела на Средиземном море, а золото и брюлики в возрождающемся после Эпохи Хаоса мире — реальная ценность, за которую можно получить многое.

Наступило 26 сентября. Корабли и люди готовы к походу. На следующий день был назначен выход в море, но в 22.00 пришла шифровка из Краснодара:

«Капитану ОДР при ГБ Мечникову.

25 сентября сего года Средиземноморский Альянс обратился к правительству Кубанской Конфедерации с просьбой о временном перемирии для проведения мирных переговоров. В связи с этим диктатор приказал до особых распоряжений или прямых актов агрессии со стороны противника все военные действия приостановить.

Полковник ОДР при ГБ Ерёменко».

Приказ есть приказ, и пришлось всё отыгрывать обратно. Ладно, наши воины и моряки понимают, что не всё зависит от меня и других командиров отряда, и теперь, когда рядом с ними женщины, в море не торопятся. Однако помимо них имелся сегмент из сицилийских добровольцев, которых задержка похода сильно расстроила. Впрочем, человеческий язык они понимали, так что пошумели, выпили, потрясли своими лупарами и немногочисленными автоматическими винтовками и на время успокоились.

Нам оставалось только ждать, чем закончатся переговоры между Конфедерацией и Альянсом, и быть наготове. В томительном ожидании прошло четыре дня, и наконец вчера вечером была получена ещё одна шифрограмма из Краснодара:

«Капитану ОДР при ГБ Мечникову.

Переговоры между представителями Средиземноморского Альянса и правительством Кубанской Конфедерации потерпели неудачу. Противная сторона имела наглость выдвинуть нам ультиматум, который был отвергнут в самой категоричной форме. Война продолжается, и отряду капитана Мечникова предписывается всеми силами и средствами обрушиться на врага и уничтожать его без всякой жалости. Проведение и планирование каждой операции по‑прежнему находится в ведении командира соединения, но ОДР рекомендует наносить удары как можно более жёстко и пленных не брать.

Полковник ОДР при ГБ Ерёменко».

Вот это другой разговор, вот это я понимаю. Задача: гасить всех без жалости и не оглядываться ни на какие правила ведения войны. Этих правил и так‑то немного, но всё равно порой приходилось учитывать мнение далёких столичных начальников и не сообщать наверх о делах, про которые им знать не следовало. Мало ли что, вдруг война закончится на равных и всплывёт вопрос о военных преступниках? Конечно, меня вряд ли выдадут. Но прятаться и жить на нелегальном положении желания не было.

Итак, у меня на руках приказ, который вновь отпускает нас на волю, а значит, готовьтесь, средиземноморцы, к большим проблемам. Вскоре мы придём за вашими жизнями и неправедно нажитыми богатствами.

Впрочем, поход начинается только завтра утром, а сегодня идут последние приготовления, загрузка десантных отрядов и военный совет с окончательными решениями по налёту на Ретимнон. На совещание собрались все командиры отряда, наши переводчики, а также два местных боевых вождя, смахивающие на кабанчиков, полноватые, но тем не менее весьма подвижные и мускулистые крепыши лет около тридцати. Присутствующие сидели за столом, а я стоял у древней карты западной части острова Крит, которая висела на стене. Все молчали, с интересом смотрели на меня и на карту, ожидая моих слов, и я, видя, что командиры готовы принимать информацию, начал:

— Перед вами остров Крит, бухта Альмирос и город Ретимнон, на данный момент вторая основная база Альянса на этом острове. Завтра мы выступаем в поход, и в ночь с третьего на четвёртое сентября атакуем эту опорную вражескую базу. Несколько дней назад мы уже обговаривали наши действия во время набега, но уточним всё ещё раз. Возражений нет?

— Нет.

— Да, лишний раз обсудить набег не помешает.

— Тогда начнём с того, что снова рассмотрим город. По сведениям, которые получены от пленных моряков Альянса, от старого Ретимнона мало что уцелело, а что осталось, разбирается рабами для постройки новых сооружений. Основа всего — порт. Он практически восстановлен, и от него в гору идут три прямые улицы, которые можно разделить по назначению. Левая — это казармы и военные склады. Центральная отведена под магазины, лавочки, дешёвые бордели и питейные заведения. Правая предназначена для рабов и вольнонаёмных строителей из киприотов. Длина улиц около трёхсот пятидесяти метров, за ними располагаются складские помещения Критской оперативной группы, автопарк машин и бронетехники. Ещё дальше находится вилла адмирала Папастратоса‑старшего, который на своём новом флагмане, эсминце типа «Арли Берк», должен сегодня отправиться на Кипр. Примерные схемы городка у всех есть?

— Да.

— Получили.

— С закрытыми глазами эту схему вспомним.

— Это хорошо, что с закрытыми глазами, поскольку будет нужна быстрота и согласованность всех наших действий. В Ретимноне находится от трёх до пяти небольших корветов, бывших тральщиков и минных заградителей греческих ВМС. Кроме них там же стоят несколько транспортов и как минимум пара кораблей снабжения. Это что касается флота, а помимо кораблей там же должны находиться рота морской пехоты, батальон материально‑технического обеспечения, рота охраны и две гаубичные батареи. В общей сложности против нас будет около семисот вражеских солдат и моряков, восемь тяжёлых орудий и несколько бронетранспортёров. К сожалению, точных данных о вражеских силах нет, и мы рискуем. Но я уверен, что наши наглость и нахальство смогут дать нам преимущество над противником и цели налёта будут достигнуты.

— Всё верно, — отозвался на мои слова Скоков. — Вот только я думаю, что в Ретимноне и наёмники должны быть.

— А я считаю, что нет, — парировал я и уже не в первый раз привёл один и тот же аргумент: — После того, что 14‑й полк натворил на Родосе, адмирал не может довериться наёмникам. К тому же на «Симпсоне» были найдены копии некоторых приказов Игнасио Каннингема, и в одном из них упоминалось, что Папастратосу временно запрещено производить поднаём бойцов.

— В том‑то и дело, что временно.

— Оставим эту тему, Максим Сергеич. Высадимся на берег, там и посмотрим, как оно и что во владениях критского адмирала. — Капитан фрегата согласно кивнул, и я продолжил: — Как лучше провести налёт на Ретимнон? Мы с вами над этим голову не один день ломали, и вывод наших размышлений таков, что атаковать вражескую базу с моря губительно, так как охрана порта всегда настороже и две гаубичные батареи, на которых должны постоянно находиться дежурные артиллерийские расчёты, утопят наши корабли ещё на входе. Конечно, мы можем напялить на себя личину дружественных судов из другой оперативной группы, но наши сигналы и коды устарели как минимум на месяц, и это чрезвычайный риск. Поэтому наилучшим вариантом остаётся высадка десанта на пляж в районе деревеньки Герару. Затем все силы отряда собираются в кулак, совершают ночной десятикилометровый марш‑бросок к Ретимнону, проводят разведку, снимают часовых и около трёх часов утра атакуют базу. Кто и за что отвечает, помните?

— Разумеется, — за всех ответил Кум.

— Тогда излагай.

— С двадцатью десантниками захватываю радиоцентр и штаб, и моя задача не допустить того, чтобы Ретимнон смог вызвать на помощь войска из Ираклиона.

— С тобой понятно, — усмехнулся я, — теперь насчёт остальных. Игнач?

— Со мной сотня сицилийцев вождя Томмазо Кальвари и сотня наших бойцов. Иду передовой группой, провожу разведку, мои пластуны снимают часовых, а после этого я всеми силами атакую порт и артбатареи. Моя цель — захватить гаубицы, и на помощь остальным группам прихожу только после того, как порт и корабли будут под нашим полным контролем.

— Верно. Крепыш? — вопросительный кивок следующему командиру.

— В моей группе вся молодёжь, сотня сицилийцев вождя Марио Грацци и десять десантников. Наша задача захватить автопарк, блокировать казармы, сковать силы противника и продержаться до подхода бойцов Игнача. На рожон лезть не станем, займём ключевые точки вокруг пункта дислокации воинских частей противника и будем отстреливать всех, кто попробует выбраться за пределы казарм.

— Всё правильно. Майор Скоков?

— Высаживаю десант и с половинными экипажами ложусь в дрейф. Жду информацию от штурмовых подразделений и слежу за тем, чтобы из порта ни один кораблик не выбрался. Дальше по обстоятельствам. Если операция идёт по плану, швартуюсь к причалам и участвую в трофейной комиссии. Если же дела десанта пойдут плохо, остаюсь на месте и прикрываю эвакуацию десантных партий.

— Отлично. Раз все свои манёвры знают, я повторю свою задачу. Со мной двадцать моряков и двадцать десантников, и моя группа должна захватить виллу Папастратоса‑старшего, где он просто обязан хранить часть своей казны.

— А если там нет никакой казны?

Вопрос задала Лида Белая, которая в походе не участвовала, оставалась на берегу, и таким положением дел была крайне недовольна.

— Ну, нет — и не надо. В Ретимноне и помимо богатств виллы есть что взять, хотя я думаю, что золото на вилле адмирала имеется, а иначе бы он не держал там целую роту морпехов. Логично?

При упоминании казны Папастратоса лица камрадов и сицилийских вождей разгладились, они заулыбались и поддержали меня:

— Правильно.

— Да.

— В любом случае золото на вилле есть.

Приподняв руку, я унял веселье командиров и сказал:

— До богатств надо ещё добраться, так что придётся изрядно потрудиться и всего за несколько часов захватить всю вражескую базу. Я уже говорил и повторю ещё раз. На начальном этапе операции необходима концентрация всех сил в кулаке. Высадились, разбились по отрядам и, не теряя бойцов, выдвинулись на исходные позиции. Пластуны расчищают проход, и группы переходят в атаку. Дальше всё зависит от вас: не стойте на месте, не ждите помощи или приказов, не зарывайтесь в землю и не отдавайте инициативу в руки противника. Нам нет нужды после захвата базы удерживать её. Мы придём в ночь и в следующую ночь уже обязаны уйти. В любом случае кто‑то из солдат Альянса сбежит и доберётся до Ираклиона, а там силы приличные и скоростные корабли имеются. Поэтому наше преимущество в быстроте, неожиданности и смелости действий.

— То есть, если противник не будет уничтожен, а отступит за пределы базы, это нормально? — через переводчика уточнил вождь Томмазо Кальвари.

— Именно так, и, если вражеские солдаты побегут в глубь острова, гнаться за ними не надо. Нам нужны одни сутки, а за это время беглецы не смогут организоваться и провести серьёзную контратаку. Ну а если они на неё всё же решатся, то нам найдётся чем их встретить.

Кальвари оглянулся на второго вождя, на одном из местных диалектов сицилийцы перекинулись парой фраз, и он спросил:

— Как будем делить добычу?

Услышав уже набивший оскомину вопрос, который вождь повторял каждый день по нескольку раз, все командиры нашего отряда вновь заулыбались. Вот что за человек? Одно и то же спрашивает! Ведь понимает, что всё неизменно, но раз за разом интересуется делёжкой хабара. Ещё ничего не добыли, а он уже подсчёт ведёт.

— Пятая часть вам, и четыре пятых за нами, корабли в договор не входят и в любом случае остаются за нашей эскадрой. Однако хочу напомнить, условия договора с вашими вождями таковы, что за трусость, бегство с поля боя и неподчинение приказам ваша доля режется наполовину.

Военный вождь удовлетворённо кивнул и замолчал, и следующий вопрос задал Тимошин:

— Приоритеты по трофеям остаются неизменными?

— Точно так, ничего не меняется. Корабли, рабы, строительная техника, любое рабочее оборудование, дизель‑генераторы, топливо, батареи, аккумуляторы и одежда. Всё это интересуют нас, как и прежде, в первую очередь. Не переживайте, Антон Антонович, если дело выгорит, будет всё, и доволен останется каждый командир нашего отряда.

— Хотелось бы, чтобы так всё и было…

— Ещё вопросы есть?

В ответ молчание.

— Раз вопросов нет, значит, все свободны. На отдых и последние приготовления вам остаётся десять часов, выход кораблей — в пять, а на борту всем быть в четыре.

Офицеры и военные вожди покинули штаб, и в комнате остался только я и Лихой. Сев за стол, я снова посмотрел на карту. В очередной раз по пунктикам прошёлся по всему списку наших действий в походе и удовлетворённо хмыкнул. Отряд готов, люди горят предстоящим делом, и теперь их даже приказ свыше, если таковой вдруг поступит, не остановит. Отлично!

Глава 16. Средиземноморский Альянс. Остров Крит. Ретимнон. 4.10.2064

Ночь. Лёгкий ненавязчивый шум осеннего леса. Небольшая поляна посреди заросших кустарником и деревьями развалин, и на ней почти четыреста воинов, ждущих сигнала от наших разведчиков, которые ушли вперёд. В просветах между стволами кедров и молодых дубков можно видеть усыпанное яркими крупными южными звёздами чёрное бархатистое небо. На душе так легко и свободно, что это даже странно, и я не понимаю причин подобного своего состояния. Скоро в бой, а вместо волнения — покой. Может быть, это оттого, что я привык к войне, стрельбе, взрывам, крови и потере близких людей? Нет, вряд ли. Окончательно привыкнуть к войне я так и не смог. Отстраняться от неё, воспринимать её как что‑то временное и преходящее — это научился, а сжиться с ней так и не сумел.

— Всё как в юности, да, Мечник? — раздался позади меня тихий голос Кума.

— В смысле? — не оборачиваясь, переспросил я.

— Ну, лес, ночь, горы, развалины. Мне всё это Кавказ и службу в гвардии напоминает.

— Действительно, всё как в дни нашей юности, — согласился я. — За плечами РД, поверх горки разгрузка с боекомплектом, а в руках автомат.

— Вот и я о том же. — Кум встал рядом и вгляделся в ту сторону, куда ушли пластуны. — Что‑то долго от Игнача ни слуху ни духу, и рация молчит. Как бы не случилось чего…

— Не беспокойся. — Где‑то неподалеку был Лихой, который сопровождал разведку, и я его чувствовал. Пёс дышал ровно и был спокоен, а значит, у пластунов всё в порядке. — Игнач уже на подходе.

Командир БЧ‑4 промолчал, только бросил на меня быстрый взгляд и снова отвернулся. Не понимает камрад, отчего иногда я знаю что‑то, чего знать вроде бы не должен. Конечно, о разумности Лихого он в курсе, поскольку принимал участие в походе на Калмыкию. Однако кроме меня пёс ни с кем не общается, так что всеми остальными членами нашего отряда он воспринимается как дрессированная собака, умное и полезное животное. Меня это устраивает, и никому, даже самым близким людям, о том, что пёс далеко не так прост, как кажется, я говорить не собираюсь. Кому надо, тот в курсе, а лишними мыслями забивать головы боевых товарищей незачем.

Ладно, думки прочь, пора сосредоточиться на деле, тем более что Игнач появился. Мягким скользящим шагом казак быстро прошёл от опушки. Он остановился напротив нас с Кумом, дождался Крепыша, который подбежал к нам, и начал доклад:

— Дорога чистая. Были три боевых дозора с пулемётами — один на дороге и два чуть в стороне. Местные бойцы расслаблены настолько, что на постах спали. Всех взяли в ножи, так что вперёд можно идти спокойно. Мои парни уже на окраине базы, там тишь да гладь, все отдыхают и беды не чуют. Единственное место, где наблюдается движение, — это порт. Там горит свет, работают дизели и часовые не спят. В общем, если где и будут серьёзные проблемы, то только там.

— Отлично поработал, братка. Только почему рацию отключил?

— На центральном посту был радиосканер. Не знаю, рабочий или нет, но я поостерёгся. Мало ли, вдруг и в местном штабе такой прибор имеется.

— Правильно. Кого‑то допросил?

— Старшего на посту, капрала. Знает он немного, но кое‑чего полезного сообщил. На базе всё без изменений, и за текущий месяц никаких перетасовок подразделений и кораблей не было. Можно работать по плану, и есть только одно, что из него выбивается.

— Что?

— Сын адмирала, бывший полковник Папастратос, сейчас на вилле отца отдыхает. Как бы с охраной осложнений не было. Может, стоит твой отряд усилить?

— Нет, усиления не требуется, и то, что здесь один из сынов местного хозяина, совсем не значит, что охрана должна бдить в усиленном режиме. — Приподняв левую руку, я посмотрел на хронометр: — Сейчас два часа пять минут. Медлить не будем, так что, други мои, начинаем работу. Постарайтесь вначале не шуметь и по возможности обходиться глушителями и ножами. Как поняли?

— Ясно.

— Понятно.

— Сделаем всё как надо.

— Давите любое сопротивление и никого не жалейте. Эти падлюки наши родные берега обстреливают, а здесь чувствуют себя спокойно и думают, что на Крите им курорт. Но хрен они угадали! Альянс хотел войны, и он её получит! Ну, за работу! Вперёд!

Штурмовые группы покинули поляну, и каждая направилась к своей цели. Со мной сорок бойцов и присоединившийся к нам на опушке Лихой. Разумный пёс походя потёрся о мою ногу всем своим мощным восьмидесятикилограммовым телом и длинными прыжками унёсся к нашей цели — вилле адмирала Папастратоса.

Мы торопились, но тем не менее шли достаточно тихо. Группа прошла мимо опустевшего блокпоста на дороге, пересекла небольшой ручей и с тыла подошла к четырёхэтажному особняку на окраине Ретимнона. Воины ждали команду, а я разглядывал объект нашей атаки.

Дом окружён полутораметровым кирпичным забором, за ним — хорошо ухоженный парк с цветниками и каменными дорожками, которые ярко освещены электролампами. Всё здесь именно так, как рассказывали пленные средиземноморцы, ранее бывавшие в Ретимноне.

Да, неплохо устроился адмирал, любит комфорт, удобство и красоту. А где же охрана из хвалёных морпехов? Вроде бы их здесь не меньше ста человек должно быть, а пока никого не видно. Как‑то это странно, а может, наоборот, закономерно — расслабились вражеские воины и на службу забили. Впрочем, пора начинать, а что будет дальше, посмотрим.

Я присел на корточки и сделал щелчок пальцами. Ко мне сразу же склонились головы четырёх сержантов, каждый из которых командовал десятком бойцов. Всё обговорено заранее, ещё на борту «Ветрогона», но никто не ожидал, что здесь всё так просто будет, а потому план атаки особняка меняется на ходу.

— Проникаем на территорию, — шепчу я сержантам. — Первый, второй и третий десятки занимаются казармой. Она через сто пятьдесят метров влево, возле основного въезда на территорию. Старшим командиром назначается Колыч. Получится всё тихо сделать — хорошо, а нет — закидывайте здание гранатами и никого не жалейте. Четвёртый десяток со мной. Мы идём в дом. Пошли!

Быстрыми тенями, без лишнего шума воины перемахнули через забор и оказались в парке. Основные силы направились к казарме морпехов и КПП, а я и четвёртый десяток всё так же в сопровождении чуткого Лихого двинулись к особняку.

Парадная дверь — смесь редких пород дерева, стекла и позолоты — распахнута настежь. С того момента, как группа оказалась на территории, прошло всего полторы минуты, а мы уже были внутри. Рядом с дверью дежурка — небольшая каморка пять на три с половиной метра, и в ней первые наши противники — три морских пехотинца из внешней охраны. Враги не спали, но и службу не несли. Они сидели за невысоким столиком и азартно резались в карты. К бою они не были готовы, их оружие покоилось в пирамиде, а мы, напротив, изначально знали, на что идём. В каком‑то недоумении морпехи посмотрели на Лихого, который оскалил клыки, и на стволы автоматов, практически упёршиеся в их тела. Закричать или как‑то иначе поднять тревогу они не успели, наши воины бросились на врагов и стали давить их, как крысят в норе. Несколько человек сплелись в тугой клубок на полу, но вот он рассыпался — морпехи повязаны, их рты забиты кляпами, и, пока не решено, что с ними делать, они будут считаться пленными.

Прошло менее минуты, и внутренний пост обезврежен. Отлаженными двойками и тройками бойцы чётко рассыпались по дому. Разумный пёс вёл их к комнатам, где отдыхали личные телохранители Папастратосов, а мой путь — наверх, туда, где проживают хозяева этого особняка.

Шлёп‑шлёп! Шлёп‑шлёп! — услышал я приближающиеся ко мне по коридору третьего этажа шаги и затаился на лестнице. Пролетела секунда, вторая, третья — и передо мной появился высокий крепкий парень лет двадцати, одетый как и полагается местному бодигарду: светлые брюки, синяя рубашка с коротким рукавом, наплечная кобура и в ней ствол пистолета. Единственное, что не по уставу, — обычные плетёные тапочки на ногах. Скорее всего, телохранитель увидел тени в саду или услышал шум за окном, встревожился и теперь шёл к охранникам.

— Что, милок, расслабился? Про службу забыл? — киваю я на тапочки.

Охранник, никак не ожидавший того, что ему в тело упрётся автомат, моих слов не понял и в полной растерянности послушно посмотрел на свои ноги. Короткий и резкий удар прикладом в челюсть. Хруст! Несколько зубов выпало на лестничную ковровую дорожку, а сам парень в беспамятстве ударился о стену и съехал по ней на пол. Я вынул из кобуры бодигарда поставленный на предохранитель пистолет, одну из многочисленных разновидностей «беретты», и продолжил поиск господина Папастратоса‑младшего.

Широкий, хорошо освещённый коридор. Кругом шикарные ковры, на стенах старинные картины, а между ними статуи, возможно, и античные шедевры. Мне не до красот, я искал адмиральского сына и начал обход спальных помещений.

Приоткрываю одну дверь — никого. Огромная кровать с самым настоящим балдахином заправлена и не тронута. За второй то же самое, а вот за третьей я нашёл того, кто мне и нужен, — разжалованного полковника армии Альянса, бывшего командира 14‑го пехотного наёмного полка Филиппа Папастратоса, который в тиши и покое одного из отцовских особняков переосмысливал свои прошлые ошибки.

Хозяин помещения не спал, и я подловил его в такой момент, что и сам на какой‑то миг растерялся. Откинувшись на спину, бывший полковник сидел на мягкой кушетке. Глаза его были прикрыты, полумрак мягкого ночного освещения легкой тенью накрывал лицо, и он постанывал от удовольствия. Ха! Надо сказать, было от чего, поскольку между его ног расположилась стройная и грудастая негритянка в таком же, как и у вырубленного мной бодигарда, костюмчике. Девка делала своему хозяину минет, работала профессионально, причмокивала и томно виляла задом, а Папастратос постоянно хватался руками за её чёрные кудри и кайфовал. Вот это я зашёл! Чисто по‑мужски неудобно человеку отдых обламывать, но придётся.

— Stand up! — прерывая сексуальный досуг бывшего начальника, выкрикнул я одно из немногих известных мне английских фраз.

Что‑то вскрикнув, сын адмирала резко открыл глаза, увидел меня и задал какой‑то требовательный вопрос. Наверное, он решил, что я один из морских пехотинцев.

— Не понимаю я тебя, полковник. На выход! — Ствол «абакана» качнулся в сторону двери. — Рыпнешься — пристрелю, а будешь хорошим парнем — останешься жить.

Моих слов он не понял, но лицо разглядел и вспомнил. Оказывать сопротивления пленник не стал, а откинул голову своей шлюхи от родных причиндалов, встал, запахнул на груди шёлковый цветастый халат и послушно направился в указанном ему направлении.

За этим мирным поведением Папастратоса я не забыл про негритянку из телохранителей, не расслабился и в тот момент, когда эта баба попыталась броситься на меня с ножом, не прозевал. Она кинулась на меня со спины, а я просто отступил полшага в сторону, и её прыжок завершился на спине хозяина и любовника. Они упали, негритянка запыхтела, постаралась быстро вскочить, а длинное и нескладное тело адмиральского сына нелепо задёргалось под ней на полу. С одной стороны, смешно, а с другой — эта тварь пыталась ведь меня убить.

Сильный удар берцем в висок девки. Что‑то хрустнуло, и с характерными предсмертными хрипами негритянка откатилась в сторону. Следующий удар достался ценному пленнику. Без членовредительства я слегка огладил его по рёбрам, так сказать, для ускорения движения и как аванс перед разговором, который между нами вскоре состоится.

Вместе с пленным, который жалобно стонал и обеими руками держался за ушибленные места своей тушки, мы вышли из спальни, и я передал его на руки двум бойцам. Весь дом уже был очищен: телохранители на первом этаже перебиты, слишком они опасны, слуги на втором повязаны — трудяги ни в чём не виноваты, на третьем кроме Папастратоса и двух бодигардов никого не было, а четвёртый этаж пустовал.

«Пока всё получается как‑то легко и просто, — подумалось мне, — ни стрельбы, ни шумов боя».

И только мелькнула эта мысль, как во дворе виллы, именно там, где находилась казарма морпехов, вспыхнула яростная перестрелка. Секунду назад всё было тихо, а тут целый шквал звуков, не менее полутора десятков взрывов. На миг всё смолкло, и, как будто вторя бою в особняке, послышалась стрельба из городка. Началось! Не получилось базу по‑тихому взять, но наши штурмовые отряды уже в городке. Воины проникли в расположение вражеских позиций, и теперь нас с базы не выкурить, а раз так, то победа всё равно будет за нами.

Соблюдать радиомолчание смысла уже не было, и по своей коротковолновке я начал вызывать отрядных офицеров:

— Говорит Мечник, командирам штурмовых отрядов доложить обстановку!

Несколько секунд никто не отзывался, и вот первый доклад:

— На связи Игнач! В порту тяжело, но я справлюсь. Артиллерия под нашим полным контролем, охрану уничтожили, и дело только за кораблями. На двух корветах экипажи поднялись, с ними основная проблема. Если не возьму «коробки» штурмом, прошу разрешения на их полное уничтожение прямой наводкой.

— А с орудиями справишься?

— Системы знакомые, американские 155‑миллиметровые буксируемые гаубицы, так что разберусь.

— Хорошо. Людей не губи, и, если что, корветы можешь топить с чистой совестью.

Следующим отозвался наш главный связист:

— Это Кум! У меня норма. Штаб и радиоцентр за нами. Потери: один убитый и трое раненых. Готов оказать помощь другим группам.

— Держи штаб, к нему могут пробиваться уцелевшие солдаты, так что будь готов к новому бою, и все дальнейшие движения только по команде.

— Есть!

Кум замолчал, и я вызвал отряд, атакующий казармы и автопарк:

— Крепыш, на связь! — Никто не ответил, и я повторил: — Крепыш, на связь!

Вместо командира откликнулся его заместитель Серый:

— Мечник, Крепыша контузило. Принимаю командование отрядом на себя.

— Добро. Что у тебя?

— Автопарк под нашим контролем. Одна из трёх казарм также за нами. В остальных идёт бой, и если противник не получит подкреплений, то через пятнадцать минут возьмём и их.

— Серый, какой бой? После захвата автопарка ваша задача сковать пехоту и ждать помощи!

— Так получилось. Молодёжь вперёд рванула, а сицилийцы за ними вслед. В общем, их было не остановить, и пришлось помочь.

— Ладно, позже разберёмся, а пока действуй, как считаешь нужным.

Вот так так. Дела на улицах и в порту складывались вполне неплохо, а вот у нас проблемы — казарму морских пехотинцев до сих пор не взяли, и, что особенно плохо, охранная рота начала отвечать огнём на огонь. Блин! Упускаем инициативу из своих рук. Это нехорошо, можем потерять контроль над виллой, а это одна из ключевых точек всей базы. Наши тридцать бойцов, которых я видел в окно с третьего этажа, под плотным вражеским огнём залегли в саду и начали колебаться. Это понятно, морпехов как минимум в два раза больше. Ещё немного — и воины Колыча начнут отход.

Надо вмешаться в ситуацию. На месте остались пять бойцов и переводчик Тедди Аргайл. Они должны вести допрос пленного Папастратоса‑младшего, а я вместе с другой пятёркой воинов и разумным псом выбежал наружу и поторопился к месту боя. Двести метров по саду мы преодолели одним броском. Над головой просвистели пули, и на самой окраине зелёных насаждений мы упали наземь. Справа и слева — наши, впереди противник, всё ясно и понятно, и теперь главное — удержать морских пехотинцев Альянса в пределах своей жилой постройки.

— Колыч, — окликнул я старшину, — ты где?

Тень метрах в пяти от меня резко поднялась и перекатом оказалась рядом со мной. Это Колыч, он тяжело дышит и, видимо, ранен.

— Звал, Мечник?

— Да. Что у вас?

— Не получилось по‑тихому. Вроде бы внутрь вошли, а там пятеро охранников, и все с оружием наготове. Коридоры узкие, не развернуться. Гранаты метали, да толку мало. Пришлось отойти.

— Сколько в казарме морпехов?

— Если по стволам судить, то человек семьдесят, а то и больше. Все с автоматами, и есть как минимум пять ручных пулемётов. Боеприпасов не жалеют и вот‑вот на прорыв к особняку пойдут. Нам бы ещё пяток минут, и мы их сделаем.

— Что‑то придумал?

— Да. Сейчас наши радиоминёры с тыльной стороны здания в тупичке между забором и стеной работают.

— Вышибные заряды?

— Они самые. В казарме коридоры узкие, а заряды у нас мощные, так что взрывная волна по ним пойдёт. Дальше дело техники: входим внутрь и добиваем. Как считаешь, получится?

— Внутреннюю планировку казармы я не видел, но, если ты считаешь, что шанс на успех хороший, значит, так оно и есть.

Я кинул взгляд на строение, где закрепился враг, — приземистое серое здание с многочисленными узкими бойницами и несколькими выходами, маленький форт, где можно долго держать оборону и из которого легко перейти в контратаку. Окопались местные преторианцы хорошо, выкурить их без помощи артиллерии трудно, но ждать некогда, так что действовать необходимо уже сейчас.

— Всё! — выдыхает в этот момент Колыч. — Морпехи вылезают! Не успели!

— Огонь! — выкрикнул я, и мой голос перекрыл шум боя. — Боеприпасов не жалеть! Никому не отступать! Загоним их обратно! Бей!

Бойцы меня услышали. Кто было заколебался, теперь укрепился духом, и никто не сменил позицию. Шквал огня накрыл группы морских пехотинцев Альянса, которые тут и там выбирались из здания и пытались прорываться к парку, где мы держали оборону. Приклад моего «абакана» упирался в плечо, куда стрелять, особо не видно — кругом кусты, а в просветы можно разглядеть только основной вход и злые огоньки вражеских автоматов, бьющих от тёмной стены. Рожок опустел в три очереди, я быстро сменил его и высадил второй, за ним третий, и на какое‑то краткое время бой прекратился. Видимо, та плотность огня, которую мы смогли создать на пути вражеских групп, оказалась достаточной и бойцы вражеской охранной роты, понеся потери, оттянулись обратно в казарму. Замысел командира морпехов понятен: он желал перегруппироваться и пойти ещё на один прорыв. Ну‑ну, давай, попробуй, только вот уже не успеешь.

— Теперь‑то им точно каюк! — радостно выкрикнул старшина и схватился за располосованный правый бок. — Отыграли время.

— Наверняка, — меняя очередной рожок, согласился я, и, вторя нашему разговору, в тупике за казармой раздалось несколько одновременных и сильных взрывов. Здание вздрогнуло, из всех бойниц вылетели струйки пыли и мусора, а пару стальных дверей даже вышибло наружу. — Первые два десятка на штурм, третьему и пятёрке четвёртого прикрывать!

Я встал и с максимально возможной скоростью понёсся к зданию. Автомат — перед собой, весь мир — в прицел, и всё как в старые добрые времена, когда я ни за кого не отвечал, а был рядовым гвардейцем из спецназа. Воины отряда следовали за мной. Через выбитые двери мы влетели в казарму, и начался бой на уничтожение ещё не пришедшего в себя противника.

Среди морпехов Альянса много контуженых. Мало кто из них стоял на ногах, и почти никто не сохранил своё оружие. Однако они не сдались, бросились на нас с обычными штыками и какими‑то подручными средствами. В клубах кирпично‑известковой пыли и полумраке внутренних помещений разглядеть что‑либо сложно, но мы особо и не пытались. Впереди шли три пулемётчика и просто очищали всё пространство перед собой огнём, а кого они упускали, теми занимались автоматчики.

Для вражеских бойцов выхода не было, они это понимали, а потому стремились продать свои жизни как можно дороже, да только бесполезно. В их состоянии это практически невозможно, и особых трудностей в зачистке здания мы не встретили, прошли его насквозь, до самых проломов, и только там мне пришлось вступить в бой.

Из неприметной боковой комнатушки на меня накинулся вражеский боец, здоровый, похожий на медвежонка офицер с нагрудной эмблемой морского разведчика: череп с крыльями. Это было неожиданно и опасно, в отсвете проникающего в окна и бойницы света я увидел, как в руке врага блеснул здоровенный штык‑нож от карабина, но нападающий был контужен и не так быстр, как прежде. И потому он не смог ничего сделать. Я встретил его прямым ударом ноги в грудь. Он отшатнулся, и, не давая ему пойти в новую атаку, я выпустил в него короткую очередь. С пробитой головой враг упал на груду кирпичей, несколько раз сильно дёрнулся и затих. На этом бой за виллу адмирала окончился. Кругом лежали десятки трупов. По полу растекалась кровь, она смешивалась с грязью и превращалась в какой‑то бурый кисель. Да, повоевали мы на славу и так, что солдаты Альянса, которые придут сюда после нашего ухода, равнодушными не останутся.

Только я покинул разбитую казарму и вышел на воздух, как ко мне подошёл уже перевязанный Колыч и протянул мою рацию:

— Ты её в кустах перед атакой оставил.

Принимая укавэшку, я спросил старшину:

— Что у других?

— Нормально.

Я направился обратно к вилле и, пока шёл, вызывал остальные отряды:

— Мечник вызывает Игнача!

— На связи!

— Докладывай!

— Всё отлично, порт за нами, правда, один корвет всё же пришлось утопить.

— Скоков где?

— Уже на подходе, через полчаса обещал войти в порт.

— Очень хорошо. — Секундный перерыв, и вызываю следующий отряд: — Серый, на связь!

— Это Серый! Казармы взяли, потери уточняются, но их немного. Совместно с бойцами Игнача начинаем зачистку складов, бараков рабов и питейных заведений.

— Работайте. — Снова перерыв и вызов Кума: — Штаб, что у вас?

— Тихо, — ответил главный радист. — От казарм прорвалось полтора десятка солдатиков, так мы их положили. Сейчас пакуем всё самое ценное и интересное, что только в этом штабе имеется.

— Всем отбой связи! Работать по плану, и, если что, я на той же частоте. Всем командирам отрядов и лицам, их замещающим, сбор в восемь часов утра в штабе базы.

Я убрал рацию, взглянул на хронометр: четыре сорок три. Шесть часов назад мы высадились на берег в районе пляжа у деревни Герару, и пока наш собственный график отряд опережал не меньше чем на пару часов. Хорошо всё выходило, складно и в тему, и теперь не спугнуть бы удачу, взять трофеи и смотаться отсюда подобру да поздорову.

За этими размышлениями я вошёл в особняк, меня встретили бойцы, которые вели допрос Папастратоса‑младшего и местных слуг.

— Ну что? — спросил я старшего пятёрки, сержанта Джану.

Тот понял, что меня интересовало, и кивнул куда‑то вправо:

— Там полуподвальчик, и в нём часть казны. Ключи есть, наш бывший полкан выдал. Сколько там добра, он точно не знает, но в любом случае немало, не менее пятой части всего, что у адмирала есть.

— Значит, действительно немало… — протянул я.

— Точно, — согласился Джан.

— Тогда веди к сокровищам, Али‑Баба.

Джан ухмыльнулся, подкинул на ладони тяжёлую связку ключей, которые достал из кармана, и мы направились осматривать богатства критского властителя.

Глава 17. Средиземное море. 6.10.2064

Что такое военные трофеи? Существует великое множество определений этого термина, а до прихода чумы даже какие‑то государственные законы существовали, которые четко регламентировали, что можно считать военной добычей, а что нет. Мне это не важно, поскольку замшелые понятия Золотых Веков ушли вместе с ними и сейчас практически ничего не значат. Для нас, то есть лично для меня и моего отряда, так же как и для любого вольного или наёмного соединения, трофеи — это зримое подтверждение нашей удачи и воинского умения, а также награда за наш риск. Воевать за родную страну и интересы вскормившего тебя государства необходимо, патриотизм никто не отменял, и здесь спора быть никакого не может. Однако когда бойцы понимают, что война приносит не только моральное удовлетворение, но и повышает материальное благосостояние каждого воина, — это уже иной расклад. В таком случае боевой дух растёт на глазах, а каждое боестолкновение с противником воспринимается не только как суровое испытание и риск для жизни, но и как возможность в случае победы получить долю в добыче.

К чему я это веду? К тому, что после захвата военно‑морской базы Средиземноморского Альянса, городка Ретимнон, боевой дух и рвение рядовых бойцов взлетели настолько высоко, что работы по оценке и прихватизации чужого добра велись без всяких перекуров. Какой там сон и какой там отдых! Плевать на всё, выспимся потом, а сейчас, скорей‑скорей, хватай, что весит поменьше и стоит подороже, да на трофейные суда тяни. Благо в Ретимноне было что взять. Впрочем, по порядку.

К семи часам утра вражеская база была под нашим полным контролем. Порт, вилла адмирала, казармы, автопарк, склады флота и армии, санитарная часть, топливные резервуары, магазины, бараки рабов, общежития строителей и даже бордели — всюду находились наши караулы. Полный успех всего мероприятия, и на то, чтобы грамотно провести мародёрку и отчалить от причалов Ретимнона, у нас были ровно сутки. Двадцать четыре часа — большой отрезок времени, за который многое можно сделать, но перед тем, как начать работы и дать отмашку трофейным командам, в штабе вражеской базы был собран военный совет всех отрядных вожаков.

Командиры штурмовых групп, капитаны кораблей и сицилийские вожди прибыли без опозданий. Мы расположились в просторной комнате, где ранее проводил свои совещания командующий базой. Всем не терпелось приступить к самому главному, и, не откладывая дела в долгий ящик, без всякой тягомотины, славословий и поздравлений я перешёл к сути нашего сбора:

— Итак, база в наших руках. Потери отряда незначительны: семнадцать убитых и около пятидесяти раненых. Удача по‑прежнему с нами, и теперь настал черёд трофеев. На всё про всё у нас имеются сутки и не более. Требуется провести ревизию трофеев, и прямо сейчас мы должны решить, что необходимо грузить в первую очередь, что во вторую, а что подлежит уничтожению. Начнём с тоннажа, который мы можем использовать. Максим Сергеич, — обратился я к майору Скокову, — вы осмотрели суда?

— Да, — кивнул капитан «Ветрогона». — В порту семь судов: два корвета, бывшие малые противолодочные корабли, два десантных транспорта, каждый водоизмещением около четырёх с половиной тысяч тонн, одна быстроходная яхта, ранее принадлежавшая семье Папастратос, один грузопассажирский корабль водоизмещением шесть тысяч триста тонн и один переделанный под транспорт круизный лайнер. Корветы отпадают сразу, на обоих шёл ремонт двигателей, и на их сборку уйдёт как минимум пара суток, а единственный, который был на ходу, потоплен огнём артиллерии во время ночного боя. Оба десантных транспорта пригодны к использованию, но у одного сильная течь в днище, и если мы его возьмём, то гарантий того, что он дойдёт до Поццалло, я не дам. Круизный лайнер тоже отпадает, поскольку его экипаж этой ночью находился в городке и при первых звуках стрельбы сбежал в горы. В итоге посадить на борт этого судна попросту некого. Остаётся яхта и грузопассажирское судно «Ставрос». Яхту возьмём в любом случае, она может выдать скорость в сорок узлов, имеет РЛС и один тяжёлый пулемёт на надстройке. Управлять ею могут всего два человека, а в крайнем случае и один справится. Что касается «Ставроса», то судно полностью на ходу и готово к походу. Оно заправлено топливом, может само осуществлять погрузку и разгрузку трюмов собственными грузовыми стрелами, но есть одна проблема. Судно уже имеет груз: продовольственные пайки и обмундирование на весь местный гарнизон на год вперёд. Разгрузка должна была начаться только сегодня, так что надо определиться, что с ним делать.

— Получается, мы можем рассчитывать только на один БДК и на «Ставрос»?

— Да, но при этом «Ставрос» придётся частично разгрузить, а за сутки грузчики и судовые стрелы могут освободить только половину полезного объёма.

— Ладно, примем это как факт. Теперь по остальной нашей добыче. Игнач, что есть в порту?

Пластун почесал затылок и начал перечислять:

— Больше десяти тысяч тонн дизтоплива, пятьсот тонн мазута и около трёхсот тонн бензина. Восемь гаубиц и к ним большое количество боеприпасов. Кроме того, пять новых дизель‑генераторов и несколько металлообрабатывающих станков в ящиках, видимо, местные власти готовились за зиму ремонтную мастерскую здесь собрать, и это первая партия того, чем она должна быть укомплектована. Всё остальное мелочь: пожарные помпы, шланги, запасные якорные цепи, пара якорей системы «Холла», два нерабочих крана и несколько потрёпанных автокаров. Я рекомендую забрать станки и дизели, а остальное имущество уничтожить.

— А что гаубицы?

— Хотелось бы их взять, но ведь в любом случае найдётся что‑то более ценное, чем пушки. Останется в трюмах место — пару штук и запас снарядов можно забрать, но я Максима Сергеевича внимательно слушал и понимаю, что это вряд ли.

— Реалист, и это правильно, — одобрил я слова казака и обратился к Куму: — Что по штабу?

— Мелочовка, — поморщился командир всех наших радистов и связистов. — Радиостанцию мы уже разобрали, три компьютера запаковали, документы изъяли, шифры и коды добыли и готовы к погрузке. В общей массе у нас полтонны полезного груза.

— Угу. Крепыш, что у вас?

— Добра много, — покачал головой контуженный, но уже оклемавшийся офицер, — очень много. Всё взять не сможем, а бросить жалко.

— Давай конкретные цифры.

— Очень много стройматериалов: цемент и асбест, шпаклёвка и клей, кирпич и краска, линолеум, обрезная доска, керамика, плитка и так далее. К этому всему оборудование: бетономешалки, смесители, распылители, пилорамы и многое другое. Это то, о чём просит комендант нашей базы, — кивок в сторону Тимошина. — Однако, на мой взгляд, это не самое важное. Есть санчасть, а там гора лекарств, антисептиков, антибиотиков и новенькая операционная. Это не одна тонна груза, но это необходимо взять. Помимо этого имеется склад ГСМ, склад вооружений, на котором около полутысячи стволов, в основном древних винтовок и карабинов, склад боепитания с миллионами патронов и несколькими тысячами гранат, и это добро тоже бросать нельзя. Про автопарк, в котором шесть броневиков, полтора десятка автомашин, два тягача, восемь тракторов, шесть передвижных дизель‑генераторов на прицепах, аккумуляторы, батареи и провода, промолчу, цену таким вещам вы и сами прекрасно знаете. Дальше больше — частные и армейские магазины: горы продуктов, деликатесы, сахар, тысячи пачек курева, консервы и спиртное. Может быть, я неправильно считаю, но это не мелочь и не пустяк. Конечно, основное решение на тебе, Мечник, но моё мнение таково: в первую очередь необходимо забрать всё вооружение, большую часть боеприпасов, медицинское оборудование, лекарства, самое ценное из техники и только затем стройматериалы.

Крепыш тряхнул головой и замолчал, а командиры посмотрели на меня. Люди ждали решения, и я его принял:

— В первую очередь грузим все дизель‑генераторы, электрику, ценные продукты питания, которые нельзя достать на Сицилии, спиртное, табак, тысячу тонн цемента, самое новое стрелковое вооружение, боеприпасы к нему, всю медсанчасть и четыре гаубицы с двумя боекомплектами на каждое орудие. Что касается автомашин, броневиков, тракторов и прочего интересного добра, это во вторую очередь, но думаю, места уже не будет. Под погрузку назначаются оба БДК, я говорю про наш и один трофейный. Пока они грузятся, «Ставрос» разгрузит свои трюмы, и начнёт это делать с обмундирования, так как одежда у нас имеется в избытке, а вот продовольствие всё же пригодится. Как только десантные корабли закончат погрузку, они отходят от основного грузового причала, и им на смену становится «Ставрос». Старший на погрузке — майор Скоков. За порядок в городе отвечает Игнач. За контроль над рабочими бригадами — Крепыш. Кум обеспечивает связь и контролирует радиоэфир. В течение суток беглецы из Ретимнона доберутся до наблюдательного поста в посёлке Панормос и выйдут на связь с Ираклионом. Как только это произойдёт, всё бросаем и уходим. Где‑то неподалеку бродят два старых эсминца, и вступать с ними в морской бой нашей эскадре нельзя.

Лейтенанты кивнули, мол, поняли. Скоков довольно улыбнулся, в его эскадре теперь на два судна больше и яхта в отличном состоянии. Тимошин нахмурился, он получал не всё, что хотел. А сицилийцы, которые смогли поучаствовать в настоящих боевых действиях, были как‑то сами по себе и полушёпотом обсуждали какой‑то свойский вопрос. Всё ожидаемо, и никто не против моего решения. Игнач, который подумал, что совет окончен, было встал, но я его придержал:

— Подожди, ещё не всё.

— Что‑то серьёзное, — он сел обратно, — или, может, про казну рассказать хочешь?

— Про казну всё ясно. Вы про неё наверняка и так уже всё знаете, благо радиостанции есть у всех, а Джан человек говорливый.

— Как ни странно, но он молчит, — усмехнулся казак.

— На вилле у адмирала была тонна золота в слитках. — Я не стал томить неведением боевых товарищей. — На местные деньги это почти сто тысяч кипрских фунтов. Сумма приличная, но и это не всё. Кроме того, имелось немного драгоценных камней, так что, когда выберемся в цивилизацию, получите свою долю и станете обеспеченными людьми. — Офицеры зашумели, а я продолжил: — Однако золотишко сейчас дело десятое, и есть два других вопроса, о которых я хочу переговорить прямо сейчас.

— Что за вопросы? — спросил Кум.

— Первый. Как поступим с рабами, которых здесь больше пятисот человек?

Командиры задумались, ведь вопрос в самом деле непростой, поскольку среди рабов более двухсот пятидесяти человек были с берегов Чёрного моря: украинцы, болгары, турки и несколько десятков наших пленных, взятых во время боёв за Туапсе. Для себя я решение уже принял, но общие голоса должен был учитывать, так как каждый пленник — это минус семьдесят — восемьдесят килограммов груза, который останется на берегу.

На этот вопрос решил ответить Скоков, и он сказал то, что мне было нужно:

— Наших людей в любом случае забираем, а насчёт остальных я сомневаюсь.

Оглядев офицеров, я спросил:

— Другие предложения есть?

— Нет.

— Максим Сергеич всё правильно сказал.

— В таком случае всех кубанцев и украинцев берём на борт. Кто сможет драться, вольётся в отряд, а кто не в состоянии, те займутся работой на нашей базе и будут переданы в подчинение коменданту. Это около ста пятидесяти человек. Остальных отпускаем на волю, и пусть они сами решают, оставаться им здесь или с оружием в руках в горы уходить.

— Мечник, давай другой вопрос, время поджимает, — откликнулся Крепыш.

— Второй вопрос такой. Что делаем с пленными солдатами Альянса? Отпускать их нельзя, а рабских рынков или лагерей для военнопленных рядом не наблюдается. Ваше решение, товарищи офицеры.

— Тут и думать нечего, — снова откликнулся Крепыш. — Всех пленных в распыл, а чтобы самим не поганиться и бойцов на это не отвлекать, отдадим средиземноморцев рабам. Среди угнетённых работяг в любом случае найдутся те, кто с ними поквитаться пожелает. Кому жизнь обещали, Папастратосу там, да нескольким добровольно сдавшимся бойцам, тем её оставим, мы слово держим, а кто был взят с оружием в руках, тем смерть.

— Кто поддержит Крепыша?

Все подняли руки, никого против, и даже Тимошин с решением согласен.

— Значит, так тому и быть. Кто и за что отвечает, все знают. За работу, камрады!

Слова сказаны, решения приняты, и покатила мародёрка в полный рост, но не просто так, а по плану и под руководством отрядных офицеров. Всё делалось быстро, без малейшего промедления, и то время, что отряд провёл на захваченной нами базе, для меня и всех моих воинов пролетело как один миг. Движение, суета, бег. Уже вечер. Скорый ужин сухпайками, снова суета, короткие фразы, уточнение мелких вопросов и проблем. Бац! Наступило утро. Кажется, сутки сжались, часы пролетели как минуты, и только накопившаяся усталость да желание спать говорили о том, что с момента, когда мы отдыхали, минуло почти двое суток.

Шесть часов утра, погрузка ещё не окончена. Большая часть рабов и пленных бойцов Альянса уже покинули город, не уверен, что бывшие подневольные люди произведут расстрел своих мучителей, но нам это и не важно, проблему с плеч скинули, и это хорошо. Ещё пара часов — и эскадра отчалит. Однако сбежавшие из городка вражеские бойцы оказались чуточку быстрее, чем мы предполагали.

— Кум вызывает Мечника! — голосом главного отрядного связиста проговорила моя радиостанция.

— На связи!

— Панормос вышел в эфир. Передал: «Всем! Всем! Всем! База Ретимнон захвачена пиратским соединением. Предположительно, это приватиры Кубанской Конфедерации, которые атаковали Ретимнон с берега силами полного пехотного полка».

— Это всё?

— Нет. Панормосу ответили два патрульных эсминца из бухты Фоделе, которые обещали полным ходом направиться нам наперехват. Кроме них отозвался Ираклион, и основная база высылает против нас всю свою боевую эскадру. Сколько точно кораблей, ираклионский командующий не сказал, но «вся эскадра» звучит грозно.

«Блин! — мелькнула у меня мысль. — Бухта Фоделе совсем недалеко от Ретимнона, три часа полным ходом — и эсминцы будут здесь, а что случится дальше, понятно. Эсминцы будут держаться поодаль, контролировать наше движение и ждать подхода Критской оперативной группы, которая утопит нас за полчаса, хотя если вооружение на этих кораблях стандартное, то они нас и сами порвут».

— Командирам групп! — произнёс я в рацию. — Внимание! Срочная погрузка на суда! Отход эскадры через двадцать минут! Подрывным командам начать уничтожение вражеской базы! Живее, браточки! Живее!

Приказ приняли все. Отставших не было, и через девятнадцать минут, бросив на берегу всё добро, которое не успели погрузить, один за другим корабли отвалили от причальных стенок, развернулись и двинули на выход из бухты. Позади себя мы оставляли смерть, взрывы, огонь и хаос. Ретимнон пылал и рушился, превращался в пепел и труху, а нас ждало море и скорый бой. Десантные транспорты, «Ставрос» и яхта «Адмирал» повернули на запад, к Италии, а фрегат направился навстречу противнику.

Другого варианта, при котором мы могли бы уцелеть, ни Скоков, ни я, ни другие офицеры отряда не видели. Средняя скорость наших транспортов — тринадцать узлов, а эсминцы, которые, как мы считали, относились к гвардейской эскадре лорд‑маршала Игнасио Каннингема, могли выдавать вдвое большую скорость. С ними мог потягаться только «Ветрогон», а значит, нам придётся вступить в бой с врагами, раззадорить их, приковать к себе и увлечь в сторону от курса других судов эскадры. Мы понимаем, что рискуем, знаем, что вероятность нашей гибели велика, но шансы на успех тоже немалые, и бросить беззащитные транспорты на поживу противнику в любом случае нельзя.

В рации послышался голос Тимошина:

— Ни пуха ни пера, мужики!

— К чёрту! — ему ответил Скоков, который сел в своё законное капитанское кресло.

Я посмотрел на майора, увидел покрасневшие глаза, усталое лицо и понял, что наверняка мой вид ничем не лучше. Сейчас бы поспать пару часиков, скинуть пропотевшую горку, душ принять да кофейку или чайку спросонья для бодрости попить, но это откладывается на потом. «Ветрогон» полным ходом шёл наперерез вражеским кораблям, и они тоже не медлили, спешили догнать нашу эскадру. Всего сорок — пятьдесят миль разделяли нас с эсминцами, а на встречных курсах это час времени.

— Как на наши шансы смотришь, Максим Сергеич? — спрашиваю я майора.

Скоков ответил не сразу, поразмышлял, а может, просто постарался сосредоточиться. С полминуты он помолчал, потянулся всем телом и только после этого ответил:

— Это как посмотреть, Мечник. Эсминцы гвардейские, и о том, что они возле Крита шарятся, мы знали, да только думка была, что они находятся в Эгейском море, а корабли между Ретимноном и Ираклионом оказались. Скорее всего, это случайность, но экипажи и капитаны на этих кораблях профессионалы и отреагировали на угрозу сразу. По идее скорость эсминцев может доходить до тридцати трёх узлов, а мы выдаём только тридцать. Однако так было до того, как их модернизировали на верфях Альянса, и из общения с пленными моряками мы знаем, что наш фрегат был третьим по скорости военным кораблём во всём вражеском флоте. Быстрее его только фрегат «Николас» и эсминец «Хиггинс». Один флагман Измирской оперативной эскадры, а второй постоянно находится на Кипре. Исходя из этого, думаю, что эсминцы слабее нас по скорости, но мощнее по артиллерии. Насчёт РЛС не знаю, и это меня беспокоит.

— Какое на эсминцах вооружение?

— Если стандартное, то две 127‑миллиметровые установки «Марк‑45» и два зенитно‑артиллерийских комплекса «Марк‑15 Фаланкс». Ракеты и торпеды наверняка демонтированы, а с вертолётами то же самое, что и у нас, то есть площадка есть, а самих вертушек нет. Мой расчёт, что мы разойдёмся с эсминцами милях в четырёх, может быть, в пяти, обменяемся несколькими залпами и начнём драпать в сторону Греции или Родоса, всё зависит от того, как вражины маневрировать станут. Главное, не попасть под вражеский залп и разбежаться, а после полудня шторм начнётся, и мы сможем оторваться, а там уж куда кривая судьбы вывезет.

— Думаешь, шторм будет?

— Уверен, столбик барометра падает, можешь сам посмотреть, но у меня есть более надёжный прибор. — Он медленно огладил свою левую ногу и многозначительно посмотрел на меня. — Как её крутить начинает, так жди непогоды, а сейчас она так болит, что спасу нет никакого. Думаю, буря нас ожидает знатная.

Мы замолчали, и так прошло около сорока минут. Наша эскадра скрылась с экрана радара, и только в разрешении на сорок восемь миль отметки своих судов ещё отбивались прерывистыми жёлтыми значками, да и то контакт постоянно терялся. Это хорошо. Раз наша мощная РЛС их практически не видит, то и системы эсминцев, которые от нас уже в пятнадцати милях, с более старым оборудованием на борту их не засекут.

Наши корабли быстро сближались. Двенадцать миль, восемь, семь, шесть, и враг нас уже давно увидел. Эсминцы, подобно хищникам, разошлись в стороны и приготовились атаковать нас с обоих бортов. Скоков ругнулся и начал командовать:

— Лево на борт! Артиллерия, накрывай ближний эсминец! Снарядов не жалеть!

Идущий полным тридцатиузловым ходом фрегат резко лёг на левый борт, зачерпнул воды, омыл свои палубы и, не сбавляя скорости, устремился строго на север, к греческим берегам.

Так начался этот скоротечный бой. Носовая орудийная башня вражеского корабля, который был к нам наиболее близок, озарилась яркими жёлто‑красными вспышками. Кратчайшая дистанция расхождения между нами — три с половиной мили, по морским меркам всего ничего, почти прямая наводка, но наш манёвр застал комендоров эсминца врасплох. Над нами засвистели тяжёлые вражеские снаряды, и — перелёт. Кильватерная струя за кормой «Ветрогона» вздыбилась несколькими высокими пенными фонтанами, которые на миг зависли в воздухе и рухнули вниз.

— Хрен вы нас возьмёте! — в азарте выкрикнул Скоков. — Игнач, давай, долби тварей! Чего медлишь?! Стреляй!

— Спокойно! — донёсся ответ Игнача. — Всё красиво сделаем!

Одновременно с его словами ударили все наши орудийные установки, обе Melara и обе АУ‑630. Снаряды осыпали эсминец Альянса, промахов почти не было, и под градом наших стальных ответов он содрогнулся, задымил и резко сбавил скорость. Основные орудия накрыли его палубу, прошлись по башне установки «Марк‑45» и разворотили бак, а артавтоматы срезали большую часть всех мачт и расчертили своими смертоносными 30‑миллиметровыми металлическими осами всю надстройку. Красивое зрелище — артиллерийский налёт, разумеется, если смотреть на него со стороны.

Чужой корабль загорелся и остановился. Расстояние между нами стало стремительно увеличиваться. Наши пушки прекратили стрельбу, и, не меняя курса, «Ветрогон» победителем покинул поле боя.

Второй эсминец погнался за нами, гонка длилась три часа, но фрегат её выиграл, поскольку выдавал на два с половиной узла больше. Дистанция восемь миль постоянная. Обороты наших движков сбавлены, и «Ветрогон» сделал поворот на восток. Эсминец последовал за фрегатом. Он постоянно передавал в эфир шифрованную информацию, наверняка скидывал основным ударным силам наши координаты, а нам плевать. Волны становились всё выше и выше, ветер усиливался — Скоков, оказывается, прав. После полудня нас накрыл жесточайший осенний шторм.

Всего несколько минут назад было относительно спокойно, волнение моря — балла два, не больше, но уже в следующий момент грозная природная стихия наваливается на нас всей своей несокрушимой мощью. Десятибалльный шторм трепал «Ветрогон» как пушинку, сносил в море всё, что слабо закреплено на палубе, и выворачивал желудки многих наших воинов. Казалось, ещё немного, и стонущий под напором волн фрегат разломится пополам, а мы отправимся на корм рыбёшкам. Никто не слышал голосов своих товарищей, а в душе царило непонятное состояние, когда одновременно хочется петь и плакать. Что есть человек по сравнению с проявлениями силы матери‑земли? Так, букашка, которая мнит себя венцом творения с претензией на истинное понимание мира. Не знаю, кого как, а меня во время штормов только такие мысли посещают.

Однако всё преходяще и шторм не вечен, и, когда спустя семнадцать часов волнение моря улеглось, мы смогли вздохнуть с облегчением. Вокруг нас — никого, экран радара чист, и где наша погоня, неизвестно. Мы определились на месте и выяснили, что находимся в пяти милях от развалин городка Нафплион в заливе Арголикос. Вот так дела! Мы считали, что обретаемся невдалеке от западной части острова Китира, а стихия забросила нас на полтора десятка миль в сторону. Впрочем, всё это чепуха, наш корабль выстоял в очередном испытании и, несмотря на побитый и потрепанный вид, никаких серьёзных повреждений не имел. Значит, возвращаемся на базу. Впереди зима, вылазки в море станут не такими частыми, и всем нам, кораблям и людям, требуется ремонт и отдых.

Глава 18. Остров Сицилия. Порт Поццалло.14.11.2064

Квадратное, несколько скуластое, покрытое глубокими морщинами лицо самого влиятельного вождя провинции Рагуза Адриано Патти и точно такое же, только лет на пятнадцать моложе — его родственника Фредди Висконти из Портопало выражали лёгкое недоумение. Хитрые сицилийцы хотели меня развести. Это у них не получилось, и они не понимали почему. Странные люди, дикари дикарями, а туда же: почему‑то считают, что за одно только доброе слово наш отряд должен оказывать им спонсорскую помощь. Э‑э‑э, нет, люди! Что к чему, я вижу очень хорошо и что почём в этом мире представление имею.

Молчание затягивалось, оба вождя нервничали, и, дабы разрядить обстановку, я спросил:

— Выпить не хотите? Есть чай, кофе, вино, водка, ракия и даже виски.

— Господин Мечников! — всплеснул руками Фредди. — У нас деловой разговор, а вы предлагаете выпить! Сначала надо всё обсудить, а потом застолье устраивать.

— Так ведь всё уже обсудили, дон Висконти. Ранее мы с вами имели дела по продовольствию и по участию ваших воинов в нашем походе на Крит. Претензии ко мне есть?

Младший вождь оглянулся на старшего, дождался его одобрения и согласился с моими словами:

— Нет, мы претензий не имеем.

«Ещё бы, — подумал я, — какие уж тут претензии. Мы действительно не хитрили и расплатились с сицилийцами полностью. Передали вождям сто кило золота, тысячу двести единиц стрелкового вооружения, четыреста тысяч патронов, три тысячи гранат, три дизель‑генератора, три автомашины, один трактор, десять миномётов с приличным боезапасом и много другого добра, начиная от спиртных напитков и заканчивая армейским обмундированием. Как раз пятую часть всей добычи».

Впрочем, продолжаю разговор:

— Я был честен?

— Да.

— С вашей стороны тоже всё было по чести. Ваше слово против моего: мужчины сказали — мужчины сделали. Выгодно мне — выгодно вам, достаток у наших людей и повышение вашего авторитета. Теперь же вы приходите ко мне и предлагаете дело, в котором для меня нет практически никакой выгоды. Значит, это предложение меня не интересует.

— Возможно, вы не поняли всех выгод нашего плана.

— Всё может быть. Но мне кажется, что в этом случае истина на поверхности. Вы планируете на судах моей эскадры совершить поход в Палермо. При этом вам достаётся две трети всей добычи, а на топливо и боеприпасы тратится только мой отряд. И всё это на том основании, что мы с вами добрые соседи. Если уж на то пошло, то мне легче самому в поход сходить.

— А бойцов вы где возьмёте? — ехидно поинтересовался Висконти. — Сами ведь не справитесь.

Ухмыльнувшись, я ответил вождю из Портопало, да так, что с него вся спесь слетела:

— В провинции Кальтанисетта.

— Как так? — выдохнули оба вождя.

— Обычно. Неделю назад по морю приходили тамошние вожди, предлагали интересные условия и хотели договориться о торговых отношениях. В разговоре коснулись темы морских походов, и вожди Кальтанисетты заверили меня, что по первому слову, за долю в добыче, к нашей эскадре присоединится пять сотен их лучших воинов. Ну, эта тема мимоходом прошла, а основной разговор касался торговли.

В разговор вступил старший и более опытный Патти:

— Они просили боеприпасы и оружие?

— И это тоже.

— И что вы им ответили?

— Сказал, что подумаю и ответ дам позже.

— Нельзя давать им оружие, никак нельзя. — Дон Адриано принялся меня поучать. — Они наши враги и давно на поселения провинции Рагуза зарятся, но теперь мы сильнее, и племена из Кальтанисетты притихли. Опрометчивый поступок совершить легко, господин Мечников, а исправить ошибку сложно. Ваша эскадра нашла в нашем лице верных друзей и боевых товарищей, так что мы против того, чтобы вы торговали с нашими противниками.

— Дон Патти, не надо путать понятия дружба и боевое братство с взаимной выгодой. У нас была договорённость на один поход, и все остались довольны. Между нами нет союза и нет кровного родства, но вы мне симпатичны, а потому я буду честен до конца и скажу так: кто из местных вождей предложит наилучшие условия сотрудничества, с тем мой отряд и будет вести дела. Я мог бы вам солгать, заверить вас в своих самых наилучших чувствах и за вашей спиной вести торговлю с вашими врагами, но это ни к чему. Между нами по‑прежнему мир, и надеюсь, что он не будет нарушен ни вами, ни мной.

Сицилиец задумался, пригладил свои седые волосы, пошамкал выцветшими губами и сказал:

— Честность — это хорошо, мы это ценим, и то, что вы не желаете влезать в наши внутренние проблемы, тоже понимаем. Оставим ваше возможное сотрудничество с Кальтанисеттой пока в стороне и вернёмся к походу в Палермо. Ваш отказ окончательный?

— Будут новые условия по разделу добычи — будет новый разговор.

— Тогда, — Патти и Висконти встали, — вожди племён ещё раз обсудят предстоящий поход, и, если будут новые условия по разделу трофеев, мы вернёмся.

— Буду вас ждать. — Я вышел из‑за стола и проводил гостей к выходу.

Вожди провинции Рагуза покинули штаб нашей базы и направились в сторону блокпоста, переводчик Антонио Праска вернулся на свой танкер, а я, стоя на крыльце, посмотрел на осеннее южное солнышко, всей грудью вобрал в себя свежий морской воздух и перевёл взгляд на лагерь. Немногим более месяца назад наша эскадра вернулась в Поццалло, а изменений в облике базы произошло огромное множество. Почти весь отряд на время переквалифицировался в строителей, и закипела великая стройка. Мы знали, что нас ищут, понимали, что рано или поздно Альянс найдёт наше убежище, а потому укрепляли свой временный дом со всей возможной скоростью и всем нашим рвением.

Конечно, Великую Китайскую стену мы не воздвигли, но на основе городских подвалов оборудовали надёжные убежища для личного состава и некомбатантов. Затем укрепили причальные стенки, провели небольшой ремонт портовой инфраструктуры, а на высотке, в развалинах древней крепости в дополнение к миномётной батарее в капонирах разместили четыре 155‑миллиметровые гаубицы.

Готовы ли мы к тому, чтобы встретить врага? Это как посмотреть. Если вражеская эскадра будет небольшой, два‑три не самых мощных боевых корабля, то мы её уничтожим быстро и без особых хлопот. Наши миномёты и тяжёлая артиллерия ещё неделю назад по квадратам пристреляли все морские подходы к Поццалло, так что при хорошей корректировке накрытие вражеского судна гарантировано с первого залпа. Однако если на нас попрёт серьёзная сила, например полное военно‑морское оперативное соединение с десантом, то придётся покинуть нашу временную базу и снова бежать.

Впрочем, мы готовы к любому развитию событий. Предусмотрели артиллерийский обстрел, высадку пехоты, налёт вражеских вертолётов и наметили возможные пути отхода по морю и через остров. Конечно, сил и средств у нас немного, да и воинов не хватает, однако, как говорили предки, нас мало, но мы в тельняшках, так что найдём, чем средиземноморцев встретить. И не просто встретить, а так, чтобы они кровью умылись и запомнили нас на очень долгое время.

Ещё раз посмотрев на лагерь, на спешащих после обеденного часа по своим делам воинов и на строительные бригады да послушав шум тракторов, дизель‑генераторов, компрессоров и отбойных молотков, работающих невдалеке от штаба, я вернулся в моё логово. Своим неожиданным визитом сицилийские вожди отвлекли меня от важного дела, так что теперь предстояло опять поймать нужный настрой в мыслях.

Сев за стол, я раскатал перед собой старые карты, с которыми работал. Первая — это Чёрное море, вторая — Средиземное море, а третья — Италия с островами Сицилия, Сардиния и Корсика. В ближайшие два‑три дня необходимо собрать всех командиров и начать планирование наших дальнейших операций. Однако перед этим придётся самому раскидать по полочкам и переосмыслить все, что нас касается или может коснуться. С какой стороны ни посмотри, а лидер в отряде один, и остальные офицеры никогда не должны видеть моих сомнений или неуверенности. Вера в своего командира — это основа и стержень, на котором держится любой вольный отряд. Поэтому надо работать, перебирать все имеющиеся в наличии документы, просеивать радиоэфир и на основе доступной информации принимать решения, которые обязаны принести выгоду и результат, но не должны привести к гибели нашего соединения.

Итак, Чёрное море, где с наступлением зимы военные действия между Альянсом и Конфедерацией на время приостановились. Весной бои разгорятся с новой силой, а пока там затишье. Наёмники средиземноморцев крепко держали Одессу, Туапсе, Констанцу и Варну. Турецкие города Самсун и Трабзон пока не трогали, но это только до тех пор, пока они нас не поломали. Каковы перспективы развития конфликта на Чёрном море? Можно только предполагать, но, зная экономический и военный потенциал родного государства, лично я считал, что за лето 2065 года Альянс выбьют обратно к Босфору.

Керченская судоверфь выпускала по два средних боевых корабля в месяц и начинала производство скоростных торпедных катеров. В Ейске появились более совершенные, чем АН‑2, типы самолётов, изначально построенных как боевые. В Новороссийске запущены линии по производству торпед, а на КОФе поставлена на конвейер сборка ракетных боеприпасов для систем «Град». В очередной раз война становилась двигателем промышленного прогресса, и с диктатором у власти военно‑экономический потенциал ККФ рос очень быстро, как минимум втрое быстрее, чем в Альянсе. На это накладывалось наше преимущество в людских и природных ресурсах, так что считай, как хочешь, а чем дольше длится конфликт, тем меньше у Фамагусты шансов разойтись с Краснодаром по‑хорошему.

Да, Конфедерация лишилась Туапсе и производственных мощностей этого города, но это временно. Да, экспедиционная эскадра адмирала Черри контролировала девяносто процентов всего Чёрного моря. Однако наши удары всё сильней. И кроме нас на Черноморскую эскадру Альянса давили румыны генерала Мунтяну, болгарские повстанцы, одесские пираты, маскирующиеся под разбойников турецкие диверсанты доктора Талата и даже крымские бандиты, по сообщениям полковника Ерёменко умудрившиеся из полевых орудий обстрелять и утопить в районе Феодосии один из вражеских корветов.

Надо признать, шанс на победу у Альянса был, но средиземноморцы упустили время и недооценили всей мощи Кубанской Конфедерации. Теперь бы им мир заключить, сделать крайним того же адмирала Черри, но они по‑прежнему желали только одного — победы. Значит, война продолжалась, и, исходя из этого, домой мы попадём ещё очень не скоро. Это не есть хорошо, я соскучился по жене и детям, и у многих моих бойцов дома тоже семьи остались, но пока обстоятельства и долг сильнее наших желаний.

Ладно, как идёт война, в общих чертах понятно. Перехожу к Альянсу и всему Средиземному морю. Здесь положение дел как на ладони, так как материала и секретной документации в боях захвачено много, и если смотреть по карте, то получалось, что потомки военных моряков НАТО свою экспансию приостановили. Конечно, основной фактор здесь — боевые действия против Конфедерации. Но и себя забывать не надо. И то, что наша маленькая эскадра уже успела натворить на вражеской территории, не пустяк, влияние на общий ход войны мы оказали немалое.

Сейчас корабли Альянса и пехотные части вместо того, чтобы идти на помощь экспедиционному соединению адмирала Черри, стягивались к своим базам, сопровождали морские конвои и рыскали вдоль берегов Греции и Турции. Как долго это продлится, мне неизвестно, но чем дольше вражеские эскадры будут нас искать, тем больше потратят ресурсов, которых у Альянса много, но они далеко не бесконечны. Корабли и вооружения, которые средиземноморцы добыли в Турции, Греции, Египте и на Ближнем Востоке, с каждым годом дряхлели всё больше, а замену им взять пока негде. Игнасио Каннингем пытался создать мощную производственную базу, и кое‑что у него получалось, но в его Военном совете появились внутренние конфликты, и промышленное развитие пошло совсем не теми темпами, которые ему были нужны. Каждый местный царёк начал осознавать, что власть Первого лорд‑маршала не так уж и велика. Они начали сомневаться в своём лидере и не желали отдавать Каннингему ресурсы подчинённых им земель. В общем‑то после первых серьёзных поражений на Чёрном море и лихих налётов «Ветрогона» с их стороны это была вполне ожидаемая реакция.

Теперь перейдём непосредственно к делам моей пиратской эскадры. В ближайшее время возвращение домой невозможно, но есть база, имеется вооружение и самое главное — рядом со мной стояли верные люди, которые не сдадут, не кинут, не плюнут в спину, а наоборот, всегда окажут поддержку словом и делом.

Я провёл ревизию нашего имущества и полную сверку всего личного состава. На вчерашнее число в морских силах отряда числились: один фрегат, два БДК, танкер, грузопассажирское судно и скоростная яхта. Это флот. По наземным видам вооружения: батарея гаубиц, три батареи миномётов, один бронетранспортёр и двадцать семь тяжёлых пулемётов разных систем. Личный состав: сто девяносто моряков, двести сорок десантников, сто тридцать молодых бойцов, определённых как гарнизон базы, и семьсот семьдесят гражданских, то есть женщины, подростки, а также строители и техники из бывших рабов.

По меркам одичавшего острова Сицилия, в моих руках большая и грозная сила. Можно себя хоть князем, хоть герцогом, хоть императором, а хоть и папой римским объявить, никто слова против не скажет. Однако такой задачи передо мной не стояло, и, несмотря на военную и техническую мощь отряда, зазнаваться и переоценивать свои возможности не стоило. В первую очередь потому, что проблем у нас тоже немало. Заканчивались боеприпасы под артиллерийские системы фрегата, осталось по половине боекомплекта на ствол — и на этом всё, гасите свет. Несмотря на имеющийся танкер, топливо расходовалось чрезвычайно быстро, и его оставалось всё меньше. На четыре, может, на пять месяцев горючего ещё хватит, а что делать дальше — проблемный вопрос. И так почти в любой сфере нашей жизнедеятельности. Что‑то имелось, но вскоре оно закончится или выработает свой мото- и энергоресурс…

Мои офицеры было засуетились и начали прикидывать, как бы новый рейд в Альянс организовать, но я посидел, покумекал и решил, что пока на море средиземноморцев тревожить не стоит. Фрегат засветился, и поисковые эскадры Каннингема его ждут не дождутся, так что рано «Ветрогону» к берегам Кипра и Крита возвращаться. Штырь между вражеских ребёр мы воткнём, и случится это очень скоро, акция пройдёт на берегу, и в следующем деле участия фрегата не потребуется. Для него была иная задача, и сицилийские вожди, которые могли дать пехоту, появились как нельзя кстати.

Передо мной третья карта, Италия и острова. Поверх неё я поставил свой ноутбук, тот самый, который мне Лида подарила, и стал просматривать файлы, скопированные из штабных компьютеров базы Ретимнон. Разведчики и аналитики Альянса совсем недавно обновили многие карты и документы, и теперь я мог ими воспользоваться.

В последнее десятилетие поисковые суда с Кипра усиленно искали уцелевшие военные базы, склады и корабли. Делали они это поэтапно, не торопясь, зачистили один квадрат, перешли к другому. Таким образом они обошли половину Средиземноморья, многое смогли найти, но далее Мессинского пролива и Мальты не совались. Причина: средиземноморцы опасались столкнуться с какой‑либо структурой, которая могла оказаться сильнее их. Резон Альянса таков: сначала необходимо мускулы накачать, окрепнуть, добыть себе данников, и только тогда идти дальше. Своеобразная, не лишённая смысла логика военно‑феодального государства, которая имела свои плюсы и неизбежные минусы. Конечно, осторожность никогда не повредит, и окрепнуть необходимо. Но, на мой взгляд, один рывок вперёд более результативен, чем медленное, поэтапное продвижение.

Что же меня интересовало на карте Италии? Разумеется, военно‑морские базы. До прихода чумы на острове Сицилия существовало пять крупных ВМБ: Мессина, Катания, Августа, Трапани и Палермо. Как только болезнь начала победное шествие по земле, каждое правительство озаботилось своим спасением и искало для себя наилучшее убежище. Правительство Итальянской Республики исключением не стало и решило, что лучше острова Сардиния места не найти. И согласно последнему приказу премьер‑министра, все корабли со всех ВМБ, не только Сицилии, но и материка, должны были направиться в порт Кальяри. Кто подчинился, кто нет, мне неизвестно, но по факту я имел информацию о том, что в итальянских портах поисковики Альянса боевых кораблей не нашли. Раз их нет в постоянных местах своей стоянки, и даже ржавых корпусов не наблюдалось, значит, корабли в другом месте и, скорее всего, это ВМБ Кальяри.

Мне нужны боеприпасы, требовались запчасти, оборудование и многое другое, а на Сицилии, что бы там Патти и Висконти ни говорили, всего этого сейчас нет. Однако подбить их на поход к берегам Сардинии вполне возможно. Пускай они между собой посовещаются, поспорят, погрызутся, а я потяну время и при повторных переговорах сделаю им такое предложение, от которого им отказаться будет очень и очень сложно. Думаю, мысли о Палермо отпадут сами собой и воины Рагузы пойдут в первой волне высадки десанта на порт Кальяри.

Хм, стройный план получился, и именно он будет вынесен на обсуждение перед офицерами эскадры на следующем нашем сборе. Само собой, мы его ещё отшлифуем, проработаем в деталях, и только после этого начнётся поход. Пока есть только моя мысль, но из всей доступной мне информации можно сложить два и два, и получится, что чума Сардинию всё же накрыла. А раз кораблей с этого острова на Сицилии до сих пор не появлялось, то, скорее всего, там такая же дикость, как и в этих местах. Шансы, что поход будет удачным, очень хорошие, так что, пока зима, надо прогуляться по окрестностям и посмотреть, где и чего можно урвать для собственного блага.

Прерывая мою работу, в комнате появилась Лида Белая. Она прошла к столу и села прямо на карты. Другому кому за такое хамство я сразу бы в лоб зарядил, а красивую женщину, с которой каждое утро в одной постели просыпаешься, одёрнуть как‑то не получалось.

— С праздником, милый, — очаровательно улыбнулась красавица.

— С каким? — не понял я её.

— Ничего себе, — она шутливо встрепала мне волосы, — вот это ты заработался, товарищ капитан госбезопасности. У тебя сегодня день рождения, а ты сидишь и ничего не помнишь.

Действительно, сегодня пятнадцатое ноября, и мне исполнилось двадцать пять лет. Четвертак, пять по пять, — очень значимое количество прожитых лет, дата получилась знаменательная.

— Да, за трудами совсем про свой праздник забыл, — согласился я с боевой подругой. — Благодарю за поздравления, а сейчас мне надо работу окончить.

— Бросай дела, завтра думу додумаешь. — Лида взяла меня за руку и кивнула на дверь: — Офицеры стол накрыли и поросёнка на углях запекли, так что только тебя ждём.

— Так вы что, заранее готовились?

— Спрашиваешь! Мы три дня командиру подарки готовили, а он ни сном ни духом. Пойдём.

— Раз такое дело, то, конечно, день варенья придётся отмечать. Пошли, красавица ты моя.

С сожалением посмотрев на карты и ноутбук с информацией, я направился вслед за любовницей. Дела делами, а отдыхать время от времени необходимо, тем более что по возвращении из похода на Ретимнон у меня до сих пор ни одного выходного не было.

Глава 19. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 24.11.2064‑25.11.2064

Десять воинов. Все сержанты. Каждый командир группы в пятнадцать бойцов. Они все разные: блондины, брюнеты, шатены и лысые, возраст от двадцати четырёх до сорока лет, три гвардейца, три пластуна и четыре наёмника, внешне не похожие друг на друга, но внутренне эти воины как слепок с одного образца. Каждый из них имел огромный боевой опыт, все — ветераны, прошедшие через десятки смертельных схваток, и универсальные боецы, освоившие всё, что только возможно, — от рукопашного боя до минно‑подрывного дела. Это лучшие люди отряда, мои братья по духу, и сейчас мне предстояло выбрать среди них того, кто вместе со своими парнями должен будет выполнить чрезвычайно опасную задачу.

Повернувшись лицом к строю, я ещё раз окинул взглядом командиров групп и сказал:

— Други, есть работа для одной разведгруппы. Очень сложная и трудновыполнимая. Кружева плести не стану и скажу как есть. Шансы вернуться в расположение отряда пятьдесят на пятьдесят, поэтому принуждать никого не хочу и вызываю добровольцев. Если таковые не найдутся, винить вас не стану и зла не затаю. Кто ради общего дела и нашей победы готов рискнуть собственной головой и жизнями своих бойцов, шаг вперёд!

На секунду строй заколебался, замер, и десять пар ног сделали один чёткий шаг по направлению ко мне. В общем‑то поступок вполне ожидаемый, но сердечко всё же ёкнуло. Ай да красавцы! Ни один не сдрейфил, все к серьёзному делу готовы.

— Что за работа? — задал вопрос Серый, некогда рядовой гвардеец и радиоминёр, а ныне сержант и негласный заместитель Крепыша.

— Это будет разговор только с тем, кто на задание пойдёт. Тяните жребий.

— Не надо тянуть. — Гвардеец посмотрел влево и вправо. — Что, браточки, никто не против, если моя группа отработает? — В ответ согласное молчание, и Серый вновь взглянул на меня: — Получается, задача на мне.

— А ты нахал, Серый, — невольно улыбнулся я, настроение улучшилось, и появилась уверенность в том, что всё выйдет именно так, как мной и было задумано в идеальном варианте.

— Мечник, ты сам говорил, что нам без этого никак.

— Было такое, говорил, — согласился я. — Все свободны. Серый, за мной.

Сержанты разошлись по своим группам. Послезавтра эскадра выступает на Кальяри, и забот у каждого хватает. Мы с Серым вышли на причалы и поднялись на борт нашей трофейной яхты. Новый экипаж этого скоростного судна всего четыре человека: два моряка из бывших украинских рабов, старпом и капитан. Прошедшие стажировку на «Ветрогоне» вахтенные матросы осваивали свой кораблик.

— Миша, — позвал я капитана яхты, — ты где?!

— Здесь!

На мостике появилась взъерошенная голова Миши Тарпищева.

— Мы в кают‑компании, спускайся.

— Ага.

Голова капитана исчезла, а мы пошли вниз и расположились в шикарной, достаточно просторной кают‑компании. Через пару минут с ворохом морских карт в руках появился Тарпищев, наш с Серым ровесник, бывший гвардеец из Третьей бригады, морпех, так же как и его командир, майор Скоков, переквалифицировавшийся в морские волки. Перед нами легла на стол одна из карт — остров Кипр с подходами.

Тарпищев сел с нами. Серый стал разглядывать карту, потом вопросительно посмотрел на капитана яхты, перевёл взгляд на меня и спросил:

— Получается, что цель на Кипре?

— Да.

— Нам будет необходимо уничтожить Игнасио Каннингема? — Командир разведгруппы заметно побледнел.

— Нет, задача поскромней.

— Хух! — с шумом выдохнул сержант. — А я уже было подумал, что всё, дело труба.

— Миша, — обратился я к Тарпищеву, — как яхта?

— Состояние отличное, оснастка недавно менялась, плановый ремонт и обслуживание механизмов делались в срок, движки пашут как часики, так что сорок узлов она выдать сможет.

— А дальность хода?

— Если на двадцати узлах, то две с половиной тысячи миль, а на полном ходу конечно же гораздо меньше. Движки экономные, однако расход топлива всё равно большой, но для подобного типа судов это вполне нормально.

— Расчёты на поход уже сделал?

— Конечно. Пару подвесных топливных баков на палубе принайтовать — и горючего хватит с избытком.

— Когда будете готовы к отплытию?

— Завтра к вечеру.

Ответы Тарпищева меня устроили, коротко, уверенно и по существу. Тем, что он стал капитаном скоростной тридцатипятиметровой игрушки, Миша не тяготился, ответственности не боялся и был готов к выполнению задачи. Хороших парней Скоков воспитал, всего несколько месяцев учёбы на мостике «Ветрогона» и практики в боевом походе — и они уже настоящие штурманы. Итак, экипаж и судно готовы. И выходило, что половина дела по обеспечению похода сделана. Теперь очередь за Серым, который ждал, когда же ему укажут направление его рейда и цель.

Повернувшись к сержанту, я легко хлопнул его по плечу и кивнул на карту Кипра:

— Смотри. Западная часть острова, горы Троодос, в просторечии Трудос. Видишь?

— Нашёл, — всмотревшись в обозначения, через несколько секунд ответил Серый.

— Твоя цель — гора Олимп, наивысшая точка на острове.

— Угу, вижу. Вот только что там может быть интересного?

— Объясняю. На горе Олимп до Чёрного Трёхлетия находились международная астрономическая обсерватория и мощная РЛС вооружённых сил Великобритании. Насчёт обсерватории не знаю, она нас не интересует, а вот гадская радиолокационная станция, которая контролирует всё побережье Ближнего Востока и море вокруг Кипра, до сих пор в рабочем состоянии. Именно из‑за неё мы не можем незамеченными подойти к основным вражеским портам и базам, и фрегату приходится наносить свои удары очень выборочно. Такая мощная РЛС в Альянсе только одна. Она своего рода символ власти и могущества Игнасио Каннингема, и если эта станция будет уничтожена, то подобная диверсионная акция нанесёт конкретный удар по психике и моральному состоянию всех вражеских войск. Про то, что после вывода из строя РЛС наши корабли смогут подойти вплотную к Кипру, промолчу, выгоды подобных рейдов сам понимать должен.

— Понимаю, — согласился сержант.

— Раз понимаешь, начинай планирование операции. Предварительный план для тебя уже составлен, но основная работа только на командире группы, так что садитесь сейчас с Мишей и начинайте карты лопатить да справочники старые перетряхивать. На всё про всё вам тридцать шесть часов, и завтра вечером я жду ваш окончательный расклад всей операции.

— Когда отбываем?

— В море отправляетесь одновременно с выходом основных сил эскадры на Сардинию, то есть послезавтра рано утром.

— Где высаживаемся?

— Наилучшее место для высадки — северное побережье Кипра между городами Ксерос и Коккина. Твоя группа десантируется в районе одной из заброшенных деревень и уходит на выполнение задачи. Яхта возвращается на Сицилию и ждёт тебя обратно через две недели, так что маршруты и время проведения операции сам прикидывай. Ты своих бойцов знаешь хорошо, и расчёт делай на то, как быстро они в движение смогут втянуться и как скоро к Олимпу пройдут.

— А если у нас ничего не выйдет и РЛС не будет уничтожена?

— Значит, не судьба, возвращайся на побережье и по пути веди разведку. Хоть не впустую сходишь. Ещё вопросы есть?

— Пока нет, но позже обязательно появятся.

— Тогда не буду вам своими советами мешать, начинайте работу. Все инструкции и мои рекомендации у Миши, так что разберётесь, что к чему. Давай, гвардия, не унывайте и думайте только о деле. Как определитесь, ещё раз всё обсудим, и только тогда начнётся сам рейд.

Оба воина пробурчали что‑то неразборчивое, а я, покинув борт яхты, направился по причалу, где хотел ещё раз осмотреть наш второй БДК, но по рации пришёл вызов от блокпоста на дороге. Дежурный по базе сообщал, что прибыли сицилийские военные вожди, которые должны участвовать в нашем походе на Сардинию, и он ведёт их к штабу. Пришлось отложить осмотр БДК и направиться на встречу с местными воинами.

Военными вождями оказались уже знакомые мне по Ретимнонской операции Томмазо Кальвари и Марио Грацци. За то время, что мы с ними не виделись, оба сицилийца преобразились, и изменения в их облике бросались в глаза сразу же. Раньше это были два угрюмых дядечки лет за тридцать, бородатые, косматые, одетые в местную домотканщину и кожу. Теперь же любо‑дорого смотреть: аккуратные причёски, подстриженные бороды, гордый взгляд, вальяжность и неспешная походка, ну а домотканщину сменили новенькие полевые камуфляжи войск Альянса. Одним словом — орлы!

Дождавшись переводчика, я поприветствовал их, обговорил количество бойцов, которые примут участие в экспедиции со стороны местных племён, уточнил их долю в добыче — четверть от всех трофеев, включая корабли, и переговоры пошли своим чередом. До тех пор, пока освоившиеся военные вожди не перевели разговор на иную тему. Надо сказать, весьма скользкую.

После победного и прибыльного похода к соседям Кальвари и Грацци заработали уважение соплеменников, почувствовали свою силу и, как итог, захотели большей власти, чем та, которая у них была сейчас. Старая как мир ситуация, при которой дерзкая и боевитая молодёжь желала отодвинуть от власти авторитетных стариков. Причём действовать военные вожди собирались силовыми методами.

— Томмазо, — выслушав прозрачные намёки вождей, обратился я к Кальвари, — зачем ты мне это говоришь? Ты рассказываешь о своих планах — и делаешь из меня своего невольного соучастника. Моя эскадра ведёт войну с Альянсом, и все наши дела так или иначе направлены только на одну цель. Нет, ни при каких условиях мы не станем вмешиваться во внутренние дела племён, и я не стану оказывать вам поддержку.

— Именно это мы и хотели от вас услышать, — радостно кивнул Кальвари. — Мы не скрываем своих планов для того, чтобы вы знали, что произойдёт, и не беспокоились. Всё, что мы просим, — это не помогать старикам, а мы этого не забудем и отдадим в вашу собственность не только Поццалло, но и порт Марина‑ди‑Рагуза.

— Тогда ваши резоны понятны.

Военные вожди ушли, и я окликнул переводчика, который стоял у окна:

— Антонио.

— Да, синьор. — Он подошёл ко мне.

— Ты к рыбакам в деревню часто ходишь?

— Почти каждый вечер. У меня там подруга появилась…

— Дочь местного старосты?

— Она самая, — подтвердил Праска.

— Сегодня пойдёшь в деревню и расскажешь Анджело Кастелли обо всём, что здесь сейчас услышал. Понял?

— Да. — Переводчик закивал.

— Можешь идти. — Праска замялся, и я спросил: — Что‑то хочешь уточнить?

— Синьор, Кастелли знает, что сам бы я не решился что‑то рассказать. Мне можно сослаться на вас?

— Не можно, а нужно. Намекнёшь ему, что я ценю старую дружбу и честность, знаю о его родстве с семейством Патти и не уважаю заговорщиков, которые могут отдать кусок своей земли за чьё‑то невмешательство в их дела. Думаю, что староста всё поймёт правильно и незамедлительно предупредит своего родственника о грозящей ему опасности.

— Мне всё ясно.

Антонио Праска быстро вышел из комнаты, а я задумался о том, верно ли поступил в отношении военных вождей. И, рассмотрев ситуацию с разных сторон, пришёл к выводу, что я прав. Мне и нашей эскадре не нужны воинственные соседи, тем более такие наглые и жадные, как Кальвари и Грацци, которые сначала уничтожат стариков, затем начнут истреблять их семьи, а после этого между собой схватятся. Как ни раскладывай ситуацию, а бойня под боком мне совсем неинтересна. Поэтому я предупреждаю Патти, и у воинов, которых я всё равно получу от местных правителей завтра вечером, наверняка будут другие вожди, в этом сомнений нет.

Таким был этот день, а ночью произошло ЧП. Не какая‑то там банальная драка или ещё что, а проступок, который я расценил как предательство всего отряда.

Началось всё с того, что в комнате, где мы жили с Лидой, после полуночи появился Лихой, которого в последнее время я видел не часто, но он всегда был где‑то неподалеку. Разумный пёс был встревожен, я сразу же проснулся и, понимая, что по пустякам Лихой беспокоить не станет, сразу же взглянул в его глаза. Мгновенный контакт, мыслеобразы, и разрыв связи. Я увидел всё, что пёс хотел мне показать, резко вскочил, оделся, схватил автомат и выметнулся на улицу.

Всё это происходило очень быстро, но Лида тоже успела накинуть на себя костюм и с оружием в руках ринулась за мной. По пути я прихватил патруль — трёх бойцов, прохаживавшихся между бараками, и вскоре мы оказались в небольшой рощице за крепостью. Здесь располагался один из наших боевых постов, который прикрывал позиции артиллерийских батарей, и на нём постоянно находились два бойца из дежурного подразделения.

Глубокий окоп, бруствер, маскировочная сеть, а под ней ручной пулемёт и два воина. Всё как обычно, вот только бойцы службу не несли, а спокойно сопели в обе дырочки. Нет, они не спали, они находились в наркотическом опьянении, видели свои, одним им понятные цветные сны и ничего вокруг себя не замечали. Лунный свет падал на их слюнявые лица, и меня взяла такая злость, что хотелось втаптывать их в землю, бить ногами, ломать носы и крушить их кости.

Я знаю, что никто из нас не идеален и у каждого имеются слабости, которые он в состоянии перебороть, или наоборот, является их рабом на всю свою жизнь. Однако наркотики в моём отряде были под категорическим запретом, и каждый воин, подписывая контракт на службу, об этом знал. Ладно бы бойцы попались вне службы, тогда изгнал бы их из отряда, да и забыл про них. Но они находились на боевом посту, на территории, которую только условно можно было назвать спокойной, и поэтому изгнание им не светило.

— Что произошло?

К боевому посту подбежал дежурный сержант, пластун из Кавказской.

— Полюбуйся на красавцев, — откинув ногой сетку, кивнул я на дозорных.

— У‑у‑у, пьянь! — проворчал дежурный. — Где только достали?

— Это покруче алкоголя. Думаю — наркота, может, маковая выжимка или что‑то подобное.

— Откуда? — удивился он.

— Чёрт его знает откуда, но скорее всего, у местных жителей достали.

— Что с ними делать?

— Обыскать, связать и в карцер. Утром соберём трибунал и на нём решим их дальнейшую судьбу.

Провинившихся бойцов повязали, и после завтрака на портовой площади был выстроен весь личный состав отряда: моряки, десант, молодёжь, бригады строителей и техников. Все уже знали, что произошло, и тягостное молчание давило на людей тяжким грузом, вселяло в них неуверенность и заставляло оглядываться по сторонам.

Военно‑полевой трибунал в составе командира отряда, то есть меня, командира группы, в которой числились бойцы, сержанта Перова и капитана «Ветрогона» майора Скокова занял своё место за вынесенным в центр площади столом, и начался допрос наших бывших товарищей.

Где взяли наркотики? Молчание. Один минус. Как давно употребляете? В первый раз попробовали. Ложь! На венах каждого по дорожке. Второй минус. Чем расплачивались за наркотики? Молчание. Третий минус. Этого достаточно. Приговор — расстрел.

Только прозвучал вердикт трибунала, информация полилась из приговорённых к смерти бойцов сплошным потоком. Выяснилось, что наркотики им поставлял один из местных жителей, который работает на вождей из Кальтанисетты, а расплачивались они с ним информацией о всех наших планах и положении дел в отряде. Подобное происходило уже больше месяца, с той самой поры, как мы из последнего похода вернулись, и слив информации на сторону шёл такой, что вожди соседней провинции знали о нас практически всё.

Приговор менять не стали. Бойцов расстреляли за лагерем, там же их и закопали. Наши первые мёртвые на сицилийской земле, не герои, прикрывшие своих товарищей и грудью встретившие врага, а предатели, банальные наркоманы, за дозу продавшие боевое братство. Звучит несколько пафосно, но это правда.

Настроение было препаршивое, и можно было сказать, что день испорчен. Но на следующий день мы должны были отправиться в новый поход, так что расслабляться не следовало.

В работе часы летели незаметно, и вечером прибыло местное ополчение — триста пятьдесят мужиков во главе с новым командиром. Как и ожидалось, готовивших переворот против Патти и его близких боевых вождей ждала незавидная участь. На ночь глядя они выехали в одно из отдалённых селений и в предутреннем тумане упали с крутой горки, да так неудачно, что оба сломали себе шею. Разумеется, из‑за этого печального события поход откладывать не стали, а местное ополчение возглавил внук старого Патти — молодой перспективный Джузеппе, который был готов подчиняться моим приказам и не переспрашивал по десять раз, какова его доля.

По приходе сицилийцев был собран наш военный совет, обговорены все последние детали и решены мелкие вопросы, которых в большом сообществе людей всегда преизрядное количество. Всё как обычно. Офицеры разошлись, а после них появились Тарпищев и Серый, оба усталые, но глаза блестели, настроение хорошее, и кураж от предстоящего дела их не отпускал. Я по‑доброму позавидовал им, и, если бы была возможность самому сходить с группой воинов на Кипр, пошёл бы не раздумывая. Однако командиру отряда не положено на такие задачи ходить, а раз так, то идёт группа Серого.

— Ну что, готовы к рисковому делу? — спросил я капитана яхты и командира группы.

— Готовы, — ответили оба.

— В таком случае прямо с первыми лучами солнца выступаете. Просьбы или предложения имеются?

— У меня нет. — Миша помотал головой.

— А у тебя? — Я вопросительно посмотрел на Серого.

— Всё есть, боеприпасы, взрывчатку и продовольствие получил, карты имеются, так что просьба только одна будет.

— Какая?

— Дай мне Мустафу и Арсена.

— Зачем они тебе?

— В район, где предстоит работать, Альянс турок переселял, возможно, знание коренного языка и обычаев пригодится, да и бойцы они хорошие, уверен, что обузой не станут.

— Хорошо, забирай воинов. Это всё?

— Вроде бы всё.

— Как операцию проводить будете?

— Всё по твоим планам, ничего менять не стали. Высадка в глухом районе, марш‑бросок к горе Олимп, разведка и диверсия. Затем отход к морю и эвакуация. На словах и на бумаге всё стройно получается, а как будет, так тому и быть.

— То, что в плен попадать нельзя и поддержки ожидать не стоит, твои воины понимают?

— Пять раз инструктаж провёл. Если что, последняя граната наша.

Посмотрев на горящие задором молодые загорелые лица, я встал, протянул им руку и пожелал:

— Тогда удачи вам, други!

Глава 20. Средиземное море. Алжир. 30.11.2064

Поход на Сардинию начинался хорошо. Погода радовала, море не штормило, а боевой дух личного состава, несмотря на недавний расстрел двух наркоманов, был на высоте. Оба БДК и «Ветрогон» покинули базу в Поццалло ранним утром 26 ноября, и спустя сутки наша маленькая эскадра легла в дрейф на траверзе В МБ Кальяри.

Перед выходом в море и во время похода всем офицерам соединения, и мне в том числе, грезились огромные трофеи, которые только и ждали, когда мы их возьмём и начнём использовать, но жестокая реальность нас обломала. Видимость была до шести миль, а берег находился от нас в пяти. В бинокли, пеленгаторы и оптические дальномеры мы рассматривали последнюю стоянку итальянских ВМС и от того, что видели, впадали в уныние. Надо сказать, что было от чего, так как зрелище в самом деле было очень угнетающим.

Вся вершина господствующей над широкой гаванью высоты была покрыта необитаемыми развалинами. Древние строения густо заросли кустарником и молодым подлеском, и зелень расползлась настолько сильно, что немалый по своим размерам город был покрыт растительностью от самых окраин до исторического центра. И это в конце осени, когда нет цветения и на Средиземноморье всё замирает. Что здесь творится весной и летом, можно только догадываться. Наверняка — джунгли Юго‑Восточной Азии в миниатюре.

Ещё раз я всмотрелся в покинутый людьми город. Ни дорог, ни тропинок, ни птиц, ни животных. Ничего. Никакого движения, полнейшее запустение. Я направил окуляры на гавань, и вместо военно‑морской базы или хотя бы её остатков открылся великолепный вид на огромное кладбище кораблей, которые не просто сгнили, а явно были целенаправленно уничтожены. Несколько сот искалеченных корпусов, которые застряли на береговых отмелях или оказались выброшены штормами на берег, — вот и всё, что осталось от итальянского флота. При этом можно было разглядеть следы пожаров на надстройках, отметины тяжёлых артиллерийских снарядов, попятнавших борта, и вывороченные наружу куски брони, как если бы взрывы происходили внутри самих кораблей.

Что здесь случилось в далёком 2013 году или позже, мы, естественно, не знали. Могли строить догадки, и только. Может быть, местное начальство пыталось не допустить заражённые экипажи на берег и некий важный чин приказал открыть огонь? Вряд ли, моряки бы ответили в любом случае, а на лике города следов артобстрела не видно, и Кальяри уничтожили не люди, а время и ветхость. Тогда в чём причина гибели множества военных и гражданских плавсредств? Ответа нет.

В мощный бинокль я рассматривал морское кладбище и пытался на глаз определить тип того или иного судна. Вот резкие обводы на борту и боевой трёхзначный номер на баке, не иначе как фрегат класса «Маэстрале». Чуть дальше тёмная масса, которая краешком выглядывает из воды, — дизельная подводная лодка, одной только рубкой обозначающая своё присутствие. Нависнув над ней, на взорванном причале лежит контейнеровоз, а за ним, подпирая его перевёрнутым днищем, — огромный пассажирский лайнер. Я взглянул чуть правее: вплотную один к другому на отмели притулились три небольших ржавых остова, наверное патрульные катера. И так они тянулись вдоль всего берега: плавбазы, сторожевики, эсминцы, тральщики, минзаги, плавдоки, вертолётоносцы, десантные транспорты, морские буксиры и великое множество гражданских судов. Зрелище не для слабонервных, поскольку ржавые останки древних кораблей на фоне береговой зелени, белизны чистых пляжей и прозрачной светло‑голубой морской воды создавали своим сюрреалистическим видом такой душевный дискомфорт, что расслабиться было сложно. Для себя это состояние я определил как предчувствие беды и огромного горя.

Рядом остановился Скоков, наклонился к моему уху и произнёс только одно слово, которое лично меня заставило вздрогнуть:

— Радиация.

— В смысле? — опустил я бинокль и повернулся к майору.

— Мы в пяти милях от берега, а радиационный фон уже пятьдесят семь микрорентген. Нам повезло, что ветер в сторону берега, так что за полчаса серьёзную дозу мы схватить не успели.

— Сваливаем отсюда, Максим Сергеич, и чем быстрее, тем лучше.

Насчёт нового курса мы не задумывались, слишком велика была наша растерянность. Штурманы действовали по наитию, стремились как можно скорее покинуть опасное место, и эскадра повернула против ветра, на юг. Корабли отошли от Кальяри на дистанцию в двадцать пять миль, дозиметристы проверили радиационный фон, и он оказался стандартным, всего двенадцать микрорентген в час.

Люди успокоились, суда снова легли в дрейф, и командиры отряда собрались на ходовом мостике «Ветрогона». Капитаны десантных кораблей, вчерашние матросы, и командиры вспомогательных служб и подразделений эскадры права голоса не имели, Тимошин остался на хозяйстве в Поццалло, и на совете присутствовали только те, кто мог сказать веское слово: Скоков, Игнач, Лида, Крепыш, Кум и Джузеппе Патти.

Оглядев сотоварищей, я сказал:

— Итак, наша первоочередная цель оказалась недоступной. Мы не знаем, по какой причине на ВМБ города Кальяри настолько высокий радиационный фон, и не понимаем, что излучает радиацию. Возможно, это реактор одного из военных кораблей, а может быть, ядерный боеприпас или одна из АЭС на самом острове. Сейчас это не важно, мы с вами не ликвидаторы Чернобыля и Фукусимы, а живущие от добычи приватиры Кубанской Конфедерации, так что если смотреть по факту, то на Сардинии нам делать нечего. На берегах Италии и на Корсике тоже, поскольку я посмотрел по лоциям информацию о местных ветрах, и получается, что остров постоянно продувается воздушными потоками из Северной Африки и все осадки летят на север. Как бы там ни было, а пользоваться заражёнными радиацией вещами мы не сможем, и нашему походу нужна новая цель. Жду ваших предложений, товарищи офицеры. У кого имеются дельные мысли?

Первым отозвался Джузеппе Патти, молодой крепкий парень двадцати трёх лет с еле заметным косым шрамом на шее. Он с прищуром посмотрел на меня и повторил идею своего деда:

— Поход на Палермо. Мы высадимся, захватим порт и заберём все богатства этого города.

— Три баркаса, два морских буксира и одну самоходную баржу? — усмехнулась на его слова Лида. — Для нас это слишком ничтожная добыча.

Патти хотел вспылить, видимо, не привык к тому, что женщина имеет право голоса, но только сжал кулаки, сдержался и привёл серьёзный довод:

— В Палермо и помимо кораблей много добра. Есть золото, драгоценности и вооружение. Гарантирую, что внакладе вы не останетесь.

— Какие ещё будут предложения? — выслушав сицилийца, снова спросил я.

— Давайте на Тулон сходим или на Балеарские острова, — предложил Скоков. — С пустыми руками возвращаться не хочется, а в Палермо можем и на обратном пути заглянуть.

Больше предложений не было, и я высказал свою точку зрения:

— Считаю, что надо пройти вдоль берегов Северной Африки: Мерс‑эль‑Кибир, Алжир, Бон, Бужи, Бизерта и Тунис. Места там глухие, поисковые эскадры Альянса в тех краях пока не бывали, а мы пройдёмся и посмотрим, что там и как. Если ничем не разживёмся, тогда на обратном пути атакуем Палермо и прочешем окрестности порта Трапани. Коль удача будет с нами, то всем хорошо станет — и нам, и воинам провинции Рагуза. Голосуем!

Моё предложение устроило всех, и даже молодой Патти с ним согласился. Эскадра повернула на юго‑запад и к полудню следующего дня вышла к побережью Северной Африки.

Первых местных жителей мы встретили ещё в море. До порта Алжир оставалось около пятнадцати миль, когда раздался громкий возглас вперёдсмотрящего:

— Слева двадцать, вижу парус! Дистанция от четырёх до пяти миль!

Скоков бросил быстрый взгляд на экран радара, убедился, что он чист, и посмотрел в бинокль.

— Видимо, деревянное судёнышко, — предположил я.

— Скорее всего, — согласился он, — хотя пластик тоже возможен. Как поступим?

— Берём этих мореплавателей в плен. Действуем без грубости и жестокости, узнаём, что творится на берегу, и, уже отталкиваясь от этого, будем думать о наших дальнейших движениях. Ты согласен?

— Да.

— Тогда руководи перехватом.

Фрегат двинулся за парусником и спустя десять минут остановился и навис над деревянным плавсредством своим серым стальным бортом. Судно алжирцев оказалось обычной рыболовецкой шхуной, метров сорок пять в длину и десять по ширине, один косой парус, восемь человек экипажа, кормовая лебёдка и сеть. Рыбаки, смуглые мужчины в чалмах и утеплённых куртках, боязливо смотрели наверх, удрать не пытались, сигналов никаких не подавали, излишне не суетились и терпеливо ожидали решения своей судьбы.

Спустившись на палубу, я опёрся на леера, и наши доморощенные переводчики приступили к установлению первого контакта. Для начала — английский язык. Рыбаки не поняли. Турецкий. Тоже нет. Итальянский. Полное неприятие. Вслушиваемся в их речь. Половина говорила на французском, который никто из нас не знал. Другая половина — на каком‑то восточном наречии. В их словах было что‑то знакомое, ранее уже где‑то слышанное, но всё равно непонятное.

— Командир, — подошёл ко мне один из трабзонских наёмников, воин доктора Талата, — я знаю этот язык. Они по‑арабски говорят, только диалект тяжёлый и от того, который я учил, он сильно отличается.

— Ну, общаться‑то с ними можешь?

— Что говорят, разберу, да и они меня должны понять.

— Отлично. До тех пор пока мы не покинем этих мест, назначаешься на должность переводчика с полуторным окладом.

— Есть! — козырнул наёмник.

Посмотрев вниз, я спросил рыбаков:

— Кто из вас старший?

— Я, — ответил один из них и взмахнул рукой.

— Поднимайся сюда.

Матросы палубной команды закрепили шторм‑трап, рыбацкая шхуна, или, как она здесь называлась, фелюга, подошла вплотную к борту, и назвавшийся старшим алжирец сноровисто вскарабкался на борт «Ветрогона». Вскоре он оказался передо мной, и самое первое впечатление о жителе местных берегов было противоречивым. С виду — совершенно обычный человек слегка за тридцать, среднего роста, черноволосый, несколько крючковатый нос, внимательный взгляд и морщинистые руки трудяги. Вроде бы ничего необычного, с подобными людьми я и ранее общался. Однако было одно но: от араба шёл настолько необычный терпкий мускусный запах, что вынести его с непривычки было тяжеловато. Густой, тяжёлый аромат из смеси пота, незнакомых мне специй и сырой козлиной шерсти — примерно таким был этот запах, и подобного ему я до сих пор нигде не встречал. Впрочем, это только личные впечатления, и пообщаться с рыбаком они мне не помешали.

— Кто вы? — спросил алжирец, оглядев стоящих на палубе моряков и десантников.

— Здесь вопросы задаю я. Ты понял?

— Да‑да, — быстро закивал алжирец.

Дальше между нами состоялся двухчасовой разговор, во время которого выяснилось, что старшего рыбака зовут Али Нумани и он ловит рыбу не абы для кого, а для самого султана Фархада Абуталеба, который является властителем пустыни Сахара, городов Бискра, Константина, Джельфа, Бужи и Алжир. Из рассказа рыбака я узнал, что этот султан является потомком берберов, которые в Чёрное Трёхлетие сохранили численный состав своего народа и спасли свои жизни в бескрайних песках Сахары и горах Атлас. Лет двадцать пять назад жители пустыни из племён кабилов и туарегов объединились, вышли к побережью, покорили всех немногочисленных арабов, которые уцелели в государстве Алжир, и теперь пытались построить свою маленькую империю.

Пока у берберов это получалось неплохо. Города расчищали от развалин, восстаний против их власти не было, а между племенами царил мир. Так, не торопясь и понимая, что время работает на них, они расширяли свою территорию и восстанавливали технический потенциал. Походов за море коренные жители Северной Африки ещё не предпринимали, но сухопутную моторизованную разведку в сторону Марокко и Туниса вели постоянно. Благо техника в пустыне сохранялась неплохо, чёрного золота у них хватало, а переработка сырой нефти в бензин и дизельное топливо была очень хорошо отлажена.

Выводы из разговора с арабом я сделал следующие. Во‑первых, нападать на Алжир не следует, у местных жителей нет серьёзного флота, но есть неплохая армия, броневики, пушки и миномёты. Во‑вторых, у берберов имелась нефть, сохранился кое‑какой технический потенциал, и они стремились приподняться на более высокую технологическую ступень, чем та, на которой находились сейчас. Значит, с ними можно торговать. В‑третьих, если с ними наладить добрые отношения, то есть вероятность в их лице обрести реального союзника, который может помочь нам в борьбе с Альянсом. Разумеется, если султан Фархад Абуталеб не дурак и поймёт всю опасность сил Игнасио Каннингема и его адмиралов. По словам рыбака, султан мужик башковитый и продуманный, так что мы должны с ним договориться.

Быстро прикинув местные расклады, я приказал отпустить рыбаков. Через Али Нумани передал султану моё почтение и попросил известить о том, что завтра «Ветрогон» войдёт в порт Алжир. Мы идём с миром и желаем провести дружественные переговоры с властителем Фархадом. Перспективы сотрудничества казались мне настолько заманчивыми, что я решил рискнуть первым сойти на берег и лично пообщаться с местной властью. Как ни верти, а арабы наши корабли рассмотрели хорошо, и если подробно расскажут обо всём, что они видели, то берберы должны осознать нашу мощь. Значит, сразу стрелять не станут.

Вечер и ночь мы дрейфовали вдоль тёмных пустынных берегов Северной Африки, утром же заурчали движки, вспенилась под винтами вода, а на мачтах и флагштоках взвились флаги Кубанской Конфедерации. Два часа хода — и эскадра поделилась. Десантные транспорты остались на рейде и заняли наиболее удобную якорную стоянку. А фрегат сбавил ход до среднего и в сопровождении трёх вооружённых тяжёлыми пулемётами и мелкокалиберными орудиями деревянных шхун водоизмещением под семьсот тонн каждая вошел в порт. Скоков оглядел местную инфраструктуру: почти все причалы порушены временем и морской волной, но пара центральных пирсов подходила под нашу швартовку, и именно к ним он направил «Ветрогон».

Корабль подошёл к причальной стенке на расстояние в полсотни метров и развернулся к ней правым бортом. Сразу же появились местные швартовые команды. Полетели первые выброски. Лёгости ударили в бетон, портовые рабочие сноровисто подхватили их и вручную потянули наши швартовые концы на крепкие кнехты. Через пятнадцать минут с борта фрегата спустился трап, и к нам навстречу заспешили представители местной власти — два солидных пожилых мужичка в белых бурнусах. Всё мирно и несколько обыденно, но то, что в окрестных домах мелькала оптика, а на крышах близлежащих зданий наспех замаскированы миномёты и станковые пулемёты, мы заметили.

На берег помимо переводчика вместе со мной отправился только Крепыш — у него лицо представительное, и он спокойный как танк, а на Востоке сдержанность всегда в цене. Все остальные командиры остались на борту: Лида — женщина, Скоков — капитан корабля, Кум на связи, Игнач обеспечивал артиллерию, а Патти, прикомандированный балласт, ещё в море был отправлен на 49‑й БДК к своим воинам.

Первая встреча прошла сухо, по‑деловому. Мы сошли на причал, советники султана — два суровых аксакала — встретили нас лёгкими поклонами и усадили в большую расписную коляску на конной тяге, которая в сопровождении двух десятков всадников на чистокровных арабских скакунах неспешно проследовала к находившейся за городом резиденции султана. Пока ехали по центральным улицам, нам показали силу и мощь местной власти. Это уж как в любом нормальном обществе водится — встречающая сторона демонстрирует свои достижения и прячет недостатки. Впрочем, надо признать, посмотреть было на что.

Город Алжир в руинах, однако мы видели новостройки и реставрацию мечетей, и одно это уже говорило о многом: раз власть находит в себе силы строить что‑то новое, это показатель того, что она готова двигаться вперёд. Вид у горожан был спокойный и достаточно уверенный, хотя на конных берберов многие смотрели с опаской, а пару взглядов иначе как враждебными не назовёшь. Полиции не видно, нищих нет — это султану тоже в плюс.

Пока мы ехали, всё время ждали, когда же нам продемонстрируют мощь местных вооружённых сил, и это случилось через полчаса после того, как мы выехали с территории порта. На одном из самых обычных перекрёстков коляска резко остановилась, всадники замерли, советники, сидящие в сёдлах по обе стороны от нашего передвижного средства, переглянулись, и перед нами прошла большая моторизованная колонна. Вроде как случайно.

Впереди — три разведывательных джипа с пулемётами на турелях, за ними — полтора десятка бэтээров, как наших, советских образцов, так и несколько натовских. Следом около сорока грузовиков с пехотой, снова джипы, за ними — мотоциклы, в конце — десять танков Т‑72 и, как апофеоз, четыре РСЗО БМ‑24. Не хватало только тяжёлой артиллерии, но и то, что мы увидели, по мнению местных постановщиков парадов, должно было нас впечатлить.

Конечно, мы с Крепышом такую военную мощь давненько не наблюдали, могли бы и удивиться, но понимали, что перед нами устраивают показуху, и потому держали марку, были спокойны и невозмутимы, а пару раз даже позволили себе лёгкую пренебрежительную улыбку. Понятно же, что ракеты на БМ‑24 не рабочие, срок годности истёк ещё лет двадцать назад, и теперь на направляющих только пустые корпуса. И ясно, что Т‑72 убиты в хлам, мы видели, с каким трудом они мимо нас прошли, и слышали, как за углом заглохло сразу несколько моторов.

Ну, улыбки улыбками, мол, для нас алжирская техника всего лишь древние раритеты. Однако то, как бодро держались одетые в однообразную светло‑оливковую униформу местные аскеры, мы оценили, да и ухоженность оружия подметили сразу. Не знаю, какими бойцами были местные арабы, но то, что с берберами драться не стоит, — это точно. Прямым ударом в лоб их не взять, слишком большие потери будут, так что мир и торговля, именно такие приоритеты станут основными во время моих переговоров с султаном.

Сразу после просмотра «случайного» парада мы выехали за пределы города. Коляска и конвой быстро промчались по окраинным развалинам и остановились перед древним дворцом, которому было около тысячи лет как минимум. Мощное, монументальное здание, высокие серые стены, округлые башни и пара минаретов. Как полагается, вокруг фруктовый сад, несколько фонтанов и выложенные ровными плитами дороги. Красиво и внушает уважение.

Мы ожидали, что таких бравых и важных парней, как мы, незамедлительно проведут к самому султану, но советники испарились, а к нам подошёл старый дедушка, божий одуванчик, в богато расшитом халате. Этот человек, оказавшийся местным дворецким, провёл нас по всему первому этажу, рассказал историю древней твердыни грозных средиземноморских пиратов Барбароссы, в которой мы находились, и, судя по всему, попросту тянул время. Видимо, господин Фархад Абуталеб совещался со своими близкими товарищами, просчитывал наши реакции во время поездки по городу и решал, как с нами лучше общаться.

Время шло, наш экскурсовод болтал без остановки, и так продолжалось до тех пор, пока ему не подали знак «отбой». После этого мы вышли в сад. В его центре был раскинут большой, просторный бедуинский шатёр, и, как оказалось, именно в нём проживал султан Алжира.

Время — полдень. Мы внутри шатра, сверху падал мягкий солнечный свет. В центре сидел поджарый пожилой мужчина с проницательным взглядом. Справа и слева — его советники, те самые, которые встречали нас на причале. Вдоль полотняных стен — шесть телохранителей, огнестрельного оружия на них не видно, но при каждом кривая сабля и пара кинжалов за кушаком. Если бы ещё и мы без пистолетов в кобурах были, то можно было бы представить, что действие происходило в далёком Средневековье. Ха! Забавно.

Фархад молча правой рукой указал на подушки перед собой, мы сели напротив султана и его близких людей, а переводчик занял позицию чуть в стороне и готов был донести нам с Крепышом каждое слово местной власти. Я хотел произнести приветствие и с этого начать разговор. Но неожиданно султан начал первым. Он улыбнулся и на почти чистом русском языке сказал:

— Здравствуйте, товарищи.

Глава 21. Остров Сицилия. Порт Теразини. 7.12.2064

С берберами мы договорились. Действительно, люди у власти оказались неглупые, да и сам султан почти что наш земляк. По маме, любимой третьей жене из гарема его отца, русский.

Так сложилось, что в чуму на территории Алжира вместе с семьями остались работающие в районе Хасси‑Месауд нефтяники из Нижневартовска, и, когда началось распространение болезни, понимая, что домой им уже не вернуться, все они ушли в пустыню. В песках русские составили своё племя, не более полусотни человек, а лет через десять тихо‑мирно слились с берберами и растворились в их народе. Однако знание языка передалось сыновьям, и Фархад Абуталеб, будучи от природы одарённым человеком, нашим родным наречением владел вполне неплохо. Впрочем, точно так же, как английским, французским, арабским, турецким и итальянским языками. Это не считая обязательного для любого местного вождя знания десятка местных племенных говоров.

Ладно, родословная султана есть отступление от конкретных дел, и если смотреть по факту, то берберы себе на уме. Чем занимались и к чему стремились, толком не говорили, хотя нам и так всё было понятно. Люди пустыни имели желание укрепиться на побережье и создать крепкое государство, в котором они, коренные жители этих мест, бывшие здесь ещё до пунов, римлян, вандалов, арабов, турок и французских колонизаторов, наконец‑то станут истинными хозяева положения. Что они имели, нам неизвестно. Всюду тайна, а информация распространялась только внутри семей, кланов, родов и племён. Конечно, многое мы уже видели, в основном то, что на виду и специально выставлено напоказ, но ещё больше осталось такого, что от нас спрятали. Понимаю местную власть: знание — сила, и давать нам дополнительный козырь при общении с ними жители пустыни не желали.

Как таковые, первые переговоры не состоялись. И мы, и берберы привыкали к новым людям и возможным деловым партнёрам. Наши рассказы о том, что происходило в мире, встречались доброжелательно, но на этом и всё. Мы на султана и его советников не давили, сами ничего не предлагали и ограничивались только общей информацией: шли мимо, глядим — люди, дай, думаем, зайдём в порт и пообщаемся. Понимай наши слова как знаешь, сиди и гадай: то ли у нас всего три корабля, то ли где‑то неподалёку целый флот вторжения ошивается.

Такой была первая встреча, а серьёзный разговор состоялся на второй день, когда султан прибыл в порт и в одиночку, оставив на причале всю многочисленную охрану и свиту, поднялся на борт «Ветрогона». Мы в грязь лицом не ударили: всё блестит и сияет, корабельная рында надраена, трап обтянут новеньким полотном с названием корабля, и на вертолётной площадке выстроена десантная партия в бронежилетах, касках, при рациях и ухоженном оружии. В общем, султану, как и нам во время поездки по городу, было на что посмотреть. По непроницаемому лицу о внутренних чувствах этого человека не узнаешь, но в любом случае мои воины выглядели более внушительно и серьёзно, чем алжирские аскеры и местные племенные гвардейцы.

Фархад прогулялся по фрегату, а затем мы прошли в мои апартаменты. Кроме нас в адмиральской каюте не было никого, и начался второй раунд переговоров. Мы сели друг напротив друга, и, оглядевшись, Абуталеб спросил напрямую:

— Каковы ваши цели, капитан Мечников?

До того с его стороны были только общие фразы, а здесь нормальный вопрос, по существу, и, сбросив маску безмятежного и радушного хозяина, я ответил как есть:

— Война против Средиземноморского Альянса и нанесение ему как можно больших потерь.

— А к нам вы зачем прибыли?

— Морская разведка в районах, которые пока не втянуты в борьбу с нашими врагами.

— Пока? — В задумчивости Фархад снял свой головной убор — аккуратную удобную походную феску, наподобие тех, которые в старину носили турецкие пехотинцы, и платком обтёр гладко выбритую голову. — Вы считаете, что этот грозный Альянс и к нам доберётся?

— Да, рано или поздно, но средиземноморцы вас посетят, так что готовьтесь к войне, уважаемый султан.

— Мне кажется, что вы хитрите, капитан, и хотите втянуть нас в боевые действия. — Прищурив глаза, как сытый хищник из семейства кошачьих, он пристально посмотрел на меня. — Я прав?

— Нет, не правы. Втягивать вас в битвы с Альянсом нет никакой нужды. Конечно, для меня и нашего государства это было бы хорошо, но такую задачу я перед собой не ставил. Всё, что мне от вас нужно, — налаженные торговые отношения и возможность в случае беды на краткое время отступить в один из ваших портов.

— Допустим, я вам поверю. В каких товарах вы заинтересованы и что можете предложить в обмен?

— Нам нужно топливо и боеприпасы со складов утонувшего алжирского военно‑морского флота, конечно же если такие склады сохранились. За товары готов расплатиться трофеями и золотом.

— Горючее для ваших кораблей у нас найдётся, и артиллерийские снаряды для корабельных орудий на складах имеются. Какие точно калибры и каково количество боеприпасов, этого я не знаю. Однако думаю, что ваши специалисты найдут то, что им необходимо. С этим проблем нет, а вот с обменом существуют определённые сложности. Трофеи и золото нас не интересуют.

— Отчего же?

— Вы говорите, что рано или поздно Альянс доберётся и к нашим берегам. В связи с этим я считаю, что скупка трофейного имущества может спровоцировать средиземноморцев на немедленную войну против нас. Вскоре мы пошлём во владения Альянса разведку, наши воины посмотрят на предполагаемого противника вблизи, и только после их возвращения мы с вами вернёмся к теме трофеев.

— Ну а золото? Оно‑то чем вас не устраивает?

— Золотом не накормишь людей и не обогреешь дома. Вокруг нас пустыня, в Ливии, Тунисе и Марокко разруха и хаос, а в море мы только пару лет назад вышли и от берега далеко не отходим. Сейчас у Алжира нет сношений с иностранными государствами, мы — замкнутый анклав, и поэтому золото для нас является всего лишь одним из многих платёжных средств. В нашей экономике преобладают бартерные отношения, а ценные металлы только начинают возвращаться в обиход. Конечно, мы думаем о чеканке собственной монеты, но это планы на десятилетие вперёд, так что оставьте свой золотой запас в неприкосновенности, капитан Мечников.

— Тогда хотелось бы знать, что вы хотите за ваши товары? Что вы готовы взять всегда, вне зависимости от обстоятельств или ситуации?

Фархад задумался, потом сказал:

— Людей.

— Рабов или добровольных поселенцев?

— Без разницы. Наше государство слишком слабо заселено. В Алжире осталось чуть более четырёхсот тысяч человек, и половина из них проживает в пустыне и горах Атлас. Я объявил себя султаном, но у меня мало подданных, не хватает рабочих рук и налогоплательщиков, а потому мы готовы торговать с вами, но обмен поведём только на людей. Если вас смущает моральная сторона этого вопроса, то могу гарантировать, что каждый человек, кого вы доставите на наши берега, получит свободу.

— Нет, работорговля вполне приемлема, когда она не касается близких мне по крови людей, а в этом регионе мира таких мало, и все они со мной.

— Правильная жизненная позиция, капитан Мечников.

— Вполне обычная, такая же, как и у всех, и я не исключение.

— Соглашусь с вами. Пожалуй, так оно и есть.

Султан замолчал, и я ещё раз обдумал наш разговор, принял окончательное решение и подытожил:

— Итак, вы готовы торговать, и уже завтра мои артиллеристы могут посетить ваши склады?

— Да. — Короткий кивок.

— Мы выбираем снаряды, делаем заказы на топливо и расстаёмся, а когда найдём, чем с вами расплатиться, можем вернуться и получить своё. Так?

— Вы всё понимаете верно.

— В таком случае — мы с вами договорились.

В тот день мы ещё о многом говорили, но главные слова прозвучали в самом начале разговора. Теперь мы знали, что султан желает получить за свои товары и услуги, и так между нами был перекинут первый мостик.

Абуталеб покинул фрегат уже в сумерках, а следующим утром десять артиллеристов во главе с Игначом отправились инспектировать имущество почившего в бозе флота Алжирской Народно‑Демократической Республики. На многое мы не рассчитывали, думали, что если какой‑либо одиночный склад и уцелел, то вряд ли на нём будет то, что нам необходимо для продолжения боевых действий против Альянса.

Однако мы ошибались. Как оказалось, до наших дней сохранился практически весь складской комплекс алжирских ВМС, который находился километрах в двадцати от столицы в подземных штольнях. Во время чумы и последующего развала склады оказались никому не нужны, а позже пришли жители пустыни и взяли их под охрану. Само собой, часть добычи они использовали, но большую часть оставили на месте, вдруг начнётся работа по восстановлению военного флота, и тогда запасы прежнего государства им пригодятся.

До катаклизма Алжир обладал далеко не самым мощным флотом на Средиземном море, но кое‑какую силу он всё же имел, и основу всего в нём составляли корабли советской постройки. И если смотреть по факту, то в военно‑морские силы Алжирской Народно‑Демократической Республики в 2013 году входили следующие боевые единицы: три фрегата типа «Мурад Раис» (по русской классификации проект 1159), четыре корвета типа «Джебель Шенуа» (проект 802), три корвета проекта 1234, три десантных транспорта и две подводные лодки типа «Кило» проекта «Мубарак». Кроме них имелось около десятка вспомогательных судов и больше сорока ракетных, торпедных и сторожевых катеров. До наших дней ни одно из вышеперечисленных судов не дожило, по крайней мере, так говорил султан, а ЗИПы, сменные приборы и боеприпасы ко всем этим кораблям остались на берегу.

Игнач вышел на связь, как и договаривались, ровно в 21.00:

— Мечник, на связь! — Голос казака был усталым, но чрезвычайно довольным.

Вызова от главного артиллериста я ждал и ответил сразу:

— На связи! Что у тебя, дружище?

— Полный пендык!

— То есть совсем ничего нет?

— Наоборот. Имеется почти всё, что только душа пожелает. Дай мне хороший корабельный корпус, башковитых ребят, и я за полгода из запчастей соберу такой боевой корабль, какого Средиземноморье давно не видело. Местные сидят на богатстве и не понимают этого, и, будь моя воля, я все до последней железки собрал бы и до родных берегов дотянул.

— Говори, да не заговаривайся. Боевой корабль — это не трансформер, который можно как конструктор на коленке собрать.

— А я насчёт сборки корабля не шутил, это вполне возможно сделать.

— Кончай пустой трёп, — оборвал я его восторги. — Конкретно, что на складах есть?

— Гирокомпасы в полной комплектации и артиллерийские прицелы, БИУСы, радары, гирокомпасы, рулевые системы, радиоаппаратура, антенны, двигатели, комплекты инструментов, сотни видов датчиков, подводная сварка, сменные стволы на орудия и сами пушки. Все приборы в сборке и не разграблены, а главное — почти всё оборудование русского производства, с инструкциями и технической документацией.

— А боеприпасы?

— На АУ‑630 около тридцати боекомплектов в заводской смазке, а на Melara только пять вразброс, и придётся каждый снаряд проверять.

— Что тебе требуется?

— Пришли Кума и пару радистов, а кроме них полсотни бойцов из абордажной команды. Будем более подробно осматривать все приборы и снаряды перебирать.

— Хорошо. Завтра жди подмогу.

Связисты, услышавшие, что имеется новая аппаратура, утра ждать не стали и во главе со своим командиром БЧ отправились на помощь Игначу спустя всего полчаса после его выхода на связь, а десантники не понадобились: султан прислал местных феллахов. Для эскадры было два варианта действий. Первый — все корабли остаются в порту Алжира, и мы ждём результатов окончательной инвентаризации военно‑морских складов. Второй вариант заключался в том, что Игнач, Кум, радисты и комендоры продолжат работу, а «Ветрогон» и десантные транспорты отправятся на Сицилию.

Среди оставшихся на кораблях командиров прошло короткое совещание, и было решено времени понапрасну не терять. Курс эскадры — Палермо. Осуществляются планы старого Патти, но в более мягком варианте.

Главный вождь всех племён провинции Рагуза предлагал истребить кланы Палермо, с которыми у его семейства шла двухсотлетняя вендетта, а мы решили, что нам лишней крови не надо, и пленниками, которых мы захватим во время набега, можно расплатиться за боеприпасы и оборудование. Джузеппе Патти не возражал, а даже наоборот, обрадовался, мол, рабство — ещё большее унижение для его врагов, чем гибель.

Решение было принято, команды отданы, и корабли покинули Алжир. Переход от африканского берега к западной оконечности Сицилии короткий, всего двое суток средним ходом. Происшествий не случилось, море немного штормило, но нас это не смущало. Как и планировалось, к точке высадки, которая находилась в семнадцати километрах от развалин Палермо, мы подошли ровно в полночь. Агентура старика Патти уже ожидала нас на руинах городка Исола‑делле‑Феммине, обозначила сигнальными кострами место высадки, и пришёл черед нашего десанта.

Ночь. Волнение моря около двух‑трёх баллов. Корабли встали в ста пятидесяти метрах от берега, и с них высадились отряды хорошо вооружённых, готовых к драке бойцов. Определённое сходство с десантированием в город‑герой Севастополь, в котором я принимал участие, имелось. Вот только на берегу нас встречали не пулемётными очередями, а здоровой тридцатилитровой ёмкостью с местным горячим вином. Такой десант мне определённо нравился гораздо больше, и настрой появлялся соответствующий, не столько боевой, сколько деловой.

Кружка подогретого винца со специями одним махом вливалась в горло. Горячая волна прокатилась по пищеводу, сырость моря отступила, и мышцам захотелось игры и движения. Вокруг меня — греющиеся у жарких костров воины. Рядом стояли Лида, Крепыш и молодой Патти, глаза у всех блестели, и в этот миг все мы ощущали себя охотниками. Вот только наша добыча — не звери, а люди, живущие в горных и прибрежных деревушках провинции Палермо.

— Джузеппе, — начал я отдавать команды, — бери двести пятьдесят своих бойцов и двигайся вдоль берега на восток. С тобой — пять наших пулемётчиков и радист, так что, если случится где‑то заминка, сразу докладывай. Твою цель никто не оспаривает, Палермо за тобой.

Военный вождь блеснул белозубой улыбкой и ответил:

— Си, команданте!

— Крепыш, с тобой полсотни сицилийцев и полторы сотни десанта. Направление — в глубь острова, цель — городок Карини.

— Понял.

— А я? — вскинулась Лида.

— Конечно же со мной, красавица. Ты не против? — приобняв подругу за плечи, весело спросил я.

— Нет, — задорно засмеялась женщина.

— Отлично. Мы с тобой и остальными воинами двигаемся на юго‑запад, к поселению Теразини.

— Действуем по плану? — спросил Крепыш.

— Да, пока ничего менять не надо. Джузеппе захватывает Палермо, грузит добычу на корабли и морем направляется в Теразини. Твой отряд берёт Карини, ровно за сутки чистит его и отходит к нам на соединение. Проводники у тебя есть, так что не заблукаешь, и если не случится ничего такого, что сможет изменить наши планы, то через четверо суток мы покинем эти берега и снова направимся в Алжир.

Вопросов не последовало, основные моменты были обговорены, и настал черёд самой операции. Стоя вокруг жаркого костра, мы выпили ещё по одной кружке виноградного вина, пожелали друг другу удачи и, разделив десант на отряды, разошлись в противоположные стороны.

Племена провинции Палермо были сильными и достаточно многочисленными. Они имели возможность удержать нас и остановить наш набег ещё на берегу моря. Однако до сего времени они даже не подозревали о нашем существовании, к обороне не готовились и никакой опасности для себя не чуяли. Мы же, напротив, от агентуры Адриано Патти знали все местные дороги, местоположение каждого поселения, численность людей в них, количество бойцов и вооружения. Все преимущества были на нашей стороне, и работа началась с самого утра. Две рыбацкие деревушки были взяты с ходу, никто и пикнуть не успел. В каждой осталось по десятку сицилийцев, а основные силы, нигде не задерживаясь, пошли вдоль побережья к городку Теразини, в котором проживало почти полторы тысячи человек.

Вечером отряд достиг основной цели и вышел на опушку леса перед возделанными полями вокруг городка. Кругом сады, вспаханные клочки земли и виноградники. Для подхода к городским стенам, невысоким каменным блокам, накиданным вокруг поселения, ландшафт был просто идеальным.

— Колыч, с тобой две группы и десять сицилийских бойцов. Обойди город слева, займи южный проход, блокируй дорогу и дави всякое сопротивление.

— Понял!

— Джан, с тобой твоя группа и двадцать сицилийцев. Начинаешь работу с севера и берёшь порт. Вряд ли кто‑то решится на рыбацких лодках ночью в море выйти, но всё может быть.

— Есть!

— Мы с Лидой идём в центр городка и хватаем за шкирку местного вождя. Разведка, вперёд! Начинаем!

Воины рассыпались и в наступающих сумерках побежали к городку. Бросок вперёд. На воротах, которые перед нами, смена караула, и мы залегли. Минута, другая, три стражника с лупарами в руках покинули пост, и на месте остались их сменщики, самые обычные крестьяне с обрезами. Я взмахнул рукой, и группы продолжили свой бег. До приоткрытых ворот оставалось метров двадцать, когда один из стражников заметил нас. Он открыл было рот, чтобы вскрикнуть, но сбоку на охранников бросились несколько стремительных теней, которые зажали им рты и вонзили ножи под сердце.

По сравнению с количеством жителей Теразини нас немного, но наше воинское мастерство, превосходство в вооружении, уверенность в себе и знание всех уязвимых точек городка не оставили местным никаких шансов. Воины просочились за ворота, пара человек с пулемётом остались при них, а основная ударная группа заторопилась к дому вождя, слово которого здесь — закон. Нет никого желания самим бродить по домам и выкуривать из них жителей, и самый лучший вариант — взять хозяина, который может приказать своим людям не сопротивляться.

Вокруг тихо, и потому гулко слышен топот нескольких десятков ног по древней мостовой. Но вот залаяли собаки, раздался чей‑то вскрик, и где‑то в стороне, там, где должна находиться группа Джана, пару раз выстрелило гладкоствольное ружье. Народ всполошился, за окнами домов, мимо которых мы проносились, послышались возбуждённые голоса и суета. Однако поздно, мы уже были в центре и вошли во двор добротного каменного домика. Удар в дверь! Она на запоре, а за ней — гневные мужские крики и характерный звук передёргиваемых ружейных затворов.

— Минёр, заряд!

Кусок пластиковой взрывчатки с детонатором закреплён на двери, воины откатились в стороны, заняли укрытия. Раздался вскрик:

— Берегись!

Прогремел глухой взрыв. Дверь упала внутрь дома, и воины вломились внутрь. В большом зале находился городской глава вместе со всем своим многочисленным семейством. Люди, которых здесь больше десятка, все были живы, но контужены, поэтому сопротивления не оказали.

Мы быстро вычислили вождя — пожилого толстого дяденьку, который был одет в шерстяную душегрейку. Он ползал по полу в попытках подобрать старую потрёпанную автоматическую винтовку ВМ‑59 в десантном варианте. Я ногой отшвырнул ствол в сторону, а наш санинструктор привёл хозяина в чувство. Прошло несколько минут, прежде чем вождь посмотрел на нас вполне осмысленно и, увидев сицилийцев Патти, проскрипел зубами, но промолчал и сопротивления не оказал.

Правитель Теразини соображал неплохо, что мы от него хотим, осознал сразу и во избежание ненужных жертв разослал своих родственников по городку. В сопровождении наших воинов близкие люди вождя пробежались по улицам и объяснили жителям, что каждый выстрел в нашу сторону будет караться полным уничтожением всего дома, из которого ведётся огонь.

Что меня удивило, стрельба стихла моментально, и ночь прошла спокойно, никто не пытался выстрелить из‑за угла или сбежать. Горожане оказались поразительно дисциплинированными людьми, и у меня мелькнула мысль, что если бы на их месте оказались наши граждане, то фига я так спокойно смог бы с неполной сотней воинов контролировать полуторатысячное поселение, где в каждом доме по паре стволов. Впрочем, чему я удивляюсь, ведь читал исторические книжки и, какие итальянцы вояки, представление должен иметь, хотя по привычке воспринимаю их всерьез, как харьковских сектантов, кавказцев или караимов. Ну, это и правильно, лучше переоценить противника, чем потом удар в спину получить.

Поутру началась зачистка. Бойцы прочёсывали дом за домом, изымали оружие, сортировали людей, составляли списки жителей, и так продолжалось весь день. Вечером — вновь тишина и спокойствие, граждане Теразини не поняли, что их ожидает, и считали нас обычными грабителями, которые изъяли у них все драгоценности и вскоре уйдут. Это нормально, и про то, что вскоре всем горожанам предстоит путешествие к берегам Африки, им знать пока не надо. Во избежание эксцессов и недоразумений, так сказать.

В этот же день поступили донесения от Крепыша и молодого Патти. Военный вождь из Рагузы осуществил мечту своих предков — уничтожил враждебный клан и сейчас вёл погрузку пленников, а уже завтра должен подойти к Теразини. У Крепыша тоже всё неплохо, он без боя взял Карини и захватил почти четыре сотни молодых сицилийцев.

Так пролетели ещё одни сутки моей жизни. Мы с Лидой отдыхали в нашем временном штабе, доме городского вождя. За окном накрапывал лёгкий дождик, а в комнате было уютно, тепло и сухо. В руке — стаканчик молодого вина, в камине потрескивали поленья, а рядом со мной — красивая женщина.

Чёрт побери! Если бы десять лет назад, когда я жил в родной деревне вблизи города Горячий Ключ, мне рассказали, что я стану средиземноморским приватиром и буду командовать вольной эскадрой, то сто процентов не поверил бы этому. Однако факт остаётся фактом, я стал самым настоящим пиратским вожаком. До славы Чёрной Бороды, Дрейка, Моргана или алжирца Барбароссы мне ещё далеко, но впереди много дел, и думаю, что свой след в истории я ещё оставлю.

— Командир, — позвал меня сидящий за рацией связист, — Поццалло срочно вызывает.

— Кто на связи?

— Тимошин.

Я надел наушники.

— Мечник на связи! Что случилось?

— Полчаса назад из Портопало гонец прибежал. Он доложил, что в паре миль от порта появился эсминец Альянса. База приведена в полную боевую готовность, но ты, командир, знаешь, что у меня в основном молодняк, и если поисковый корабль на нас выйдет, то единственная надежда на гаубицы и миномёты, а десант я могу и не отбить.

— Держись, комендант. Завтра вечером будем у тебя. Конец связи!

— Что на базе? — встревоженно спросила Лида.

— Разведка Альянса неподалеку от Поццалло засветилась. — Я вернул гарнитуру связисту и приказал ему: — Вызывай «Ветрогон».

— Возвращаемся? — подошла ко мне Лида и посмотрела в глаза.

— Только фрегат, а десантные корабли продолжат собирать пленных и от Теразини двинутся в Алжир.

Глава 22. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 9.12.2064

«Ветрогон» мчался к нашей базе почти семнадцать часов, и всё это время я поддерживал связь с комендатурой. Однако вражеский эсминец так и не показался вблизи нашего ППД, и было непонятно, то ли он отвернул в сторону, то ли получил необходимую информацию и, не рискуя вступить с нами в бой, вернулся на территорию Средиземноморского Альянса. Полная неизвестность, которая била по нервам и заставляла нас быть более осторожными.

Фрегат вошёл в бухту Поццалло, обшарил всё доступное ему пространство радарами и противника не обнаружил. Не заходя в порт, мы прошли к Портопало, здесь встретились с местным вождём Фредди Висконти и от него узнали подробности появления эсминца. Действительно, вражеский корабль подходил к разрушенному порту, простоял пару часов и ушёл на север, в сторону Ното‑Марины. Вроде бы всё в порядке, можно расслабиться, но беспокойство одолевало меня всё сильней, и я приказал двигаться по предполагаемому курсу противника.

Наш корабль проскочил Ното‑Марину, и в районе городка Эвола на берегу был замечен густой столб дыма. Врага по‑прежнему не было видно, и в сопровождении десанта, Лиды и верного Лихого я высадился на берег. Всего пару дней назад в этом месте проживал крупный клан рыбаков, а теперь на месте их поселения были только чадящие развалины некогда аккуратных каменных домиков. Мы опоздали всего на несколько часов. Десант Альянса был в этом месте. Об этом свидетельствовали следы на берегу и большое количество гильз от автоматических винтовок М‑16, разбросанных по всему рыбацкому посёлку.

— Ищите выживших! — скомандовал я.

— Да и так всё ясно, — посмотрела вокруг моя боевая подруга и перекинула свой АКМС за плечо. — Бойцы Альянса высадились с двух мотоботов на берег, подошли к посёлку с двух сторон и захватили его. Затем, — она кивнула на небольшой амбар, возле которого на земле валялся мёртвый старик в добротной кожаной одежде, какую в этих краях могли себе позволить лишь немногие, — попытали старейшину, получили от него какие‑то сведения и добили деда. С жителями поступили по стандартной схеме: кто помоложе — на корабль, хоть какая, а добыча. Остальных, кто им не подошёл, само собой, в распыл.

— Это я тоже понимаю, но если есть выжившие, то они могут знать, что интересовало вражеских морпехов, а главное, что старик им рассказал. Поселение от Поццалло вдалеке, но новости о нас сюда должны были дойти.

— Живых не осталось! — отозвался один из воинов.

— Только трупы! — поддержал его второй.

Люди не нашли, но Лихой чуял, что рядом есть кто‑то помимо нас, и раз знал он, то и мне это было известно.

— Веди! — сказал я Лихому.

Сильно похожий на своего отца‑анатолийца мощный волкодав в несколько длинных прыжков пересёк небольшую поселковую площадь и застыл подле узкого тёмного пролома, который уходил под землю и был присыпан мусором и кирпичами. Видимо, это был подвал под домом и кто‑то в нём затаился. Сам пёс раскидать нагромождения стройматериала не мог, но сразу подскочили десантники, которые разбирали завал в стороны, и пара человек осторожно спустилась в щель. Прошло несколько минут, и сильные мужские руки подали наверх первого человека — маленькую девочку лет семи в порванном шерстяном платье серого цвета. Следом за ней появился второй уцелевший — огненно‑рыжий паренёк лет двенадцати, одетый в обычную синтетическую майку и шорты и поверх закутанный в старое суконное одеяло.

Девчонка сильно дрожала, и её сразу обняла Лида. Каким бы серьёзным воином она ни была, а всё же женщина, и оттого порой сердобольничает. Паренёк держался нормально, но видно, что тоже замёрз — мы хоть и на юге, а температура воздуха всего пять градусов, — губы посинели, поджилки подрагивают, но на ногах стоял твёрдо.

Ко мне подошёл Антонио Праска, и я спросил паренька:

— Расскажи, что у вас произошло и кто спалил посёлок?

— Я не знаю, кто это был, но они похожи на вас, все с огнестрельным оружием и в броне, и с дедом моим, который у нас старостой был, через переводчика общались. Эти воины его про каких‑то пиратов спрашивали, а дед промолчал. Они его стали бить, а он всё равно молчал.

Мальчишка зашмыгал носом, и я поторопил его:

— И что дальше было?

— Солдаты убили деда и стали других наших мужчин пытать. Один не выдержал и сказал, что на южном побережье острова, где‑то возле Поццалло есть чья‑то база. Тогда они собрали всех наших и к берегу поволокли, а кто старый был, тех в общинном доме заперли и вместе с посёлком подожгли. Мы с сестрой случайно уцелели, в подвале солёную рыбу в бочках сортировали, и нас не заметили.

— Понятно. — Всё, что мне было необходимо узнать, я узнал и, развернувшись к бойцам, которые стояли вокруг, махнул рукой в сторону берега: — Возвращаемся на корабль!

Десант направился к нашим моторным шлюпкам, стоящим на том же месте, где недавно находились мотоботы морских пехотинцев Альянса, и уже на пляже нас догнал выживший паренёк. Он подёргал меня за рукав куртки‑штормовки и спросил:

— А как же мы?

— Из подвала вас вытащили, и теперь вы свободны. Одежду и еду найдёте на развалинах, но мой вам совет: идите с сестрой к родственникам. Наверняка ведь в других деревнях близкие родичи есть?

— Нет у нас никого…

— Врёшь.

— Вру, — согласно кивнул мальчишка. — Мне за родных отомстить надо, а те, кто деда убил, ваши враги, и они вас ищут. Возьмите меня с собой, я стрелять умею.

— Как тебя зовут, мститель?

— Лука Бастико.

— А лет тебе сколько?

— Пятнадцать.

— Опять врёшь, а я этого не люблю. Ещё раз скажешь неправду, дам пинка под зад и слушать не стану. Повторяю вопрос: сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Далеко твои родственники живут?

— По берегу полдня в сторону Сиракуз идти.

— Тогда уговоримся так, гроза всего Средиземноморского Альянса. Доведёшь сестру к родне, и, если желание мстить не утихнет, направляйся в Рагузу, найди мой отряд и часовым объясни, что тебя капитан Мечников на службу берёт. Запомнил?

— Да, синьор капитан. — Паренёк закивал.

— В таком случае — до встречи, Лука Бастико.

Мальчишка с сестрой остались на берегу, а мы погрузились в лодки и вскоре оказались на борту «Ветрогона».

Короткий переход, и фрегат снова вошёл в уже ставший почти родным порт Поццалло. На причале нас встретил Тимошин. Он доложил о положении дел на базе, и, отложив отдых, мы с ним сразу направились инспектировать его хозяйство. В расположении всё как обычно: строители роют очередной блиндаж, караулы и боевые дозоры несут свою службу, с кухни доносятся аппетитные запахи, а в женских бараках суета, подруги наших воинов готовятся встречать вернувшихся из похода моряков и десантников.

Пока осматривали базу, подумалось, что вот ведь как получается: пока опасность далеко, предполагаешь, что ты к ней готов, а как только она оказывается где‑то совсем рядом, оглядываешься и понимаешь, что сделано очень мало. Есть две миномётные и одна гаубичная батареи, по территории раскидано полтора десятка крупнокалиберных пулемётов, с моря и берега прикопаны мощные фугасы, и сам наш лагерь укреплён очень даже неплохо. Однако против вражеской эскадры, которая будет направлена для уничтожения базы и отряда, наши укрепления слабы, а силы ничтожны.

Сколько у нас есть времени? Неизвестно. Возможно, две недели, ведь эскадру так просто не соберёшь, но уверенности в этом нет. Что делать и как поступить? Вариантов много, и они самые разные, и, куда ни глянь, всюду проблемы, которые необходимо решить. Ладно — воины, мы погрузились на корабли, ушли в море, и ищи‑свищи нас по всему Средиземноморью. А куда деть женщин, четвёртая часть из которых беременна, техников, нескольких инвалидов и подростков? Этот сегмент нашего отряда не является боевым, но бросить его нельзя, это наши люди. Как это часто бывает, целесообразность вступает в противоречие с морально‑этическими нормами, и моя задача как командира всего этого табора под названием «вольный отряд приватира Мечникова» — найти оптимальный вариант действий.

Обход окончен, мы с Тимошиным направились в штаб, где нас уже ожидали Скоков и Лида. Скинув на вешалку тяжёлую штормовку, я прошёл к своему трофейному адмиральскому креслу, сел и всмотрелся в лица моих товарищей.

Комендант базы был обеспокоен, и я его понимал. Человек обжился на этом месте, завёл хозяйство, женился на симпатичной мальтийской девушке, почувствовал себя человеком, заработал уважение и нынешним статусом коменданта вполне доволен. Теперь же его хрупкие планы на будущее рушились прямо на глазах, ведь вскоре враг придёт в его новый дом. Сейчас Тимошину требовались чёткие указания и план на будущее. Он должен был видеть перед собой ориентир, к которому может двигаться, и я ему такой ориентир дам, а иначе он будет бесцельно топтаться на одном месте и ждать, куда его кривая судьбы потянет.

Командир «Ветрогона», напротив, был совершенно спокоен. На этом берегу его ничто не держало, корабль рядом, топливо ещё имеется, боеприпасы вскоре подвезут, и он был готов к любому развитию событий. Ему не требовалось принимать глобальных решений, он отвечал только за любимый фрегат и его экипаж. Всё остальное волновало майора постольку поскольку.

Я посмотрел на Лиду Белую и встретился с прямым ответным взглядом синих глаз моей боевой подруги, фактически второй жены. Мы с ней очень близки и пережили много всяких поганых ситуаций. Однако о прошлом и о внутреннем мире этой красивой женщины я знаю очень мало, наверное, столько же, сколько и любой другой человек, который служил под её началом. Чего она хочет? Чего ждёт? О чём думает? Пока эти вопросы ответа для меня не имели. По виду она была совершенно спокойна, и кажется, что, как и Скокова, её мало что волновало. Однако есть в её глазах некая едва уловимая тревога — она не могла остаться равнодушной к тому, что вскоре на нас навалятся каратели Альянса.

— Итак, товарищи офицеры, — начал я наше маленькое совещание. — Как говорится, враг у порога, и отсидеться в глуши у нас не получилось. Мы не знаем, когда Игнасио Каннингем пошлёт против нас своих адмиралов, и у нас нет времени ждать Игнача, Кума и Крепыша, а потому давайте думать о нашем будущем уже сейчас. Начнём со старшего по званию, — я посмотрел на Скокова. — Что будем делать, Максим Сергеич?

— Хм! — чуть усмехнувшись, хмыкнул майор. — Нашёл когда о старшинстве званий вспоминать. Всё равно ведь всё по‑своему сделаешь.

— Это само собой, командир здесь один, но и твоё слово дорого стоит.

Майор положил руки на стол, сжал их в кулаки, подумал и сказал:

— Я вижу два варианта развития событий. Мы можем погрузить всех своих людей на корабли, забрать всё, что нам необходимо, уйти в сторону Испании и уже в тех краях создать новую базу для нашей войны против Альянса. Конечно, от вражеской территории это далековато, но больше спрятаться негде. Сардиния, Корсика, юго‑западное побережье Италии и юго‑восточные берега Франции отпадают, там радиация, не очень сильная, но всё же есть. На Мальте и на берегах Африки нас найдут очень быстро, и мы получим точно такую же ситуацию, какая у нас сейчас. Поэтому предлагаю поход на Испанию. Второй вариант гораздо проще. Эскадра бросает весь балласт, который виснет на ней тяжёлым грузом, оставляет на берегу всех некомбатантов и продолжает разбой на морских трассах противника. Как операционную базу можно временно использовать Алжир. Сколько‑то времени пробегаем, нанесём врагу урон, а там, глядишь, война закончится, и мы будем предоставлены сами себе.

— Чепуха! — вскинулся Тимошин. — Ты, Максим Сергеич, хоть и товарищ мне, но я скажу, что поступить, как ты предлагаешь, недостойно мужчины. Как можно бросить женщин и подростков? Это предательство, и я категорически против этого.

— Успокойся, — Скоков поморщился, — это всего лишь моё личное мнение. Да, я считаю, что некомбатанты — это наша обуза, и именно из‑за них мы теряем мобильность. У меня спросили — я ответил. Теперь ты излагай, что надумал, а мы тебя послушаем. Может, в твоей голове родился гениальный план, как всем хорошо сделать? Давай, расскажи.

Тимошин немного успокоился и посмотрел на меня.

— Говорите, Антон Антонович, — поддержал я Скокова.

— Я не знаю, что предложить, — растерялся комендант базы, — но то, что бросать людей нельзя, — это я понимаю очень чётко.

— Тогда давайте обойдёмся без нервов. — И я обратился к Лиде: — Твои предложения?

— Надо драться, — уверенно заявила женщина. — Мы знали, что нас могут обнаружить, и готовились к этому, так что встретим карателей Альянса всем, что у нас имеется. Корабли необходимо спрятать в одной из глухих бухт неподалёку, воины закрепятся на базе, а гражданских мы на время эвакуируем в Рагузу. Думаю, что покидать базу без боя нельзя, и мы сможем устроить вражескому десанту такую кровавую баню, какую они на всю оставшуюся жизнь запомнят.

— Сурово.

— Как думаю, так и говорю.

— Ты права и не права одновременно. Без сомнений, вражеский десант мы можем встретить, и если случится бой, то нанесём противнику серьёзные потери. Однако ты забываешь о том, что мы не регулярное подразделение вооружённых сил ККФ и нам нет нужды стоять насмерть. Большую часть всей своей сознательной жизни, милая моя, ты была наёмником, но как‑то незаметно для себя стала рассуждать как самый настоящий лейтенант регулярных войск Конфедерации.

— Но ведь мы готовились к тому, чтобы встретить вражеские корабли!

— Одиночные поисковые корабли класса корвет‑фрегат, а не полноценную карательную эскадру с парой артиллерийских крейсеров в авангарде. Давай раскидаем ситуацию на составляющие. Корабли уходят, мы их прячем — и лишаемся своих глаз. Нет радара — нет координат вражеских кораблей. Наши гаубицы не смогут стрелять, если суда противника находятся вне пределов прямой видимости, то есть артиллерийской дуэли не получится. Несколько вражеских кораблей остановятся в семи‑восьми милях от берега и начнут причёсывать весь берег по квадратам, выпустят с полтысячи снарядов калибром свыше сотни миллиметров, и вся наша героическая оборона на этом закончится. И это без вертолётов, которые повиснут над головой, и без десантов в соседние бухты. Я прав?

— Всё правильно сказал, — одобрил Скоков.

— Да, — нехотя согласилась Лида.

— Наверное, — пробубнил Тимошин.

Ещё раз оглядев командиров, я решил, что все осознали, в какой попе мы можем оказаться, и решил перейти к тому, что сам надумал:

— Мой план таков. Завтра я отправлюсь к Адриано Пдтти и переговорю с ним насчёт того, чтобы в глубине его территории на какое‑то время поселились наши некомбатанты: подростки, рабочие и женщины. С ними останется Антон Антонович и два взвода бойцов. Думаю, что за некоторые материальные блага вождь пойдёт на то, чтобы приютить несколько сот человек. Теперь что касается воинов и моряков. Через два дня сухогруз и танкер отправятся в Алжир и станут под погрузку топливом, оборудованием и боеприпасами. БДК вернутся в Поццалло через три‑четыре дня. На них загрузим всё самое ценное имущество с базы, и вместе с теми, кто может сражаться, десантные транспорты двинутся в район Балеарских островов, где станут на якорь и будут ожидать встречи с остальными нашими кораблями. Точные координаты места их стоянки определит Максим Сергеич. Далее: «Ветрогон» ждёт возвращения яхты с диверсионной группой Серого и появления вражеской эскадры. При обнаружении чужих кораблей и засветившись на их радарах, яхта и фрегат начинают отрыв, при этом от базы они расходятся разными курсами. Вражеский адмирал, который будет командовать карателями, должен частью сил кинуться за нами в погоню и помимо этого высадить в Поццалло морскую пехоту. На базе не окажется никого, и, побродив, вражеская пехота вернётся на свои транспортные суда. Пока всё это происходит, фрегат и яхта отрываются от преследователей и идут в Алжир. «Ветрогон» забирает танкер и сухогруз, и все движутся к Балеарским островам. Там мы встречаемся с нашими БДК и идём к Испании. Там ищем хорошую бухту под базу и, обосновавшись на новом месте, перевозим туда наших гражданских и оставшееся на Сицилии имущество.

— Слишком всё сложно, — первым отозвался майор, — хотя и осуществимо. Есть несколько важных моментов, которые необходимо ещё проработать: зимние шторма, профпригодность наших штурманов, честность Патти и — насколько ты доверяешь алжирскому султану, которому лично я ни черта не верю.

— Да или нет, Максим Сергеич? — уточнил я у Скокова.

— В целом с планом согласен. Общее направление и смысл того, что ты задумал, мне понятны. Значит, голосую за.

Тимошин, услышав, что ему не потребуется бросать некомбатантов, расправил плечи:

— Как долго нам придётся находиться вдали от основных сил отряда?

— От трёх месяцев до полугода.

— Большой срок… — протянул он.

— А иначе никак.

Лида только молча кивнула, мол, поддерживает мой план.

Прочие мелкие детали нашей предстоящей эвакуации мы обсуждали ещё целый вечер. Составляли списки воинов, которые должны были войти в разные отряды, подсчитывали оружие, запасы продовольствия, топлива, технику и то, что нам необходимо забрать с собой. Знал бы я в тот момент, как судьба повернётся, многое бы в тот день переиначил, но тогда, пусть не всем довольные, но определившиеся в своих дальнейших планах, ровно в 21.00 командиры покинули штаб.

В лагере был маленький праздник. Бойцы вернулись из похода на базу, потерь не было, и они веселились от всей своей широкой вольной души. Я хотел было к ним присоединиться, посидеть у костерка, песни послушать, под печённое на углях мясо винца выпить, но в комнату вбежал сильно взволнованный дежурный связист.

— Что такое? — спросил я.

— Вот! — Он положил передо мной большой лист бумаги, весь исписанный словами на английском языке и переводом на русский с оборотной стороны. — На длинных волнах перехватили открытое послание Первого лорд‑маршала ко всем вооружённым силам Средиземноморского Альянса.

— Открытое?

Данному факту я искренне удивился, поскольку никогда ранее радиостанции Альянса не работали в открытом режиме, а такого, чтобы сам правитель всего государства выступил с неким обращением, и представить было нельзя.

— Так точно, командир. Мы сами удивились и первую передачу просто прозевали, а чтобы вторую перевести, вашего переводчика Аргайла вызвали. После повтора передача пошла по третьему кругу. Видимо, радиостанция даёт в эфир запись, и мы перевели каждое слово.

— Какая станция вещает, Фамагуста?

— Да.

— Можешь идти. — Посмотрев в окно на веселившийся народ, я вздохнул и добавил: — Шифровку из Краснодара сюда принесёшь. Буду на месте.

— Понял!

Связист вышел, а я сосредоточился на обращении Первого лорд‑маршала Игнасио Каннингема. Правитель Альянса много чего наговорил, весь лист был исписан мелким убористым почерком переводчика, но если кратко, суть сводилась примерно вот к чему: «Всем генералам и адмиралам, капитанам кораблей и командирам боевых частей. Сего дня, 9 декабря 2064 года, на острове Кипр произошёл ужасный по своей наглости и цинизму террористический акт. Обнаглевшие пираты всем известного наёмника, убийцы, насильника, мародёра и предателя Александра Мечникова проникли в глубь острова и взорвали оплот нашей научной мысли астрономическую обсерваторию на горе Олимп. Погибло множество мирных граждан и группа наших ведущих учёных, которые работали над исследованием звёздного неба. Уничтожено уникальное оборудование, нанесён колоссальный урон всей нашей науке, но я заверяю всех и каждого, что проклятый террорист и его бандитская шайка не уйдут от расплаты и справедливое возмездие настигнет их, где бы они ни находились. С этого момента Александр Мечников объявляется врагом нашего государства номер один и за его голову назначается награда в сто тысяч золотых фунтов из казны Военного совета, а лично от меня — повышение в чине, титул лорда и остров Лесбос в потомственное владение».

По смыслу обращение Игнасио Каннингема было именно таким, а всё остальное шелуха и пустые слова, что враг не пройдёт, пиратов ждёт ужасная смерть, никакой пощады террористам и так далее. Положив бумагу на стол, я закурил и задумался о том, что сейчас прочитал.

Что мы имеем по факту? Во‑первых, группа Серого всё же выполнила свою задачу, и отработала она именно радиолокационную станцию, а не обсерваторию. Как на ситуацию ни посмотри, а ради обсерватории Первый лорд‑маршал не затеял бы такого крика на весь радиоэфир. Во‑вторых, группа потерь не понесла, иначе имел бы место рассказ про тысячи убитых диверсантов. В‑третьих, бойцы Серого идут к побережью. Сегодня ночью, как и было запланировано, яхта выдвинется им навстречу, и теперь отряду осталось вернуться на базу. В‑четвёртых, мы окончательно допекли Каннингема, и до подхода карательной эскадры у нас нет двух недель, и на что можно рассчитывать — это срок в семь‑восемь дней.

О‑ля‑ля, как жизнь нас крутит. Строишь планы, а они оказываются несбыточным прожектёрством, мечтаешь о спокойствии, а получаешь бурю, делаешь расчёт на относительно мирную зиму, а вынужден бежать. Впрочем, я не расстроен, то ли привык к неожиданным поворотам судьбы, то ли добрые вести с Кипра разогнали всю ту муть, которая с самого утра на душу ложилась.

В дверь постучали. Я посмотрел на часы: десять минут одиннадцатого, время шифровки с родины.

— Да, войди, — разрешил я.

Появился связист, положил передо мной расшифровку сообщения и удалился. Послание с родины было коротким: передачу из Фамагусты перехватили, поздравляем с успехом, так держать, служите честно, наша моральная поддержка с вами, жмём руки, всех наградим и всё одобряем.

Да‑а‑а! Высоким начальникам что, они сидят в Краснодаре и стратегические вопросы решают, а ты тут крутись как знаешь. Хотя, надо признать, командование нас не забывает, и одно это уже немалый задел на будущее, ведь сколько бы мы по морям ни скитались, а рано или поздно домой вернёмся.

Глава 23. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 14.12.2064

Ранним утром 10 декабря с небольшим конным конвоем и повозкой с ценными подарками я отправился в городок Рагуза, ставку самого авторитетного местного вождя и нашего «большого друга» Адриано Патти. К полудню был на месте и без всяких экивоков и околичностей попросил у него убежища и приюта для наших людей. Просьба была подкреплена щедрым материальным подношением, по сути, самой обычной взяткой, и Патти пошёл мне навстречу, как‑никак — мы друзья и союзники, а значит, друг другу должны помогать.

От нашей сделки вождь ничего не терял, ведь свободной земли, леса и развалин на его территории было с избытком, а отрядные некомбатанты на своё содержание никаких затрат не просили. Всё, что от него требовалось, — это нарезать Тимошину кусок территории в пределах своих владений и толкнуть несколько речей перед остальными вождями провинции. В общем, с Патти мы договорились, сделкой оба остались довольны, ударили по рукам и распрощались, как нам тогда казалось, на очень долгий срок.

Так прошёл первый день, отведённый мной на эвакуацию отряда из Поццалло. Второй и третий пролетели в рабочей суете. Люди бегали, шли паковка вещей, демонтаж оборудования и погрузка всего ценного на «Ставрос». Полнейший бедлам, в котором мог разобраться только один человек — комендант базы Антон Антонович Тимошин, который и возглавил все основные работы. Всё же организатор и гражданский администратор он хороший, этого у него не отнять. Нужный и полезный для нашей структуры человек, и в эти деньки я не раз хвалил себя за то, что на должность начальника базы выбрал именно его.

Вечером двенадцатого числа порт покинули танкер «Звезда Вифлеема» и грузопассажирское судно «Ставрос». Они ушли на Алжир, где должны были стать под погрузку, которой руководил Кум, а им на смену утром тринадцатого от африканских берегов вернулись наши десантные транспорты с сицилийцами и воинами отряда. Всё развивалось по моему плану, мы торопились как можно скорее покинуть базу, но человек предполагает, а судьба располагает. Отряд не успел сделать для эвакуации базы всё, что планировалось, и в этом виновато наше самомнение и недооценка противника.

Я и все командиры отряда предполагали, что у нас в запасе как минимум восемь дней. Однако сегодняшнее утро принесло два известия.

Первое — радостное: пришла наша яхта, которая благополучно, без особых приключений достигла острова Кипр, забрала на борт диверсионную группу Серого и вернулась в Поццалло.

Вторая же, напротив, была поганой настолько, насколько это возможно. При возвращении яхта обнаружила корабли вражеского флота. Карательная эскадра Альянса находилась совсем рядом, и к нам в гости шла не просто группа из нескольких кораблей, а более двадцати самых лучших боевых единиц из состава гвардейской флотилии Игнасио Каннингема.

С самого начала своего рейда ни группа Серого, ни яхта на связь не выходили, соблюдали полное радиомолчание. Однако о том, что наше самое скоростное судно входит в порт, мне доложили сразу же, как только оно появилось на экранах радарной установки «Ветрогона», которая работала в режиме двенадцатимильного обнаружения целей.

Покинув штаб, я успел встретить героев прямо на причале. Несмотря на запарку и лагерную суету, хотелось устроить парням достойный приём и обеспечить группе отдых по полной программе. Но только я пожал руки Серому и Тарпищеву, которые первыми соскочили на бетон причала, как капитан яхты сказал:

— Беда, Мечник! Гвардейцы лорд‑маршала уже на подходе.

— Где? — выдохнул я.

— Когда мы их догнали, они находились в шестидесяти пяти милях от бухты. Средняя скорость эскадры — восемнадцать узлов, так что сейчас они милях в двадцати пяти.

Мозг ещё лихорадочно обрабатывал полученную информацию и искал выход, а правая рука уже выхватила из чехла рацию и нажала на кнопку передачи сигнала:

— Мечник вызывает «Ветрогон»!

— На связи! — без промедления отозвался ходовой мостик фрегата. — На посту вахтенный матрос Саблин.

— Где капитан?

— Проводит инспекцию в машинном отделении.

— Срочно его на мостик, и переключи радар на обзор в тридцать миль.

— Понял. — С полминуты длилось молчание, и прозвучал доклад: — Дистанция двадцать шесть миль, множественные цели, идущие курсом на Поццалло, средняя скорость — семнадцать с половиной узлов. Капитан вызван на мостик.

— Всем командирам групп и подразделений, — мои слова предназначались всему лагерю, — боевая тревога! Тимошин, срочная эвакуация оставшихся в лагере рабочих бригад! Бросайте всё, мешки на плечи, лошадей в повод — и в лес! Лида, поднимай десант! Игнач, за тобой гаубицы и миномётные расчёты! Капитанам кораблей через десять минут доложить о готовности судов покинуть порт!

— Есть! — коротко отрубила Лида.

— Со мной сорок подростков и десять рабочих, ухожу на Рагузу, связь на постоянный приём, — ответил Тимошин.

— Комендоры на позициях, к открытию огня будем готовы через пятнадцать минут, — голос Игнача.

Командиры доложились, и вклинился Скоков:

— «Ветрогон» готов к отходу! Жду приказа!

— Максим Сергеич, командуй кораблями. Сможешь уйти — хорошо, а нет — бросай «коробочки», высаживайся на побережье и спасайся. Береги людей и про подвиг «Варяга» и думать не смей, половина твоего экипажа остаётся на берегу, и ты даже артиллерийскую дуэль устроить не сможешь. Оторвись от погони и выходи на северный берег Сицилии, мы отобьёмся, и ты нас заберёшь.

— Укажи место встречи и срок?

Вспомнив карту и прикинув расстояние до северных берегов Сицилии, я ответил:

— Порт Капо‑ди‑Орландо, ровно через месяц.

— А почему не раньше?

— Погоню за собой уводить будем, а это время и неизбежные потери, так что месяц срок нормальный.

— Понял! Удачи тебе, Мечник!

— И тебе того же, Максим Сергеич!

Я убрал рацию и посмотрел на Тарпищева и Серого. Сержант уже выгрузил своих воинов, и они отправились на позиции в пределах лагеря, а капитан яхты поинтересовался:

— Мне с фрегатом уходить или, может быть, покрутиться рядом?

— Заправляешься топливом и переходишь в подчинение Скокова. Как он решит, так и будет. Сочтёт нужным использовать скорость твоей яхты для того, чтобы противника отвлечь, начнёшь суетиться, а нет — направишься на Алжир.

Тарпищев молча кивнул и перешёл на борт своего судёнышка, а я в сопровождении Серого вернулся в штаб. Пока шли, вели разговор, и сержант рассказывал о своём славном диверсионном рейде на территорию противника. Если кратко, то всё у него сложилось удачно. Успешная высадка, марш к горе Олимп, разведка местности вокруг РЛС, которую охраняли полсотни вражеских солдат, и отчаянный ночной налёт. Как говорится: наглость — второе счастье, а для Серого и его парней — воинская удача и лихость, которые сложились вместе и дали диверсантам победу без потерь.

Что тут скажешь? Была бы моя воля, каждому воину в штабах орден пробил, но сейчас родина далеко, а нас ожидает очередная схватка с врагом. Может быть, самая жестокая из тех, какие были у нашего отряда на Средиземном море. Солдаты и моряки Альянса жаждали нашей гибели. Они считали себя вправе изничтожить нас и желали получить награду за головы пиратов Мечникова, и ждать от них пощады не стоило ни при каких раскладах. Ну, это и ничего, мы не раскисаем, и на данный момент задачу остающихся на базе воинов, которых вместе с группой Серого ровно сто сорок человек, я вижу достаточно ясно.

Мы должны сдержать противника и дать возможность нашим людям — женщинам, подросткам и техникам — отойти как можно дальше от берега. Затем, когда станет припекать, отряд отступит в леса, уведёт за собой погоню, потреплет её и через месяц, как уговорено со Скоковым, выйдет на противоположный берег острова Сицилия. За себя и воинов я как‑то сильно не переживаю, беготня по лесам и горам дело привычное, а вот о кораблях думаю постоянно — оторвутся они от погони или нет. С фрегатом и яхтой Тарпищева всё понятно, скорость и радары скажутся в любом случае, а вот десантные транспорты, которые более чем наполовину загружены отрядным имуществом, могут не успеть скрыться. Впрочем, БДК будут уходить от базы вдоль берега и в случае серьёзной угрозы всегда смогут выброситься на берег, а экипажи на них из бывших наёмников и гвардейцев, так что шансы на выживание они имеют неплохие.

Корабли покинули бухту через пятнадцать минут. Десантные транспорты направились на запад, а «Ветрогон» и яхта на среднем ходу пересекли курс эскадры Альянса и двинулись на юг. Теперь можно было сосредоточиться на наземном сражении: артиллерия готова, дула тяжёлых пулемётов смотрели в небо и на пляж, фугасы подключены к подрывным машинкам, а бойцы укрылись в блиндажах, дотах, дзотах и лесных окопах. В рыбацкой деревушке слышен женский плач, это местные рыбаки уходят вслед за группой Тимошина. Правильное решение, солдаты Альянса разбираться не станут, кто прав, кто виноват.

В ожидании пролетает час, по последнему сообщению с «Ветрогона», за фрегатом и яхтой увязались пять эсминцев, и среди них самый скоростной корабль на Кипре «Хиггинс». БДК ушли спокойно, за ними погони не было. Возможно, их попросту не заметили, а может, решили сосредоточиться на охоте за Скоковым и транспорты оставить на потом. Вражеские суда мы ещё не наблюдали, но они были где‑то совсем рядом, концентрировались для высадки своей морской пехоты или для первого артиллерийского налёта.

Командный пункт отряда находился на развалинах крепости. Мы с Игначом высматривали противника, ждали его, но он появился совершенно неожиданно. Юркий корвет водоизмещением около тысячи тонн на скорости в тридцать узлов вынырнул из‑за недалёкого мыса и зигзагами пошёл по бухте. Вражеский капитан считал, что его не достать, но Игнач и его парни своё дело знали: вся бухта давно разбита на квадраты и пристреляна так, что каждый выстрел должен бить в цель.

— Гасим? — спросил пластун.

— Огонь! — разрешил я.

Стволы 155‑миллиметровых гаубиц выплюнули огонь, шум выстрелов ударил по барабанным перепонкам, и четыре тяжёлых снаряда полетели в корвет, но накрыл его только один. Впрочем, небольшому судёнышку хватило и этого. Начинённая взрывчаткой стальная болванка упала на его корму, взорвалась, и четверть корвета откололась от основного корпуса. Повторный залп накрыл его двумя снарядами. Кажется, что кораблику конец, но, несмотря на три попадания, он всё ещё на плаву. Третий залп — и ещё два снаряда попали на палубу и надстройку, и этого хватило. Подобно пластмассовой игрушке корвет перевернулся, показал нам свой очищенный от водорослей подводный борт и скрылся в морской пучине.

Неплохое начало. Первый успех за нами, но теперь моряки Альянса знали, что мы именно в Поццалло, а не где‑то ещё, и утопить разведывательный корвет — не велик врагу урон. Сейчас адмирал, который командовал эскадрой, должен раскинуть перед собой карты этого побережья. Затем он отдаст приказ на открытие артиллерийского огня, и нам придётся туго, а после этого наступит черёд морской пехоты.

Мы спрятали гаубицы в капониры — хорошие бетонные укрытия, из которых орудия можно за несколько минут вытащить на огневые позиции, и отошли в глубь леса, в опасной же зоне предполагаемого обстрела остались только наблюдатели. Однако прошло около двух часов, наступил полдень, а вокруг нас стояла тишина. Про что я мог подумать, так это про высадку вражеского десанта в одной из соседних бухт и фланговый обход. Если так, то нам придётся отходить несколько раньше, чем было задумано.

Гнетущая настороженная тишина повисла над покинутой базой. Рядом со мной около блиндажа сидел Лихой, и неожиданно он, резко подняв голову, издал громкий рык. Пёс что‑то почуял, опасность сверху. Я прислушался и различил шум моторов. Вертолёты! Против нас брошено самое ценное, что есть у Альянса, — его авиация!

— Воздух! — разнеслось над укрытиями.

Стволы тяжёлых трофейных ДШК и «браунингов» М‑2 НВ задрались. Из своих укрытий пулемётчики всматривались в небо, и вот появилась первая вертушка, за ней вторая и третья. Полное звено, и не одно, за ним шли ещё два. Всего против нас девять вертолётов, как мне кажется, переделанных под работу на земле SH‑60 «Си Хоук». У каждого вертолёта несколько ракет и пулемёт, и каждый такой аппарат может в одиночку уничтожить пару танков и до взвода пехоты.

Открывать огонь мы не торопились, ждали дальнейшего развития событий и того момента, когда вражеские вертушки подставятся. Над головами ревели двигатели, а воздух от винтов пригибал к земле деревья. Первое звено зашло на боевой разворот и открыло огонь.

Шир‑х‑х! Шир‑х‑х! Шир‑х‑х! Ракеты устремились на позиции нашей тяжёлой артиллерии, и взрывы стали сносить древние крепостные стены, которые помнили ещё времена крестоносцев и норманнских рыцарей. Свежий морской ветер практически сразу уносил дым и гарь в сторону, были видны разбитые позиции и кучи каменного крошева. Одно орудие точно не в строю — капонир завалило железобетонным хламом и кирпичами, а три других остались не замеченными вражескими летунами и по‑прежнему были готовы к бою.

Вторая тройка вертолётов зашла над базой. Из туловищ стремительных стальных птиц веером полетели ракеты. Они упали на то, что совсем недавно было нашим домом, и череда мощных взрывов пронеслась по базе. Дрожал и вибрировал воздух. От мест взрывов разошлись ударные волны, они смели всё, что стояло на их пути. Горели жилые бараки, и к серым зимним небесам поднимались огромные облака кирпично‑известковой пыли. Полный хаос, завораживающе красивый в своём буйстве и неистовстве и в то же время смертельно опасный для каждого, кто в него попадёт.

На смену второму звену пошло третье, и эти ничего не опасались. Лётчики видели, что с земли не было ни одного выстрела, и посчитали, что опасности для них не было. Они летели как на параде — никаких манёвров уклонения и прочих защитных ухищрений. Цель этого звена — ещё раз пройтись над крепостью и обстрелять окраину нашей базы.

— Внимание! Пулемёты, огонь! — отдал я команду в рацию.

Откинулись маскировочные сети, выдвинулись из укрытий турели, и не успели вражеские вертушки выпустить свои первые НУРСы, как их практически в упор встретили двенадцать боеготовых пулемётов. Расстояние плёвое — от трёхсот пятидесяти до ста метров. Что с такой дистанции может сотворить с хрупкой небронированной машиной пуля калибром свыше двенадцати миллиметров, представить было не сложно. Огненные плети, протянувшиеся с земли к небу, в этот миг напоминали верёвки арканов, которые метнулись ввысь и сдёрнули два из трёх летательных аппаратов с небес в мутную гарь пылающей базы. Третьей вертушке повезло. Пилот успел сориентироваться, а может, почуял неладное, заложил крутой разворот, и пулемётные очереди не достали удачливый «Си Хоук».

Остальные машины ещё могли бы обработать нас своим стрелковым вооружением, но рисковать не стали, и, сделав пару кругов вне дальности нашей стрельбы, они улетели в сторону корабля‑вертолётоносца, с которого совсем недавно вышли на выполнение своей боевой задачи. И второй раунд остался за нами. А спустя всего несколько минут после ухода вертушек начался артиллерийский обстрел берега.

От базы и так‑то немного осталось, а шквал корабельных снарядов, обрушившийся на Поццалло, окончательно превратил все окрестности в лунный пейзаж. Этот обстрел я пережидал в блиндаже, который от каждого взрыва ощутимо встряхивало, а из покрытой трещинами железобетонной плиты над головой на меня постоянно сыпались грязь и пыль. Казалось, что вот‑вот поддерживающие потолок стальные опоры лопнут и вся масса укрытия рухнет на меня, Лихого и артиллеристов Игнача. Полчаса на поверхности бушевала огненная буря, и наконец всё прекратилось.

Люди стали выползать из‑под земли, отряхиваться от грязи, чистить оружие и откапывать своих товарищей. Как бы ни были надёжны наши укрепления и как бы плохо ни стреляли вражеские орудия, ведущие огонь по квадратам, несколько снарядов всё же упали вдоль опушки леса, где мы прятались, и похоронили под завалами нескольких бойцов. Что особенно плохо, в одном из обваленных блиндажей оказалась Лида. Где она находилась, Лихой почуял сразу, и, несмотря на то что лесной пейзаж изменился практически до неузнаваемости, место мы локализовали сразу.

Артиллеристы кинулись к своим орудиям и миномётам, а я и ещё три десятка воинов занялись вызволением наших товарищей из подземного плена. Груды дерева, досок, бетона, земли, кирпичей и мусора откидывались в сторону. Инструментов было мало, только сапёрные лопатки и несколько ломиков, а работы много. Мы трудились настолько быстро, насколько это только возможно, и единственные слова, которые можно было слышать среди бойцов в этот момент, все по делу:

— Скорей!

— Быстрей!

— Помоги поднять!

— Давай, браточки, поднажмём!

Блиндаж расчистили за двадцать минут. Для тех, кто находился под землёй, это огромный срок, по себе знаю, но вот на свет вытащили бойцов, которые находились вместе с Лидой. Трое отличных парней: двое насмерть, а один был в сознании, стонал и пытался найти что‑то потерянное. Правую руку он держал за спиной, а левой неловко хлопал по земле, и кто‑то спросил:

— Что потерял?

— Ладонь, — в шоке ответил боец и показал свою правую руку, на которой отсутствовала кисть.

Парня унесли в безопасное место, где ему окажут помощь наши санинструкторы, а следом вытащили Лиду. Женщина не подавала признаков жизни, я кинулся к ней и прижал пальцы к шее подруги. Пульс присутствовал, и у меня отлегло от сердца: жива! Осмотрев её тело, я успокоился окончательно — убедился, что с ней ничего серьёзного: ссадины, ушибы и несколько порезов на руках. А что касаемо беспамятства, так это обычная контузия, и значит, оклемается моя красавица и всё с ней будет в норме.

— Мечник, — от заботы о любовнице меня оторвал голос Игнача, — десант пошёл!

— Иду. — Я подобрал автомат, оглядел чадящие развалины и своих воинов, взмахнул стволом и скомандовал: — Кто в состоянии драться — на позиции, кто легко ранен — позаботиться о тяжёлых. Продержимся до темноты и в сумерках отойдём. Бегом!

Пока я мчался на КП в крепости, точнее, на то место, где он ранее находился, надышался дымной гари. Дыхание стало прерывистым, в голове шумело, но мне на это было плевать. Прыжок — и я оказался в окопчике с Игначом. Пластун протянул мне бинокль и кивнул в сторону бухты:

— Наёмники.

Я прижал прорезиненные окуляры к глазам, посмотрел на море и увидел около сорока десантных мотоботов, в каждом — не меньше тридцати вражеских бойцов. Это не морской десант, а наёмные пехотинцы. Странно. Мы ждали морпехов, а тут расходный материал, которого много и не жалко. Хотя всё равно кого бить. Главная наша цель — разозлить вражеского адмирала и отвлечь на себя внимание его основных сил, и мы этого добились. Теперь надо было пострелять в пехоту, обозначить себя и отступить. Как поступит командир карателей, мы знать не могли, но если перед ним была поставлена задача уничтожить Сашу Мечникова и его воинов, то он должен пойти за нами, ведь вражеская служба радиоперехвата наверняка прослушивала наши частоты, а мы общались в открытую, не шифровались. Следовательно, адмирал знал о том, что я на берегу, и его поступки должны быть более или менее предсказуемы.

— Что у нас с артиллерией? — опуская бинокль, спросил я казака.

Тот, как обычно, ссутулился, оглянулся на наши задымлённые позиции и ответил:

— Две гаубицы и четыре миномёта.

— А остальные стволы?

— Одна гаубица уничтожена прямым попаданием ракеты, и ещё одну из капонира вытащить не можем. С миномётами гораздо хуже: было двенадцать стволов, четыре отдали в охрану группы Тимошина, три завалило обломками, и на одном разбился прицел.

— Начинай обстрел десанта.

Оставшиеся орудия и миномёты открыли огонь по мотоботам. Полетели снаряды и мины. Головное плавсредство подкинуло в воздух. Обломки судна и тела солдат раскидало по воде. Сразу прогремел новый залп, уничтоживший ещё один мотобот. Вражеские десантники засуетились, катера, как мелкие рыбёшки, которых вспугнул хищник, порскнули в разные стороны, строй мотоботов рассыпался, но курса они не изменили и упрямо продолжали движение к берегу.

Залп! Залп! Залп! Орудийные и миномётные выстрелы следовали один за другим. Артиллеристы старались показать всё, на что только способны, и к тому времени, через девять минут, когда мотоботы вошли в мёртвую зону и начали тыкаться в берег и высаживать пехоту, вражеский десант потерял полтора десятка плавсредств и больше четырёх сот наёмников.

Гаубицы прекратили стрельбу, теперь они были бесполезны, и их в любом случае придётся бросить. Орудийные расчёты вооружились автоматами и переметнулись в окопы, а радиоминёры начали готовить подрыв отслуживших стволов. Тем временем миномёты продолжали работать и накрыли место вражеской высадки. Мины выкашивали целые подразделения десанта, но сдержать его они не могли. Сквозь цепочки взрывов наёмники побежали в гору, проскочили через пляж, вбежали на территорию до основания уничтоженного городка Поццалло, и вскоре началась автоматная перестрелка.

— Держаться! Не отступать! — выкрикнул я засевшим в крепости воинам и командирам групп, которые держали позицию на базе и по опушке леса за ней.

Сквозь пыль и дымовую гарь я разглядел первого вражеского бойца — невысокого и смуглолицего паренька лет восемнадцати. Он припал к горному камню, вывороченному взрывами из своей родной среды, от него перекатился в глубокую воронку, занял позицию для стрельбы и вскинул автоматическую винтовку. Я прижал свой «абакан» к плечу, выхватил цель и нажал на спусковой крючок. Короткая очередь — и первая личная победа в этом бою.

Враги наступали грамотно, пользуясь сложным рельефом и развалинами, а тут ещё дым, который прикрывал их, но мы практически местные жители и округу знали лучше. Где‑то стояли растяжки, которые не снесло во время обстрела с кораблей, где‑то фугасы, которые подрывали наши минёры, а на основных направлениях у нас прятались в дотах пулемёты. Патронов мы не жалели, и после короткой и жаркой схватки противник отошёл обратно к береговой кромке и портовым сооружениям. Наёмников было гораздо больше, чем нас, они могли бы попробовать задавить отряд людской массой, но вражеские солдаты остановились и начали закрепляться.

Я понял это и выкрикнул:

— Всем отход! Готовится артналёт!

Бойцы откатились к укрытиям и окопам за пределами базы. Всё делалось быстро, чётко и очень вовремя. Снова в нас полетели тяжёлые корабельные снаряды, но враги ограничились всего десятиминутным обстрелом, мы вернулись на оборонительные позиции и отбили очередную яростную атаку наёмной пехоты. В этот раз сделать это оказалось трудней, к противнику постоянным ручейком подходило подкрепление, а нам помощи ждать не приходилось.

Смеркалось. Пора в лес, и, откатившись от бруствера, я дал команду на отход. Две группы — в прикрытии, а остальные, забрав раненых и взвалив на плечи рюкзаки с боезапасом, пошли в глубь лесной чащи. Позади нас взрывались гаубицы и миномёты, подлетел в воздух подземный каземат с орудийными снарядами, и, подгоняемые мерзким запахом горящих человеческих тел, который нёс на нас свежий вечерний бриз, остатки отряда, девяносто семь человек, включая шестнадцать тяжелораненых, отступили в сторону городка Росолини. Мы должны были стороной обойти Рагузу и увести погоню за собой, подальше от группы Тимошина. Задача простая, и мы её выполним.

Рядом со мной два бойца на носилках несли Лиду, которая уже очнулась и постоянно порывалась встать, но она ещё слаба, и попытки её были безуспешны. Санинструктор, уставший уговаривать её, оглянулся на меня, глазами попросил поддержки. Я посмотрел на подругу и строго сказал:

— Лида, не напрягайся. Это приказ. Ещё раз попробуешь самостоятельно двигаться, сдам тебя в ближайшее племенное стойбище, и они тебя к Тимошину отправят. Ты этого хочешь?

— Нет, я с тобой! — еле слышно вскрикнула женщина.

— Раз так, то выполняй распоряжения медика. Я ясно выразился?

— Да.

Дикими тропами мы двигались по сумрачному лесу. Стрельба позади нас стихла, группы прикрытия оторвались от наёмников и пошли догонять нас. Тяжёлое сопение воинов, стоны раненых, запах свежей крови, а под ногами сухая каменистая почва.

Не всё получилось так, как бы мне хотелось, но свою задачу отряд продолжал выполнять хорошо. К нам прикована целая армада кораблей, вертолёты и не менее полка наёмной пехоты. Это приносило облегчение нашей стране и заставляло Альянс тратить свои ресурсы и силы, а значит, всё делалось верно.

Вперёд, братья! Марш, марш, воины! Быстрей из этих мест! Знаю, что тяжело, но завтра будет новая схватка, и верю, что победа вновь будет за нами. Другой вопрос: какой ценой мы её получим, сколько ещё бойцов ляжет в землю, но горевать о павших воинах и вспоминать о них мы будем потом, а сейчас эти мысли лишние, необходимо думать только о деле. Вперёд!

Глава 24. Остров Сицилия. Риголизия. 24.12.2064

— Мечник, — ко мне подошёл Колыч, — мы пленного притащили.

— Опять рядового? — спросил я.

— Обижаешь, фирма веников не вяжет, — усмехнулся сержант, и в отблесках пламени его весёлая ухмылка напомнила оскал зверя. — Ты сказал, что нужен офицер, и мы его добыли.

— Что за чин?

— Майор наёмной пехоты из подкрепления, которое к противнику днём подошло.

— Получается, что комбат или кто‑то из штабных?

— Точно так.

— Давай его сюда.

Колыч ушёл, а я подкинул в костёр пару толстых сучьев и огляделся. Большая горная пещера, которая имела два ведущих вниз широких тоннеля и один выход наружу. Судя по наскальным рисункам, когда‑то она служила домом для первобытных людей, затем убежищем для рабов, христиан, повстанцев всех мастей и диверсантов Второй мировой войны. Теперь в этом месте расположились мы. Люди грелись у костров, ужинали, а некоторые уже спали. Завтра мы продолжим свой марш на север, а пока — отдых.

Девять дней назад отряд покинул свою разгромленную базу в порту Поццалло. Прошло всего чуть больше недели, а в нашей жизни столько всего случилось, что каждое событие сразу и не упомнить. Как и предполагалось, вражеский адмирал, а карательной эскадрой, как выяснилось, командовал киприот Уотсон, просто так нас отпустить не хотел. Мы уходили в сторону поселения Росолини, а за нами вслед устремился целый полк наёмной пехоты, даже с учётом больших потерь при высадке на берег всё равно имевший свыше тысячи бойцов.

Первые пара дней прошли предсказуемо. Отряд отрывался и оставлял заслоны, а наёмники шли по нашим следам и пытались нас догнать. И мы подметили, что наши преследователи далеко не лесовики и в чащобах теряются, причём настолько, что мои бойцы, особенно кто харьковские леса прошёл, их безалаберности просто диву давались.

Видимо, этот наёмный полк был заточен исключительно для десантных операций, а в остальном являлся самой обычной линейной частью. Мы решили этим воспользоваться. На третьи сутки, в дождливую ночь всеми наличными силами отряд совершил налёт на основной вражеский лагерь, и результат был таков, какого никто не ожидал.

Сквозь посты и боевое охранение прошли тихо. Вошли в лагерь, а там практически все спали. Умаялись вражеские солдатики. Весь день по косогорам и чащобам бродили, а для этого немалая сноровка и выучка нужны. Офицеров выше ротного не было, командиры батальонов остались где‑то позади, и против нас оказался не боевой полк, а толпа смертельно уставших и измождённых вооружённых людей. Наши воины шли от одного костра к другому и резали врагов, как курят, и, будь нас хотя бы вдвое больше, там этому наёмному соединению Альянса пришёл бы конец. Однако идеала не бывает, наёмники всё же очухались, мы закидали их гранатами, захватили нескольких пленных и снова отошли в лес. Скольких бойцов в ту кровавую ночь потеряли враги, посчитать трудно, но думаю, не меньше трёхсот.

На следующий день за нами никто не гнался, вражеские воины хоронили своих мертвецов и ждали подкрепления. Наш отряд отдыхал, а я занимался допросом языков. Жаль, но самый старший по должности среди пленников оказался всего лишь командиром взвода. Что может знать обычный наёмный сержант Альянса? Мало, практически ничего. Однако общую информацию о противнике я получил и смог более‑менее разобраться в поступках вражеского командующего при атаке Поццалло.

Оказалось, что карательная эскадра собиралась впопыхах, неорганизованно. Как только Игнасио Каннингем узнал о местонахождении нашей базы, он приказал адмиралу Уотсону взять все наличные силы, какие только имелись в его распоряжении, подчинить себе корабли гвардейской флотилии и как можно скорее уничтожить оплот пиратства на Средиземном море. Адмирал приказ выполнил чётко и быстро, но для проведения десантной операции у него имелся только один недавно сформированный из бывших рабов, рабочих‑киприотов и египтян наёмный полк. Номер этого соединения, кстати, 14.

Итак, слабо обученное соединение наёмников погрузилось на лучшие корабли Альянса и прибыло к берегам Сицилии. Дальше адмирал действовал теми силами, какие у него имелись в наличии. Поццалло был разгромлен, вражеские эсминцы, всё же упустившие наши корабли, рыскали вдоль берега, а вчерашние египетские феллахи, кипрские строители и рыбаки, а также турецкие кочевники гнались по сицилийским лесам за отрядом профессиональных вояк.

О чём‑то более серьёзном, например о планах Уотсона, ни сержант, ни тем более рядовые наёмники сообщить не могли. И мне оставалось только гадать о том, что же задумал командующий карательной эскадрой, и продолжать путь к северному побережью острова. И тут командир наёмников совершил один дурацкий поступок, а именно при обнаружении одной из местных деревушек, которая не успела эвакуироваться, он приказал её уничтожить. Вот здесь‑то вооружённый нейтралитет сицилийцев превратился в открытое противостояние солдатам Альянса. На совете вождей провинции Рагуза прозвучало слово «вендетта», и в нашем лагере появились Адриано и Джузеппе Патти, да не одни, а с пятью сотнями воинов.

«Ну, — подумал я тогда, — конец наёмникам. Сицилийские вожди готовы рвать противника зубами, и они находятся на своей территории. Теперь‑то мы устроим Альянсу кровавые ночи и тёмные дни».

Однако Уотсон был не глупый, сразу сообразил, что к чему, и не успели мы с обоими Патти договориться о проведении первых совместных операций, как в Рагузе появились отпущенные на волю жители из попавших под удар прибрежных поселений.

Люди принесли слово от командующего карательной эскадрой. Адмирал не хотел лишних потерь и заверял вождей, что намерен держать нейтралитет, агрессии против них не планирует, а за убитых людей готов заплатить материальную компенсацию. Вожди засомневались, снова собрали общий совет и проспорили несколько часов подряд. В итоге жажда наживы и опасение быть уничтоженными всей огромной вражеской мощью пересилили желание отомстить, и статус‑кво между силами Альянса и племенами провинции Рагуза было восстановлено.

Воины Патти снова нас покинули, вернулись в родные поселения, и на прощание старик Адриано заверил меня в том, что относительно моих людей я могу быть спокоен, их не выдадут ни при каких обстоятельствах. Пришлось ему поверить, но на всякий случай я его предупредил, что если что‑то пойдёт не так, то понятие вендетты у нас тоже существует, и оно не зря называется кровная месть, а на что способны мои воины, он знает. Старик покивал, посетовал на суровые нравы нынешней молодёжи и на мою недоверчивость. Затем зыркнул по сторонам, убедился, что мы ещё сильны, и направился вслед за своими людьми. Думаю, что, пока Альянс нас не поймает, за жизнь и свободу группы Тимошина можно не переживать.

Так и не сделав ни одного выстрела, сицилийцы ушли, и наши игры с солдатами Уотсона продолжились. Снова они нас догоняли и несли потери, а мы отходили и сегодня добрались до развалин городка Риголизия и пещер за ними. Днём мы видели, как к наёмникам из 14‑го полка подошли подкрепления. Нам нужна была информация, и вот группа Колыча отличилась и добыла майора.

— Игнач, Лида, — позвал я командиров, отдыхающих в своих спальниках у стенки.

— Чего? — отозвался пластун.

— Пленного послушать не желаете?

— Да ну его, спать охота. — Игнач пошевелился и затих.

— Сам разберись. — Лида так же, как и казак, просыпаться не желала.

— Как знаете.

Веткой я пошурудил в костре и посмотрел на ценного языка, которого два бойца из группы Колыча посадили напротив. Седоватый смуглый мужчина лет около пятидесяти, одет в серый горный камуфляж Альянса, держался без особого страха, но всё же нервничал. По виду, человек в бизнесе давно, всякого повидал, хотя это и так понятно, ведь офицер наёмного соединения в любом случае опытный воин.

Допрос я начал стандартно:

— Поговорим без пыток?

— Да.

— Имя, фамилия, звание, должность?

Молчание, секундное обдумывание вопроса и ответ:

— Майор Константин Георгидис, начальник штаба второго батальона в 7‑м полку наёмной пехоты.

«Надо же, славный полк с десятилетней историей в мясорубку кинули, — подумал я, — видать, всерьёз наш отряд зауважали».

— Когда вы прибыли на остров?

— Позавчера, переброшены из района города Мерсии, бывшая турецкая территория.

— Сколько вас?

— Два батальона из 7‑го полка и две роты морской пехоты из Антальи.

— Ваша задача?

— Не считаясь с потерями и трудностями, уничтожить пиратский отряд Александра Мечникова.

— Насчёт местных жителей инструкции были?

Короткий кивок.

— Не трогать и в конфликт не вступать. Адмирал Уотсон хочет объявить за голову Мечникова и его людей награду, и, возможно, вожди окрестных провинций помогут нам. Но это не сразу, а только в том случае, если мы сами не справимся.

— Хорошо. Что ты знаешь относительно погони за пиратскими судами?

— Достоверной информации нет, а слухи ходят, что они скрылись. Моряки ведут поиск вдоль берегов Италии, Сицилии, Мальты и Ливии, но результата пока нет.

Так, плавно и неспешно, вопрос — ответ, мы переговорили с майором обо всём, что меня интересовало. По большому счёту нужды в нём больше не было, его слова подтверждались тем, что мы уже знали, и я отдал приказ вывести его. Воины подхватили Георгидиса под руки, но майор неожиданно выкрутился из крепких рук разведчиков и спросил:

— Ты ведь тот самый пиратский командир Мечников?

— Да, это так.

— Отпусти меня. Не убивай.

— А смысл, майор? Ты наёмник, а значит, знал, на что идёшь и за что воюешь. Погулял хорошо, крови пролил немало, жизнь была весёлая, так что пришёл и твой черёд. Ты при допросе нормально держался. Мы без криков, слёз и пыток обошлись, так умри достойно и не порть о себе впечатление.

Георгидис посмотрел мне прямо в глаза, взгляда моего не выдержал и, понурив голову, произнёс:

— Я ещё могу быть тебе полезен.

— Чем? Всё, что ты знал, рассказал, и слова твои подтверждаются показаниями других пленников.

— Ты не всё знаешь.

— Например?

— Дай слово, что отпустишь меня…

— А может, лучше прижать тебя и ты сам всё расскажешь, и мы всё равно узнаем, что ты скрываешь?

— Давай, да вот только полчаса ты на этом потеряешь, а время надо ценить. Особенно вам…

— Ладно. Будет по‑настоящему ценная информация, получишь волю. Клянусь!

— Дай карту.

Достав из планшетки карту провинций Рагуза и Сиракузы, я передал её пленнику, и тот, подвинувшись ближе, начал говорить:

— Смотри, вы сейчас за Риголизией, позади вас река и горный перевал. Твой отряд на левом берегу, а на правом — морские пехотинцы Альянса, которые обходят вас. Промедлишь до утра — попадёшь в ловушку. Наши солдаты погонят тебя к перевалу, а морпехи сверху встретят. Что после этого будет, ты и сам понимаешь.

— Конечно, — согласился я, — понимаю.

— Этой информации хватит, чтобы мою жизнь откупить?

— С избытком. Ты свободен. — И я скомандовал: — Отряд, подъём!

Люди проснулись, вскочили на ноги, и я добавил:

— Нас обходят! Выходим через пятнадцать минут! Пройдём перевал и двинемся в глубь острова! Направление — город Грамичелли!

Первыми встали лейтенанты, за ними сержанты и рядовые воины, упаковали рюкзаки, группы собрались вместе, и вскоре мы выступили. Идти было тяжело, тропы склизкие, холодный зимний туман пал наземь и осел на горных склонах, но останавливаться нельзя, и, превозмогая усталость, мы упрямо ползли вверх.

По кабаньим тропам через шесть часов отряд поднялся на вершину. С перевала две тропы — одна налево, в нужном нам направлении, а другая направо, и с той стороны идёт враг, элита вооружённых сил Альянса, морская пехота адмирала Шарка. Пока средиземноморцев не было видно, но в горах звуки разносились далеко, и, несмотря на окутывающий промозглый туман, мы их слышали. Топали ботинки, звякало оружие, и кто‑то, как ему казалось, вполголоса ругался на английском языке.

— Занять оборону, — еле слышно прошептал я склонившимся ко мне Игначу и Лиде. — Я по центру, вы по флангам. Отобьёмся и только тогда продолжим движение.

Командиры кивнули, и, соблюдая тишину, отряд стал готовиться к бою. Я пристроился между двумя крупными валунами и высунул ствол «абакана» в направлении подступающего врага. Видимость всего метров тридцать, и это ещё много. Глаза высматривали человеческие силуэты, шаги приближались, и вот из тумана появились приземистые фигуры с горбами‑рюкзаками на спине. Морпехи шли, как положено, с передовым дозором, но они были беспечны, дистанцию между собой и основными силами не держали, и за это поплатились все.

Между нами осталось двадцать метров, пятнадцать и десять. Я ясно различил основную массу вражеских солдат и громко скомандовал:

— Огонь!

Верхушка горы вскипела пламенными огоньками, десятки оружейных стволов послали стальные пули навстречу пока ещё живым врагам, и этот бой больше напоминал расстрел ростовых мишеней на полигоне под Краснодаром, чем серьёзную схватку. Сверху ты бьёшь короткими очередями, очередной силуэт рушится вниз и катится по склону. Прошло меньше минуты, и огненный шквал очистил правую тропу полностью. Кто‑то из поверженных морпехов стонал, где‑то внизу слышались бешеные командные выкрики вражеских командиров, и я решил, что, пользуясь моментом и удачной позицией, можно добавить ещё звиздюлей нашим преследователям.

— Гранаты!

Из разгрузки появилась увесистая и надёжная Ф‑1. Кольцо отлетело в сторону, и ребристое металлическое яйцо устремилось вниз. Одновременно с моей «эфкой» в том же направлении полетело ещё не меньше полусотни гранат. Мы кинули концентрированную смерть как можно дальше от себя. Туман вспыхнул десятками ярких огоньков, и хотя я не мог видеть, каков результат от применения карманной артиллерии, но наверняка потери у врага серьёзные.

Элита Средиземноморского Альянса умылась кровью и остановилась, а нам пора продолжить движение. Снова позади нас осталось прикрытие, опять воины взвалили на уставшие плечи рюкзаки, и походным строем отряд начал покидать место своего очередного боя.

В этот момент ко мне подбежал сержант из группы прикрытия:

— Командир, от Риголизии за нами кто‑то идёт, человек двадцать, похожи на местных жителей, и все при оружии. Как стрельбу услышали, затаились, теперь снова наверх поднимаются. Остановить их?

— Как скоро они здесь окажутся?

— Минут через десять. — Сержант пожал плечами.

— Подождём и посмотрим, кто это такие.

По левой тропе отряд начал спуск с перевала, морпехи залегли и стали поливать склоны огнём пулемётов, а я и Антонио Праска остались с группой прикрытия ждать местных жителей. Рядом со мной, как и всегда в бою, крутился Лихой. Пёс чуял, что люди, которые следовали за нами, шли с миром. Они что‑то хотели, пёс уловил несколько знакомых запахов и передал мне образы, и, когда отряд сицилийцев — семнадцать взрослых мужчин и четыре подростка — поднялся на вершину, я уже знал, кого увижу.

— Здравствуйте, капитан! — поприветствовал меня поднятой рукой военный вождь Рагузы Джузеппе Патти.

— Привет, Джузеппе! С чем пожаловал?

— Я с дедом и его политикой не согласен. Собрал отряд из отчаянных парней и хочу с тобой по острову погулять, а если судьба так сложится, что вырвешься с Сицилии, то и дальше пойду. Пока молодой, надо мир посмотреть, иные края повидать да опыта и знаний у хороших людей набраться.

Посмотрев в лица племенных воинов и молодёжи и узнав среди них людей из ближнего круга военного вождя и эволийца Луку Бастико, я подумал, что отказываться от их услуг не стоит. Впереди ещё не одна опасная схватка, а дополнительный автомат в отряде никогда не помешает. Опять же продвигаться предстоит по территории, про которую нам мало что известно, и местные жители при общении с племенами лежащих на нашем пути провинций Катания и Сицилия пригодятся. Осталось только кое‑что уточнить, и можно поставить бойцов в строй.

— А что на твоё решение дед сказал? — спросил я у Джузеппе.

— Его не поймёшь, — усмехнулся младший Патти. — Официально мы в ссоре, и дед к войскам Альянса даже гонца послал с извещением о нашем уходе, а один на один благословил, пожелал удачи и сказал, что когда я вернусь, то именно мне и быть наследником всего, что он имеет.

— Хитёр старый вождь, — качнул я головой.

— Есть такое, — согласился парень, посмотрел в сторону тропы, откуда не смолкая шла пальба, и спросил: — Так что, капитан, берёшь нас в отряд?

— Беру, но законы наши ты знаешь. Они суровые и справедливые: оступился, значит, ответь по всей строгости. Пока ты с нами, подчиняйся, а надумаешь уйти, сообщи об этом заранее — и можешь быть свободен, как птица в полёте.

Во главе своих новых воинов я направился вслед за отрядом. А спустя пару часов, когда мы спустились в долину и нас догнала группа прикрытия, все окрестности накрыла сильнейшая сухопутная буря, какую я только видел в своей жизни. Мощный яростный ветер с запада принёс тёмные тучи. Сверху посыпал густой снег, температура воздуха упала до минус двенадцати градусов по Цельсию, и идти дальше стало невозможно. Предчувствуя продолжительное неистовство природы, отряд остановился на большой привал в развалинах крохотной деревушки.

Воины быстро собрали камни, подгнившие доски, поваленные деревья и в пределах старых стен смастерили несколько добротных шалашей. Зажгли костры, свежие порывы ветра ударяли по стенам, раскачивали их и пытались повалить. Люди передвигались от костра к костру только по необходимости.

Ураган продолжался больше двадцати часов. Всё вокруг было погребено под сугробами. Наконец завывания ветра стихли, воцарилась тишина, и мы начали откапываться из‑под снега. Шум, веселье, шутки и дружеские подначки, отряд работал как часики, и вскоре мы были готовы продолжить путь. И когда я уже хотел отдать команду на выдвижение, раздался выкрик одного из наших караульных:

— Внимание! Человек!

Все встрепенулись и схватились за оружие. За бурей мы совсем забыли про угрозу со стороны морской пехоты Альянса, но человек был один и опасности не представлял. По белоснежному полю не шёл, а еле‑еле брёл и на ходу раскачивался мужчина в распахнутом на груди камуфляжном полушубке. Наши бойцы кинулись к нему и в случае сопротивления были готовы прикончить этого одиночку. Однако человек был безоружен, соображал слабо, взгляд имел мутный и всё время мычал что‑то нечленораздельное.

Сомнений в том, что вышедший к нам мужчина — вражеский боец из того отряда, с которым мы схватились на перевале, не было. Однако почему он один? Где его рота? Кто он? Зачем спустился в долину? Сплошь вопросы, на которые хотелось бы получить ответы.

Выступление в поход отложили на час. Пришельцу вкололи кофедрин, анальгин и дали парочку таблеток стимуляторов. После этого его напоили горячим чаем и усадили поближе к жаркому костру. Вот здесь‑то морпех и пришёл в себя. Взгляд его стал осмысленным, он начал оглядываться, сообразил, куда и к кому попал, и попытался убежать. Разумеется, это у него не получилось, и, упав на землю, некогда крепкий и хорошо тренированный боец Альянса заплакал.

Как выяснилось из разговора с нежданным гостем, во время засады на перевале две роты морских пехотинцев, вступившие с нами в бой, понесли серьёзные потери. Было много убитых и ещё больше раненых, которым требовался уход и срочная медицинская помощь. Вслед за нами кинулась небольшая группа разведчиков, которые должны были проследить, куда двинется наш отряд, а основные силы морпехов остались на перевале и стали ждать подмогу, вышедшую к ним со стороны Риголизии.

Однако началась буря, тёплых вещей у них было по минимуму, укрытий на перевале практически нет, а камни и сырое дерево от холода и снега защищали плохо. Несколько часов элита Альянса ждала помощи, большая часть раненых замёрзла, и старший офицер принял решение спуститься в долину, где мы остановились. Из всех, кто вышел с перевала, в живых остался только один — сержант Маккейн, который сейчас сидел перед нами. Все остальные, включая передовую разведгруппу, остались на склонах горы, попросту замёрзли или оказались сметены ураганным ветром в пропасть.

Выслушав сбивчивое повествование чудом уцелевшего морского пехотинца, Лида вздохнула:

— Грустная история.

— Нормальная, — возразил Игнач. — Хотели в горы по зиме сходить? Нет проблем, идите. Только про тёплые трусы не забывайте. Лучше скажите, что с пленным делать будем?

Оба лейтенанта посмотрели на меня, и я сказал:

— Оставим здесь. Повезёт — дождётся своих, а если окончательно сбрендил, то всё равно помрёт. Игнач, собери самых крепких парней и сицилийцев возьми. Пойдёте по следам Маккейна и поищете оружие замерзших морпехов. Это недалеко, первые трупы будут уже через три‑четыре километра, так что на всё тебе три часа. Сколько возьмёшь, всё наше, а на горные склоны не лезь. Понял?

— Сделаем. — Казак согласно кивнул и пошёл по нашей стоянке собирать людей для поиска и сбора оружия, боеприпасов и прочих полезных трофеев, оставшихся нам в наследство от воинов адмирала Шарка.

Глава 25. Средиземное море. 14.01.2065‑15.01.2065

К северному побережью острова Сицилия отряд вышел без каких‑либо сложностей и приключений. После гибели двух рот морской пехоты наземные войска Альянса потеряли нас, безнадёжно отстали и оставили в покое. По крайней мере, мы никого не наблюдали, а встречи с местными племенами и общинами происходили исключительно нейтрально — вы пропускаете нас через свою территорию, а мы не тревожим вас. Такое положение дел устраивало всех, воины шли ходко и к назначенному мной сроку, 14 января, мы вышли к городку Капо‑ди‑Орландо.

«Ветрогон» уже ждал нас в условленном месте, и для отряда это было настолько радостное известие, что некоторые бойцы на пляже в пляс пустились. Воины погрузились в шлюпки и мотоботы, в два рейса мы переправились с берега на фрегат, и наш корабль развернулся на выход из бухты. Вскипела бурунами вода за кормой, и вскоре мы вышли в открытое море.

Как был, грязный, бородатый, пропотевший и пропахший дымом походных костров, я вошёл на ходовой мостик. Всё вокруг блестело и сияло, чистота и порядок, и на этом фоне я, лесной бродяга. При смене обстановки всегда чувствуешь некий дискомфорт, и по‑нормальному следовало бы привести себя в порядок и только тогда заниматься делами. Однако слишком неустойчиво было наше положение, и мой отряд долгое время был отрезан от связи с вышестоящим начальством, поэтому было просто необходимо знать, что творится в мире вокруг нас и в каком состоянии разбросанные по всему Средиземноморью сегменты нашего пиратского соединения, так что отдых — дело десятое, сначала новости.

— Командир на мостике! — подал голос подвахтенный матрос.

— Рад, рад тебя видеть живым и здоровым, Мечник, — подскочил ко мне улыбающийся Скоков, и мы крепко пожали друг другу руки.

— А уж как мы рады, Максим Сергеич, — ответил я, — просто слов нет. Докладывай, что у нас в хозяйстве творится.

Майор бросил взгляд на радар, затем убедился, что рулевой держит верный курс, и за локоть подвёл меня к штурманскому креслу:

— Присаживайся, Мечник. Сейчас чаю попьём, и всё тебе расскажу, тем более что новостей очень много.

— Хорошо.

Подвахтенный матрос сделал две кружки чая. Скоков уселся в своё кресло и спросил:

— С чего начать, с того, что в мире происходит, или с наших дел?

— Давай сначала про нас, а весь мир подождёт.

— Как скажешь, можно и про отряд. Во‑первых, Тимошин и его группа. На новом месте устроились хорошо, бойцы живут семейной жизнью и домой не торопятся. Мастера строят дома, а молодёжь занимается боевой подготовкой. В общем, у них всё хорошо, и если смотреть в будущее, то они могут без нас не то что полгода продержаться, а несколько лет спокойно прожить. Конфликтов с местными племенами нет, старый Патти ведёт себя дружелюбно, войска Альянса неделю назад ушли из Поццалло, и теперь опасности для них никакой.

— Хм! Продолжай.

— Теперь что касается БДК и Крепыша: корабли с Сицилии ушли благополучно. Эскадра Уотсона их не заметила, и сейчас они находятся в районе Балеарских островов, где ждут встречи с остальными кораблями соединения.

— А точнее?

— Если тебе название Пальма что‑то говорит, то именно там.

— Говорит, это самый крупный город на Балеарах. Что у Кума?

— У нашего главного связиста всё настолько хорошо, насколько это только возможно. Он у алжирского султана в большом почёте, и тот предлагает ему место своего главного специалиста по техническому развитию, обещает дворец, гарем и много‑много золотых денежных знаков. Кум пока отказывается и на тебя ссылается, но, судя по всему, перспективы ему нравятся, так что надо его сдёргивать из Алжира как можно скорее.

— Ясно. А как с танкером и сухогрузом?

— «Звезда Вифлеема» загружена топливом под завязку, а на «Ставросе» столько добра скопилось, что если дотянуть его до дома, то было бы шикарно. Оба судна готовы к походу, техническое состояние хорошее, экипажи слаженные, так что норма.

— Получается, что отряд малой кровью от карателей отделался?

— Да. Удачно всё сложилось. Базу, конечно, жаль, но люди и корабли уцелели, и это главное.

Одним большим глотком выпив полкружки чая, я посмотрел на раскинувшееся вокруг нас море, на заходящее солнце, на вечерний сицилийский берег по левому борту и продолжил расспросы:

— А что на Чёрном море?

— Наши побеждают. Вышибли вражеский десант из Туапсе и атаками торпедных катеров изрядно потрепали эскадру Черри. Это ожидаемо, а сюрприз — это поход батальона спецназа из Чётвертой гвардейской бригады от Кавказа через Трабзон к Мерсину.

— Да ты что… — удивился я.

— Вот так‑то. Твой родной батальон при поддержке кочевников некоего Сулеймана Хаджи из Сиваса и диверсантов доктора Талата атаковал Адану и Мерсин. Эти базы Средиземноморского Альянса разрушены, захвачены огромные трофеи, и Игнасио Каннингем срочно вернул все корабли карательной эскадры и войска Уотсона обратно к Кипру. Официально эскадра возвращается с победой, но мы‑то с тобой истинное положение дел знаем, так что нам очередной плюс, а противнику жирный минус. Сейчас Первый лорд‑маршал просит об очередных мирных переговорах, и Симаков решил пойти ему навстречу.

— И нам опять приказ «стоп»?

— Именно. В этот раз Игнасио Каннингем хочет мира не только на словах, и, скорее всего, мирный договор всё же будет заключён.

— Ещё бы, — представив незавидное положение дел Первого лорд‑маршала, усмехнулся я. — Адмиралы и генералы от потерь на себе волосы рвут, потоплено несколько крупных кораблей и два десятка корветов, разрушены базы, а политика главы государства ведёт к гибели всего их сообщества. Тут уже не до понтов, и, если война продлится ещё полгода‑год, Военный совет порвёт своего правителя на тряпочки. Как давно переговоры начались?

— Сразу после атаки на Мерсин, пять дней назад.

— Зная Симакова и то, как он не любит тягомотину, о результатах нас скоро известят.

Мы допили чай, и Скоков спросил:

— Что дальше делать будем?

— Ждать приказа свыше и держать нос по ветру.

Я встал и направился к себе в каюту, а мне вслед донеслись слова капитана «Ветрогона»:

— Шифровки из столицы и вся документация по отряду у тебя на столе.

— Угу. — Мой голос был глух, и всё, чего мне сейчас хотелось, — это привести себя в порядок.

Я вошёл в каюту. Три отсека‑комнатушки: основной — это кабинет адмирала, справа вход в спальню и в санузел. Лида уже спала, свернувшись клубочком, после банных процедур чистая и свежая, и на её лице было такое умиротворение, что хотелось подойти к ней и погладить её, как маленького ребёнка, по голове.

Да уж, это в старом кино красиво получалось или в книгах про Конана‑варвара. Герой одолевал всех врагов и по окончании битвы в обязательном порядке занимался любовью с шикарной красоткой. В реальности этот момент не имел никакой романтической окраски, поскольку после боя или долгого похода от немытого тела и из давно не чищенного рта такие запахи доносились, что всё желание обладать женщиной испарялось моментально. Про пот, щетину, грязные ногти и вонючие носки промолчим, кто имеет понятие об элементарной гигиене, тот влияние этих факторов на психику человека недооценивать просто не может. Другое дело — через сутки после похода. Вот здесь уже страсть в натуральном виде и любовная игра до изнеможения. Требуется сбросить внутреннее напряжение, а секс и алкоголь — самые лучшие антидепрессанты.

За такими размышлениями в течение получаса я привёл себя в порядок, переоделся в чистую мягкую фланелевую робу, вроде тех, что моряки носят, и желание спать временно отступило. По себе знаю, что это ненадолго, полчаса бодрячка после душа, и в сон потянет с новой силой.

Пройдя в кабинет, я налил себе сто граммов коньяка из запасов адмирала Папастратоса и сел за стол. Время пока есть, можно покопаться в накопившихся за месяц моего отсутствия на борту документах.

По отряду всё понятно — сброс координат кораблей эскадры, донесения о проделанной работе и пара рапортов от находящихся в Алжире бойцов с просьбой уволить их со службы и отпустить на волю. Сказать нечего, оба сержанта из наёмников, профессионалы, и семей не имеют, а султан Фархад человек не глупый и ценность таких людей понимает очень хорошо, а потому переманивает их, не стесняясь. Со своей стороны Фархад прав, и наёмники о своём уходе уведомляют заранее, тоже претензий нет. Но людей терять не хочется, и по прибытии в порт Алжир надо будет с каждым сержантом в отдельности переговорить. Если они чисто на деньги и материальные блага польстились, то и чёрт с ними, полный расчёт, и пускай идут на вольные хлеба, а если что‑то иное, то можно и переубедить воинов.

Следующий пласт документации. Распечатка ежевечерних шифрованных сообщений от начальника ОДР при ГБ генерал‑майора Ерёменко С.И. (вон оно как, уже генерал, растёт человек в званиях, а значит, диктатор его работой доволен).

Послания моего непосредственного начальника делятся на четыре части. Первая — это краткий обзор политических и военных событий в пределах Кубанской Конфедерации и в Причерноморье. Я просмотрел и ничего нового не узнал. Скоков рассказал всё кратко, предельно точно и по существу. Средиземноморский Альянс понёс серьёзные потери, и шестой день подряд в районе Новороссийска идут переговоры между адмиралом Черри и Ильёй Симаковым. До чего они договорятся? Не знаю, вариантов превеликое множество, но, как бы ни сложилось, мы готовы практически к любому развитию событий.

Вторая часть сообщений — ответы на наши запросы по военно‑морским базам на территории Средиземного моря. С ВМБ Средиземноморья всё достаточно просто, сбрасывалась выжимка из всех доступных аналитикам ГБ источников, и это не самое срочное.

Третья папочка — краткие послания из дома. Сообщения от родственников, опять же три‑четыре предложения, которые мало о чём могут рассказать. Однако для офицеров, сержантов и имеющих семьи рядовых воинов отряда они значат очень много. Для меня, само собой, тоже. Однако в этом отношении у меня есть иной источник информации — разумный волкодав с телепатическими способностями, который имеет постоянную связь со своим единоутробным братом. Общаться с кем‑то из близких и устраивать прямой разговор через псов я опасаюсь. Было дело, пробовал с сыном контакт наладить, но не получилось. Целый день сильно болела голова, и с тех пор экспериментировать желания нет, и мне остаётся только наблюдать. Впрочем, этого достаточно, я знаю, что дома всё хорошо, дети растут, жена хранит домашний очаг и нападений на моё столичное логово не происходило.

Всё это важно, всё это интересно, но более подробным прочтением займусь позже, когда окончательно приду в себя после похода, отосплюсь и настроюсь на деловой лад. Что не терпит отлагательства, так это просмотр четвёртой части сообщений от Ерёменко, а именно — приказы и рекомендации начальника относительно наших действий.

Таких шифровок за месяц было три. Одна касалась нашей эвакуации с Сицилии, и в ней генерал полностью одобрял мои решения о разделении отряда на части. Правда, я основным ставил фактор сохранения человеческих жизней, а он акцентировал внимание на том, что для Альянса уничтожить рассеянные силы соединения гораздо сложнее, чем одно скопление кораблей и воинов. Ну, ничего иного от моего прагматичного начальства я и не ожидал.

Другое послание пришло шесть дней назад. Приказ о прекращении любых военных действий против средиземноморцев. Пустое и стандартное уведомление, подобное мы уже получали. А вот последняя шифровка оказалась очень важной и была получена всего два дня назад. В ней Ерёменко приказывал (подчеркнуть дважды), не рекомендовал, а отдавал чёткий и не терпящий никаких толкований приказ совершить разведывательный рейд в район Гибралтарского пролива. Нам следовало выйти в заданный район и осмотреть побережье на предмет создания в тех местах полноценной военно‑морской базы.

Как это приказание истолковать и как к нему отнестись? Выполнить его не проблема, сделаем. Однако с чего бы вдруг такой интерес к Гибралтару? Объяснений нет, а значит, придётся самому думать, что к чему, хотя если глубоко не копать, то всё и так на поверхности лежит. Война с Альянсом заканчивается, и в первом столкновении между средиземноморцами и кубанцами победа осталась за нами. А что бывает после окончания войны? Правильно, подготовка к следующей войне. В связи с этим Симакову не нужен сильный Альянс под боком, и он станет давить на это государство всем, чем только сможет: диверсантами, шпионами, разбойниками, пиратами и революционерами. Акции на морских путях будут происходить в любом случае, а для этого требуется надёжная военно‑морская база на фланге вероятного противника. Обустроить её лучше всего в месте, которое легко контролировать и мимо которого не проскочишь. А таких точек на Средиземном море относительно немного. Босфор, Дарданеллы, Мальта и конечно же Гибралтар. Всё остальное, включая порушенный временем и заиленный Суэц, — только локальные стратегические отметки. Думаем дальше: Черноморские проливы под Альянсом, и они их не отдадут, Мальта слишком близко от Кипра, и её можно легко блокировать, а пролив Гибралтар — это горлышко бутылки под названием Средиземное море, и для постоянной базы это место подходит как нельзя лучше.

И что же из всего этого вырисовывается для нас, то есть для отряда Александра Мечникова? Многое, но самое главное — это то, что после подписания мира домой мы опять не попадаем. Хреново! Люди хотят на родину, к детям, жёнам и налаженному хозяйству, однако начальство на три весёлые буквы не пошлёшь, по крайней мере наше, и выходит так, что придётся нашу командировку продлить на неопределённый срок и продолжить свою работу на благо родной державы.

Эх! Потянувшись, я оставил решение всех вопросов на завтрашний день и отправился спать. Разделся, прижался к тёплому гладкому телу боевой подруги и отрубился без задних ног.

Проснулся, в спальне темно, шторы приоткрыты, а света нет, значит, всё ещё ночь. Отчего проснулся, сразу не понял, посмотрел на часы — пять утра, спал девять часов, тело отдохнуло и готово к работе. Прислушался: в кабинете Лида что‑то напевает, да так красиво, легко и мелодично, что со своим голосом она вполне могла бы в столичном театре выступать.

— Доброе утро, красавица. Чего поём с утра пораньше? — запахивая халат и выходя из спальни, поинтересовался я у Лиды, которая сидела в одной ночной рубашке за столом и просматривала оставленные мной бумаги.

— Да вот, — она поворошила документацию, — проснулась рано, тебя будить не стала и решила почитать.

— И как тебе приказ на поход к Гибралтару?

— Нормальный приказ. — Подруга пожала плечами. — Ты рядом со мной, и у нас есть дело. На остальное плевать. А ты разве не рад?

— Честно говоря, как‑то не очень. Домой хочу, к семье и детям. Опять же бизнес пригляда требует.

— Значит, к жене торопишься?

«Ну, началось, — подумал я при этих словах боевой подруги. — Правы старые и опытные камрады, утверждая, что рано или поздно, но такой вопрос звучит всегда».

— И к ней тоже.

Я решил, что если речь зашла о наших личных отношениях, то проще сразу всё обговорить. Не хочу, чтобы между нами были недомолвки и недоговорённости, так что каков вопрос, таков и ответ.

— Ты её любишь?

— Как и тебя, милая.

— Значит, нет. — Она невесело улыбнулась.

— А тебе чего‑то не хватает, может, ласки, тепла, общения или внимания? Ты знаешь, что я к тебе сердцем прикипел, любого за тебя порву, а если понадобится, то и жизнь отдам. Это не любовь, и всё же мы вместе. Мы с тобой никогда не говорили на эти темы: любовь‑морковь, цветочки‑лютики, серенады‑поэмы. Не понимаю этого, но если ты и Мара, две равнозначно дорогие мне женщины, будете рядом со мной до самого конца моих дней, то я буду счастлив.

— Я с тобой. — Лида встряхнула головой, и её роскошные волосы водопадом рассыпались по плечам. — И раз уж между нами такой разговор, может быть, поделишься своими планами на наше дальнейшее совместное житьё, ведь наверняка ты уже всё продумал.

— Пока мы в походе, ты моя женщина, а на родине разберёмся. Не пропадёт у такой красавицы, как ты, интерес к своему командиру и любовнику, введу тебя в свою семью как вторую жену. А если мы разбежимся или ты кого получше найдёшь, считай, что и не было ничего.

Лида встала, подошла вплотную, прижалась к моей груди и сказала:

— Ты мой, этим всё сказано, и, даже если придётся делить тебя с другой, я пойду на это.

— Тогда, — я подхватил её на руки и понёс в спальню, — до подъёма время ещё есть, а мы с тобой больше месяца вместе не были.

Ночь прошла красиво и хорошо, но она закончилась, наступило утро, и началась работа по планированию нового похода. Я обложился картами, лоциями, справочниками и занялся сбором информации. Перед нами стояла цель — разведка пролива и поиск хорошего места для создания новой базы. Предварительно для этого подойдут четыре порта: конечно, английское владение Гибралтар, испанский город Альхесирас, марокканские Танжер и Сеута. Есть где развернуться и куда свою энергию приложить, а как нам помочь, надеюсь, родина способ найдёт, а иначе и заморачиваться не стоит. У нас в отряде мужчины серьёзные и пробивные, разведку проведём в лучших традициях нашего лихого соединения — тихо, спокойно и без нервов, да и новую базу основать сможем, благо опыт уже имеется. Вот только что дальше с ней делать, по окончании войны с Альянсом, — вот вопрос из вопросов. Нам постоянная база уже особо и не нужна, а земли Конфедерации слишком далеко.

В таких делах пролетел весь день, наступил очередной вечер, фрегат подходил к африканским берегам и с утра должен был войти в порт Алжир. К 22.00 в каюте собрались командиры. Мы все ждали получения очередной шифровки с Кубани, и как чувствовали, что сегодня нас ждут важные известия. Вскоре в каюту постучался радист, он доставил расшифрованное послание Ерёменко, и, дабы не томить командиров отряда ожиданием, я встал и зачитал его вслух:

«Капитану ОДР при ГБ Мечникову.

Командование Отдела дальней разведки при ГБ, высшее командное руководство вооружённых сил Конфедерации и лично диктатор поздравляют отряд капитана Мечникова с окончанием войны. Сегодня, 15.01.2065, между правительством Кубанской Конфедерации и полномочными представителями Средиземноморского Альянса подписано мирное соглашение. Каждая из сторон прекращает ведение боевых действий, отзывает все свои вооружённые формирования в места постоянной дислокации и отказывается от всяческих претензий к бывшему противнику. Как одно из обязательных условий мирного договора Кубанская Конфедерация получила право проводить свои торговые суда в Средиземное море, а Альянс имеет возможность торговать на территории Кубани. В связи с этим первые два корабля с гвардейской морской пехотой и оборудованием для создания полноценной ВМБ будут готовы к отплытию через один месяц. В этот срок отряду Мечникова необходимо эвакуировать весь личный состав, оставшийся на острове Сицилия, провести поиск в районе пролива Гибралтар и незамедлительно радировать в ОДР о результатах разведывательных мероприятий. Более подробные инструкции получите следующим сообщением.

Генерал‑майор ОДР при ГБ Ерёменко».

— И это всё? — спросил меня Игнач.

— Пока всё, а дополнение с разъяснениями завтра прилетит.

— Значит, конфликт с Альянсом окончен и мы можем вернуться домой?

— Не думаю, что всё так просто, Игнач. Средиземноморцы на нас очень злые, и наверняка каждое судно, которое мы у них захватили, числится как пиратское плавсредство, которое не подпадает под мирный договор, а значит, проход в Чёрное море для нас закрыт.

— А если на судах Конфедерации пассажирами домой отправиться?

— А если таможенный досмотр и предъявление судовой роли? — вопросом на вопрос ответил я. — Погоди, разберёмся, что к чему. Начальство нас не бросит. Однако чую, что вернуться на родину нам в любом случае будет проблематично.

Глава 26. Средиземное море. Гибралтар. 6.02.2065

Первая официальная военно‑морская база Кубанской Конфедерации на Средиземном море была основана 25 января 2065 года. Именно в этот день трёхцветный флаг Кубани был водружён на вершине Гибралтарской скалы, а в Краснодар была отправлена радиограмма о том, что вольный отряд Александра Мечникова готов встретить транспортные корабли с десантом из Третьей гвардейской бригады морской пехоты.

Однако всё не просто так. Пришёл, поднял знамя и сразу же стал на этой земле хозяином — это не про нас. Подъёму флага над горой предшествовали другие события, и о них можно и нужно рассказать чуточку подробнее…

«Ветрогон» в сопровождении всех судов нашей эскадры прошёлся по проливу. В каждом удобном для строительства базы месте мы высаживали разведку, общались с немногочисленным местным населением и собирали сведения о положении дел в этих краях. Такая работа шла четыре дня, и за это время были обследованы Танжер, Сеута, Альхесирас, Гибралтар, а также несколько деревушек на побережье. Всё, что мы узнали, было собрано в единый информационный массив, переработано, обдумано, и в полдень 24 января весь командный состав отряда собрался на очередной совет, который и должен был решить, где же мы остановимся.

Место для проведения совета было неизменно — моя адмиральская каюта, а начинался серьёзный разговор с подведения итогов разведки.

— Итак, товарищи вы мои, драгоценные и бриллиантовые, — я посмотрел на Кума, у которого на пальцах красовались три массивных золотых перстня с отличнейшими камнями, — в проливе имеется четыре удобные гавани. Вариант номер один: Танжер. Всё неплохо, только из‑за постоянного атлантического течения и штормов, приходящих со стороны океана, портовые сооружения очень сильно обветшали, да и сама бухта изрядно захламлена потонувшими в ней судами. Значит, Танжер отпадает, его можно использовать только для мародёрки. Правильно излагаю?

— Да, — отозвался Кум, торопливо спрятав руки под стол и, судя по судорожным движениям локтей, срочно снимая с пальцев подарки алжирского султана.

— Верно, — поддержал Скоков, — Танжер слишком запущен и открыт для атлантических штормов. Нам там делать нечего.

Другие командиры промолчали, и я продолжил:

— Вариант номер два: Сеута. Место мне нравится, но вся инфраструктура разграблена местными жителями, которые относятся к нам очень враждебно. Задавить их не проблема. Однако если мы это сделаем, то возникнут трения с племенами из города Тетуан, который находится в глубине материка. Вывод напрашивается сам собой — Сеута тоже отпадает, по крайней мере пока, а к населению этого городка необходимо присмотреться и собрать о нём более подробную информацию. Крепыш, — я посмотрел на нашего вечно невозмутимого и спокойного камрада, который и занимался разведкой в этом месте, — всё так, я ничего не напутал?

— Верно, — тот согласно мотнул головой.

— Продолжаем. Вариант номер три: Альхесирас. Город большой, жителей уцелело немного, сохранились некоторые постройки, а от портовой инфраструктуры, наоборот, кое‑что осталось. В принципе для базы место практически идеальное, но река Гуадарранке за минувшие годы изменила своё направление и сильно размыла портовые волноломы. Это проблема невеликая и решаемая, устье реки в самом конце бухты Альхесирас, и, если сделать на берегу несколько направленных взрывов, течение реки снова изменится. Однако этот вариант предлагаю оставить как запасной.

— Правильно, — вновь поддержал меня капитан «Ветрогона», а все остальные опять согласно промолчали.

— Ну и наконец, вариант четвёртый, он же последний, и он же приоритетный: бывшая военно‑морская база НАТО Гибралтар. Городок разрушен, а на территории военных объектов закрепились некие англоязычные анархо‑коммунисты, численностью до ста пятидесяти активных штыков с семьями и четырьмя сотнями рабов. Как доложила разведка, — короткий кивок в сторону Крепыша, — анархисты — противники серьёзные, несколько безалаберные, но у них много хорошего вооружения и есть один небольшой итальянский тральщик класса «Леричи» плюс крепостная артиллерия. Переговоры ни к чему не приведут, а только насторожат их. Так что необходимо нанести неожиданный удар, выбить этих бандитов с территории ВМБ и захватить все важные объекты на полуострове. Возражений нет?

— А может, лучше дождаться наших морпехов, а самим пока в Альхесирасе закрепиться? — спросила Лида.

— Нет. В любом случае надо брать Гибралтар. Там отличнейший аэропорт, наземная станция спутниковой связи «Интелсат», сухие доки, мощная береговая радарная установка, радио- и телевещательные станции, судоремонтные доки и свои электроподстанции. Нам необходимо только уничтожить окопавшихся там мародёров и занять городок, а дальше всё по плану. Перевозим сюда мастеров, строителей, молодёжь и женщин, приводим объекты в порядок и ждём караван с родины.

— Так бы и сказал, что всё решил, — с усмешкой пробурчала подруга, — а то развёл здесь расклад вариантов.

— А это чтобы каждый имел представление о том, что имеется в наличии, и сознательно сделал свой выбор здесь и сейчас.

— Понятно.

— Раз так, то голосуем. Кто за то, чтобы захватить Гибралтар? — Как и ожидалось, все присутствующие были за, и, раскинув карту бухты Альхесирас, я приступил к постановке задачи: — Перед нами — цель, и наши дальнейшие действия я вижу следующим образом. Этой ночью десант высаживается на берег в районе мыса Европа у разрушенного маяка, далее марш‑бросок к городу, атака, захват того, что осталось от крепости, арсенала, аэропорта и других опорных точек. При потере фактора внезапности в район Южного мола подходит «Ветрогон» и по координатам от корректировщиков начинает артиллерийский обстрел укреплений противника. Всё просто и логично, ничего сверхъестественного я не предлагаю, и на рожон лезть не надо. Пришли, перебили плохих парней, провели ревизию трофеев, отсортировали рабов по полезности и стали обживаться.

Замечания по моему плану были, само собой, и, некоторое время поспорив о численности штурмовых групп и порядке действий, отряд приступил к выполнению поставленной боевой задачи…

Ночь, небольшое волнение моря, и на мыс Европа во главе с Крепышом высадился десант. После этого события развивались как в кинофильме с низким бюджетом и плохим сценарием. Бойцы отряда беспрепятственно проникли на территорию городка и начали захват стратегических объектов, а обжившиеся на скале анархисты, будто сонные мухи, ничего не соображали, метались в панике между домами и попадали под огонь наших стволов. И так продолжалось до тех пор, пока штурмовики не подошли к последней опорной точке местных бандитов — городскому арсеналу.

Я в это время находился на «Ветрогоне», который уже вошёл в порт и швартовался к центральному причалу, и вызов на связь застал меня на палубе фрегата. Включилась рация, и я услышал взволнованный голос командира штурмовиков:

— Мечник, это Крепыш, ответь!

— На связи!

Крепыш волновался очень редко, а значит, произошло что‑то серьёзное.

— У нас проблемы. Арсенал заминирован, и в нём закрепился глава этих грёбаных анархо‑коммунистов. Кричит и ругается, угрожает взорвать весь имеющийся в его распоряжении боезапас и требует, чтобы мы немедленно покинули город. Что делать?

— Жди, сейчас подойду и сам посмотрю, в чём там дело.

— А может, ну их на фиг, этих отморозков?

— Не дрейфь, братан. Если бы этот вожак действительно был отморозком, мы уже на воздух взлетели бы. Думаю, нас пугают, и если это так, то сможем договориться.

— Мне так не кажется.

— Разберёмся!

Фрегат прижался бортом к причалу, и, кивнув на берег, я позвал Лихого:

— За мной!

Борт корабля вровень с причальной стенкой. Мы с разумным псом перемахнули через леера и оказались на берегу. Следом за нами пошла группа Серого, и мы побежали к городскому арсеналу. Городок небольшой, всё рядом, так что через десять минут наша группа была уже на месте.

Обнесённый бетонной стеной большой просторный двор, по центру — несколько приземистых казематов, вокруг них наши воины держали на прицеле каждый вход и бойницы, а из ближайшего здания раздавались дикие выкрики на английском языке. Видимо, это тот самый местный вожак‑камикадзе, который угрожал здесь всё взорвать.

— Лихой, вперёд! Послушай эмоции этого самоубийцы!

Волкодав унёсся к стене каземата, а ко мне подбежали Крепыш и переводчик Тедди.

— Достал меня уже этот шантажист, — выдохнул командир штурмовиков. — Я даже с чего‑то перенервничал, да и воины волнуются. А ну как реально подорвёт арсенал? Здесь же боеприпасов под скалой сотни вагонов, наверняка ещё со Второй мировой пылятся.

— Нормально, Крепыш. Сейчас посмотрим, что за перец там окопался. С ним много народа?

— Точно не известно, но мы заметили пятерых бойцов и штатских человек сорок.

— Тедди, — окликнул я прижившегося у нас англичанина, — переводи, что этот горячий гражданин кричит.

Рёв вожака не смолкал, и Аргайл переводил дословно:

— Вы думаете, что сможете покорить свободолюбивых коммунаров?! Нет! Лучше смерть, чем рабство! Даю вам ещё один шанс на то, чтобы покинуть территорию республики Гибралтар! Забирайте, что успели награбить, и убегайте, у вас есть ещё десять минут, а после этого я нажму на кнопку, и все мы погибнем!

— Нет, — послушав слова анархо‑коммуниста, сказал я, — это не самоубийца. Всем на позиции, сейчас или на мирный исход его разведу, или на штурм пойдём.

Ко мне вернулся Лихой. Мгновенная сцепка взглядов, секундное слияние разумов, и пришли эмоции противника — жалость, рядом близкие люди, дети, семья, любимая, страх смерти, огромнейшее отчаяние и крошечная надежда на чудо. Этого достаточно, я прав, такие люди не самоубийцы, вот только им всегда нужна лазейка из, казалось бы, безвыходной ситуации.

— Тедди, переводи, что я скажу.

— Готов!

— Эй, воин! — выкрикнул я. — С тобой говорит капитан Александр Мечников, командир отряда, который захватил Гибралтар!

— И что ты хочешь, капитан?! Я сказал: свобода или смерть! Мы не сдадимся, и, когда надо будет взорвать арсенал, моя рука не дрогнет!

— А жену и детей не жалко?

Секундное молчание, и вопрос:

— Откуда ты про них знаешь?

— Считай, что я немного волшебник.

Снова молчание, и разговор продолжился:

— Своих близких всегда жаль. Однако и в плен сдаваться мы не можем…

— Так в чём проблема? Уходи. Тебя и всех твоих выживших воинов вместе с семьями выпустят.

— Не верю.

— Даю слово капитана Кубанской Конфедерации.

— Я не знаю ни про какую Конфедерацию, и для меня вы очередные бандиты.

— Кто бы говорил, у самого четыреста рабов по подвалам на цепи сидит, а туда же, в честные граждане лезешь. Моё слово нерушимо. Хочешь — поверь и спаси своих детей, а нет — подрывай всё к черту и не болтай попусту. Мы не уйдём, и это факт, а ты в арсенале долго не просидишь. Выдвигай свои предложения, и если сговоримся, то разбежимся без лишних смертей.

В этот раз вождь анархо‑коммунистов думал долго, минуты три, не меньше, возможно, с кем‑то советовался и вот выдал своё предложение:

— Мы забираем свой корабль и уходим. Сначала наши семьи, которые переправятся в Альхесирас, а затем мужчины. Если обманешь, точно тебе говорю, взорву арсенал.

— Давай иначе поступим. Забираете корабль и уходите всем скопом, сразу, а то кто тебя знает, семьи будут в безопасности, а ты нам прощальную каверзу устроишь.

— Нет. Настаиваю на своём предложении, а всё остальное буду рассматривать только как попытку оттянуть время.

Я оглянулся, воины готовы ворваться внутрь казематов и ждут команды начать штурм. Не хочется рисковать, но и довериться вожаку тоже сложно. Пока его сдерживает присутствие близких, а когда их не будет рядом, он своё решение может и изменить.

— Это твоё последнее слово? — окликнул я возможного камикадзе.

— Последнее.

— Ладно, принимаю твоё решение. Однако учти, у меня в море ещё рота бойцов, которые в случае подставы с твоей стороны догонят твоих близких и разделаются с ними.

— Мы поняли друг друга.

Из казематов появилось около пятидесяти женщин и детей. Их сопроводили к изрядно потрёпанному тральщику, который вместе со всей своей командой был захвачен в самом начале операции и теперь стоял у причала. Мирных жителей отпустили на волю, и их путешествие к Альхесирасу и возвращение корабля заняло два часа. Тральщик вернулся к причалу, и из арсенала появились последние защитники древней крепости — четверо рядовых бойцов, грязные и патлатые юноши лет по семнадцать, и вождь — пожилой, но всё ещё крепкий приземистый мужичок лет под пятьдесят в рваном сером пальто, очень похожем на шинель.

Они остановились передо мной, может быть, ожидали смерти. Однако я своё слово сдержал и после того, как отрядные радиоминёры проверили здание арсенала на наличие сюрпризов и отключили подрывную машинку от проводов, отпустил несостоявшихся самоубийц вслед за своими близкими. На прощание вожак, имени которого я так и не удосужился узнать, обернулся на причале. Он тяжко вздохнул, пристально, как будто запоминая, посмотрел на меня, сплюнул на потрескавшийся бетон и последним взошёл на борт своего судёнышка.

Разбитый и бесполезный для нас тральщик анархо‑коммунистов покинул причал и отправился на другую сторону бухты, а мы водрузили над горой трёхцветное знамя своей страны и приступили к инвентаризации всего того, что захватили.

Что есть Гибралтар? Если объяснять коротко, то это скала, которая соединена с материком песчаным перешейком, а на ней уже всё остальное: небольшой городок, порт, аэропорт и военные сооружения англичан. При желании всю скалу можно обойти за один световой летний день. А можно поступить гораздо проще: подняться на вершину скалы и с неё всё пространство одним взглядом окинуть.

Такое вот небольшое владение, которое временно, до прибытия нового коменданта этого дальнего форпоста, стало моим. В этом случае сыграла свою роль двойственность нашего положения, и, честно говоря, меня это не сильно радовало. С одной стороны, наш отряд сам по себе, и всё, что мы захватили, только наше. С другой — все мы работали на ГБ, а командиры отряда даже имели официальные офицерские чины, на которые им шло второе жалованье и выслуга лет. Вот и спрашивается: кто мы были по сути — натуральные пираты или всё же защитники своей родины? Думать нечего, мы — воины ККФ, а раз так, то и всё, что отряд сейчас считал своим, таковым является только до тех пор, пока начальство не решит это у нас отобрать. Конечно, обидно, если у нас реквизируют уже ставшие нам родными корабли и заставят их передать кому‑то другому, но, если поступит такой приказ, мы колебаться не будем, для порядка поворчим и поступим, как командование прикажет. Опять же в таком случае всегда можно смело рассчитывать на материальную компенсацию, как минимум в треть реальной стоимости трофея, а это такие деньги, что до конца своих дней можно себе ни в чём не отказывать.

Впрочем, размышления о делёжке отрядных трофеев не самые важные. Как я уже сказал, первым делом был произведён подсчёт и инвентаризация того, что мы захватили в Гибралтаре. Скала? Одна штука в наличии, простояла тысячи лет до нашего прихода, и ещё столько же простоит. Город? Разрушен практически полностью, причины обычные: ветхость и неухоженность. Аэропорт? Заросшая травкой взлётно‑посадочная полоса, и всё. Электрические подстанции? Топливо есть, ремонт проведём, и приблизительно через неделю у нас будет электричество. Радиолокационная станция? Разбита, но при наличии запасных частей и хороших мастеров, соображающих в радиотехнике, вполне может быть восстановлена. Порт? Молы старенькие, причалы битые, а портовые краны сгнили. Однако на фоне всеобщей разрухи и запустения пирсы выглядели достаточно надёжно и могли быть использованы эскадрой в десять — пятнадцать вымпелов, а при ремонте и вдвое большим количеством судов. Сухие доки? На данный момент к работе они не пригодны и требуется серьёзный ремонт. Станция спутниковой связи «Интелсат»? Повреждена проживавшими здесь до нас анархо‑коммунистами. Но, по словам Кума и его парней, она может быть отремонтирована. Только зачем, если спутников над Землёй не осталось? Незачем, и значит, пусть стоит себе спокойно и нас не тревожит. Радиовещательная станция? Она досталась нам в хорошем состоянии. После короткого ремонта наличными силами и средствами вступит в строй, и мы получим прямую связь с домом. Арсенал? Подземные казематы забиты артиллерийскими снарядами самых разных калибров, большинство боеприпасов пригодны к использованию, но некоторую часть необходимо как можно скорее утилизировать, а иначе и без камикадзе на воздух взлетим.

Вот так вот. Вроде бы всё перечислил, и отряду настала пора потрудиться не оружием, а руками. С Сицилии доставили всех наших некомбатантов и рабочих, и уже через девять дней после того, как Гибралтар был объявлен владением ККФ, начались работы по обустройству базы. Наши люди при поддержке сотни освобождённых местных рабов, пожелавших остаться рабочими на базе, принялись расчищать развалины и наводить порядок в пределах города.

Кум и его люди отремонтировали радиостанцию, провели пробный сеанс связи с Краснодаром, и состоялся первый разговор с моим непосредственным начальником генерал‑майором Ерёменко. Связисты долго колдовали, ругались, подстраивали частоты, и наконец в наушниках я услышал чем‑то недовольный голос командира:

— Это Центр. Мечник, ты слышишь меня?

— Да, Иваныч, — ответил я в микрофон. — Связь не очень, но слышу тебя нормально.

— Здравствуй, Саня. — Голос начальника ОДР заметно повеселел.

— Привет, командир. — Я непроизвольно улыбнулся.

— Как у тебя дела и что в отряде?

— Полный отчёт отправил шифровкой ещё вчера. Базу держим крепко, имеем несколько полевых орудий среднего калибра и батарею 120‑миллиметровых миномётов, ждём прихода каравана с родины и того момента, когда сможем домой вернуться.

— Два судна с морскими пехотинцами, рабочими, техникой и оборудованием придут к тебе в начале марта, а вот с возвращением на родину проблема, Саня.

— Серьёзная?

— Вполне. В Альянсе ты в демона зла превратился. Средиземноморцы тебя ненавидят всеми фибрами души, и далее восточного побережья острова Сицилия не суйся, там патрульных кораблей столько, что в любом случае не пройдёшь. Для нас, для Конфедерации, это хорошо. Альянс продолжает нести траты на прикрытие своих западных пределов. А вот для вас это не есть хорошо, так как вы даже до Греции не дотянете и с вероятностью девяносто процентов будете обнаружены и потоплены. Сам понимаешь, при таких раскладах отряд даже по земле к дому пройти не сможет.

— Ну, сам‑то я смогу, а со всем отрядом, конечно, нет.

— Вот и я про то же самое толкую.

— Так, и что мне теперь делать? На скале сидеть и пролив караулить?

— Нет, для тебя кое‑что иное задумано.

— А именно?

— На Балтику пойдёшь.

— Чего?!

От таких слов Ерёменко я даже как‑то немного растерялся.

— Ничего, — хохотнул генерал. — Дождёшься смены, проведёшь лёгкий ремонт своих судов и на фрегате отправишься в дальний поход из Средиземного моря в Балтийское. Посмотришь, что там творится, сбросишь информацию, и если захочешь, то с особо боевитыми воинами из своих головорезов можешь попробовать пройти от Питера к Ростову.

— Тогда уж легче попытаться через Грецию на Украину выйти.

— А что, неужели от Питера на родину не пройдёшь?

— Иваныч, ты меня на слабо не бери. Пройти‑то мы пройдём, да только по дебрям от Балтики до Дона путешествие совершить — это не по морям на фрегате рассекать. Здесь всё не один раз надо просчитать, всё до мелочей продумать.

— А ты налегке иди, тихой сапой, как ты это умеешь, и за лето к дому доберёшься.

— Налегке не получится, при мне добра и трофеев много скопилось.

— Тонны золота? — продолжал веселиться Ерёменко.

— Да какие там тонны, Иваныч? — удивился я. — С чего ты это взял?

— Все пленники, которых наши войска на Чёрном море захватили, утверждали, что ты на Крите у адмирала Папастратоса пять тонн слитков в свою пользу отобрал.

— Брешут. Там было всего ничего, и тонны не набиралось, и я большую часть потратил на то, чтобы отряд выжил.

— Вот же ты скопидом, Саня. Небось сейчас сидишь и прикидываешь, что можно государству отдать, а что себе затихарить?

— Я не скопидом, а о будущем думаю и о детях своих, которым должен что‑то оставить, чтобы не ходили после моей смерти босые и голые по белу свету. Кое‑кто, между прочим, тоже себе немало под Ростовом отжал, так и ничего, жадиной его никто не называет.

— Ладно, Мечник, — голос генерала стал серьёзен и вновь приобрёл деловой тон, — тему трофеев пока оставим в покое, хотя большую часть: станки, золото и оборудование — из того, что в Гибралтаре не пригодится, можешь отправить на судах Конфедерации домой. Всё будет чётко, под опись сдано, а в Новороссийске твои соратники‑финансисты и верная жена это добро примут. Теперь скажи, ты готов к новому дальнему походу или мне другого человека искать, а тебя в Гибралтаре оставить?

Быстро прикинув, что к чему, и рассудив, что если мы на Средиземном море смогли выжить, то и до Балтики дойдём, я сказал:

— Отряд к походу готов, командир. Многого не обещаю, но то, что на Питер посмотрим, практически гарантирую.

— Отлично. В таком случае мы на эту тему ещё пообщаемся, а пока обдумай, каким маршрутом двинешься, и определись с воинами, кто останется на ВМБ, а кто за тобой пойдёт.

— Понял.

— До завтра, Саня. Конец связи!

— Отбой!

Вот такие вот дела. Мне думалось об одном, а начальство новую заботу подкинуло.

Улыбнувшись, я передал наушники и микрофон дежурному связисту и покинул помещение радиостанции. Сегодня я еще раз обдумаю слова и предложения начальника ОДР полковника Ерёменко, а завтра соберу своих лейтенантов на военный совет, поставлю перед ними боевую задачу и начну готовить базу к передаче новому командиру, а отряд к походу. Жизнь продолжается. Впереди — досель неизведанные земли, а в конце длинного и несомненно совсем не лёгкого пути, как награда, дом — милый дом.

Дальний поход

Глава 1. Гибралтар — Балтийское море. 9.03.2065-24.03.2065

Смирно! Равнение на флаг! — подаёт команду новый комендант ВМБ «Гибралтар», капитан первого ранга Семёнов А.А., к слову сказать, старший сын Семёнова А.В., основного акционера КОФ. Флаг Конфедерации неспешно взбирается на высокий флагшток, замирает на месте, и каперанг подаёт следующую команду: — Вольно!

Морские пехотинцы из Третьей гвардейской бригады занимаются своими делами. Кто‑то заступает в караул, а кто‑то собирается в поиск по окрестным городкам и весям, по сути на мародёрку. У нас же своё расписание.

Рабочие бригады из подростков, строителей, мастеров и бывших рабов, которые со вчерашнего дня переподчинены Семёнову, во главе со своим начальником Тимошиным отправляются в порт. Моряки гражданских судов и БДК, около сорока человек, двигаются за ними следом. Они тоже уже вне моей юрисдикции, и на плацу остаётся только сто человек из экипажа «Ветрогона» и сто сорок бойцов десантной партии. Не густо, однако это самые лучшие воины, которые готовы пойти за мной почти в любое пекло. Казаки, кубанские гвардейцы, молодые одесситы, наёмники, турки, итальянцы, сицилийцы и ещё не пойми кто. У всех свои взгляды на жизнь, разный язык, обычаи и вера. Но сейчас они все заодно, единый боевой механизм и основа вольного отряда, приписанного к Отделу Дальней Разведки при ГБ Кубанской Конфедерации.

Четыре чётких шага вперёд. Я выхожу из строя. Резкий поворот кругом — и передо мной две ровные коробки. Левая, в синих робах — моряки с фрегата. Во главе их строя стоят Скоков, Кум и Игнач. Пару дней назад капитан «Ветрогона» был повышен в чине с майора до капитана второго ранга, и теперь нет‑нет, а бросает взгляд себе на плечи и любуется новенькими погонами.

Правая коробка — десантура в тёмно‑коричневых горках, на их правом фланге — Лида, Крепыш и повышенный за удачный рейд на Кипр с сержанта до лейтенанта Серый.

— Ну что, браточки, — обратился я к отряду, — за ночь никто не передумал в поход идти?

— Никак нет, товарищ капитан! — после непродолжительного затишья в рядах бойцов за всех ответил Крепыш.

— Это хорошо, но до вечера время подумать ещё есть, и, если кто‑то всё же решит остаться на базе, упрекать не стану. В поход идут только добровольцы, и каждый из вас должен понимать, что мы делаем шаг в неизвестность. Никто не может сказать, что нас ожидает в пути и какова доля риска. Впрочем, мы — дальняя разведка, и к подобному положению дел нам не привыкать. Правильно говорю, воины?

Одобрительное гудение в строю было мне ответом, и я продолжил:

— Экипажу «Ветрогона» ещё раз проверить и провернуть все судовые механизмы! Воинам десантной партии подготовить оружие и снаряжение, а после этого заниматься погрузкой сухпайков и боезапаса! Командирам подразделений развести личный состав на работы и занятия!

Офицеры занялись делом, одна за другой посыпались короткие чёткие команды, а я направился на другой конец плаца, к новому командиру ВМБ, который хотел со мной переговорить тет‑а‑тет и сейчас наблюдал за нашим построением от флагштока.

— Товарищ капитан первого ранга… — Я вскинул ладонь к камуфляжной армейской кепке.

Но Семёнов, крупный тридцатилетний брюнет в чёрном военно‑морском кителе нашего флота, остановил мой доклад взмахом руки:

— Давай без официоза, Александр. Личный состав разошёлся, так что лишний раз козырять друг другу не станем. Ты не против?

— Нет, тёзка, не против.

— Пойдём по базе пройдёмся.

— Пошли, — согласился я.

От плаца, который находился рядом с городским арсеналом, по разбитой автомобильной дороге мы двинулись на вершину скалы. Вокруг нас своим чередом шли работы: расчистка развалин и разбор обветшавших зданий. Стучали отбойные молотки, жужжали перфораторы, шумели компрессоры, и этот день ничем не отличается от вчерашнего.

— Не жалеешь, что базу и корабли государству отдал? — искоса посмотрев на меня, спросил каперанг.

На секунду я задумался и пролистнул в голове события минувших дней: прибытие двух грузопассажирских судов с родины, консультации с Ерёменко и передачу базы вместе с кораблями новому коменданту ВМБ.

— Честно тебе скажу, тёзка: ни капли не жалею. Со мной обошлись по справедливости и финансово всё компенсировали. А к чему ты это спрашиваешь?

— Мало ли, вдруг зло на меня затаил.

— За то, что ты мои труды унаследовал? — усмехнулся я.

— Ну да…

— Нет, между нами всё ровно. Мой бизнес — дома, и я не могу разорваться на две половинки.

— Понимаю тебя, капитан.

— А я тебя нет, товарищ капитан первого ранга.

— С чего бы это? — Семёнов остановился и в недоумении посмотрел на меня.

— Ты ведь из сильного клана, мог бы выбрать себе любое назначение, а оказался здесь, на самом дальнем форпосте Конфедерации, который в случае очередного конфликта с Альянсом подвергнется стопроцентному нападению.

— А‑а‑а, вот ты про что… — протянул комендант и продолжил восхождение на вершину. — Ты хочешь знать, почему я оказался в этом месте?

— Да.

— На романтику потянуло и славы первопроходца захотелось.

— Но тебе‑то это зачем?

— Ха! Если бы я сам знал! Ты ведь знаком с моим отцом?

— Разговаривали один раз и на официальных мероприятиях в столице пересекались. Только он здесь при чём?

— Говорят, что я весь в него, а что он делал до того, как финансами семьи занялся, ты, наверное, знаешь.

— Слышал, что он в пограничье воевал и много путешествовал.

— Вот и я такой же, только отец по сухопутью бродил, а моя судьба — на море. Удовлетворён ответом?

— Вполне.

Мы вышли на дорогу, которая шла вдоль бетонной взлётно‑посадочной полосы, и, остановившись, с высоты посмотрели на городок и бухту под нами. Некоторое время помолчали, и Семёнов выдохнул:

— Красота!

— Это точно, — присев на огромный валун, подтвердил я. — Ласковое и тёплое море, синее небо над головой, удобная гавань и отличнейшие места для поиска оставшегося от Золотого Века добра. Ты, кстати, после того как Альхесирас очистишь, куда собираешься корабли направить?

— В Лионский залив, — присаживаясь рядом, сказал он. — А уже оттуда двинусь вдоль испанского берега обратно к проливу.

— Барселона, Валенсия, Картахена и Альмерия?

— Ага, именно в таком порядке. А ты как на Балтику пойдёшь?

— Тоже вдоль побережья. На берег высаживаться не стану, а рыбаков или моряков обязательно встречу и уже от них получу информацию.

— Отложить поход не хочешь?

— А смысл время тянуть?

— Мне поможешь, в поисках поучаствуешь, и с алжирцами сотрудничество укрепим. Оставайся ещё на месяц.

— Нет. Домой тороплюсь.

— Как знаешь. А что с фрегатом своим делать будешь, если всё же решишь пешим ходом к Дону идти?

— Мы с капитаном «Ветрогона» вступили в долевое владение кораблём. Как акционерное предприятие. Знаешь ведь, что это такое?

— Конечно знаю, я ведь Семёнов.

— Вот. Тридцать процентов всего, что принесёт «Ветрогон», теперь в доле Скокова, и за это он продолжает командовать фрегатом.

— А семьдесят процентов, значит, тебе станет отстёгивать?

— Только пятьдесят, ещё двадцать на экипаж раскинули. Впрочем, что мы всё о делах и походах? Насколько я понимаю, ты о чём‑то другом хотел поговорить?

Каперанг посмотрел вокруг, никого постороннего не обнаружил, достал из кармана брюк пачку фильтрованных сигарет «Элита», которые с недавних пор стали выпускать в Конфедерации, угостил меня. Мы прикурили от одной спички, и он спросил:

— Действительно, о другом. — Он чуть помолчал и продолжил: — Скажи, что это за пёс всё время рядом с тобой крутится?

— Мой домашний питомец, хорошо дрессированный волкодав.

— Давай без этого, — поморщился Семёнов.

— Без чего без этого? — Я изобразил непонимание.

— Не надо вранья.

— А что ты хочешь знать и почему тебя так интересует какая‑то собака?

Каперанг сделал глубокую затяжку, выдохнул и объяснил:

— Этим летом Симаков и некоторые близкие к нему господа‑товарищи завели себе точно таких же псов. Поначалу все думали, что это какая‑то причуда, однако особо наблюдательные, в том числе и из госбезопасности, заметили, что собачки слишком уж умные. Мне бы тоже хотелось такого четвероногого друга рядом с собой заиметь.

— Это не ко мне, тёзка. У меня самец, и я щенками не торгую.

— Значит, не хочешь сказать, где такие умные псы водятся… Или, может, ты подписку о неразглашении давал?

— Правильно понимаешь, на некоторые вопросы я ответить просто не могу.

— А кто может?

— Хм! Симаков или кто‑то из тех, кто в столице большой начальник.

— Например, твой патрон генерал‑майор Ерёменко?

— Да, только сразу тебе скажу, это тайна невеликая, так что рано или поздно она всё равно станет достоянием общественности. Потерпи, и всё узнаешь.

— Ладно, не можешь на эту тему говорить, значит, замнём разговор и будем считать, что я тебя ни о чём не спрашивал.

— Договорились.

Семёнов встал, я следом, и мы расстались. Расстроенный тем, что не смог узнать что‑то о разумных псах, комендант базы отправился к восстанавливаемой береговой РЛС, возле которой суетились бригады техников, а я спустился и вскоре был на «Ветрогоне» и до самого позднего вечера вместе со Скоковым провозился с морскими картами европейского побережья…

Следующим утром построение личного состава базы происходило не на плацу, а на причале. Нас провожали с душой, не было оркестра, и торжественных речей никто не толкал, но достаточно было взглянуть в лица людей, чтобы понять одну простую истину: нам здесь в любом случае будут рады, и, если сейчас я отдам команду остаться в «Гибралтаре» ещё на месяц, никто против не будет.

Разумеется, отменять или переносить дату выступления в поход я не стал, и под бодрые крики остающихся на берегу «Ветрогон» отчалил, развернулся и на среднем ходу покинул свою очередную гавань.

Одинокий корабль прошёл пролив, выскочил в Атлантический океан и, держась в виду береговой черты, начал путешествие к Балтийскому морю. День шёл за днём, мы прошли Кадис, мыс Сан‑Висенти, Назаре, Порту и Ла‑Корунью. Ни одной рыбацкой лодки, полнейшее запустение. Кругом заросшие лесом развалины некогда огромных городов и одичание. На берег мы не сходили, но и того, что видели в оптику, хватало с избытком. В этих местах царил регресс. Люди стремительно дичали, и, как мне тогда казалось, вся Испания и Португалия стали одним огромным полигоном по воспроизводству дикарей вроде российских «беспределов», с которыми мне в своё время довелось повоевать.

Четвёртый день похода. «Ветрогон» вошёл в Бискайский залив. Мы со Скоковым приняли решение не идти вдоль французских берегов, а немного срезать наш путь. И от городка Хихон фрегат прямым курсом направился к Ла‑Маншу, где и влетел в сильнейший шторм.

Рваные облака мчались по небу с огромной скоростью. Бешено завывал ветер, через палубу перекатывалась крутая волна. Казалось, природная стихия противится нам, не хочет пропускать дальше. И будь мы послабее духом, то, несомненно, отвернули бы в сторону, легли на обратный курс и вернулись бы на базу. Однако фрегат выдержал очередное испытание с честью, а моряки экипажа и десантники не сломались, и насчёт того, чтобы вернуться, ни один не заикнулся.

Восьмой день похода. Вошли в Ла‑Манш, берега не видно, окрестности накрыты густым туманом, фрегат движется со скоростью всего десять узлов. БЧ‑4 ведёт постоянное сканирование радиочастот — и ничего, полный ноль, и, только проходя Па‑де‑Кале, удалось выхватить переговоры некоей Армии Рединга с герцогом Бирмингемским Магомедом. Что это за армия и кто такой этот герцог с мусульманским именем, было не ясно, связь была плохая, шла на средних частотах, а язык представлял собой смесь арабского, английского и какого‑то ближневосточного диалекта. Тедди Аргайл, который пытался перевести всю эту мешанину, понимал только одно слово из трёх, нервничал и просил разрешения попробовать наладить общение с городом Рединг, который был наиболее близкой к нам точкой радиовещания. Разрешения он не получил, всё понял правильно и сделал свою работу как мог.

Десятый день похода. Ночь. Фрегат находится на траверзе военно‑морской базы германских ВМС Вильгельмсхафен. С берега нам подают световые сигналы. Однако это не морзянка и не МСС — международные морские сигналы, и разобраться в том, что нам хотят сказать, мы не можем. Вызываем берег на открытых радиочастотах, отбиваем светом, кто мы такие есть, а вместо ответа по нас открывают артиллерийско‑миномётный огонь, да такой плотный, что только благодаря темноте, скорости и манёвренности корабля нам удалось уйти без особых повреждений.

День четырнадцатый. Ровно две недели минуло с того дня, как «Ветрогон» покинул «Гибралтар». Фрегат проходит Зундский пролив, радио молчит, однако на берегу видны рыбацкие посёлки и попадается множество свидетельств того, что здесь имеется какая‑то цивилизация. Мы попытались остановить одиночную рыбацкую шхуну и переговорить с обитателями этого края, но не тут‑то было. Местные люди настороже и о нашем появлении предупреждают друг друга дымовыми сигналами.

«Чёрт с вами, — наблюдая за очередной деревянной лодкой, которая скрывается в узкой скалистой гавани, думаю я, — ещё встретимся, а гоняться по берегу за языком пока не стоит».

Пятнадцатый день похода. Раннее утро. Траверз города Мальмё. Снова опускается густой туман. Не видно ни зги, и временно фрегат ложится в дрейф. Проходит какое‑то время, не более часа, и ко мне подходит Лихой, он беспокоится, чует рядом чужих людей и слышит плеск вёсел. Я доверяю псу, у которого органы обоняния и слух развиты гораздо лучше, чем у любого человека, и даю команду приготовиться к возможному бою. Скоков предлагает наплевать на почти нулевую видимость и продолжить движение, но мы не в открытом океане и не в Средиземке, так что понапрасну рисковать кораблём не стоило. К тому же была необходимость взять пленника, а раз так, то надо готовиться к встрече с местными пиратами. Комендоры занимают свои боевые посты, а десант ждёт в гости абордажников.

Капитан остаётся на ходовом мостике, а я в сопровождении Лиды и Лихого выхожу на радарную площадку и оглядываюсь. Серым холодным молоком туман накрывает всё вокруг. Тишина, ни всплеска, ни шёпота — ничего. Так проходит около десяти минут, и вот начинается движение.

Не менее сотни металлических кошек одновременно падает на палубу в районе вертолётной площадки. Резкие рывки, крючья скребут по металлу палубы, цепляются за леера, канаты подрагивают, и на борту появляются самые настоящие викинги. Множество бородатых дядьков в кольчугах, кожаных жилетах, рогатых шлемах, при щитах и с топорами в руках. Полная идентичность с картинками из старых книг, и о том, что скандинавы не пришельцы из прошлого, а являются жителями нашей эпохи, говорят только несколько огнестрельных стволов за спинами некоторых бойцов.

— А‑а‑а‑а! — грозно и яростно разносится над палубой «Ветрогона», и балтийские пираты кидаются к надстройке.

— Огонь! — крикам пиратов вторили команды наших сержантов, и десант начинает отстрел незваных гостей.

Как таковой, бой длится недолго. Огонь автоматов калибра 5,45 — он, чтобы не портить палубу, вымел передние ряды атакующих вчистую, а кто из викингов вовремя успел сообразить, что к чему, выбросился за борт. В общем‑то шансов у скандинавов не было, все двери в надстройку заперты изнутри, а сверху на ней почти вся наша десантная партия сидит.

— Мечник вызывает мостик! — произнёс я в рацию.

— На связи! — ответил мне Скоков.

— Что радар показывает?

— Ничего, кроме камней и скал вокруг нашего местоположения. Видимо, у местных жителей лодки из дерева.

— Скорее всего. Запускай движки, руль лево на борт — в скалы не врежемся, а пиратские лодки корпусом раскидаем и покрошим.

— Понял!

В машинном отделении взревели турбины. Скоков начал манёвры, а я спустился на вертолётную площадку, туда, где десант добивал раненых викингов и искал, с кем бы можно было пообщаться. Двоих более или менее вменяемых пленников оттянули в сторону, а трупы пиратов раздевали и выкидывали в воду. Оглядевшись, я наклонился к одному из павших и с усилием выдернул из его оцепеневших рук старую потёртую винтовку неизвестной мне модели. Передёрнул затвор, и на палубу выпала позеленевшая от времени продолговатая стреляная гильза. Вновь передёргиваю затвор — пуля, ещё раз — и пустой щелчок. Прикольно! Обойма пятизарядная, а патронов у дикаря было только два. Это говорит о многом.

Отбросив винтовку, я подобрал хороший и видно что недавно выкованный однолезвийный топор. В руке сидит как влитой, по весу — килограмма три с половиной вместе с топорищем. Пару раз взмахнув им слева направо перед собой, я убедился в том, что оружие это очень неплохое и изначально делалось для войны. Ещё одна засечка на память, и позже необходимо собрать командиров отряда обсудить сегодняшнее событие.

— Мечник, берегись! — услышал я голос стоящего метров за пять от меня Крепыша.

Голова не думает, и тренированное тело всё делает само. Я пригибаюсь, перекатом ухожу вперёд, и над головой свистит что‑то чрезвычайно острое и смертельно опасное. Рывком я поднимаюсь с палубы и прямо перед собой вижу одного из викингов, здоровенного и чем‑то напоминающего дикого лесного зубра мужика, который залит кровью с ног до головы и держит в руке ровный меч сантиметров восьмидесяти в длину. Он что‑то выкрикивает, похоже, обзывает меня и воинов отряда нехорошими словами, но ни я, ни мои люди местного языка не понимаем, и его оскорбления пролетают мимо нас.

Викинг бросается на меня. Он очень быстрый и ловкий, это сразу заметно. Достать пистолет я не успеваю, приходится встречать противника тем, что есть, то есть топором. Пусть я фехтовальщик никакой и не средневековый рыцарь, но что такое рукопашный бой, в частности против человека с холодным оружием, я понимаю очень хорошо.

Имитация броска влево! Викинг ведётся на мою хитрость, подаётся всем телом навстречу, рубит воздух, а я уворачиваюсь от его клинка и ухожу вправо. Противник быстро оборачивается, на миг замирает и попадает на прицел автоматчиков. Сейчас я могу дать команду бойцам, и скандинаву прострелят его лихую головушку, но на меня накатывает какая‑то весёлая бесшабашность и уверенность, что я опытней, сильней и хитрей своего противника.

— Не стрелять! — подняв левую руку, выкрикнул я. — Сам его сделаю!

Пиратский недобиток прислушивается к моим словам, и мне кажется, что он понимает меня. На последних моих словах он ухмыляется, и теперь сомнений в том, что он знает русский язык, нет.

Вновь выкрикнув что‑то непонятное, викинг снова прыгает на меня, а я не отступаю и даже наоборот, делаю короткий и резкий шаг вперёд и встречаю меч обухом. Мощный удар сотрясает всё моё тело, но топорище выдерживает, и я смог устоять на ногах. Новый замах меча. О чём думает противник и чему он учился, я не знаю, но все его приёмы кажутся мне смешными. Бросок топором! Окованная металлом пятка врезается в голову здоровяка, и он падает на спину. Викинг беспомощен, его можно добить, а можно и повязать. Однако, подобрав топор, который отскочил от очень крепкой головы пиратского воина к моим ногам, я взмахнул им в сторону скандинава, мол, вставай, и добавил:

— Подъём, воин! Даю тебе ещё один шанс.

Местный вояка встал, тряхнул головой, провёл по ней ладонью, сплюнул на палубу сгусток слюны и крови, подобрал своё оружие и начал осторожное сближение. Небольшие взмахи мечом вверх‑вниз. Подобно птице меч перелетает из правой руки в левую. Опять взмах — и оружие возвращается в правую руку. Очень похоже действуют некоторые бойцы в наёмных отрядах, перебрасывают кинжалы из одной руки в другую и так путают своего противника. Действенный метод, только при этом надо смотреть не на клинок, а в глаза соперника. Руки и движения хорошо тренированного бойца могут запутать тебя, а вот глаза не соврут и всегда скажут, что задумал враг.

Шажок. Второй. Третий. Между нами только полтора метра залитой кровью палубы и один труп. Скандинав делает рывок. Ему кажется, что если я неподвижен, то блеском своей стали он заворожил меня. Но северянин ошибается. Меч сталкивается с топором и вышибает несколько еле заметных искр. Викинг хочет провести какой‑то приём, выкручивает из моих рук мечом топорище, и я ему не препятствую, отпускаю оружие и делаю шаг на него. Он хочет податься назад и уклониться, но против меня, несмотря на всю свою ловкость, силу и быстроту, скандинав словно дворовый тузик против матёрого волка.

Сжатыми костяшками пальцев я несильно ударяю по его горлу. Местный пират теряется, задыхается, ловит ртом воздух и падает на колени. Ногой бью по мечу, железяка снова отлетает в сторону, и я киваю на своего противника десантникам:

— Связать и посадить в карцер!

Бойцы вяжут викинга, а я оглядываюсь на море. Туман начал рассеиваться, видимость около полумили, фрегат продолжает движение по кругу, а на воде плавает множество разбитых досок и несколько пока ещё живых людей.

«Да, — думаю я, — неласково нас Балтика встречает. Только вошли — и сразу же схватка. Что дальше будет и куда судьба повернёт, непонятно. Однако мы снова победили и потерь не понесли, а значит, путешествие к дому продолжается».

Глава 2. Балтийское море. 24.03.2065

После боя вблизи Мальмё на месте сражения мы задерживаться не стали, и «Ветрогон» продолжил движение. Проходя через место гибели пиратской лодочной эскадры, в дополнение к уже имеющимся трём пленникам бойцы на ходу выловили из воды ещё четырёх, и фрегат помчался на юго‑восток.

К полудню наш корабль вышел из пролива между Данией и Швецией, и я приказал снова лечь в дрейф. Матросам предстояло навести порядок на палубе и осмотреть лёгкие повреждения, которые остались от столкновения со скандинавскими лодками. Пока шла эта работа, командиры отряда занялись допросом пленных. Шестеро — самые обычные рядовые бойцы, которые не понимают нас, а мы не понимаем их. А вот седьмой, тот самый здоровяк, которого я в рукопашной схватке уработал, был полусотником из личной дружины местного князя. Звали его Эрик Тролль. Он и в самом деле знал русский язык, имени своего не скрывал и, как только оклемался, сразу представился караульному бойцу полным именем и сказал, что готов к сотрудничеству.

Скандинава привели в офицерскую кают‑компанию, и Эрик, уже отмытый от крови и перевязанный бинтами, смотрел на окружающую его чистоту и порядок как на нечто чудесное и волшебное. Он постоянно оглядывался, принюхивался к вкусным запахам, которые доносились с камбуза, посматривал на офицеров, полукругом сидящих у длинного обеденного стола, и в этот момент напоминал самого настоящего дикаря из какого‑нибудь далёкого Чуркестана.

«Вот тебе и „просвещённая Европа”, — разглядывая скандинава, подумал я, — африканские берберы на танках катаются, а наследники викингов впали в средневековье. Строят простейшие драккары, куют мечи с топорами и пытаются взять на абордаж переделанный на современный лад фрегат УРО. Впрочем, возможно, всё не настолько плохо, как мне кажется. Для начала следует узнать, что творится на берегах, омываемых водами Балтийского моря, а только тогда уже судить и рядить людей со своей колокольни».

— Поговорим? — спросил я у викинга.

Шмыгнув носом и не спрашивая разрешения, скандинав присел напротив меня и ответил:

— Давай. Вот только… Мне бы выпить чего‑нибудь, а то в горле пересохло.

— Вестовой! — Я повернулся к камбузу.

— Да, командир? — В дверях появился вестовой — смуглый паренёк лет двадцати, бывший личный повар адмирала Папастратоса, киприот Джордано, для всех нас просто Жора, который после того, как фрегат стал нашим, остался на своём посту и продолжал обслуживать корабельных офицеров.

— Жора, принеси графин воды.

— Да какая вода? — усмехнулся скандинав. — Мне бы чего покрепче для внутреннего обогрева и чтобы разговор хорошо пошёл.

Вестовой вопросительно посмотрел на меня, и я согласно кивнул:

— Бутылку водки из кубанских запасов, закуску и одну стопку.

Заказ появился перед пленником в считаные секунды, как если бы Жора знал, что может понадобиться, и приготовил всё заранее. Эрик уважительно посмотрел на гранёную бутылку ёмкостью в 0,7 литра, открутил жестяную пробочку и, не пользуясь рюмкой, сразу приложился к горлышку. Одним махом этот бородатый здоровяк выпил треть бутылки, поставил её на стол, одобрительно крякнул и вслух прочитал надпись на этикетке:

— «Георгиевская», производитель Туапсинский завод винно‑водочных изделий семьи Ильских.

— Ты ещё и читать умеешь? — удивился я.

— А то! И читать, и писать на трёх языках умею. — Эрик расплылся в широкой улыбке, обнажив крупные жёлтые зубы. — Думаешь, раз нет у нас техники и мало огнестрельного оружия, так с варваром общаешься?

— Именно так и думаю. — Своего мнения я скрывать не стал. — Где русский язык выучил?

— Мой ярл, Ульф из Кристианстада, по поручению шведского короля Никласа три года возглавлял посольство в Сестрорецкой Рабочей Республике, а потом пять лет по Прибалтике путешествовал. Куда мой ярл, туда и я с ним. У меня с детства к языкам талант, на лету любое наречие разбираю, вот и был вместо переводчика.

— Зачем мы тебя в живых оставили, понимаешь?

— Конечно. Вам сведения нужны о том, что здесь после «чернушки» творилось. — Он посмотрел на каждого из присутствующих, весело подмигнул Лиде и продолжил: — Жить хочется, поэтому ничего скрывать не стану и расскажу всё как есть, без утайки. Но хотелось бы знать, с кем я говорю и зачем вы в наши края пожаловали.

— Мы с Чёрного моря, Кубанская Конфедерация, отдельный отряд дальней разведки. Я — командир отряда капитан госбезопасности Александр Мечников.

Эрик обдумал информацию, ещё раз приложился к бутылке, снова не закусил, резко выдохнул и сказал:

— Задавай свои вопросы, капитан. Что знаю, постараюсь рассказать. С чего начать?

— С вашего короля, его сил, средств и технического потенциала. Затем про соседей ваших расскажи, про Балтийское побережье и про то, что сейчас на территории России творится.

— Это весь день можно говорить.

— А мы пока никуда не торопимся и время свободное имеем.

Викинг покосился на бутылку:

— А ещё выпить дашь?

— Любишь крепкие напитки?

— Под градусом жизнь веселей и родину продавать легче.

— Мне выпивки не жаль. — Я пожал плечами. — Посмотрим, как разговор пойдёт и в каком состоянии ты будешь. Так что, если будет за что налить, проставлюсь по полной программе и жизнь оставлю.

В этот момент мне показалось странным то обстоятельство, что скандинав слишком легко идёт на контакт. Не так он прост, как хочет казаться, и, скорее всего, в посольстве на русскую землю этот воин выполнял функции не только переводчика, но и шпиона. Однако выбирать особо было не из кого. Кто попался в плен, с того и будем получать сведения.

Тем временем, тяжко вздохнув, Эрик Тролль начал рассказ и болтал без остановки четыре часа без малого. За это время он в одно рыло выпил полтора литра водки, причём пьяным не выглядел и был готов делиться информацией дальше. Но всё самое основное о положении дел на Балтике мы уяснили, а частности могли подождать до более удобного случая.

Я приказал отвести пленника обратно в карцер, закурил под большую кружку свежезаваренного чая с родных плантаций и начал раскидывать новые данные на составляющие.

Итак, что же мы имеем?

Первым делом — Скандинавия. Насколько я понял Эрика, сразу же после чумы здесь появилось государство, главной направляющей силой и стержнем которого стало языческое общество «Асатру». Сторонники древних языческих традиций смогли сформировать первое правительство, достаточно быстро объединить всю Скандинавию, перебить большую часть инородцев и объединить разрозненные группы людей. После этого на фоне всеобщего развала и хаоса в мире будущее местных жителей, имеющих над собой крепкую и амбициозную власть, было обеспечено. Однако судьба не улыбнулась потомкам викингов. На пятый год после «чернушки», как здесь называли чуму, началась гражданская война. И как итог — неокрепшее федеративное объединение скандинавских народов развалилось на части. Так что сейчас в этих местах четыре крупных королевства на уровне позднего Средневековья и около полутора десятков отстаивающих свою самостийность и незалежность мелких феодальных владений. Сам Эрик служил ярлу Ульфу из Кристианстада, а тот, в свою очередь, как верный вассал номинально подчинялся шведскому королю Никласу. Из всех теперешних скандинавских государств Шведское королевство — самое мощное, а потому можно рассматривать только его, а все остальные — постольку‑поскольку.

Итак, королевство Швеция. Система правления — монархия. Население — точные цифры неизвестны, но, по самым скромным и приблизительным прикидкам, никак не меньше двухсот пятидесяти тысяч человек. Столица — Стокгольм. Территория — три четверти Швеции до чумы. Административное деление — чёрт его знает. В провинциях правят военные вожди, по‑местному самоназванию — ярлы. Они частенько воюют между собой, отбирают друг у друга деревеньки и кроят территории, как пожелают, так что можно сказать, что, раз есть сорок три ярла, значит, имеется такое же количество регионов и большой королевский феод. Промышленность — кустарное производство и маленький заводик по обработке металла в столице. Всё остальное похерено, разграблено и уничтожено во время гражданской войны. Нефти нет, уцелевшие корабли и техника ржавеют, а в столице строится первый пароход, и король Никлас мечтает о технической революции. Пока же его мечты неосуществимы, ярлы живут своим умом, ходят в военные походы за море, дерутся с соседями и примучивают своих аграриев.

Повторюсь: в Скандинавии это самое мощное государство, а что творится в более захудалых Дании, Норвегии и Великом Княжестве Альта, расположенном на севере, можно только предполагать.

Теперь что касаемо нас и обстоятельств пиратского нападения шведских воинов на «Ветрогон». Оказывается, о проходе через Зунд боевого корабля без опознавательных знаков в Мальмё сообщили сигнальными дымами и огнями ещё за сутки до нашего подхода. Местные ярлы, а их в городе было трое, собрали своих охламонов в древних доспехах и с несколькими винтовками и решили, что, раз мы не бесчинствуем и не стреляем из пушек во всё, что движется, значит, мы слабаки. Раз так, то фрегат сразу записали в потенциальные жертвы и решили его захватить. Тем более что имелась некая история с Людьми Моря, которые некогда причинили местным жителям много бед, и местные князьки решили, что возвращаются старые враги.

Туман опустился на море как нельзя кстати. Места для воинов из Мальмё здесь знакомые, где мы легли в дрейф, они засекли и с ходу попробовали захватить знатный трофей. Однако викинги обломались. В результате боя и манёвров фрегата они потеряли больше двухсот своих воинов и около двадцати лодок, так что теперь, когда мы показали зубы, с ними всегда можно пообщаться на равных. Жаль, времени на общение с ярлами и их королём нет, а то можно было бы примерно и показательно наказать местных властителей за разбой и самим трофеями разжиться.

Откинувшись на спинку стула, я посмотрел в бортовой иллюминатор, сделал пару глотков бодрящего напитка и переключился на другие объединения людей в пределах Балтики.

Германия. По словам Эрика, по территории этого государства с древней историей кочуют дикие племена. Хм! Если уж он, человек средневековья, считает тамошних людей дикарями, скорее всего, так оно и есть. Хотя полностью на его слова полагаться тоже нельзя, ведь кто‑то же обстрелял наш фрегат в районе Вильгельмсхафена. Значит, цивилизация и там имеется, а скандинавы пока путешествуют только в пределах Балтийского моря, осторожничают, в океан не выходят и о том, что творится на побережье Западной Германии, могут попросту не знать. Надо будет этот вопрос уточнить, расспросить пленника более подробно.

Финляндия. Какие‑то поселения имеются в глубине материка, а тех людей, кто жил на побережье, давно в рабство угнали.

Польша. Большое по нынешним временам количество сельских поселений, но, опять же, в прибрежной зоне — никого.

Латвия, Эстония, Литва и Калининград. Эпоха Хаоса там длится до сих пор. Потомки местных жителей, русских и прибалтов, имеют какую‑то промышленность и пару пароходов, и могли бы развиваться. Но они заняты только тем, что режутся против отрядов польской конницы, которые каждый год приходят откуда‑то с юго‑запада.

Такие вот дела, и я перехожу к основному пласту полученных от Эрика сведений.

Ленинградская область. Три государственных образования, которые помогают друг другу и имеют договор о взаимопомощи и экономическом сотрудничестве. Примерная численность населения во всех анклавах — более трёхсот пятидесяти тысяч человек.

Самое мощное государство из трёх — это протянувшаяся от Выборга до Парголова Сестрорецкая Рабочая Республика. Имеются переведённая на уголь промышленность в виде нескольких заводов, рыболовецкие артели и несколько пароходов, а по железной дороге катаются паровозы. На взгляд Эрика, который прожил в республике долгое время, это рай земной. Посмотрим.

Второй русский анклав, находящийся под контролем поисковиков и всякого прочего вольного люда, — полузатопленный город Питер. Долгое время, пока бушевала чума, и после неё, когда народ боролся за жизнь, следить за городом было некому, а когда кинулись, исправить ситуацию и отвести воду от города было уже некому. Мастеров практически не осталось, техники нет, топлива нет, ну и, разумеется, огромных человеческих ресурсов, как при Петре Первом, тоже нет. Жители покинули заболоченную и местами притопленную Северную Пальмиру и ушли в окрестные леса. Но всё же там было многое из того, что могло понадобиться людям в будущем, и группы отчаянных добытчиков, готовых вести поиск чего‑нибудь стоящего и ценных механизмов, устремились в этот приморский мегаполис. Шли годы, поисковики объединялись, свыкались со своим житьём и на данный момент стали самым настоящим племенем, которое живёт по своим суровым законам, никому не кланяется и имеет собственную выборную власть. Насколько слышал Эрик, рабочие из Сестрорецкой Республики посылали в город своих бойцов, которые хотели взять под контроль вольный люд, но у них ничего не вышло, и с тех пор посторонние в Питер не лезут, себе дороже.

Третий анклав уцелевших и сохранивших хоть какую‑то организацию людей раскинулся неровным треугольником от Гатчины до Ораниенбаума и реки Луга. Эта община была самой малочисленной, но в то же время наиболее боеспособной и обеспеченной, поскольку основали её моряки Балтийского флота и армейцы, которые во время всеобщего хаоса смогли взять под контроль большинство военных складов в Ленинградской области и на побережье. Жили они тихо, никого не напрягали и, по непонятной для меня причине, власти не искали, а контролировали сельское хозяйство в районах и торговали боеприпасами да амуницией со своих складов. В общем, что‑то вроде торгово‑феодального графства или княжества, где есть элита и работное сословие. Называлось это государственное образование просто и незатейливо: Гатчинский военный округ.

Такое вот положение дел на Балтике. Конечно, информация эта неточная, самая общая, и информатор всего лишь полусотник княжеской дружины, по крайней мере, он называет себя таковым, но и это уже немало.

Что дальше? Конечно, мы продолжаем своё путешествие к российским берегам, поскольку топлива в танках фрегата остаётся не так уж много, чуть больше половины от того объёма, что был взят на базе «Гибралтар». Именно поэтому мы не можем отвлекаться на разборки со шведами и, чего уж скрывать, грабёж окрестных территорий, если таковым заниматься всерьёз, откладывается на неопределённое время.

Допив чай, я встал и направился наверх. Два пролёта по внутреннему трапу, вхожу на ходовой мостик — и неизменный голос вахтенного матроса:

— Командир на мостике!

Прокладывающий по карте новый курс Скоков приподнял голову, вопросительно посмотрел на меня:

— Что решил?

— Средним ходом идём к Питеру.

— Понял. Сейчас прокладку закончу, и начнём движение.

Он вернулся к своей работе, а я спросил:

— Что боцманская команда доложила?

— Всё в порядке, — не поднимая головы, ответил капитан «Ветрогона». — На внешних бортах пара вмятин, но ничего серьёзного, винты чистые, вертолётная площадка обстрел из АКС выдержала.

— Хорошо.

Вскоре прокладка нового курса была окончена, рулевой занял своё место, посыпались команды Скокова, движки фрегата снова заработали, и мы продолжили свой путь. Моё присутствие на мостике не требовалось. Не следует лишний раз напрягать вахтенных матросов и отвлекать капитана от руководства судном, и я направился в обход по кораблю.

Всюду порядок. Матросы занимаются своим повседневным трудом. Десант чистит после боя оружие и перебирает трофеи. Кто‑то сидит в курилке, а кто‑то в одном из помещений, отведённых под спортзал, тягает штангу. В общем, всё как обычно, очередная схватка позади, нервы никого не подвели, пьянства не замечено.

Я вспомнил про алкоголь, и ноги сами принесли меня к карцеру, в котором томился Эрик Тролль. Переделанное из кладовки для лакокрасочного материала в одиночную камеру для особо важных пленников небольшое глухое помещение на основной палубе три с половиной на три метра, раковина, топчан и табуретка. Сидящий на стуле рядом с дверью молодой боец из одесситов вскакивает, и я киваю на навесной замок:

— Открывай.

Дверь распахивается, и, чуть пригнувшись, я вхожу внутрь. Пленный викинг, закинув ладони за голову, лежит на топчане, смотрит на меня и спрашивает:

— Что, капитан, ещё что‑то хочешь узнать?

— Да так, — присаживаясь на табуретку у входа, ответил я, — захотелось ещё с новым человеком пообщаться.

— Интересно с варваром поговорить, покуражиться и почувствовать себя цивилизованным человеком? — Эрик сел и пристально посмотрел на меня.

— Не в этом дело. Есть и более отсталые граждане, чем вы, которые человечинку едят и кровосмешением не брезгуют. Вот это да, там я цивилизатор. А у вас все шансы имеются, чтобы быстро с колен подняться и возродить хоть что‑то из того, что до Чёрного Трёхлетия было.

— Странный ты. — Викинг усмехнулся. — В Сестрорецке меня частенько нашей технической отсталостью и откатом к дикости попрекали, а ты всё это только как факт воспринимаешь. Неужели неинтересно, как мы всего былого величия лишились?

— Это я и так знаю. Ты сказал, что началась гражданская война, и этого достаточно. Наверняка на начальном этапе воевали все и против всех. Затем войска выдохлись, а лидеры стали собирать новые силы и уничтожать все вражеские предприятия и лучших мастеров. Пять‑шесть лет такой кровавой мясорубки — и не остаётся практически ничего, а что ещё имеется, то обслуживать некому. Правильно?

— Ну, примерно так всё и было. Только ты это как понял?

Усмехнувшись, я ответил:

— Так дела почти на всей планете обстоят, и государств, которые смогли сохранить в порядке техническое наследие прошлого, совсем немного.

— Ясно. Что ты ещё хочешь узнать, капитан Мечников?

— Скажи, ты ведь в Сестрорецкой Республике не только посольские обязанности выполнял?

— С чего ты так решил?

— Больно ты грамотный и шустрый, а такие люди всегда интересуют разведку своего государства, и если они не дураки, то работают на неё.

— Так мы же варвары? — Эрик хитро прищурился.

— Это не отменяет наличия разведки.

Викинг помедлил и согласился:

— Было дело, выполнял пару заданий по поручению одного из королевских сановников.

— Значит, в Сестрорецке у вас имеется агентурная сеть?

— Я никого не сдам! — нервно воскликнул пленник.

— А мне это и не надо.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— По прибытии в Сестрорецкую Республику я тебя отпущу. Дальше сам определяйся, куда пойдёшь и чем займёшься. Но перед этим навестишь ваших шпионов и через них передашь письмо вашему королю. Если так получится, моё послание дойдёт до адресата лично в руки?

— Должно дойти, там люди верные.

— Вот и славно.

— А что ты ему написать хочешь?

— Объясню Никласу про то, как видится бой под Мальмё с моей стороны, и предостерегу его от поспешных выводов. Если всё пойдёт так, как я предполагаю, то в будущем, года через два или три, корабли Конфедерации будут частыми гостями в Зундском проливе, и твой король должен навести в тех краях порядок, а иначе его наведём мы. Понятно излагаю?

— Куда уж понятней.

— Отлично. Теперь скажи мне, Эрик Тролль, что ты знаешь о других людских анклавах, которые имеются на территории России?

— Это помимо Питера и окрестностей? — уточнил он.

— Да.

— Мало что известно… — Эрик замялся.

— Говори как есть, невзирая на секретность или ещё что‑то. В любом случае по прибытии в Сестрорецк я всё узнаю. И если ты утаишь от меня информацию, я это пойму и могу пересмотреть своё решение относительно твоей свободы.

— Ладно, — через силу кивнул скандинав, — не угрожай, пуганые мы…

— А это не угроза, а констатация факта.

— Что тебя конкретно интересует?

— Москва. В первую очередь меня интересует, имеет ли Прибалтика с ней связь и если да, то как она происходит?

— В точку бьёшь, капитан. — Эрик уважительно посмотрел на меня и хмыкнул. — Насчёт Питера и Гатчины не скажу, мы с моим ярлом в тех краях только проездом были и не задерживались, а Сестрорецк действительно контакты с Москвой поддерживает. Местное начальство это в секрете хранило, но у нас получилось кое‑что узнать. Связь Сестрорецка с Москвой осуществляется по радио, и два анклава хотят наладить между собой постоянную торговлю.

— Как, ведь большинство железных дорог к использованию давно непригодны?

— Водный путь. Через Ладожское озеро мимо Волхова и Тихвина. По реке сохранился выход в Рыбинское водохранилище, а там по Волге и до самой Москвы добраться можно. Однако учти, это всё несколько лет назад было, а как сейчас у них дела обстоят, я не знаю.

Вот это уже в самом деле информация была очень важная, и, уточнив пару деталей, я оставил дальнейшие расспросы на завтрашний день и отправился в свою каюту ворошить старые атласы и карты России. Наконец‑то появились первые задумки на то, как нашему отряду поскорее добраться в родные края, и это согревало душу даже больше, чем утренняя победа над викингами.

Глава 3. Балтийское море. 28.03.2065

Встречу с братьями по разуму, крови и языку из Сестрорецкой Рабочей Республики я представлял себе в самых радужных красках.

Предполагалось, что когда мы войдём в Финский залив, то на открытых международных радиочастотах сразу же вызовем на связь местные власти. Обозначим себя, они укажут нам курс к уцелевшим пирсам, а возможно, даже вышлют нам навстречу лоцманское судно. Дальше фрегат причаливает к берегу, и нас с радостью встречают. Я веду переговоры с республиканскими начальниками, объясняю нашу ситуацию и делюсь с ними информацией о том, что творится в мире. После всего этого мы договариваемся с ними о сотрудничестве в торговой сфере, и наш отряд делится на две части. Фрегат под командованием Скокова и двадцать десантников возвращаются на ВМБ «Гибралтар» и помогают Семёнову в его трудах. А я вместе с остальными воинами при содействии и поддержке властей Сестрорецкой Республики начинаю поход на ридну Кубань.

Однако я ошибался, а всё из‑за того, что изначально опирался на недостоверную и неполную информацию, полученную от Эрика Тролля. Скандинав так ярко и красочно расписывал счастливое и добропорядочное общество всеобщего равенства и братства, которое царило в СРР, что другие прибалтийские анклавы ни мной, ни командирами отряда как возможные будущие партнёры просто не рассматривались.

Впрочем, Эрик ввёл меня в заблуждение не специально и зла за поражение своих братьев‑викингов под Мальмё на нас не держал. Он давно уже не был в этих краях и о том, что творилось на территории Ленинградской области и Прибалтики последние пару лет, знал чрезвычайно мало. Оттого всё происходящее с нами в этот день мы воспринимали не так, как могли, если бы владели более полными сведениями об изменениях в жизни Сестрорецка за минувшие полгода.

Итак, сегодня «Ветрогон» вошёл в Финский залив. День начинался просто замечательно. Солнечное раннее утро и спокойное море. Мы со Скоковым стоим на ходовом мостике и разговариваем о какой‑то ерунде. Радиосвязь работает, через час‑другой мы собираемся вызывать на связь Сестрорецкий радиоцентр, и тут на открытой частоте раздаётся истошный женский крик:

— Помогите!!! Спасите!!! Убивают!!! Кто‑нибудь, на помощь!!! Умоляем!!!

Кроме этих слов более ничего, треск динамика — и всё смолкает. На несколько секунд мы с кавторангом замираем в ступоре. В крике было столько страдания и боли, а на заднем фоне ещё и маленький ребёнок плакал, что долетевший к нам через радиоэфир крик о помощи по нервам ударил очень сильно.

— Что это было? — задал я Скокову риторический вопрос.

Капитан фрегата пожал плечами:

— Хрен его знает!

Взяв в руки укавэшку, я вызвал корабельную радиорубку:

— Кум, это Мечник. На связь!

— На связи! — не замедлил с ответом командир БЧ‑4.

— Крики слышал?

— Да.

— Можешь определить, далеко это от нас и какой пеленг?

— Сигнал был чёткий, так что, скорее всего, радиоточка находится недалеко. А пеленг мы не засекали, но если сигнал пойдёт вновь, то сразу определим.

— Понятно. Отбой связи!

Пока я разговаривал с радиорубкой, Скоков колдовал вокруг экрана радара, включал разные режимы работы, отсекал помехи, запускал одному ему известные программы и, провозившись пару минут, сказал:

— Четырнадцать миль практически прямо по курсу есть одиночная цель. Скорость — шесть с половиной узлов, траверз городка Локса. Если перейдём на полный ход, то за тридцать пять минут домчим.

Скоков посмотрел на меня, и я, согласившись с его предложением, быстро принял решение:

— Полный ход, и играй боевую тревогу. Непонятно, что там за судно, но крики настолько душераздирающие, что людей требуется спасать. Мало ли что. Может, тонут, а возможно, что‑то иное…

Не дослушав, капитан сразу начал отдавать команды:

— Машинное отделение, полный ход! Команде фрегата и десанту боевая тревога! Боцманской команде аврал, приготовиться к проведению спасательной операции!

Стремительно увеличив скорость с семнадцати узлов экономного хода до тридцати узлов полного, рассекая узким стальным корпусом серые балтийские волны, фрегат устремился вперёд, и через двадцать семь минут мы увидели тех, кто нуждался в спасении и молил о помощи. Прямо по нашему курсу, всего в трёх милях на воде горела большая парусная шхуна, которую обстреливал из мелкокалиберных орудий и пулемётов двухтрубный винтовой пароход, водоизмещением от восьмисот до девятисот тонн.

— Сергеич, — обратился я к капитану фрегата, — заходи между пароходом и парусником. Остановим бой, разберёмся, кто здесь и кого уничтожает, а уже после этого и определимся, кто нам друг, а кто просто так, мимо проходил.

— Понял.

Фрегат заложил крутой поворот и, не сбавляя скорости, обошёл разваливавшуюся на части горящую шхуну по левому борту, а я взял трубку радиотелефона и на открытой волне вызвал пароход:

— Говорит капитан Александр Мечников! Неизвестный пароход, немедленно прекратить стрельбу, лечь в дрейф и выйти на связь! Всякая попытка оказать сопротивление будет сразу пресекаться! Жду вашего ответа!

Мне никто не ответил, хотя антенны радиосвязи на пароходе были видны, и вместо того, чтобы сбавить скорость и прекратить стрельбу, пароход только усилил обстрел обломков парусника. Не менее трёх тяжёлых станковых пулемётов били по барахтающимся в воде многочисленным людям, а пара пушек калибра 45–50 мм разбивали в щепы каждую целую доску, за которую могли бы зацепиться эти бедолаги, среди которых было немало женщин и детей.

— Мечник, — вышел на связь Кум, — пароход пытается вызвать берег. Но передатчик у них слабенький, мы его сигнал помехами забили.

— Хорошая работа, связь. Продолжайте следить за эфиром.

— Есть!

— Игнач, — посмотрев на безжалостную расправу над гражданскими людьми, я вызвал командира артиллеристов, — на связь!

— БЧ‑2 на связи!

— Подави огневые точки парохода и ударь ему под винты, но аккуратно, чтобы судно осталось на плаву.

— Сделаем всё красиво, с ювелирной точностью! — пообещал пластун.

Проходит всего несколько секунд, и начинают работать наши АК‑630. Шестиствольные орудия артиллерийского артавтомата раскрутились, каждая из двух установок «Ветрогона» выплюнула несколько коротких, не больше чем по сорок тридцатимиллиметровых снарядов, очередей, и всё смолкло. С дистанции в девятьсот метров, пусть даже и на ходу, наши опытные комендоры заставили замолчать пушки парохода, подавили пулемётные огневые точки и разбили ему винты.

— Крепыш, поведёшь абордажную партию на борт парохода! — отдал я следующую команду.

— Есть! Ты с нами?

— Да, — подтвердил я и, повернувшись к Скокову, сказал: — Сергеич, сейчас десант высадится на пароход, нас не жди, сразу двигай спасать людей.

— Угу.

Скоков согласно кивнул, а я, подхватив находящийся в штурманской рубке АКС и разгрузку с боезапасом, помчался на основную палубу. Пока я на ходу экипировался и спускался, фрегат уже притёрся вплотную к борту парохода, и на него с криками: «Всем лежать, работает десант!» — перескочили два взвода абордажников. Я последовал за ними. Фрегат отвалил от захваченного нами парохода, и я прошёл туда, где была наибольшая суета, то есть на корму.

Разоружённая команда парохода сноровисто тушила небольшой пожар, а несколько наших воинов следили за их работой. Чуть в стороне, подле надстройки, замерли Крепыш и ещё трое бойцов отряда, а напротив них стояли двое мужиков. Первый — приземистый полноватый человек в военно‑морском бушлате чёрного цвета без погон и знаков различия, молчаливый и угрюмый. Второй — смуглый, похож на азиата, пожилой и сухопарый, одет в новенький полевой камуфляж. На его погонах — три больших полковничьих звезды, и в отличие от моряка он нервничает, потрясает в воздухе кулаками и что‑то выкрикивает. Судя по всему, Крепыш общается с главными командирами на борту, и именно они мне сейчас и нужны.

Я подошёл и остановился за спиной Крепыша, который настороженно оглядывался и держал руки на перекинутом поперёк груди автомате. Не встревая в разговор, я вслушался в эмоциональную речь азиата:

— Повторяю, перед вами полковник Всероссийской армии Идрис Закая, и я выполняю приказ вышестоящего командования об уничтожении мятежников из руководства бывшей Сестрорецкой Рабочей Республики! Ваши действия оцениваются мной как пиратство, и о вашем нападении на находящееся под моим командованием судно будет немедленно доложено в Москву! Учтите, так просто это вам с рук не сойдёт, и Калининград ответит за свои действия!

Полковник брызгал слюной, выкрикивал множество разных слов, и из того, что он наговорил, я понял следующее. Торговый водный маршрут между Сестрорецкой Республикой и Московским диктатом, который с недавних пор стал называться Всероссийским, вроде как с претензией на объединение всех территорий бывшей России, существует уже как минимум пару лет. Из Прибалтики в Москву отправлялись наёмники, дары моря, некоторые ресурсы и кое‑что на меновую торговлю, а из столицы РФ обратно поступали боеприпасы, немного горюче‑смазочных материалов и самые примитивные радиостанции.

Обе стороны были довольны своими отношениями, и так продолжалось до тех пор, пока московский правитель Иван Магомедович Степанов не решил прибрать Прибалтику к рукам. Шесть месяцев назад в Сестрорецкой Рабочей Республике, которая строила коммунизм и базировалась на основах учения марксизма‑ленинизма, появилось столичное спецвойско, по сути своей элитный охранно‑карательный батальон. В Сестрорецке к их приезду уже всё было готово. Местные ренегаты и шпионы диктатора провели бескровный переворот, а после этого объявили Сестрорецк и весь Карельский перешеек Прибалтийским районом Всероссийского диктата. Немногочисленные вооружённые силы СРР были взяты под контроль солдатами спецвойска, а флот, три парохода, несколько парусных шхун и восстанавливаемый корвет Балтийского флота проекта 20380 «Стерегущий», сменили своих командиров.

Простой народ, как всегда, побурчал, поспорил, немного повозмущался, но сопротивления войскам московского диктатора не оказал. Жизнь продолжалась, люди работали и отдыхали, рожали детей, хоронили стариков, и поначалу в Сестрорецке и прилегающих к нему территориях ничего не изменилось. Однако московская власть, оглядевшись и закрепившись на новом месте, переждала зиму и начала устанавливать свои порядки. Среди граждан провели политинформацию и объяснили, что Москва уже больше десяти лет находится в окружении орд дикарей‑каннибалов и ведёт войну во имя всего разумного, доброго и светлого. Раз так, то и Сестрорецк переводится на военное положение. Выдаваемые на руки рабочим и их семьям продовольственные пайки урезались на сорок процентов, а жители бывшей СРР должны были незамедлительно готовиться к тому, чтобы сформировать боевые дружины ополченцев и отправляться на фронт.

Что было дальше, мне виделось вполне ясно. Граждане новообразованного Прибалтийского района воевать не хотели. Многие рванули на ПМЖ к своим соседям, питерским поисковикам и военным в Гатчину, кто‑то ушёл партизанить в леса, а бывшие лидеры коммунистической рабочей республики вместе с семьями погрузились на самую быструю парусную шхуну и направились ещё дальше, в Калининград. Видя такое дело, командиры столичного спецвойска стали местных граждан ловить. В каждом посёлке и городке брались заложники, а в погоню за беглыми лидерами был послан полковник Закая. Так бы их и изничтожили без всякой жалости и перетопили в студёных весенних водах Балтийского моря, но они успели выкрикнуть по радио мольбу о помощи — и вот мы здесь. Как итог: пароход разбит, часть беглецов будет жить, а полковник Закая считает нас калининградцами, которые пришли на помощь беглецам и помешали ему выполнить приказ.

В свете того, как произошла наша первая встреча с местными жителями и войсками Москвы, возникает закономерный вопрос: как мне и отряду поступить дальше? Пока это не совсем понятно. Есть несколько вариантов развития событий, и, чтобы выбрать наилучший, нам необходима более полная информация о том, что же сейчас происходит на берегу. Послушали одну сторону, а теперь придётся выслушать другую.

— Задолбал ты, полковник! — Невозмутимый Крепыш слушал выкрики московского офицера долго, но и он устал. — Захлопни пасть и жди решения своей судьбы!

— Да я… — попытался ответить ему полковник, но короткий и резкий удар прикладом автомата по печени заставил его согнуться пополам.

Крепыш повернулся ко мне и виновато сказал:

— Мечник, ну, честное слово, достал уже, гав‑гав, гав‑гав. Как собака какая‑то…

— Нормально, — ответил я.

— Что с ним делать?

— Покарауль пока, а как фрегат всех людей из воды выловит и вернётся, тогда и решим.

— Есть.

Я огляделся. Пожар на борту был потушен, весь экипаж согнали в кучу — всего на пароходе оказалось около семидесяти человек. Пара десятков пленных, как и полковник Закая, — в камуфляже, видимо, солдаты спецвойска, остальные одеты в робы и штормовки, наверняка моряки из Сестрорецка.

— Скажите, а что с нами будет? — подал голос до сих пор молчавший человек в бушлате.

— А ты кто?

— Капитан парохода «Выборг» Сомов. Вместе с экипажем был мобилизован на службу Всероссийскому правительству для поимки мятежников и дезертиров.

— И что, не жалко было топить женщин и детей?

Сомов поник головой и еле слышно ответил:

— Жаль, конечно, но у нас дома свои семьи, и, если бы мы пароход в погоню за шхуной не повели, они бы пострадали.

— Понятно, методы нового правительства стары как мир и оригинальностью не отличаются. Что с вами делать, разберёмся, а пока скажи мне, кто из ваших бывших правителей, которые на шхуне удирали, самый авторитетный?

— Так понятно кто, Генеральный Секретарь партийной ячейки товарищ Белов.

— Ещё кто?

Моряк опасливо покосился на полковника Закаю, который начал приходить в себя, и быстро ответил:

— Главный идеолог товарищ Зубровкин и Верховный комиссар товарищ Плетнёв.

— Что за люди? Договориться с ними возможно?

— Сейчас да. Раньше они интриговали много и за власть между собой боролись, а теперь им делить нечего, всё руководство под москвичами и их ставленниками, так что на сотрудничество пойдут.

Пока суд да дело, к борту парохода вновь прижался «Ветрогон», я вернулся на фрегат и принял рапорт Лиды, которая со своим взводом помогала боцманской команде проводить спасательную операцию и вела учёт вытащенных из воды людей:

— Спасено тридцать два человека. Из них семь мужчин, двенадцать женщин и тринадцать детей. Все размещены в третьем матросском кубрике и медотсеке.

— Проведи пофамильный опрос и узнай, уцелели ли такие граждане, как Зубровкин, Белов и Плетнёв. Если таковые имеются, накачайте их обезболивающими и стимуляторами, а после этого на ходовой мостик. Сделай это срочно.

— Сделаю.

Боевая подруга коротко кивнула и умчалась в надстройку, а я поднялся на ходовой мостик. Скоков, который слушал радиопереговоры абордажной партии и успевший разобраться в том, что здесь происходило, спросил:

— Что теперь делать будем?

— В смысле?

— Ну, мы же с москвичами столкнулись, и теперь получается, что через столицу России не пройти, а обходить Московскую область кругалями — дело хлопотное.

— Чепуха это всё, Максим Сергеич. — Я присел в штурманское кресло. — Про то, что мы пароход остановили и бывшую сестрорецкую власть от смерти спасли, на берегу не знают, и если всех свидетелей пустить на дно, то никаких следов не останется.

— Значит, топим пароход?

— Пока нет. Людей губить ума много не надо, а судно неплохое, и его можно кому‑нибудь из приморских жителей продать. Например, тем же калининградцам или прибалтам. Они и экипаж, и московских солдат месяц‑другой придержат, а нам больше и не надо. Это как один из возможных вариантов.

— Логично, хотя опасность того, что в Сестрорецке про это узнают, есть.

— А‑а‑а! Нам не привыкать, выкрутимся, если что.

Прерывая наш разговор, на мостике появились Лида, а за ней следом пожилой мужчина далеко за пятьдесят. Худой, глаза ввалились, и вид очень измождённый, однако глаза внимательные, обшаривают всё вокруг, и голова находится в постоянном движении, поворот вправо, поворот влево.

— Разрешите? — спросила Лида.

— Да, проходи и гостя представь, — сказал я.

Мужчина подошёл вплотную, остановился напротив моего кресла и, чуть кивнув, представился сам:

— Бывший комиссар Сестрорецкой Рабочей Республики Яков Алексеевич Плетнёв.

— Вы забыли добавить к слову «комиссар» приставку Верховный, Яков Алексеевич.

— Откуда… — начал было Плетнёв, но посмотрел на захваченный пароход «Выборг» и сам себе сказал: — Конечно же предварительный допрос команды и московских солдат.

— Да, — подтвердил я и спросил: — Кто мы, вы уже в курсе?

— Ваши матросы объяснили.

— Яков Алексеевич, так получилось, что мы вас спасли случайно, и с московскими властями нам вступать в конфликт пока нежелательно. Если мы отпустим вас и отбуксируем «Выборг» в некое тихое место, вы сможете там пересидеть пару месяцев?

Бывший Верховный комиссар над ответом долго не раздумывал и, звонко щёлкнув пальцами правой руки, радостно сказал:

— Такое место имеется. В Калининграде нашу шхуну ждут верные люди. Московской агентуры в тех краях пока нет, и пару месяцев мы сможем тихо пересидеть в одной из приморских деревушек. Только вот своим ходом пароход до пункта назначения не дойдёт…

— Это понятно, с буксировкой мы вам поможем.

— И что, ничего за это не возьмёте?

— А что, у вас имеются ценности?

— Нет. Мы люди идеи, нам золото и прочие богатства в личное владение не требуются. В чём были, в том на шхуну и грузились, а когда пароход стал нас нагонять, из пулемётов отстреливались, вот и поплатились за это жизнями близких людей.

— Хочу вам сказать, что вас изначально не собирались в плен брать.

— Даже так, — еле слышно прошептал Плетнёв. — Всех коммунаров решили под корень вырубить… Ну, гады, дождётесь, поднимется рабочий класс, и все кровью захлебнётесь…

Плетнёв шептал ещё что‑то, но я его остановил и спросил:

— Итак, Яков Алексеевич, мы с вами договорились?

— Конечно. Вот только позвольте дать вам совет.

— Говорите.

— Вам не стоит отправляться в Сестрорецк на своём корабле.

— Отчего же?

— У вас его постараются реквизировать в пользу законного правительства России, попросту отберут и фамилии не спросят. И получится так, что, хочется вам того или нет, а вы всё же вступите в конфликт с московским спецвойском, у которого найдётся чем вас встретить.

Задумавшись, я прикинул возможные варианты нашей первой встречи с новой сестрорецкой властью и пришёл к выводу, что в чём‑то Плетнёв прав. Если тот же полковник Закая, невеликая шишка в спецвойске, ведёт себя так, как если бы его слово — закон для всех и вся, то как на появление в гавани отличнейшего корабля отреагируют его начальники? Конфликт действительно возможен.

— И у вас есть идеи, как этого избежать? — спросил я комиссара.

— Думаю, что да.

— Излагайте.

— Вам необходимо выйти на связь с гатчинскими военными. У вас с ними много общего, и точки соприкосновения вы найдёте быстро. А уже после этого вы можете вести разговор с генералом Шариповым, который сейчас командует спецвойском и представляет в наших краях Всероссийский диктат.

— Мы подумаем над вашими словами, Яков Алексеевич. Пока отдыхайте, а вечером я жду вас для более обстоятельного разговора, при котором вы укажете точные координаты того места, куда следует отбуксировать «Выборг».

Сопровождаемый Лидой комиссар Плетнёв покинул ходовой мостик. Мы со Скоковым переглянулись, и кавторанг с недоумением произнёс:

— Забавный дядечка. Только‑только из студёной воды вылез и на борт поднялся, а уже на ходу подмётки рвёт и в интригу влезает.

— А что ты хотел, Сергеич? В СРР Верховный комиссар — это то же самое, что у нас начальник ГБ. Конечно, масштабы здесь не те, что в Конфедерации, но суть человека неизменна.

— Тогда его поведение становится понятным. И как бы нам не пожалеть, что мы на помощь беглецам поспешили.

— Что сделано, того назад не воротить, и лично я считаю, что мы поступили и поступаем правильно. Отдадим пароход вместе с солдатами и экипажем Плетнёву, а уж он сам разберётся, как с ними поступить. Мы в этих краях люди прохожие, и всерьёз встревать во все местные разборки не стоит.

— Это верно. — Скоков встал, подошёл к планширю и, посмотрев через иллюминатор на наш очередной плавучий трофей, спросил: — Когда начинать буксировку?

— Прямо сейчас. Курс на Калининград.

Глава 4. Гатчинский военный округ. 1.04.2065-4.04.2065

«Ветрогон» взял на буксир захваченный нами пароход и направился в сторону Калиниграда, древнего Кёнигсберга. Однако побывать в этом анклаве нам не довелось. Следующим утром, где‑то вблизи города Таллина, в проливе между береговой чертой и небольшим островком с труднопроизносимым названием, которое я не запомнил, нас встретили два вооружённых парохода, которые калининградцы выслали навстречу беглецам из Сестрорецка. Не знаю, какие у них были отношения с бывшим правительством СРР, но, видимо, достаточно тёплые, раз за ними вышла половина их военно‑морского флота.

На пароходах Калининградского анклава имелась радиосвязь, и после того, как вызванный на ходовой мостик Плетнёв пообщался с капитанами этих судов, дело уладилось само собой. «Выборг» был передан встречающей стороне. Все спасённые нами люди и пленники были собраны на его борту, и, пожелав беглецам, которые рассказали нам много интересного о положении дел в бывшей Ленинградской области, всего самого наилучшего, мы направились в гости к гатчинским военным. Курс на городок Систа‑Палкино, где, по словам бывшего Верховного комиссара СРР, сохранились подходящие для нас причалы.

Минули сутки, и к полудню 1 апреля «Ветрогон» подошёл к этому населённому рыбаками городку под контролем войск ГВО. Первыми на связь вышла, так сказать, принимающая сторона. Мы находились от порта в шести милях, когда на мостике заработали динамики радиоприёмника, и мы со Скоковым услышали молодой, но тем не менее уверенный голос:

— Неизвестный фрегат УРО типа «Оливер Хазард Перри», с вами говорит береговой пост номер семь Гатчинского военного округа. Назовите свою государственную принадлежность и цель вашего визита в территориальные воды ГВО.

— Ты смотри‑ка, — услышав это, с уважительными интонациями в голосе произнёс Скоков, — даже тип фрегата по силуэту определили. Красавцы!

— А то! Видать, давненько за нами присматривают. Наверное, с самого утра от поста к посту информацию по рациям перекидывают. Организация, однако!

— Кто с ними пообщается?

— Я и переговорю. — Подойдя к трубке радиотелефона, я нажал на клавишу передачи сигнала и сказал: — Говорит капитан Отдела Дальней Разведки при ГБ Кубанской Конфедерации Александр Мечников. Нахожусь на борту фрегата «Ветрогон». Иду в порт Систа‑Палкино для установления дипломатических отношений между ККФ и ГВО.

Молчание. Береговой пост принимает решение, скорее всего, консультируется с вышестоящим командованием, и откликается через несколько минут:

— «Ветрогон», понял вас. Вам разрешён проход к причалам порта Систа‑Палкино. Вам требуется лоцман?

— Если гавань чистая и старые карты верны, то нет. Просим обозначить назначенный нам под швартовку причал сигнальными флагами или ракетами. В порту будем через пятнадцать минут.

— Старые карты верны, отмелей и затопленных кораблей можете не опасаться. Ждём вас.

Связь прервалась, и, повернувшись к Скокову, я спросил:

— Сами с заходом в порт управимся?

— Да, осадка у нас небольшая, глубины здесь для фрегата подходящие, так что покажем себя во всей красе, не осрамимся.

— Точно?

— Да.

— Эх, хорошо бы, кабы так.

— Что‑то ты нервничаешь, Мечник.

— Ну, ещё бы, очередной шаг в неизвестность, и впереди контакт с самым настоящим человеком из Золотого Века.

— Это ты про лидера гатчинцев Маркова?

— Про него самого. Это надо же, человек пережил чуму, развал страны, хаос, варварство, дикость, ещё не пойми что и дотянул до наших дней. И не просто дожил, а смог организовать какую‑то устойчивую структуру, которая хоть и не является гегемоном региона, но может дать отпор любому, кто на неё наедет. Плетнёв когда Маркова поминал, так про него рассказывал, что заочно проникаешься к нему уважением. Вот, например, ты, Сергеич, будучи уже взрослым и состоявшимся человеком, многих людей знаешь из тех, кто Чёрное Трёхлетие пережил?

— В живых никого, но, когда был молодым, таких всего с десяток встречал.

— Вот! В живых никого не осталось, и я таких не очень много встречал. А этот до сих пор живёт, и не просто так, а вполне неплохо себя чувствует и анклавом руководит.

— Плетнёв не говорил, сколько ему лет?

— В этом году юбилей был, ровно восемьдесят.

— Солидно, — протянул Скоков.

За разговором фрегат вошёл в порт, и с одного из причалов в небо взлетела ярко‑красная сигнальная ракета. Скоков приступил к руководству швартовой операцией, а я, пройдясь по боевым корабельным постам, выстроил на палубе взвод десантников и, дождавшись, когда фрегат прижмётся к причальной стенке, в сопровождении Лиды, Крепыша и Лихого спустился на берег.

Обстановка вокруг стандартная для наших времён: изрядно побитый причал, местами раскрошившийся бетон и ржавые грузовые краны на изломанных стальных рельсах. Запустение, но тем не менее видно, что люди, проживающие в этом поселении и контролирующие его, стараются навести порядок и за исправностью уцелевших портовых сооружений следят. Заметны цементные заплатки, закрывающие выбоины на дорогах из порта, некоторые здания побелены серой извёсткой, а чуть дальше, за причалами, возвышается крашенная свежей шаровой краской стальная опора радиомачты. Нормальный ход, и, как мне кажется, мы попали в те края, где нас встретят с пониманием и без агрессии.

А вот и представители встречающей стороны. По причалу ко мне направлялись три человека: один военный и двое гражданских. Армеец, молодой статный брюнет в светло‑синем камке, фуражке с зелёным верхом и автоматом за спиной. Двое других, пожилые, лет за сорок, в линялых чёрных пиджачных парах и стоптанных ботинках. Видимо, к встрече с нами местные жители готовились впопыхах и надевали всё самое лучшее, что у них в сундуках имелось.

Делегация приблизилась, и первым, резко козырнув, представился военный:

— Лейтенант Стрельцов, командир наблюдательного берегового поста номер семь. Со мной староста рыбацкого поселения Систа‑Палкино Черёмушкин и бригадир рыбацкой артели Большов.

— Капитан Мечников, — ответно отдав воинское приветствие, представился я и кивнул за спину: — Лейтенанты Белая и Талый.

— Хотелось бы уточнить цель вашего визита, — явно чувствуя себя несколько неуверенно и непривычно, произнёс Стрельцов.

— Наша цель — установление дипломатических отношений с вашим анклавом. Понимаю, что у вас нет полномочий, чтобы вести с нами переговоры, и нам придётся подождать кого‑то, кто имеет больший опыт в этих делах, чем вы. Неприятностей от нас не ожидайте, мы пришли с миром.

Молодой лейтенант коротко кивнул:

— Представители Старика прибудут через несколько часов, и, пока они в пути, прошу вас не покидать территории причала.

— Без проблем.

Уточнив ещё некоторые мелочи относительно нашего пребывания в порту и перекинувшись с лейтенантом несколькими ничего не значащими нейтральными фразами, мы разошлись. Офицер ГВО и гражданские направились обратно в посёлок, а мы вернулись на фрегат и стали ждать представителей Старика, как здесь называли главу местного общества Ивана Ивановича Маркова.

Ожидание было тягостным, ведь правильно говорит древняя мудрость, что ждать и догонять всегда тяжело. Однако всё проходит, и дипломаты ГВО появились уже к вечеру. Оттягивать встречу они не стали. На борт «Ветрогона» поднялись два похожих друг на друга как братья, суровых, каких‑то обезличенных и совершенно незапоминающихся человека в звании майора. От обоих заметно попахивало конским потом, видимо, они навестили нас сразу с дороги, и были эти офицеры очень немногословны.

Для себя этих представителей Старика я определил как контрразведчиков. Судя по всему, с дипломатами у военного режима серьёзный напряг, так что свой анклав представляли именно они. И разговор между нами как‑то сразу не заладился. Майоры вели себя вполне дружелюбно, но складывалось впечатление, что они хотят только получить информацию, но никак ею не делиться. Мне это не понравилось, да и вряд ли бы это кому‑то другому пришлось по душе. С их стороны сплошные вопросы и просьбы пройти по всему кораблю с осмотром. А на мои расспросы только самые общие фразы, из которых можно почерпнуть, что они нам рады, но и только. Что с них взять? Контрики, они контрики и есть.

В общем, с майорами я проваландался целые сутки. Ничего в наших с ними отношениях не переменилось, и я вежливо выставил их обратно на причал, куда прибыло около роты местных солдат. На прощание я объяснил майорам, что, раз у нас дела на лад не идут, первый контакт будет налаживаться с представителями Москвы. И после этого контрразведчики живо сменили тактику. Они быстренько связались с вышестоящим начальством, которое находилось в населённом пункте Сяськелёво, и пригласили меня совершить путешествие по землям ГВО, дабы лично пообщаться со Стариком. Меня это устраивало, подставы я не опасался, и в сопровождении одного из офицеров отправился в путешествие от Систа‑Палкино к месту постоянной дислокации штаба гатчинских военных.

Какие указания получил сопровождающий меня на встречу с местным лидером майор, я не знал, но по дороге от меня ничего не скрывали. Мы ехали по разбитым дорогам из щебня, которые остались от древних автострад, останавливались на ночёвку и привалы в деревушках, где люди жили своей самой обычной жизнью, и никто не пытался пустить мне пыль в глаза. Вот как есть оно всё, так и смотри. Коль умный, выводы сделаешь правильные, а дурак, так всё одно ничего не поймёшь. Гением я себя не считал, но кое‑что в этой жизни уже видел, и думаю, что всё понял правильно.

Да, Гатчинский военный округ не самое мощное государственное образование из тех, какие я видел, и для этого есть ряд причин: отсутствие нефти, малочисленность местного населения, много заболоченных земель и так далее. Однако тот же самый Плетнёв, с которым мы много беседовали о ГВО, говорил, что гатчинские вояки крепко стоят на ногах, и с этим я не мог не согласиться. Конечно, дороги плохие, но они есть. Людей не очень много, может быть, что и ста тысяч на всю подконтрольную территорию не набиралось, но это не дармоеды и не угнетённое сословие, как можно было подумать, взглянув со стороны. У половины мужчин, которых я встречал в пути, имелось огнестрельное оружие, а это о многом говорит. В частности, о том, что с вооружениями и боеприпасами у местных проблем нет, а также о том, что власть доверяет своему народу, который в случае любой агрессии может в своих лесах так встретить любого захватчика, что тот офигеет в атаке и тысячу раз пожалеет о том, что сюда припёрся.

В общем, за время, пока мы с майором добрались к Сяськелёва, я твёрдо убедился, что для нашей Конфедерации, если она будет искать союзника на Балтике, а это неизбежно, ГВО самый лучший друг, партнёр и товарищ. Значит, первый же отчёт о походе, который будет отправлен в Краснодар, по прибытии «Ветрогона» в «Гибралтар», должен быть написан так, чтобы у Ерёменко, а вместе с ним и у Симаковых о ГВО и Старике сложилось самое хорошее впечатление. Впрочем, я забегаю вперёд, надо с самим местным лидером встретиться, и только после этого окончательно определяться в своём решении относительно отчёта в центр.

В Сяськелево мы въехали в полдень 4 апреля. Майор испарился в неизвестном направлении, а меня передал под опеку местного начальника интендантской службы, и тот определил гостя на отдых в один из небольших аккуратных домиков, которых на территории ставки местного командования было не менее трёх сотен. О том, что представляло собой это поселение до прихода чумы, у меня никакой информации не имелось. Скорее всего, раньше это был посёлок городского типа, обычное крупное поселение районного масштаба. Теперь же это что‑то вроде полевой крепости со всеми сопутствующими такому месту укреплениями по периметру: капонирами, блиндажами, минными полями вдоль дорог и подземными галереями.

В центре всего, как я уже сказал, одинаковые кирпичные домики на три‑четыре комнаты, и вокруг каждого небольшая рощица из плодовых деревьев. Чуть в стороне — очень похожие на казармы для солдат восемь длинных одноэтажных зданий из серого камня. Это всё жилые строения, которые соединяются проложенными на земле дорожками из бетонных плит. Вокруг зданий суетятся люди, слышны голоса женщин и детей, а из домов доносятся ностальгические и такие родные домашние запахи выпечки. Неплохо гатчинские вояки устроились, и этот базовый лагерь выглядит гораздо лучше, чем ППД Четвёртой гвардейской бригады во времена моей службы.

Приведя себя с дороги в порядок, побрившись, помывшись и сменив камуфляж, я был готов к приёму у Старика. И ближе к вечеру, в первых сумерках, за мной пришли. Всё тот же обезличенный майор из контрразведки проводил меня в один из ничем не выделяющихся домиков, и, войдя внутрь, в большой просторной комнате при свете нескольких ярких свечей я увидел лидера ГВО.

Иван Иваныч Марков, он же Старик, был совершенно седым человеком высокого роста с лицом испещрённым множеством морщин. Он сидел за широким красивым резным столом и, что было для меня странным, в инвалидном кресле. Про то, что Марков не имеет возможности самостоятельно передвигаться, никто из тех, с кем я ранее разговаривал, ни разу не упоминал. Хотя позже, сам пообщавшись с этим человеком, я понял, почему люди не воспринимали его как инвалида. Этот человек был настолько силён внутренне, что полученная много лет назад травма не мешала ему жить полноценной жизнью, и на это попросту не обращали внимания. Как сказал на следующий день один из его советников: «Даже сидя в инвалидном кресле, Марков всё равно на голову выше тех людей, кто стоит рядом с ним».

— Доброго вам вечера, капитан. Проходите. — Марков взмахнул рукой и указал на небольшой диванчик напротив себя.

Сопровождающий меня майор вышел, а я сел на диван, устроился поудобней и, пристально посмотрев в бледные старческие глаза лидера ГВО, ответно поприветствовал его:

— И вам доброго вечера, Иван Иваныч.

Чему‑то улыбнувшись, Старик покивал и спросил:

— Значит, Кубань всё же устояла после чумы и развала?

— Да, не без потерь, конечно, но на плаву мы удержались, в гражданскую войну не скатились, внешних врагов отбили и теперь понемногу восстанавливаем то, что было утрачено в годы хаоса и развала.

— Это хорошо, что родина живёт.

— В смысле, родина?

Марков явно говорил не про Россию, а о том, что Конфедерация для него родина, я не знал.

— Ха, — усмехнулся он, — я же сам краснодарский. После училища был распределён на Балтийский флот, здесь служба пошла неудачно, хотел на Чёрное море перевестись, но не успел.

— Понятно. Так раз такое дело, может, попробовать поискать ваших родственников?

— Не стоит. Все, кто был, наверняка уже умерли, а если кто‑то остался, так они мне уже чужие люди. Не надо теребить прошлое, ни к чему это. — Марков на мгновение прервался, о чём‑то задумался и, кивнув на стол, где лежала стопка бумаг, видимо отчёты майоров контрразведки о том, что я им рассказывал, спросил: — Это правда?

— Что именно?

— То, что ты говорил о положении дел в мире: Кавказ, Халифат, Трабзон, Караимский имамат, «беспределы», Внуки Зари, Алжир и Средиземноморский Альянс. Неужели всё настолько плохо?

Теперь уже я задумался. С одной стороны, с точки зрения человека, который помнил Золотой Век, положение дел в мире хуже некуда. А с другой, то есть с моей, обстановка вполне нормальная, могло быть и гораздо хуже. При желании можно было с Марковым на эту тему переговорить более подробно, но при первой встрече всегда есть что‑то более важное, что стоит решить сразу, а поэтому я ответил коротко:

— Да, Иван Иваныч. Я ничего не приукрашивал и не придумывал. Всё именно так.

— Хреново… — протянул Старик и прокашлялся: — Однако давай к делу, капитан. Насколько я понимаю, ваша Конфедерация недавно воевала со средиземноморцами. Кубань разошлась с ними краями и теперь имеет базу в проливе Гибралтар. Правильно?

— Всё именно так.

— Ты капитан дальней разведки при ГБ и послан на захваченном в бою фрегате для того, чтобы посмотреть на творящиеся в Балтийском регионе дела.

— Правильно. Ваши офицеры ничего не напутали.

— И вот пробежался ты по Балтике, посмотрел, что к чему. А дальше что? Вы постараетесь и здесь закрепиться?

— Конечно.

— Торговать будете или воевать?

— Держать здесь крупные военные силы мы не сможем, да и стратегия у нас иная. Легче и выгодней торговать, так что пока рассматривается только этот вариант.

— И что вы можете предложить?

Я понимал, к чему клонит Старик, знал, какого слова он ждёт, и произнёс его:

— Топливо.

Марков удовлетворённо кивнул и огладил свой гладко выбритый подбородок:

— А взамен что?

— Техника, механизмы, старые корабли, приборы и драгоценные металлы. Про размен пока ничего не могу сказать, для начала нужно узнать мнение нашего диктатора, который в Краснодаре сидит, а уже как он скажет, так всё и будет. Мой фрегат вскоре покинет Балтику, и, если у вас есть интерес вести с нами дела, вы можете отправить на нём пару своих представителей. Кружным путём, вокруг Европы, через Средиземное и Чёрное моря, месяца через три‑четыре они доберутся в Конфедерацию, смогут лично посмотреть на нашу жизнь, и следующей весной, когда в эти воды пойдёт новая экспедиция, вернутся домой.

— Заинтересованы, говоришь? Сам ведь понимаешь, что мы не просто заинтересованы, а должны просто пищать от радости при слове «нефть». — Старик горько усмехнулся. — У нас есть техника, и её много. Она стоит на складах, готовая к использованию, но нет топлива. Мы имеем дизель‑генераторы, а сидим без электричества. В последние годы мы укрепились на одном месте, смогли наладить быт, люди не голодают и живут по человеческим законам, но, на мой взгляд, это тупик. Мы не развиваемся, молодёжь не умеет обращаться с техникой, и наш анклав медленно, но верно превращается в лесовиков, охотников, рыболовов и фермеров. Так что ваше прибытие в наши края я расцениваю как Божий промысел.

— Однако я слышал, что Москва тоже предлагает топливо. Вы могли бы договориться с ними.

— Откуда про это знаешь?

— В море встретил беглецов из Сестрорецка, Верховный комиссар Плетнёв вам привет передавал.

— Значит, коммунары всё же удрали?

— Не все.

— Ладно, про это позже поговорим. А пока вернёмся к топливному вопросу. Было такое, посещали меня представители Москвы, да вот только их предложения меня не устроили. Они мне давали топливо, которое ещё надо по обмелевшим рекам и через перекаты с помощью бурлацких бригад из рабов до Питера дотянуть, а взамен предлагали нам перейти под их руку.

— И много они давали?

Старик скривился:

— Двести тонн ежегодно.

— Не густо. Мы в первую же поставку можем дать три тысячи тонн. Однако откуда у Москвы топливо? Ни Плетнёв, ни другие коммунары из Сестрорецка про это ничего не говорили.

— Топливо синтетическое, нефтехимическая переработка, поэтому его и немного.

— Производство синтетического топлива требует больших энергетических затрат, и получается, что с электричеством у них полный порядок?

— Сразу видно разведчика. — Марков расплылся в улыбке. — Да, в Москве сохранились Каширская и Шатурская ГРЭС, а помимо них Дзержинская ТЭЦ и ещё что‑то.

— Интересно получается, — я тоже улыбнулся, — Сестрорецк о своих союзниках почти ничего не знал, а вы говорите, что наверняка не каждый московский житель знает.

— Ну, мы ведь военные, и потому коммунары свою республику прозевали и сбежали, а мы за счёт беженцев с их территорий укрепились.

— Значит, вы в Москву свою разведку посылали?

— Да, — Старик не стал уходить от ответа, — и москвичи об этом знают. Одну из групп повязали, ещё одна под удар дикарей попала, а одна поставленную задачу выполнила и вернулась домой.

— Тогда у меня к вам просьба.

— Говори.

— Если есть такая возможность, мне бы хотелось почитать отчёты ваших разведчиков о положении дел на территории Всероссийского диктата.

Марков хмыкнул и спросил:

— А тебе это зачем? Для общего развития или что‑то серьёзное против них задумал?

— Мы — дальняя разведка, и начальство поставило перед нами задачу не только по морям и океану пройтись, а попробовать сухопутным маршрутом от Питера до Кубани добраться. При этом желательно собрать все возможные сведения о государствах и анклавах Центральной России. Сам бы я другим маршрутом пошёл. Однако начальство у меня суровое, и придётся хотя бы попробовать выполнить приказ вышестоящих командиров.

— И ты хочешь пойти через Москву?

— Это наилучший вариант. По рекам и уже отлаженным дорогам время пути сэкономлю, а заодно и на столицу России посмотрю.

— Лихие вы парни. Чтобы на такое путешествие решиться, надо совсем безбашенным быть. От Балтики до Чёрного моря через дикарей и всяких местечковых царьков пройти — сильная тема.

— Нормальная, Иван Иваныч. За плечами — слишком многое, и подобное путешествие мой отряд сможет потянуть. От вас двинусь на Сестрорецк, пообщаюсь с новым местным начальством, по рекам пройду на Москву, а там видно будет. Получится дальше продвинуться — пойду, а нет — постараюсь обойти московские земли.

Старик выслушал меня и согласно кивнул:

— Хорошо, будут тебе отчёты моей разведки, и при общении с генералом Шариповым, который сейчас в Сестрорецке всеми движениями рулит, тебе помогу. У меня с ним некоторые контакты набиты, так что в Москву ты со своими людьми попадёшь, а дальше всё в твоих руках.

После этого разговор как‑то сам собой перетёк в чисто деловое русло и пошло обсуждение перспектив будущего экономического сотрудничества, которое могло бы принести обеим сторонам, то есть ГВО и ККФ, такие дивиденды, что у меня даже мелькнула мысль, а не остаться ли в этих краях на годик‑другой. В самом деле, ведь такой бизнес можно сделать, что в золоте купаться буду, и схему никакую придумывать не надо, всё на поверхности. Покупка нефтепродуктов в Алжире, транспортировка на Балтику и обмен на что‑то ценное в наших краях. Благо здесь было что взять, и тот же Старик сразу сказал, что за дизтопливо и масла он может в первую же сделку отдать практически всё имущество и вооружение 9‑й гвардейской артиллерийской бригады, которая до Чёрного Трёхлетия базировалась в городе Луга. Вот так вот, не больше и не меньше, а целой бригады. При этом он ничего не говорил про корабли Балтийского флота, которые у такого старого и много повидавшего на своём веку человека наверняка имелись, а также про имущество и склады Ленинградского военного округа, находящиеся под его контролем.

Так мы проговорили несколько часов подряд и разошлись уже глубоко за полночь. Первыми встречами с местной властью я был удовлетворён и считал, что поработал результативно. Наверняка и высокое краснодарское начальство, которое ждёт от нас вестей, когда получит их, тоже оценит мои труды по достоинству и останется довольно. Вернусь домой, отсыплют мне орденов с медалями мешок, дадут привилегий за храбрость и дальний поход, отдохну, а тогда уже и стану думать, на какое новое направление свои силы кинуть. Впрочем, до дома ещё надо добраться, путь неблизкий, и на пути столько препятствий, что лучше о них пока и не думать.

Глава 5. Гатчинский военный округ — Прибалтийский район. 6.04.2065-13.04.2065

Сегодня я вернулся из Прибалтийского района, куда ездил на встречу с представителем Всероссийского диктата генералом Шариповым, и на душе было как‑то неспокойно. Наверное, это оттого, что пару дней назад, в Сестрорецке, мне довелось увидеть, что такое диктатура в условиях более жёстких, чем те, какие после чумы и хаоса возникли у нас на Кубани.

Наш диктатор, Симаков, — это что? Самый мягкий вариант диктатуры. Дела свои делает жёстко и линию свою гнёт до окончательного решения того или иного вопроса. Однако противников устраняет аккуратно, без шума и пыли, каждый шаг просчитывает и постоянно оглядывается на общественное мнение. Московский правитель, Степанов, — иной, ему изначально пришлось стартовать с самых низин общества, с рядового «быка» Солнцевской преступной группировки, контролировавшей часть столицы после катаклизма. И он не оглядывался на людей, шёл вперёд, сметая все преграды, силой оружия объединял анклавы Москвы и Московской области, вырезал людей пачками и проливал реки крови. Жестокостью и полным презрением к человеческой жизни он смог задавить анархию, истребить преступность и за тридцать лет создать самое мощное государство региона. Чья система лучше? Кто прав, кто виноват? Что превыше: выживание общины и закон или жизнь одного, отдельно взятого человека с его внутренними убеждениями и представлениями о справедливости? Вечные вопросы, на которые у меня ответа нет.

Итак, расскажу о путешествии в Сестрорецк, ныне центр Прибалтийского района в составе Всероссийского диктата.

Начиналось всё вполне неплохо. После двухдневных переговоров и консультаций с Иваном Ивановичем Марковым я окончательно определился со своими дальнейшими планами и по военным картам, которые мне предоставили гатчинские вояки, накидал предварительную схему дальнейшего продвижения своего отряда.

За это время Марков связался с Сестрорецком и объявил генералу Шарипову о том, что у него в гостях находится разведывательный отряд Кубанской Конфедерации, который желает навестить Москву и испросить аудиенции у диктатора Степанова. Шарипов нашему появлению не обрадовался и, как говорил Иван Иванович, при известии о том, что у нас имеется отличнейший фрегат, даже зубами заскрипел. Видимо, командиру московского спецвойска конкуренция была не нужна. Однако, переборов себя и не допуская резких слов, генерал согласился принять меня в Сестрорецке и, несомненно, сразу же связался со своим центром, куда доложил о появлении на Балтике бойцов с далёкого юга.

Разрешение на посещение Сестрорецка было получено, и через земли поисковиков, огибая разграбленный людьми заболоченный Петербург по дуге, в сопровождении двух офицеров из Гатчины я отправился в новообразованный Прибалтийский район. Двигались мы зигзагами, по дорогам и широким тропам, которые некогда были автомагистралями и которые соединяли разные населённые пункты, находящиеся под контролем вольного люда. Горелово, Металлострой, Павлово, Красная Горка и Новое Девяткино. Все эти места были под властью поисковиков, везде правила какая‑то своя группировка, и законы в каждом таком поселении были свои. Чем‑то это напоминало казачью вольницу четырнадцатого века, много до зубов вооружённого народа, выборная власть, элементы анархии и в то же самое время жёсткая дисциплина в каждом отряде и неукоснительное соблюдение законов общины.

Мне у поисковиков понравилось и сразу же навеяло воспоминания о поднаёме вольных бойцов в Невинномысске. Настроение было хорошее, народ вокруг суровый, но улыбчивый, дорога пролетела незаметно и весело, попутчики были не угрюмые товарищи из контрразведки, а бойцы гатчинского спецназа, родственные души, так что всё было нормально. До тех пор пока наши лошади не въехали на окраину городка Парголово, где на перекрывающем дорогу мощном блокпосте нас встретили московские солдаты.

Перемены, как говорится, налицо. В Гатчинском военном округе — полнейшее спокойствие и некая уверенность в себе и своих силах. У поисковиков суета, веселье и кипучая энергия. Здесь же нас ожидали настороженные солдаты, угрюмые местные жители и пять виселиц невдалеке от дороги. Судя по всему, новая власть давила любую местную оппозицию без всякой жалости, и если смотреть на происходящее глазами постороннего человека, то происходит самый обычный исторический процесс. Сильная держава аннексировала более слабую и теперь устанавливает на подконтрольной территории свои порядки.

Вот только когда читаешь в книжках или смотришь кинофильм из старых времён о завоеваниях какого‑либо края, то в основе всегда мысль о том, что это закономерность. И в итоге те люди, которые шарятся по лесам и горам с оружием в руках, большинством зрителей и читателей воспринимаются как террористы, сепаратисты и мятежники. Другое дело, когда это видишь в реальности, а трупы на виселицах отнюдь не киношные и не рисованные, а бандитские рожи выглядят как у самых обычных заводских работяг. Тут уже ассоциации иные, и «лесные братья» зачастую становятся похожи на борцов за свободу, на повстанцев или отстаивающих свою родину партизан.

Впрочем, я человек прохожий, пришёл, увидел, запомнил, обмозговал сложившееся положение дел, написал соответствующий рапорт и дальше пошёл. Так что местные войнушки и разборки меня интересуют только с профессиональной точки зрения и никак иначе.

В Парголове к нам присоединилась пара солдат из спецвойска, вроде как дополнительная охрана от нападения сепаратистов, не желающих воссоединения со столицей России городом‑героем Москвой. Мы тронулись в путь, ехали не спеша и через несколько часов оказались в Сестрорецке. Здесь картинка такая же, как и в Парголове. Местные граждане ходят озабоченные и напуганные. Вокруг поселения, выросшего на останках старого города, блокпосты с пулемётами. На одной из площадей перед городской управой стоят не пустые виселицы, по кривым узким улочкам передвигаются патрули из коренных жителей с белыми повязками на рукавах с надписью «Полиция». Я увидел, что горожане косятся на пособников новой власти с нескрываемой злобой, а те отвечают им тем же, оружие держат наготове и передвигаются только тройками. Когда я увидел новоявленных полицаев, мне вспомнилась одна песня, которую я слышал всего пару раз и которую, как мне думалось, давным‑давно забыл. Песня была смешная, пела её группа «Красная Плесень», а мотив насвистался сам собой:

Я открою вам секрет, у меня есть дед,

Мой любимый дед — он сельский полицай.

Вам секрет открою я, уважают все меня,

Девки любят все меня, потому что мой дед — полицай.

Мы пойдём с дедом в лес собирать грибы,

И он местным партизанам надаёт пи…ды.

Чтоб костры не палили и не портили природу,

Чтобы громко не ругались рядом с дедом‑полицаем.

А потом зайдём в гестапо, он напишет отчёт

О проделанной работе и достанет карабин.

Пионера и героя он немного расстреляет,

Чтобы этот гнусный гад уважал полицаев.

За такими наблюдениями и невесёлыми размышлениями мы с гатчинцами подъехали к штабу московского спецвойска, двухэтажному каменному строению невдалеке от виселиц. Нас встретил порученец генерала Шарипова, очень похожий на полковника Закаю, молодой и чрезвычайно вежливый парень лет двадцати в гражданском костюме. Самого генерала на месте не оказалось, он вспоминал молодость и где‑то невдалеке от посёлка Вартемяги гонял по развалинам партизан. Пришлось его ожидать, появился он уже только ночью, принять меня не смог, а может, попросту не захотел. И потому нас определили на ночёвку в каком‑то бараке неподалеку от штаба, и встреча с начальником Прибалтийского района произошла только на следующий день.

Раннее утро, городок поливает мелкий и противный дождик, в комнате сыро и неуютно. За мной и гатчинскими офицерами приходит порученец Шарипова и говорит, что генерал чрезвычайно занят, ведёт допрос коммунаров, захваченных во время вчерашней облавы в районе Вартемяги. У нас есть выбор: или переговорить с Шариповым прямо сейчас, не отрывая его от основного дела, то есть топать в просторный пыточный подвал под штабом, который недобрым словом поминают горожане, или ждать ещё сутки, пока генерал не освободится. Терять понапрасну время не хотелось, нам пришлось последовать вслед за генеральским порученцем, и разговор с высоким местным начальством произошёл совсем не в той комфортной обстановке, какая могла бы быть.

По крутым ступеням нас ведут в подвал. И мы оказываемся внизу, где пахнет плесенью, человеческими испражнениями и свежей кровью. Через открытые окошки вниз проникает тускловатый свет, слышны чьи‑то стоны, крики, сопение и характерные звуки ударов по человеческому телу. Глаза быстро привыкают к лёгкому полусумраку, и к нам подходит сам генерал Шарипов, скуластый брюнет лет около сорока, крепкий мужчина с измождённым серым лицом, в этот момент похожий то ли на вампира, то ли ещё на какую‑то нечисть. Он не говорит приветственных речей, резкими движениями оправляет измятый китель, откатывает рукава испачканной белой рубахи, за ним рукава униформы и задает вопрос:

— Кто из вас командир разведчиков с Кубани?

Голос генерала звучит глухо и устало. Я делаю полшага к нему навстречу и представляюсь:

— Капитан госбезопасности Кубанской Конфедерации Александр Мечников.

Я ожидаю, что будут какие‑то расспросы относительно моих целей и положения дел в мире. Но, видимо, Шарипова это нисколько не интересует, и он задает новый вопрос:

— Вы хотите попасть в Москву и получить возможность переговорить с нашим диктатором?

— Так точно!

— Сколько с тобой людей?

— Одна рота, сто двадцать бойцов.

Генерал что‑то пробормотал себе под нос, оглянулся на стенку, подле которой его солдаты избивали нескольких коммунаров, вновь обратил своё внимание на меня и, почему‑то развеселившись, сказал:

— Через неделю твой отряд должен быть на въезде в Парголово. Так и быть, отправлю вас с первым же караваном на столицу, а там — всё в ваших руках. Мне вами заниматься неинтересно, других, более важных дел выше крыши.

— Понятно. Через неделю мой отряд будет в Парголове.

Шарипов чуть кивнул и направился в другой угол подвала, а мы остались на месте. Непонятная ситуация: ни здравствуйте, ни до свидания, ни как дела. Три вопроса и одно решение. Складывается впечатление, что я попал в какую‑то психоневрологическую клинику, где явно нездоровые на всю голову люди живут по каким‑то своим, только им одним известным законам. Остаётся надеяться, что в Москве всё будет иначе и там нас встретят нормальные граждане, а не мясники вроде этого непонятного генерала.

Нас никто не отпускал, и о том, что аудиенция окончена, не извещали. Осталось только стоять на месте, ждать дальнейшего развития событий и наблюдать за работой доморощенных палачей из спецвойска, которые чем придётся избивали своих пленников и задавали им одни и те же вопросы. Где ваш лагерь? В ответ бульканье. Лежащий на бетонном полу человек, пожилой мужичок, может, и был бы рад ответить, но у него это не получается. Новые удары, мужичка бьют палками и ногами, разбивают ему все жизненно важные внутренние органы и за минуту превращают в кусок мяса. Где ваши схроны? Сколько вас? Кто вам помогает? Ответа нет. Пленник умер.

Гатчинцы смотрят на меня, а я на них. Для чего к пленным коммунарам применяются такие жёсткие меры, мне и офицерам непонятно. Мы разведчики, и тоже умеем быть жестокими ради того, чтобы быстро получить ценные сведения, но то, что мы видим, — это просто бессмысленное месилово, которое не приносит москвичам ничего, кроме страха горожан и ненависти тех, у кого хватило силы воли на поступок и уход в лес. При такой политике генерала Шарипова скоро здесь полыхнёт так, что спецвойско столкнётся с дубиной народной войны и, скорее всего, оно потерпит поражение.

— Извините, — к нам подскочил порученец, — генерал задержал. Пройдёмте наверх.

По всё тем же крутым ступеням мы выходим наружу, вдыхаем полной грудью свежий воздух, идём к бараку, где мы жили и где остались наши лошади, и я спрашиваю порученца:

— Тебя как зовут, парень?

— Миша Закая, — ответил он. — А что?

— Надо знать, с кем говоришь, вот и спросил. Скажи мне, Миша, для чего пленников так тупо бьют и на горожан виселицами ужас наводят?

— Что, думаете, мы безмозглые садисты? — усмехается порученец.

— Мелькала такая мысль.

— Мы не моральные уроды, товарищ капитан, и то, что делается, — это стандартная практика, опробованная годами ещё с тех времен, когда наш лидер Степанов Московскую область в кулак собирал. Сначала ломается старый режим, уничтожается вся местная политическая элита, а народ лишают практически всего: урезают пайки, угнетают и загоняют под пресс. Граждане нас ненавидят, а спецвойско жёстко давит любое сопротивление или даже намёк на него. Наши солдаты напоказ всех вешают, калечат, бьют и занимаются всякой грязной работой. Затем, как раз перед тем, как начнётся реальный мятеж всего местного населения, а мы этот процесс отслеживаем, из центра появляется добрый начальник. Этот высокопоставленный и солидный чин с кучей званий и регалий принимает жалобы населения. Генерала понижают в звании и отзывают из этого района куда подальше. Двух‑трёх солдат и десяток местных полицаев при большом скоплении народа расстреляют, местной элите и специалистам, которые уцелеют, вернут часть привилегий — и всё, после этого территория окончательно под нами. Наверху есть спаситель и заступник, который станет главой района, под ним все остальные, готовые исполнять его приказания, а отряд спецвойска, проклинаемый всеми жителями, возвращается на свою базу.

— Это получается, как игра в доброго царя и злых военных, которые бесчинствуют по собственной тупости?

— Она самая. Как там у Некрасова: «Вот приедет барин, он нас и рассудит».

— Хм, мотив ваших поступков ясен. Благодарю за разъяснения.

— Не за что. Вы генералу понравились, так что можно и приоткрыть этот маленький секрет нашего рода войск, тем более что гатчинский Старик про наши методы давно знает.

— Странно, мы с ним разговаривали, и он об этом ничего не говорил.

Миша усмехнулся:

— Наверное, вам и помимо этого было о чём поговорить. Кстати, товарищ капитан, а у вас разве нет карательных войск?

— Нет. Госбезопасность все недовольство и сепаратизм в зародыше давит, а в тех анклавах, которые к нам присоединяются, войскам Конфедерации почти всегда рады.

— Хорошо вам, а у нас, как видите, всё несколько иначе. Нет времени на создание положительного имиджа и культурно‑экономическое проникновение на территорию близлежащих государственных образований, вот и приходится действовать быстро, кроваво и жёстко.

«Да уж, — подумал я в тот момент, — диктатуры разные бывают, и, когда наши олигархи шипят о том, что в Конфедерации попираются права человека, они не понимают того, что всё может быть гораздо хуже. Вот бы их сюда, в Сестрорецк, на перевоспитание, наверняка, если бы выжили хотя бы пару недель в местных условиях, потом всю жизнь на Симакова‑старшего как на святого с христианской иконы молились бы».

Мимо нас по дороге прошёл взвод солдат из спецвойск, и я обратил внимание на то, что ранее мне казалось простой случайностью: в частях спецвойска не было людей со славянской внешностью. Я посмотрел на молодого Закаю, который, видимо, всё же был каким‑то родственником полковника с парохода «Выборг», и спросил его:

— Миша, я смотрю, что в вашем подразделении сплошь азиаты и потомки кавказцев. Это случайность или как‑то связано с политикой вашего правительства?

— А вы не нацист, случайно? — улыбнулся он.

— С утра им не был, а теперь смотрю на вас и ваши методы и начинаю подумывать о вступлении в их ряды. — Я тоже улыбнулся в ответ.

— Это не случайность, товарищ капитан. На территории Москвы и области после чумы сложилось порядка семидесяти разных анклавов, и среди них больше половины по национальному признаку. Когда Степановым и его близкими соратниками разрабатывалась тактика карательных спецвойск, было решено сразу делить отряды по расовому типу. Русские бойцы давили поселения китайцев, кавказцев и потомков азиатских гастарбайтеров, которых в Москве до чумы было слишком много, а мы, кто не похож на славян, прессуем преимущественно русское население. Сами понимаете, как нас называют и какова ненависть людей к нашему роду войск.

— Жестокая придумка.

— Зато эффективная, и то, над чем другая организация билась бы десятилетие, мы делаем всего за один неполный год. Говорю же, всё отработано в иных местах, и здесь идёт самая обычная работа. Грязная, конечно, и кровавая. Но наш диктатор считает, что лучше сразу три‑четыре сотни смутьянов передавить, чем потом с местным сепаратизмом бороться и ждать удара в спину. Слишком много проблем висит над нами, и очень уж сильно наступают неоварвары. Поэтому приходится идти практически на любые крайности, чтобы обычные граждане нашего государства смогли выжить и как‑то пережить этот Тёмный век ножа и топора.

— Миша, ещё вопрос. А почему все вокруг в военной форме, а ты в гражданском?

Тот помедлил, на ходу почесал подбородок и ответил:

— А я не военный, мне здоровье в людей стрелять не позволяет. В этом отряде мой дядя служит, и он меня сюда пристроил на должность штатного психолога. Пока, второй год, в порученцах у генерала числюсь, пишу диссертацию на тему «Поведение бойцов в стрессовых ситуациях». Через полгода обратно в столицу вернусь, а сейчас веду исследования, пишу.

Проводив к бараку, где в сухой конюшне стояли наши лошади, Миша Закая покинул нас и вернулся в штаб, а мы, не желая торчать в таком мрачном месте, в какое превратился город Сестрорецк, собрали свои походные вьюки и как можно скорее направились обратно в Сяськелево.

Настроение было не самым лучшим. По приезде в ставку Старика, пока мне меняли лошадей, дабы я мог продолжить свой путь к месту стоянки «Ветрогона», я на полчаса зашёл к Маркову. Лидер ГВО принял меня безотлагательно и после всех положенных приветствий спросил:

— И как тебе Шарипов?

— Странный, немногословный, производит впечатление полного отморозка с пулей в башке.

— Он такой и есть. Не хотел тебе про него всего рассказывать, чтобы ты не портил первое впечатление от встречи с таким человеком. Теперь вижу, что ты его надолго запомнишь.

— Это да, такие экземпляры рода человеческого в память на всю жизнь врезаются.

— Ладно. — Старик хлопнул по подлокотнику своего инвалидного кресла. — Решения продолжить свой путь не изменил?

— Нет. Через шесть дней мне с отрядом необходимо находиться на блокпосте в Парголове, так что надо поторопиться. Сейчас лошадей поменяют, и я направлюсь к морю, отдам последние указания командиру фрегата и начну выдвижение к границе Прибалтийского района.

— Хорошо. Мои дипломаты уже в Систа‑Палкине, три человека, как мы с тобой и уговорились. При них верительные грамоты для вашего правительства и предложения по взаимовыгодному сотрудничеству в торговой и военной сфере.

— А документы по Москве и области? — напомнил я Старику.

Марков ловко нагнулся, вытащил из‑под стола небольшую матерчатую сумку и перекинул её мне:

— Держи, здесь всё.

— Благодарю, Иван Иваныч.

— Сочтёмся. Взамен этой услуги с тобой пара моих ребят пойдёт.

— Кто и зачем?

— Виролайнен и Снегирёв, те офицеры, которые тебя в Сестрорецк сопровождали. Где‑то в Московской области на лагерной стройке моя разведывательная группа находится, которая к москвичам в плен попала, они постараются вызволить наших парней. Пока ты в тех краях будешь, они ничего не предпримут и тебя не подставят, а как уйдёшь, так за дело примутся. Ты не против такого расклада?

— В общем‑то нет.

— Значит, договорились. Когда от моря пойдёшь, на одну из ночёвок здесь со своими воинами остановишься, так что время переговорить на некоторые интересные темы у нас ещё будет. — Марков протянул для пожатия жилистую руку с ясно видимыми канатами‑реками кровеносных вен: — Бывай, капитан, через три дня встретимся.

— Обязательно. — Я пожал руку местного лидера и покинул его жилище.

Снова дорога, и если от моря в Сяськелево я добирался неспешно и путь занял два световых весенних дня, то на обратную дорогу было затрачено всего шестнадцать часов, так как в населённых пунктах вдоль старой автострады нас, то есть меня и всё того же обезличенного майора из контрразведки, который вместо Виролайнена и Снегирёва снова временно был приставлен ко мне, ждали сменные лошади.

Устали мы с майором в дороге, как ездовые собаки. Контрразведчик остался в порту, а я без промедления поднялся на борт фрегата, выслушал доклад Скокова и командиров подразделений, а после этого на полчасика упал в своей каюте отдохнуть. Спать хотелось неимоверно, но надо дотянуть до вечера, и не просто дотянуть, а полностью разобраться с самыми неотложными делами, которых ой как немало.

Во‑первых, необходимо отдать более точные указания и команды Скокову, который завтра покидает Балтику и возвращается на ВМБ «Гибралтар». Во‑вторых, стоит переговорить с посланцами Старика и посмотреть, что хоть за люди на Кубань отправлены. В‑третьих, следует провести собрание лейтенантов и отдать команду на утреннее выдвижение отряда к ставке Гатчинского военного округа. В‑четвёртых, надо написать письмо Никласу Шведскому и ещё раз пообщаться с Эриком Троллем, который до сих пор сидит в карцере. А есть ещё в‑пятых, в‑шестых и так далее. Хочешь или нет, но впереди полноценный рабочий день.

Глава 6. Всероссийский диктат. Дмитров. 6.05.2065

— С чего начнём сегодняшний разговор, Александр Сергеевич? — Старший следователь Рудь, как он сам представился при нашей первой встрече, сорокалетний мужчина с несколько вытянутым лицом и бородкой как у Дзержинского, разложил на столе чистые листы бумаги и шариковые ручки, включил диктофон и выжидательно посмотрел на меня.

— Без разницы, Василий Петрович, — удобней расположившись напротив него, ответил я.

— Давайте поговорим про промышленный потенциал Кубанской Конфедерации.

— Я не против. Да только вы знаете, что я к этой стороне жизни нашего государства никакого отношения не имею, так что вряд ли могу вам что‑то рассказать.

— Так и запишем.

Рудь записывал свой вопрос и мой ответ на бумагу, и, глядя на то, как он трудится, мне вспомнились почти все события минувшего месяца…

К землям Всероссийского диктата мой отряд добирался с постоянными остановками, пересадками и совсем не так, как нам это представлялось изначально.

В Парголове мы оказались в срок. На окраине нас встретил порученец генерала Шарипова психолог Миша Закая, и под контролем полуроты солдат спецвойска он сопроводил мою роту к берегу Ладожского озера. И здесь, в крохотной рыбацкой деревушке без всякой особой инфраструктуры, если не считать таковой три деревянных причала и один обширный амбар на берегу, мы погрузились на гребное судно, по виду напоминающее самую обычную русскую расшиву века эдак тринадцатого — четырнадцатого. Это речное парусно‑гребное судно, в команде которого были коренные местные жители, через озеро доставило нас к форпосту номер 27, находившемуся на другом берегу невдалеке от обветшавшего старинного города Волхов. И в этом месте была первая остановка.

В районе форпоста, где несли службу два десятка пожилых солдат из строевых армейских частей Москвы, отряд пробыл пять дней. Мы ждали баржи, на которых могли бы продолжить своё путешествие, и, когда эти транспортные средства, влекомые по берегу бригадами бурлаков из пленных дикарей, появились, по реке Тихвинке двинулись дальше. Самому баржу тянуть не надо, это хорошо, и путешествие продолжилось. Нас везли и немного охраняли. Окрестные пейзажи неспешно проплывали перед глазами, и так, мимо форпоста номер 26, стоящего в районе Тихвина, баржи вышли к Рыбинскому водохранилищу. Новая остановка, опять ожидание транспорта и пересадка на гребные суда. Переход к Рыбинску, Волга и, без захода в Калязин, ныне форпост номер 25, прибытие на конечную станцию, город Дмитров.

Дальше этого города нас не пустили и уже всерьёз взяли в оборот. Разоружать мой отряд не стали, всё же мы не враги. За достаточно плотно заселённым городом нам отвели место под полевой лагерь. Рядом расположилась рота кадровых бойцов, по повадкам спецназ или что‑то подобное. А через некоторое время появились самые обычные офицеры местных спецслужб в ранге не выше капитана, которые начали трусить нас на информацию. Причём действовали эти контрразведчики и разведчики с умом. Их не устраивали рассказы и байки о тех местах, где мы побывали. Они работали профессионально и хотели получить не нечто обобщённое, а конкретные сведения: факты, цифры и подробное описание того или иного объекта. Напирали сильно, общение с ними зачастую напоминало работу наших дознавателей госбезопасности, но до крайностей никогда не доходило и разницу между опросом и допросом они понимали. Порой им это мешало, ведь народ у нас в отряде неразговорчивый и необщительный. И только офицерам я разрешил высказываться без обиняков, а рядовые бойцы и сержанты строили тупые морды лица и говорили, что ничего не знают. Местные офицеры злились, но, видимо, имели чёткие инструкции свыше, что можно делать, а чего нельзя, и правила приличия соблюдались во всё время нашего пребывания в лагере возле Дмитрова.

Прошла неделя, часть московских офицеров, а всего их было девять человек, вернулась в столицу. Позавчера им на смену появились другие. Всё пошло по новому кругу, и распорядок дня был неизменен. Подъём, зарядка и завтрак, беседы с дознавателями и обед, снова беседы, ужин, свободное время и отбой. Вроде бы всё тихо и спокойно, но такое положение дел мне и воинам не нравилось.

Когда мы продвигались к Москве, то считали, что получим аудиенцию у диктатора или на худой конец у кого‑то, кто будет иметь ранг министра. А вместо этого сидим на одном месте и с утра до вечера занимаемся говорильней, которая не приносит нам ничего: ни материального прибытка, ни дополнительных сведений о Всероссийском диктате. Единственный источник информации — это прослушивание местных радиопередач. Однако по радио идут только сводки с самыми общими местными раскладами о положении дел в государстве да агитационные речи: «Взвейтесь, развейтесь, враг не пройдёт, наше дело правое, и дикари будут разбиты!» Пропаганда — дело нужное, но она не несёт никакой конкретной информации, а значит, для нас это всего лишь чужая идеология, которой лишний раз загружаться не стоит.

Сегодняшний день начинался, как и все предыдущие после нашего прибытия в эти края. Шли разговоры за жизнь с москвичами, которые хотели знать как можно больше о вооружённых силах Конфедерации и её промышленном потенциале. А в ответ наши недоумённые лица, мол, дома давно не были, что знали, всё забыли, а вот про Средиземноморский альянс или про Сицилию с Испанией можем рассказать очень много.

Капитан Рудь, который, может быть, совсем и не капитан, поскольку в этом государственном образовании офицерские звания использовались только как антураж, декорация и прикрытие, о чём‑то спрашивает, а я ему на автомате отвечаю. Это настолько привычно, что, пока дознаватель ведёт запись на бумагу, хотя у него при этом и диктофон работает, я спокойно размышляю о своём.

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. Так проходит около часа, по рации капитана вызывают за территорию нашего лагеря, и он выходит, оставляя меня одного. Мысли мои текут плавно, размеренно, спокойно, без резких скачков. Я выхожу из просторной палатки, где шла беседа, присаживаюсь на лавочку возле входа, и ко мне подбегает Лихой, который постоянно шныряет вокруг и доносит мне обо всём, что он видит или слышит. Этот незаменимый разведчик взглядом передаёт мне, что всё спокойно, и исчезает. Я откидываюсь назад, спина ложится на жёсткий, тугой брезент палатки, тело расслабляется, и в который уже раз за последнее время меня посещают размышления о местном государственном образовании и его лидере.

Что я знаю про современную Москву, Московскую область и Всероссийский диктат, возникший на их развалинах? Учитывая переданные мне Марковым отчёты его разведки, а также информацию, полученную из радио и от разговорчивых солдат и моряков, которых мы встретили по пути к Дмитрову, очень даже немало. Но на общем фоне никаких особо важных и стратегических данных у нас нет.

После того как человечество за три года было выкошено вирусом чёрной оспы и в среднем выжил только один человек из пятидесяти, столица России и область погрузились в хаос. Кто‑то пытался возродить промышленность и старался сберечь технические достижения, кто‑то просто жил, а были и такие, кто всё разрушал, сжигал, убивал мирных жителей и был озабочен только сегодняшним днём. В разных местах по всему миру Эпоха Хаоса длилась разное время. У нас, на Кубани, без малого двадцать лет, в Трабзоне — пятнадцать, в Ростове примерно столько же, на Сицилии и на большей части Европы хаос правит бал до сих пор, а в Москве восстановление крепкой государственности началось чуть больше тридцати лет назад.

Иван Магомедович Степанов, будучи совсем молодым человеком, в своё время был самым обычным боевиком Солнцевской криминальной группировки, которая после катаклизма контролировала часть столицы. В меру ловок, силён, хитёр и агрессивен. От старых понятий и воровских законов в этом сообществе ничего, кроме названия, не осталось, это была совершенно новая формация, что‑то вроде феодальной структуры из замшелого Средневековья. Ваня Степанов вёл себя точно так же, как и все, кто был вокруг него, и ничем особенным не выделялся. Но однажды с ним что‑то произошло, всё переменилось, и никто не знает, как и из‑за чего в одну ночь из весёлого и бесшабашного парня двадцати одного года от роду он превратился в замкнутого и угрюмого человека. Со своими вчерашними друзьями общего языка Степанов больше не находил. Как следствие, он почувствовал себя чужим среди своих, собрал котомку с припасами, прихватил пару стволов из оружейной комнаты родного криминального сообщества и ушёл в разросшиеся вокруг Москвы дремучие леса.

Про него забыли. Никому не была интересна судьба дезертира и в одночасье ставшего чужим для братвы парня. Однако прошёл год, и он вернулся, да не один, а с отрядом лесовиков в тридцать человек. Позже именно эти люди стали его опорой во всех делах, советниками, военачальниками и верховными чиновниками будущего Всероссийского диктата. Откуда они пришли и где пропадал Ваня Степанов целый год, опять‑таки широкой общественности, а значит, и мне, до сих пор неизвестно. Как говорится, и улики все покрыты полумраком, хотя есть у меня мыслишка, что лесовики — это потомки бойцов спецназа из какого‑нибудь учебного центра ГРУ или ФСБ, которых по Московской области было всяко не меньше десятка.

Впрочем, продолжаю отслеживать путь будущего диктатора, который первым делом по возвращении в Москву навестил некогда родную для себя группировку. Он смог взбаламутить молодых бойцов, которые жаждали великих свершений, обаял самых красивых женщин и получил все те блага, которыми обладали старшие товарищи. И после этого «солнцевские» разделились на три части. Одни пошли за Степановым, другие встали за незыблемость устоявшегося положения дел, а третьи, не принимая участия в смертельной схватке, которая закипела между двумя первыми группами, ушла под крышу других объединений.

Резня за главенство в группировке продолжалась около полугода, молодые и более дерзкие победили. Однако почивать на лаврах они не стали, а, набрав новых бойцов, развязали войну против соседних кланов. Снова война, очередная победа, новый набор стрелков и опять война.

Воины Степанова как бешеные псы бились против всех и каждого, до кого могли дотянуться: военные, криминал, полиция, социалисты, анархисты и национальные группировки. Разницы не было, они давили всех подряд. Степанов заключал союзы и тут же ударял в спину вчерашним друзьям. Он отдавал в знак гарантии безопасности чужих лидеров заложников из близких к себе людей и уничтожал приехавших на переговоры вождей других общин. Давал слово чести и клялся на крови, что мир не будет нарушен. Но при первом же удобном случае наносил смертельные удары в наиболее уязвимые точки в структуре нейтральных кланов. В общем, вёл себя как беспринципный подонок без чести и совести, то есть как настоящий политик, который идёт к достижению своей цели по трупам людей.

После того как Иван Степанов вышел из лесных дебрей, прошло три года. Москва оказалась под его полным контролем. Он объявил себя диктатором, и началось восстановление промышленности, которая ещё уцелела в городе после всех актов вандализма, кровопролитных сражений и мародёрки. Сведений относительно этого периода, который длился всего пару лет, очень мало. Наверное, даже меньше, чем о начале карьеры диктатора и его восхождении к вершинам власти. Однако известно, что, несмотря на отсутствие электричества, топлива и ресурсов, были восстановлены несколько заводов, проведена ревизия всего имеющегося в столице добра, а отряды бойцов усилились, перевооружились и приобрели вид регулярных воинских частей.

Новая армия была разделена на рода войск. Спецвойско — карательные части, как они работают и в чём их предназначение, я уже видел и представление о методах этих элитных подразделений имел. Егери — диверсанты и войска быстрого реагирования, вроде тех суровых хлопцев, которые возле нашего лагеря стоят и за нами присматривают. Гренадёры — штурмовики, вобравшие в себя практически всю артиллерию, бронемашины, танки и прочую военную технику. КМО — Корпус московской обороны, примерно то же самое, что наши территориальные войска, полиция и линейная пехота без частей усиления в одном лице. ВВС как отдельная структура отсутствует, но парочку вертолётов, которые ходили над Волгой, я видел.

Итак, Степанов завладел столицей России и провёл полную реорганизацию всей своей структуры. Война закончена — да здравствует война! Москва выплеснула из себя свои грозные воинские части, и началось покорение области. Переговорами диктатор себя не утруждал, а шёл по пути достижения скорейшего положительного результата, невзирая ни на что. На захват и покорение всех анклавов Московской области у него ушло несколько лет. После этого было необходимо переварить то, что было захвачено, снова произвести ревизию промышленности, окончательно подмять под себя некогда вольные анклавы и восстановить хотя бы некоторые заводы и фабрики, так на подчинённые Степанову территории пришёл мир и покой, как говорится, тишь, гладь да божья благодать.

Начался процесс восстановления государства Российского, именно так считал диктатор, а значит, и весь подчинённый ему народ, которого даже после чумы и всей той крови, что пролилась в войнах и смутах минувших лет, уцелело не меньше полумиллиона душ. Шли годы, народилось новое поколение людей, удалось восстановить многое из того, что осталось после катаклизма, авторитет диктатора рос, армия крепла, а народ стремительно увеличивался в числе. И хотя проблем, конечно, хватало, но они решались, не бросались на самотёк.

Одной из основных трудностей в деле восстановления промышленного потенциала была нехватка ресурсов, ведь в столице и Московской области множество предприятий, но работали они в большинстве своём за счёт привозного сырья. Пришлось искать замену очень многому. И как пример та же самая нефть. Её нет, но имеется возможность получить синтетический заменитель из древесных опилок, угля, газа и сланцев, а помимо этого наладить производство этанола, метанола, диметилового эфира и бутилового спирта. Процессы затратные, но на самые важные нужды топлива вполне хватало, а где его не было, обходились силой пара, электричеством, лошадьми и мускулами человека. И так было в каждом конкретном случае. Есть проблема, но имеются научные разработки и технические решения Золотого Века. Диктатор говорит: «Надо», и помощники берут на себя ответственность за какое‑то важное направление, напрягаются сами, напрягают людей, и проблема решается. Ясно, что не всё и не всегда было гладко и не всё шло именно так, как хотелось бы местной власти, но в общем и целом Московский диктат, ставший Всероссийским, выжил и крепко встал на ноги.

Степанов готовился к дальнейшей экспансии за пределы области. Однако с востока началась миграция дикарей, которых я знал под прозвищем «беспределы», а в Москве их назвали «зверьки». К нам на Кубань они пришли десять лет назад, в 2055 году. Однако за пару лет нашим войскам удалось их остановить, разгромить и отогнать от границ Конфедерации. И это время я помню очень хорошо. Всё же это была моя первая военная кампания в составе гвардейского спецназа.

Здесь же всё было гораздо сложней. Неоварваров, идущих на Москву, было как минимум в десять раз больше, чем их двигалось на нас. Дикари шли сразу по нескольким направлениям, армия Степанова смогла их сдержать, но уничтожить и разгромить орды превратившихся в животных людей у неё не получилось. Слишком много лесов вокруг, и очень уж большую территорию армейцам приходилось оборонять.

С того момента, как произошла первая битва между дикарями и москвичами, минуло почти двенадцать лет. Обходя Московскую область с юга, «зверьки» почти окружили владения Всероссийского диктата, взяв их в огромную дугу, которая постоянно сжималась. Про расширение территорий и экспансию Степанову пришлось забыть. А единственный свободный путь, которым можно было выбраться из его земель, — это Волга. И всё, что за прошедшее десятилетие у него получилось, помимо удержания «зверьков» по границам, — это присоединить к своему государству несколько поселений вокруг Рыбинского водохранилища, Череповец, Тихвин, Волхов, а совсем недавно — территорию СРР. Эти владения мало что ему давали, так как с ними не было надёжной транспортной магистрали, но и убыточными они не считались, поскольку отдалённые анклавы посылали в Москву небольшие партии особо ценных ресурсов и людей для ведения боевых действий против дикарей.

Такие вот невесёлые для местных властей дела и не самые радужные перспективы на будущее…

Мой собеседник капитан Рудь отсутствовал уже минут тридцать. Странно. Мне захотелось закурить, но снова появился Лихой, который в несколько длинных прыжков перескочил площадку перед палаткой, остановился, передними лапами опёрся на мои колени и посмотрел мне в глаза.

Соединение двух разумов происходит мгновенно, без каких‑либо затруднений, сказывается привычка общаться с потомком Лидера подобным образом. В голову поступают образы, и я вижу, как к лагерю московских егерей, расположенному за лесным пригорком метрах в трёхстах от нас, подъезжают два легкобронированных автомобиля, по виду напоминающие «Гусаров», выпускавшихся российским автопромом до чумы.

Машины выглядят как новенькие. Из них выходят несколько человек. Почти все — бойцы, видимо охрана. Взгляды внимательные и настороженные. Люди постоянно оглядывают окрестности в поисках опасности. Это понятно, телохранители все одинаковы, но они мне неинтересны. Моё внимание привлекают люди, которых они охраняют. Один — пожилой, несколько сгорбленный офицер с инкрустированной палочкой из чёрного дерева, в армейской полевой униформе и с погонами полковника. Второй важный гость — статная женщина, брюнетка лет за тридцать с еле заметной сединой в волосах, одетая в строгий серый костюм: белоснежная блузка, жакет и длинная юбка.

Капитан Рудь, которого вызвали из нашего лагеря для встречи важных персон, подбегает к гостям, рапортует о том, что происшествий не случилось и работа по сбору сведений относительно расположенных за границами диктата анклавов продолжается. Что происходит дальше, посмотреть не удаётся, Лихого замечают охранники. Один из них хватается за оружие, а пёс при этом его движении улавливает сильную эмоциональную реакцию бойца: «собака — дикари — враг». Разумный пёс понимает, что, скорее всего, этот телохранитель воевал с дикарями, которые используют в войне дрессированных боевых псов, и, дабы не доводить дело до стрельбы, сразу же прячется в ближайших зарослях, ползком покидает опасное место и мчится ко мне на доклад.

Передача мыслеобразов прерывается. Я треплю Лихого по лобастой умной голове и говорю вслух то, что он уже и так знает:

— Молодец, друг. Хорошо поработал.

Пёс убирает с моих колен мощные лапы, и я подмечаю, что за месяцы наших скитаний по морям и чужим землям он сильно подрос и сейчас весит не менее ста килограммов.

Лихой к чему‑то прислушивается, он чует, что к нам направляются гости, передаёт это мне, трётся боком о штанину и неспешно уходит за палатку.

Судя по тому, что наблюдал мой четвероногий товарищ, мы дождались того, что на нас обратили внимание люди из высшего эшелона власти, те самые, которые в местной иерархии входят в первую десятку по силе и влиятельности. Знаем мы немного, но в окружении Степанова есть только один человек с чёрной тростью — это Яков Семерня, единственный, кто уцелел из всей Солнцевской группировки, и только одна женщина — тридцатисемилетняя Валентина Мартынова, негласно отвечающая за решение вопросов внешней политики. Такие люди просто так не катаются, ибо ценят своё время, и, если они появились здесь, значит, состоится серьёзный разговор, от которого будет зависеть очень многое, по крайней мере, точно для меня и моих людей.

Встав, я осмотрел себя. Выгляжу неплохо, камуфляж чистый, ботинки новые, на боку кобура с пистолетом, армейская кепка в руках, а на погонах капитанские звёздочки зелёного цвета. Достойный представитель Кубанской Конфедерации на московской земле.

Я направился к КПП, который перекрывал тропинку, ведущую из нашего лагеря к стоянке егерей и недалекой дороге. Только подошёл, а тут и машины подкатили. Появилась охрана, капитан Рудь, а вслед за ними и высокие гости.

«Ну, вот и начинается какое‑то движение», — подумал я и направился навстречу соратникам московского диктатора.

Глава 7. Всероссийский диктат. Дмитров. 6.05.2065

Разговор между мной и двумя московскими «министрами», называю их так, как сам для себя этих людей определил, происходил в той же самой палатке, где шли мои беседы с дознавателями.

После всех положенных приветствий, оставив охрану на КПП, Яков Семерня и Валентина Мартынова проследовали за мной. Высокопоставленные гости расположились за столом капитана, а я занял своё кресло и постарался принять вид совершенно спокойного человека, который уверен в своих силах и не ждёт ни от кого беды. Ближайшие соратники Степанова огляделись, условиями помещения остались вполне довольны, аристократов не изображали, и первым разговор начал Семерня. Он достал из кармана камуфляжа тонкий серебряный портсигар и обратился к своей спутнице:

— Валентина, ты не против, если я закурю?

Женщина поправила аккуратную строгую причёску и кивнула:

— Дыми.

— Угу. — Старик прикурил, с удовольствием заядлого курильщика затянулся, выпустил в воздух ровное колечко, внимательно посмотрел на меня и спросил: — Что, молодой человек, шпионить в наши края прибыли?

— Нет. С чего вы так решили?

— Ну а зачем же вы тогда так нехорошо себя ведёте? Тебя и твоих людей спрашивают о чём‑то, а вы отнекиваетесь. На контакт не идёте, а попросту морочите нашим офицерам голову. Опять же название вашей конторы, которое вы не скрыли, звучит многозначительно: Отдел Дальней Разведки при ГБ.

— Так ведь отдел разведки, а не шпионажа. — Мой голос звучал ровно, и смысл такого лёгкого прессинга со стороны Семерни я понимал: он проверял меня на крепость характера.

Но для чего последний из солнцевских братков, который пережил всех своих друзей юности, это делал, мне было непонятно. Ясно ведь, что не просто так они с Мартыновой приехали, и если бы они хотели на нас действительно надавить, то ни в коем случае не пошли бы с такой малой охраной на территорию моего лагеря. Ну а скорее всего, так и вообще бы к нему не приблизились, а натравили бы на отряд своих егерей с тяжёлой техникой и ждали бы исхода всего дела.

— А у вас и отдел шпионажа есть? — Яков приподнял бровь.

— У нас как в Греции, господин Семерня, всё есть.

— Ну‑ну, — стряхивая на дощатый пол пепел от папиросы, протянул старик и посмотрел на Мартынову: — Что про этого капитана скажешь, подруга? Поверим в его честные намерения или, может, в другом месте с ним поговорим?

Подобно Семерне, Мартынова смерила меня пристальным взглядом, чуть прищурилась и произнесла:

— Кончай, Яков, парень не дурак и сам всё понимает.

— Пожалуй, — согласился он и снова обратился ко мне: — Зачем мы здесь, догадываешься?

— Наверное, через меня хотите сделать правительству Кубанской Конфедерации некие предложения о сотрудничестве?

— Нет. — Семерня на миг замолчал, ещё раз окинул меня оценивающим взглядом и сказал то, чего я никак не ожидал: — Нам интересен ты, капитан Мечников. Мы имеем предложение, но не к правительству Конфедерации, а лично к тебе и твоему отряду.

— Предложение, от которого мне невозможно отказаться? Не так ли? — От таких слов Семерни я несколько растерялся, но держался крепко и внутреннего волнения не показывал.

— Так, капитан Мечников. Всё именно так.

Семерня вновь взял паузу, и на мой вопросительный взгляд ответила Мартынова:

— Мечников, мы хотим предложить тебе перейти на службу в войска Всероссийского диктата. Насколько мы понимаем твою ситуацию, в вашем государстве ты сам себе хозяин и в разведывательной структуре Конфедерации вольнонаёмный работник. У тебя есть свой корабль, отряд и обширные связи. Во время конфликта между Кубанской Конфедерацией и Средиземноморским Альянсом ты совершил такой поход по морским коммуникациям противника, что слава о твоих делах даже до нас докатилась, а краснодарские власти тебя не ценят, по добыче обделили, да и по званию ты всего лишь капитан.

Ожидая развития темы, я промолчал. «Министры» переглянулись и одновременно усмехнулись. Мартынова разрешающе кивнула, и слово снова взял Семерня. Он чуть подался вперёд и сказал:

— Ты не думай, что раз мы в осаде сидим, так ничего о внешнем мире не знаем. От старых времён у нас многое сохранилось, и мы частенько ваши радиопереговоры перехватываем. Поэтому наши спецслужбы в курсе, кто ты есть такой, кто у тебя в родственниках, что ты делал в Харькове и Дебальцеве, какие задачи выполнял для своего правительства и сколько золота за твою голову обещал Первый Лорд‑Маршал Игнасио Каннингем.

В голове пронеслось множество мыслей. Действительно, о том, что Москва имеет мощные радиопередатчики, в Конфедерации как‑то не задумывались. Ведь сами представители Всероссийского диктата на связь с Краснодаром не выходили, а в Конфедерацию долетали лишь отголоски их радиосообщений. Вот и решили наши умные головы, что это оттого, что у москвичей слабый технический потенциал. А здесь расклад иной, и выходит, что Москва сознательно не выходит с нами на связь.

Как это обстоятельство повлияет на судьбу моего отряда и лично мою, пока непонятно, хотя ход мыслей Семерни и Мартыновой я начинаю улавливать.

Что могут знать обо мне из перехваченных незашифрованных радиосообщений местные спецслужбы? Достаточно много, но не всё, а только то, что известно большинству граждан Конфедерации. Допустим, они прослушивали открытые переговоры между Дебальцевом и Краснодаром. Было дело, мой тесть, вольнонаёмный командир, сидел на Украине и руководил отрядами лихих людей, которые за деньги дрались против Внуков Зари. Это время я помню хорошо, не всегда сообщения удавалось закодировать, связь только отлаживалась, но разговоры между мной и Карой шли строго по существу, хотя пару раз Буров звал меня к себе и при этом поругивал наше правительство. Это раз. Есть открытое радиообращение к своим войскам от Игнасио Каннингема. Судя по всему, Москва его тоже услышала. Это два. После заключения мира между Альянсом и Конфедерацией на дальних волнах в Краснодаре стала вещать радиостанция «Весь мир». В основном там музыка, несколько общеобразовательных передач и новости, в которых я и мой отряд неоднократно упоминались. Как правило, с упором на то, что мы вольные приватиры на службе ККФ. Это три.

Видимо, в Москве имеется служба радиоперехвата и аналитический отдел, который сортирует информацию, раскладывая её по полочкам. Как с их стороны выгляжу я и судьба моего отряда? Имеется такой человек Александр Мечников, некогда сержант гвардии, в настоящее время вольный наёмник, купец и волею случая, в связи с военными действиями против Альянса, капитан госбезопасности. Ни к какому клану он не принадлежит, сам по себе словно перст в чистом поле, плюс у него имеется родственник из неблагонадёжных, бывший враг государства, наёмный командир Буров по прозвищу Кара. Мечников воевал на Средиземном море, был удачлив, кое‑что поимел на каперских операциях, но практически всё, что он добыл, Конфедерация забрала себе. Да, со стороны москвичей моё положение не самое лучшее, и создаётся образ честного вояки, который со своими людьми рисковал жизнью, а ему дали чин капитана, наградили парой жестянок на грудь и по великой милости оставили молодому офицеру один из кораблей.

В общем‑то всё логично, и если бы так было на самом деле, то шанс уговорить меня остаться на службе московского правительства «министры» имели. Однако они ошибаются, а всё потому, что не в курсе всех аспектов моей жизни и истинной подоплёки тех или иных событий. В реальности всё совсем не так, как может показаться со стороны, но они об этом не знают и знать не должны. Мне это на руку, можно принять их игру и, не доводя дело до конфликта, который может случиться, посомневаться и согласиться с ними, а потом поскорее слинять из этих мест и постараться никогда не попадать в поле деятельности московских спецслужб, которые наверняка затаят на меня зло. Эх! Где наша не пропадала! Прорвусь!

— В чём‑то вы правы, господа, — обдумав предложение москвичей и приняв решение, как поступить, произнёс я. — У меня имеется некоторая обида на руководство Конфедерации, которое не оценило моих трудов по достоинству. Однако я капитан госбезопасности. А это совсем не то же самое, что капитан пехоты, и у меня есть перспективы для карьерного роста.

— Ну и что? В вашем олигархическом обществе вне какого‑то клана тебе не достичь тех высот, на которые ты можешь взлететь у нас. Там ты никто, и на Кубани тебя ничто не ждёт.

— Вы ошибаетесь. На родине у меня семья, дом, небольшой бизнес, друзья и, как я уже сказал, неплохие перспективы на будущее. А здесь я действительно пока никто и, скорее всего, буду жить до тех пор, пока нужен вам. Нет, ваше предложение мне не подходит. Но всё же было бы интересно узнать, что бы вы не пожалели, если бы я остался.

— Не торопись, Мечников, подумай. Мы можем дать очень много. Звание полковника получишь сразу. В СРР выделим тебе землю, дадим людей, а про золото и всякие цацки и речи нет, этого добра будет столько, сколько ты за всю свою жизнь не видел.

— А семья? А мой бизнес? — После непродолжительного раздумья я изобразил первое сомнение и некоторое колебание.

— Семью и своё дело к нам перетянешь, а что материально потеряешь, мы всё компенсируем. Диктатор в том слово дал. Понимаешь, кто в твоей судьбе участие принимает?

— Понимаю, но такие дела с кондачка не решаются.

— Ты подумай, капитан. И прежде чем отказывать Степанову, а как ты уже понял, предложение исходит от него, снова подумай. Наш вождь отказов не любит.

— Допустим, — я махнул рукой, — мы с парнями останемся у вас и перейдём на вашу службу. Как нам перетянуть сюда близких людей и какие задачи поставит перед нами ваш правитель?

Лицо Семерни приняло самое добродушное выражение, он расплылся в масленой улыбке и начал вещать:

— Вызовете родственников на ВМБ «Гибралтар», сам ведь говорил, что транспортное сообщение между Чёрным и Средиземным морями налажено, а там перевезёте их судами на Балтику. Что касаемо задач, то они будут те же самые, что и сейчас, то есть дальняя разведка. Станешь рыскать по Балтийскому морю, добывать информацию и трофеи. При этом половину всего добытого за собой оставишь. Это тебе говорю я, Яков Семерня, а моё слово дорого. Устраивает?

— По задачам всё понятно, иного и не ожидал, а вот с семьями тяжко. Сами по себе близкие не покинут насиженных мест, и вопрос придётся решать по‑другому.

— А как ты видишь решение этой проблемы? — Речь пошла о семье, и совершенно естественно, что в разговор снова вступила женщина.

— Я не скрывал, что из Конфедерации получен приказ на пеший поход от Балтики до Кубани, и о причинах такого маршрута тоже говорил. Мы продолжаем путешествие, приходим на родину, распродаём недвижимое имущество и транспортными судами отправляем семьи в «Гибралтар». Обоснование этого поступка — желание закрепиться на новых землях. После этого мы возвращаемся в Москву, и тогда уже начинается наша служба у вашего лидера.

— Сколько времени это займёт?

— К Новому году отряд снова будет на вашей территории. Однако это только в том случае, если мы примем ваши условия, которые должны быть изложены на бумаге как полноценный договор за подписью самого Степанова. Слова словами, а бумажку с серьёзной печатью и автографом диктатора, как это положено, дайте.

— А если ты не вернёшься к нам?

— Это вы делаете предложение, господа, а не я к вам на службу набиваюсь. У меня вся жизнь впереди, и мой отряд даже помимо Кубани всегда сможет найти себе серьёзного нанимателя. Да, мы наёмники, каперы, приватиры, пираты и вольные стрелки на контракте. В настоящий момент мы работаем на Кубанскую Конфедерацию, но контракт истекает через три месяца, и только тогда я буду свободен. У нас так: единожды слово нарушил — и серьёзные люди начинают задумываться, иметь ли с тобой дело в следующий раз. Пока за мной ничего такого не было, я чист, а вот ваш правитель замарался.

— Да как ты смеешь, сопляк! — вспылил Семерня и чуть было из‑за стола не выскочил.

— Спокойно, Яков, — удержала его Мартынова, которая из них двоих имела наиболее веское слово. — Капитан наслушался всяких поганых слухов и просто не знает, на что нам приходилось идти, чтобы создать наше государство и сберечь человеческие жизни. Он сомневается, и имеет на это полное право, ведь за ним его товарищи и семья, за которых Мечников отвечает. Мы делаем предложение, которое выгодно ему и его воинам с материальной точки зрения, но, чтобы его принять, им придётся многое менять в своём устоявшемся жизненном укладе. Так что колебания капитана вполне обоснованны и понятны.

Семерня успокоился, закурил новую папиросу, и всё началось сначала. Министры Степанова давят меня вдвоём, сулят золотые горы, обещают чины, земли и льготы, а я сомневаюсь и делаю упор на то, что, пока семьи воинов отряда находятся вдалеке от нас и не истёк старый контракт, на новый я подписаться не могу.

Так продолжалось три часа. Дело было уже к вечеру, когда в итоге мы всё же пришли к некоему общему знаменателю. Я должен подписать предварительный контракт на пять лет. Согласно договорённости по истечении старого контракта с ОДР при ГБ (в реальности такого документа не существовало) наш отряд перебазировался в район города Выборг, устраивался на новом месте и начинал выполнять задачи Москвы по дальней разведке. За это мы получали очень крупные суммы в золоте, полное обеспечение всех своих потребностей и «крышу», именно так выразился Семерня, в лице московских властей.

Вроде бы всё складывалось неплохо. Однако москвичи верить мне на слово не собирались, люди они толковые и на пустые обещания не велись. И потому потребовали, чтобы не менее взвода бойцов из моего отряда, а главное, моя любовница Лида Белая, остались на их территории. Местные дознаватели работали у нас не зря, и про мои отношения с боевой подругой конечно же знали. И «министры» справедливо посчитали, что если она и часть воинов останутся под их опекой, то я вернусь в любом случае. Это можно определить как шантаж, а можно обозначить как гарантию и жест доброй воли с моей стороны. Думай как хочешь, Саша Мечников, но если не примешь условия, то территорию Всероссийского диктата ты не покинешь, а попробуешь сбежать, за тобой в погоню кинутся все самые лучшие местные войска. Такая мысль была основной в речах представителей Степанова, и пропустить эту скрытую угрозу, которая в любой момент могла стать явной, я не мог.

Деваться было некуда, так что, для вида поколебавшись и посомневавшись, я согласился с условиями Семерни и Мартыновой, а когда они покинули наш лагерь и отбыли готовить договор, незамедлительно собрал всех своих офицеров и разведчиков Старика на совет.

Расположились мы всё в той же палатке. Чужих ушей рядом нет, охрана своё дело знает хорошо, и, глядя в заинтересованные лица командиров, которые тоже понимали, кто был у нас в гостях, ничего не скрывая, я дал полный расклад о предложениях Москвы в лице её «министров».

Новости моих боевых товарищей огорошили, а Виролайнен и Снегирёв насторожились и просто не знали, как на это реагировать. От всего, что сегодня произошло, я испытывал некоторую усталость, скорее психологическую, чем физическую, облокотился на стол и стал наблюдать, как офицеры заспорили между собой.

— Да зачем мы им?! — горячо спрашивал Серый. — У москвичей вон какая сила в руках, есть танки, вертолёты и ещё чёрт знает что! А нас всего‑то одна рота, пусть и профессионалов, но это не так уж и много.

— Как ты не понимаешь, — ответил ему Крепыш, — воины — это так, пришли и ушли, а есть ещё фрегат, который мы им так и не показали, а также опыт и связи Мечника, которого удача не оставляет. Вот это уже серьёзно и дорогого стоит.

— Но зачем тогда они так грубо действуют?

— Считаю, что они иначе не умеют, вот и прут буром. Хочешь, прими предложение, а нет — окружат нас со всех сторон и танками задавят. Они на своей территории, а мы у них в гостях. Эти «министры» ничего не теряют, получилось договориться — хорошо, а нет так нет. У нас же на кону жизнь и собственное благополучие. Знали бы эти делегаты Степанова изначально, сколько за нами дел, чем мы с госбезопасностью повязаны и насколько нас ценят, по‑другому бы разговор шёл, а скорее всего, его и вовсе бы не было. Нас прикопали бы где‑нибудь в дебрях — и нет проблем.

— Как это «прикопали», мы ведь не враги. С миром в эти края пришли, как к братьям, — не унимался Серый. — Да и наши могут при следующем контакте с москвичами спросить, куда это мы подевались.

— Наши спросили бы, это само собой, да вот только ответ был бы простой: не знаем, не видели, не в курсе, ваши бравые парни плыли через озеро, попали в ненастье да и утопли. А насчёт понятий «друг» или «враг» — это как посмотреть. С одной стороны, мы возможные союзники, а с другой‑то — самые настоящие конкуренты, ведь не зря местный диктат называется Всероссийским.

— Так это когда ещё мы с ними границами сомкнёмся… До конкуренции далеко…

— Это да, — согласился Крепыш, — наши земли разделены тысячью километров диких земель, варварами и вольными анклавами, но они уже сейчас о будущем думают и планы на перспективу строят.

— И что же тогда получается? Нам придётся принять их предложение? — Голос свежеиспечённого лейтенанта ГБ был совсем не весел.

— Не думаю. — Крепыш посмотрел на меня и спросил: — Мечник, что решил?

Размяв затёкшую шею, я посмотрел на своих друзей, которые и без моих подсказок всё понимали правильно, подмигнул Виролайнену со Снегирёвым, мол, всё в порядке, и по‑доброму улыбнулся посмурневшей подруге:

— Сделаем так, камрады. Ведём себя естественно и дознавателей, которые завтра с утра снова к нам пожалуют, принимаем как самых лучших друзей. Рядовые бойцы и сержанты по‑прежнему молчат или ссылаются на языковой барьер, а вы начинайте сливать всю информацию, которую они только захотят узнать. Говорите, что знаете, всё равно за то время, что мы на родине не были, всё кардинально переменилось, а иначе после войны с Альянсом и быть не может. Наши сведения устарели, и толку с них не очень много, но промышленность и личности конкретных людей старайтесь обходить стороной. Через пару дней вернутся «министры», привезут договор, и я его подпишу. Здесь останутся Лида и тридцать самых лучших воинов, а остальной отряд двинется к линии фронта, если таковая здесь имеется, перейдёт на территорию дикарей и уйдёт к Туле.

— Значит, бросаешь нас? — тихо спросила боевая подруга.

— Дослушай сначала, а потом говори. Как только мы пойдём на прорыв, твой отряд получит сигнал по радио. Думаю, наших радиостанций на это хватит, и ты, обходя Москву, двинешься за нами вслед. Вряд ли к тому времени вас будут охранять, сил у москвичей не так уж и много, как на первый взгляд кажется, так что прорвётесь. О месте встречи договоримся, соединим силы и продолжим путешествие к дому. Пока я думаю так, а как это лучше сделать, мы с вами ещё подумаем.

— А как же договор? — спросил Игнач.

— Плевать на него, а если вас интересует, не нарушу ли я тем самым своё слово, то нет. Всё продумано. Как один из пунктов предварительного контракта с Москвой, будет записано, что местные чиновники и командование не станут посягать на жизнь, честь и достоинство воинов отряда, а также разрешат им свободный выход в город Дмитров. Неужели наши парни и красивая беззащитная женщина, — я посмотрел на Лиду, — выбравшиеся в город на отдых, не спровоцируют несколько драк и пару конфликтов с солдатами городского гарнизона? Вот вам несоблюдение пунктов договора по факту, и, как следствие, контракт будет считаться недействительным. Разрыв всяческих отношений в одностороннем порядке — и прощайте, господа «министры».

— Степанов и его товарищи после этого на нас зуб наточат, и в будущем возможны проблемы.

— Пусть в очередь за Внуками Зари и Игнасио Каннингемом встанут. Кто за?

Голосовали все, включая разведчиков из Гатчины. Воздержавшихся не было, меня поддержали единогласно. Дело оставалось за сущей чепухой: претворить задуманную схему в жизнь и без потерь покинуть владения Всероссийского диктатора Степанова.

У местных граждан своя жизнь, а у нас своя. Мы посмотрели, как в этих краях люди живут, и теперь пойдём в другие. А то некрасиво получается: мы к ним с самыми благими намерениями, а в ответ — скрытые угрозы и давление. Мне это не нравится, я всегда за то, что проще договориться по‑хорошему, а давить можно только на того, кто тебе враждебен. Здесь же опирающиеся на непонятную мне идеологию, получившие практически безграничную власть люди слишком привыкли полагаться на грубую силу и идут по самому лёгкому пути. И хотя, скорее всего, со своей точки зрения, подминая всех под себя ради укрепления и расширения государства, они правы, когда‑нибудь московскому диктатору и его сторонникам это может выйти боком. Впрочем, это не мои проблемы. Наша работа — разведка в интересах своей родины, и то, что мы увидели и узнали, уже само по себе немало.

Офицеры отряда расходились в полнейшей темноте. Ночь опустилась на поляну, где находится наша временная стоянка. В животе заурчало, и я вспомнил, что с самого утра ничего не ел и даже чаю попить было некогда. Пересекая лагерь, я направился на кухню, которая находилась в одной из палаток, но в этот момент из темноты резко и неожиданно возникла стремительная тень. Это оказался Лихой, который принёс очередную порцию интересной информации, добытой у наших соседей, которые в скором времени могли превратиться во врагов.

Как оказалось, Семерня и Мартынова не сразу покинули лагерь егерей, а ещё некоторое время общались с дознавателями. Пользуясь сумерками, Лихой смог подобраться к ним вплотную, многое услышал, и то, что он передал, ещё раз убедило меня в том, что, обманывая «министров» диктатора, я поступаю верно. Инструкции, которые они давали своим подчинённым, были просты. Выжать из нас всю возможную информацию, приглядывать, присматривать и контролировать каждый наш шаг. Дальше второй этап. Они хотели дождаться возвращения основных сил отряда Мечникова, полностью подчинить его себе, а вооружение и корабль прибрать в собственность государственной казны.

— Вот тебе и честность в отношениях, — пробормотал я после того, как разумный пёс закончил передачу мыслеобразов и снова скрылся в кустарнике.

Я сплюнул на траву, посмотрел во тьму, туда, где шла дорога, по которой совсем недавно уехали важные гости, и, помянув недобрым словом мелочных людишек, думающих только о сегодняшнем дне, направился ужинать.

Глава 8. Всероссийский диктат. Каширский район. 13.05.2065

— И всё же, капитан, для перехода контролируемых «зверьками» земель предлагаю вам выбрать иной участок фронта.

Я опустил бинокль, с трудом развернулся в узком проходе, который представлял собой две вкопанных в землю бетонных плиты, и посмотрел на своего сопровождающего.

Майор Красин и внешне и внутренне очень противоречивая личность. Ему сорок один год. Крупное лицо с сильно выступающим подбородком, неоднократно сломанный и оттого сплющенный нос, выразительные голубые глаза и редкие чёрные волосы. Одет в тёмно‑зелёный маскировочный костюм, какой носят местные профессионалы лесной войны. За спиной потёртый АКС, а разгрузка, плотно облегающая тело, как и у меня, до отказа забита автоматными рожками и гранатами.

Это что касаемо внешности. А если говорить о характере и манерах, то за пять дней нашего с ним знакомства я так с этим окончательно и не определился, хотя считаю, что в людях разбираюсь неплохо. Вроде бы Красин свойский человек. Наш брат, настоящий вояка и ветеран всех войн, какие только вёл Московский, а затем и Всероссийский диктат за последние двадцать пять лет. В меру жесток, имеет хорошую интуицию, разговаривает ровно, на неврастеника не похож. Однако проскальзывает в нём порой что‑то отталкивающее и неприятное, заставляющее смотреть на майора с каким‑то необъяснимым омерзением. Так этим заинтересовался, что даже Лихого к нему подсылал. Однако, что странно, разумный пёс ничего в его эмоциях и чувствах прочесть не смог, хотя два часа рядом со мной сидел, пока я с майором обсуждал, каким маршрутом моему отряду легче пройти через орды дикарей, огибающих Московскую область по дуге и упрямо идущих на запад.

Посмотрев на Красина, я сказал:

— Нормальная позиция, майор. Не переживай. Сегодня в ночь очередная орда от Ожерелья до Иванькова пройдёт, а завтра с утра мы выйдем и спокойно проскочим до Мордвеса. Местное командование считает, что это реально и проблем в пути не возникнет.

— Много они понимают, — пробурчал Красин и отвернулся.

— Не скажи. Офицеры здесь опытные, полгода на одном участке фронта сидят и, помимо множества стычек, пять больших штурмов отбили.

— Да каких больших?! Каждая орда в тысячу, максимум в полторы тысячи голов, из которых больше половины дикарей смогли обратно в лес отступить. Знаю я таких вояк. Со страху стреляют во всё, что шевелится, а когда приходит время за боеприпасы отчитываться, начинают приписками баловаться. Я им говорю, что надо к бою готовиться, а они мне сказки рассказывают, что ничего не будет. Глупцы! Считают, что я хочу за их счёт себе какие‑то дивиденды поиметь.

— Это ваши дела, сами разбирайтесь. Ты объясни понятно и доступно, чем тебе этот участок не нравится?

— Сейчас от Ожерелья идёт не просто ещё одна толпа переселенцев, а состоящая сплошь из воинов боевая орда. «Зверьки», конечно, дикари. Ты, капитан, с ними воевал, а значит, представление об этом имеешь. Однако в боевой орде всегда имеется вождь, который руководит всеми действиями воинов, и, когда такое случается, варвары мимо не ходят, а стремятся уничтожить некий важный объект на нашей территории или разгромить отдельное подразделение. В этих местах единственная достойная для них цель — Каширская ГРЭС, и, скорее всего, уже завтра к утру именно на этом направлении они перейдут в наступление.

— Необходимо подумать.

Вновь развернувшись в сторону поля, которое раскинулось перед оборонительными позициями одного из линейных батальонов Корпуса московской обороны, я снова принялся изучать местность. Справа и слева бетонированные окопы, бронеколпаки и пара десятков серьёзных дотов с артиллерией и тяжёлыми пулемётами. Впереди изрытое рытвинами полуторакилометровое минное поле, а за ним густой лес, который в скором времени может выплеснуть из себя несколько тысяч дикарей.

Мысли перескочили чуть назад, на события недельной давности. После первой моей встречи с московскими министрами прошло два дня. Наш лагерь под Дмитровом жил своей жизнью, и воины ждали, когда же они смогут продолжить путь. Наконец Семерня и Мартынова появились вновь. Они привезли предварительный договор о том, что вскоре отряд Александра Мечникова перейдёт на службу Всероссийскому диктату. Всё как положено. Несколько листов формата А4 в двух экземплярах, несколько солидных печатей и размашистая роспись диктатора Степанова внизу. И, внимательно прочитав этот документ, рядом с подписью местного властителя я поставил свою. После чего был познакомлен с майором Красиным, который в дальнейшем должен был заниматься нашими делами.

Московские «министры» покинули нас, всё же люди важные и занятые, а мы с майором, пожав один другому руки, начали думать над тем, как отряду пройти через дикарей и выйти к владениям Тульского патриархата. Красин о многом мне рассказал, поделился информацией, ничего не скрывая, и предоставил подробные карты Москвы и северных районов бывшей Тульской области. Всего за день разговоров с майором я узнал о Всероссийском диктате ценных сведений больше, чем за всё то время, что мы в нём находились. Ранее о том, как ведутся боевые действия против «зверьков», я имел только самое общее представление, а после общения с майором картина всего происходящего на фронтах Всероссийского диктата стала вполне ясна.

Дикари пришли с востока, вывалились немалыми ордами из лесов, и поначалу московская разведка внимания на них не обратила. Подумаешь, дикари! Для того чтобы их отбить, достаточно одного батальона. Но не тут‑то было. Первым под удар неоварваров попал городок Черусти. Незваных пришельцев было пять тысяч, включая женщин и подростков, а против них выступили две сотни местных ополченцев, взвод огневой поддержки из гренадерских войск и две роты стрелков КМО. Бой продолжался два часа, москвичи потерпели сокрушительное поражение, потери в бойцах достигли девяноста процентов, а город Черусти, из которого так и не эвакуировали мирное население, был захвачен.

Диктатор отреагировал насколько мог быстро. Навстречу неоварварам вышли самые лучшие его части, и, как мне намекнул майор, дело было не в том, чтобы спасти людей, а в желании Степанова прикрыть шатурское направление и находящуюся там ГРЭС. Пока сборы и суета, пока воинские контингенты с частями усиления и техникой перебазировались к Черустям, к дикарям подошли подкрепления, они оприходовали добычу и двинулись дальше. Войска Степанова встретили их на подготовленных позициях, и в ходе крупного сражения, где с одной стороны находились пятнадцать тысяч «зверьков», а с другой регулярные соединения Москвы, победа осталась за москвичами. Дикари были уничтожены без всякой жалости, и именно с этого момента, а не с даты нападения на Черусти местные власти ведут отсчёт войны, которую цивилизация вела против варварства.

Орды с востока шли одна за другой без остановок. Все они были разными по численности и составу. В одних были преимущественно женщины и дети, и такие уничтожались с лёгкостью. А другие, вроде той, которая сейчас идёт от потерянного четыре с половиной года назад городка Ожерелье, являлись самыми настоящими армиями во главе с генералами — военными вождями. И если Красин прав, а учитывая его огромный опыт, он, скорее всего, прав, утром на оборонительном участке, прикрывающем Каширскую ГРЭС, начнётся кровопролитное сражение.

Основные силы моего отряда, доставленные прошлой ночью в это место автотранспортом, готовы к выдвижению на пути миграции дикарей, но здесь неспокойно, грядёт бой, и принимать в нём участие нам не стоит. По‑хорошему стоило бы выбрать для прорыва иной маршрут, например, отправиться к Чехову, как Красин предлагает. Однако ещё в полдень, не зная о том, что движется боевая орда, я связался с Лидой, которая оставалась возле Дмитрова, и дал ей команду погулять сегодня вечером в городе и спровоцировать несколько конфликтов. Затем, через Яхрому — Зеленоград — Истру — Звенигород — Голицыно — Наро‑Фоминск, обходя Москву, прорываться к линии фронта. Там группа Белой должна её перейти и тихой сапой, минуя Боровск и Малоярославец, прошмыгнуть к Калуге, которая удерживается местным вольным народом. Там‑то мы и должны встретиться, хотя москвичам я говорю о том, что собираюсь идти к Туле.

Получается, что дороги назад у меня нет. Снова выйти на связь с группой Лиды не получается, наши товарищи уже начали работу в Дмитрове. А утром Москва узнает о том, что Белая с бойцами покинули временную стоянку у Дмитрова, и высокое начальство скомандует своим войскам задержать нас. Не хочется лить кровь честных воинов, которые дерутся за свою родину, а значит, в ночь, невзирая ни на какие преграды, нам надо уходить.

— Ну и что решил? — прервал мои размышления Красин.

— Выходим в первых сумерках. Через пару часов ваши егеря вернутся, начнёт темнеть, и мы пойдём.

— Дело твоё, капитан. Однако я считаю, что ты рискуешь.

Майор резко развернулся и по проходу направился в сторону батальонного командного пункта. Видимо, пошёл мариновать мозг командиру оборонительного участка.

Посмотрев ему вслед, я пошёл в противоположную сторону, через десяток метров повернул в глубь позиции, разминулся с солдатами, которые тянули на позицию АГС, и оказался в самом центре оборонительного периметра. Именно здесь находились склады, батальонный штаб и жилые бункеры, куда нас определили на временный постой. Где‑то совсем рядом играла гитара, был слышен голос одного из наших парней, напевающего новую песню, и весёлый гомон московских солдат. Все здесь как и в любой иной воинской части, такие же люди, как и мы, ничем не похожие на своих политиков, желающих нажиться на оказавшемся на их территории вольном отряде из другого государства. Спустившись по ступенькам, я оказался в просторном жилом отсеке, пятнадцать на двадцать метров, в котором остановились офицеры и сержанты моего отряда. Боевые соратники занимаются своими делами: отдыхают, перепаковывают рюкзаки, чистят оружие, прошивают дратвой ботинки и латают перед дальней дорогой одежду.

— Когда? — сразу же спросил меня Игнач, поднявший голову от стола, на котором лежала предоставленная Красиным карта Каширского района.

— Егеря скоро вернутся. На разговор с ними отвожу двадцать минут, и выступаем. Готовьтесь.

Сержанты, знающие, что необходимо делать, покинули подземелье, а офицеры продолжали заниматься своими делами. Вместе с Крепышом мы подсели к Игначу и совместно ещё раз прикинули наш маршрут. Не тот, про который знали московские министры и Красин, а другой, настоящий. Выходим в ночь, двигаемся в сторону Мордвеса, но не доходя до него поворачиваем на запад и идём параллельно развалинам населённых пунктов Иваньково — Заокский — Таруса. Вроде бы всё верно, места стоянок отмечены, местность московскими лесовиками изучена неплохо, так что наша задумка вполне осуществима.

Единственная проблема, которая меня заботила, — это как нас встретят в Калуге. Насчёт Тульского патриархата понятно, Москва с теократическим режимом, который правит в бывшей Тульской области, контачит, но не дружит. Там нас могут выдать, особенно если высокое московское начальство попросит, а заодно чего‑нибудь патриарху и митрополитам щедрой рукой отсыплет. А вот Калуга дело другое. Тамошние вольные люди диктатора Степанова ненавидят лютой ненавистью, и всех, кто приходит из Москвы, очень тщательно проверяют. Как бы, чего доброго, нас за шпионов не приняли. Впрочем, время покажет, какова там обстановка на сегодняшний день. Мы люди тёртые, жизнь видели с самых разных ракурсов, и со свободными людьми общий язык найдём.

— О чём задумался, Мечник? — после окончательного решения по предстоящему выходу в ночь, заметив, что я по‑прежнему сижу у стола, спросил меня Крепыш. — За Лиду переживаешь?

— Всё вместе, братан. И за Лиду, и за парней наших, которые с ней остались, и за путь‑дорогу дальнюю.

— Нормально всё будет, — вновь всматриваясь в карту, сказал он. — Лида — баба такая, что где угодно пройдёт, профессионал, да и наши бойцы после всего, что с нами было, до Калуги в любом случае дотянут.

— И то верно.

Крепыш сделал на карте пару пометок и, сменив тему, произнёс:

— До сих пор не понимаю, как москвичи такую большую территорию держат и почему дикари их до сих пор не задавили. Будь у меня такие силы под рукой, при желании я бы здесь камня на камне не оставил.

— Да ты агрессор, — усмехнулся я.

— При чём тут агрессор. Просто реально не понимаю, как такая ситуация сложилась. Ты с московскими офицерами много общался, может, разъяснишь, что тут и как?

— Постараюсь. — Тоже сосредоточившись на карте, я взял в руки карандашик и стал водить им по покрытой плёнкой бумаге: — Смотри. Дикари действуют, на наш взгляд, странно, это факт. Но на то они и «зверьки», примитивные уроды, почти позабывшие, что некогда их дедушки и бабушки были людьми. Они, подобно животным, бредут по земле в поисках пропитания для себя. Размножились, и, когда территория, на которой они проживают, всех прокормить не может, отселяют молодёжь и особо буйных мужичков из своей среды, а те уже сколачиваются в орду и кочуют на запад.

— А на восток?

— Мы там не были, и двигаются ли они в том направлении, не знаем. Значит, говорим только о западе.

— Понятно.

— Раз понятно, то продолжаю. Владения дикарей простираются от Нижнего Новгорода до самого Урала. Это не государство и не какое‑то постоянное племенное объединение. Пришла пора отселить лишних едоков, они выделяются из своего клана или рода, соединяются с такими же, как и они, добровольными изгнанниками‑переселенцами, образуют малую или большую орду и начинают свой путь. Проходит год или два, орда упирается в некий крупный анклав или государственное объединение. В данном случае это Всероссийский диктат. Дикари не обучены войне, все чужаки воспринимаются ими как добыча и двуногие животные, годные в пищу, и «зверьки» тыкаются в оборону до тех пор, пока не огребут. После этого выжившие в первых боях воины присоединяются к тем, кто идёт следом за ними, делятся опытом, становятся инструкторами будущих бойцов, и попытка прорвать оборону Москвы повторяется. Снова поражение, но имеется новый опыт. Теперь вперёд идут боевые орды, а женщины и подростки той орды, которая потерпела крах, используются для разведки, двигаются вдоль границы и выявляют оборонительные участки. Война эволюционирует, и то, что войска Степанова пока держат оборону, не показатель, что так будет всегда. Территория диктата сжимается, москвичи цепляются за удобные в обороне места и прикрывают важные стратегические объекты, но понемногу отступают к столице, и это даже несмотря на своё подавляющее техническое преимущество.

— Как пример, этот оборонительный участок?

— Да. Этот участок прикрывает переправу через Оку и Каширскую ГРЭС. Это единственный укрепрайон по правому берегу реки, а остальные уже потеряны. С левого фланга оборона организована в Озёрах, а по правому вообще уступ получается: Пущино — Серпухов — Чехов. Как следствие — дикари идут по проторенным путям, упираются в оборону, понимают, что на этом участке имеется что‑то важное, и реагируют на это, как бык на тореадора, который его дразнит. Поэтому они будут давить на этот оборонительный участок самыми разными способами, и так до тех пор, пока не прорвут периметр и не выбьют окопавшийся здесь батальон на левый берег.

— Значит, они давят туда, где крепкая оборона? — удивился Крепыш.

— Думаю, да. Основные силы боевых орд всегда идут напролом и встречаются на подготовленных укреплённых позициях, а мелкие разведывательные группы, которые совершают фланговые обходы, уничтожаются подвижными моторизованными колоннами и егерями.

— Но это же глупо. Варвары могли бы использовать свои силы гораздо эффективней.

— А то, что целая толпа народа от страха перед чумой забилась в леса и за двадцать пять — тридцать лет деградировала, разве не глупость? А то, что человечество, уже полвека летающее в космос, перемерло от чумы, нормально? Или в порядке вещей, что женщина «зверька» каждый год рождает двойню, а подросток, как только у него случается первая поллюция, становится воином? Нет, браток, всё это не есть норма. Весь мир сошёл с ума, и на любое наше хитроумное технологическое достижение природа может ответить таким финтом, что никто не уцелеет.

Крепыш помолчал, почесал мочку правого уха и произнёс:

— Почему‑то никогда не думал над этими вопросами, хотя стоило бы.

— Ты человек действия, такой же, как и все мы.

— Но ты ведь над этим размышлял?

— Я книжек в детстве много прочёл и умных людей на своём жизненном пути встречал, вот и посещают меня порой думки на нелёгкие темы, которые хлеба насущного никак не касаются.

В этот момент в бункер заглянул один из наших воинов:

— Товарищ капитан, егеря вернулись.

— Ну, вот и всё, сомневайся или нет, а пора за дело браться.

Посмотрев на стоящий у выхода родной рюкзак с походной поклажей и боекомплектом, я встал, снял с гвоздика на стене разгрузку, которую скинул по приходе, и, на ходу надевая её, вышел наружу.

Смеркается, через полчаса ночь вступит в свои права, и мы покинем земли московского диктатора, но перед этим надо узнать, что же нас впереди ожидает. Егеря, три рослых поджарых парня в маскхалатах, потные и разгорячённые, видно, только что пришли в расположение и сразу же направились к штабу батальона, который напротив нашего бункера, стоят и ждут своих командиров. Спрашивать их сейчас, пока они не получили разрешения от непосредственного начальника, бесполезно — будут молчать, и мне приходится ещё пять минут ждать местного комбата, которого поторапливает идущий за ним вслед майор Красин. Пока они идут, наш сопровождающий что‑то говорит полковнику, а тот отмахивается от него как от назойливой мухи и с недовольным выражением подходит к егерям.

— Ну, что там? — с покровительственными нотками в голосе спрашивает полковник у разведчиков и кивает в сторону леса.

При этом двойной подбородок комбата забавно перекатывается. Он говорит так, как если бы перед ним были его личные холопы, а не прикомандированные из другого рода войск бойцы, которые должны быть его глазами и ушами на прикрываемом им направлении. Сейчас этот полноватый человек, который ещё днём производил довольно неплохое впечатление, в своём желании показать Красину, что именно он на этом оборонительном участке царь и бог, кажется мне смешным. Но это не моё дело, главное сейчас — это информация разведки.

Один из егерей делает чёткий шаг вперёд и докладывает:

— Товарищ полковник, орда поворачивает на Каширу. Мы перехватили вражеских шпионов, которые неподалеку крутились, и расспросили их с пристрастием. По‑русски они почти не говорили, всё больше на своём тарабарском наречии изъяснялись, но кое‑что мы поняли. Месяц назад в районе населённого пункта Спас‑Клепики состоялся большой племенной съезд. На нём было решено нанести несколько одновременных ударов по нашим оборонительным участкам. Цель этой боевой орды, которую ведёт некто вождь Намба, разрушить Каширскую ГРЭС и отвлечь на себя внимание наших подвижных резервов и авиации.

Полковник как‑то сразу сник, барственность из его вида исчезла, и он задал следующий вопрос:

— Сколько дикарей против нас наступает?

— Мы видели только голову орды. В ней не менее двух тысяч бойцов и множество боевых собак. Пройти дальше не могли, это потеря времени, а на рации батареи сдохли. Пришлось возвращаться.

— А пленные дикари что насчёт числа вражеских воинов сказали?

— Они считать не умеют. Это привилегия вождей и обязанность колдунов. Всё, что они знают, — это то, что у Намбы воины из пяти обычных больших орд.

«Большая орда — это в среднем десять тысяч человек, — быстро прикинул я. — В каждой орде не менее тысячи готовых к походу воинов, которые могут оставить своё племя на молодёжь и стариков, плюс полтысячи собак. Итого получается пять тысяч бойцов и больше двух тысяч четвероногих. Против одного батальона КМО это очень много, и, учитывая, что это отвлекающий удар, на который Москва вышлет подкрепления по остаточному принципу, завтра комбату и его солдатам предстоит трудный день».

Судя по лицам полковника и майора Красина, они тоже произвели нехитрые подсчёты, оба нахмурились и посмотрели на меня. Что хотел бы комбат, понятно. Мои девять десятков воинов могли бы усилить его оборонительные порядки. У Красина на лице другая мысль. Он недоволен тем, что я не принял его предложения относительно другого места для перехода через линию фронта. Оба московских офицера молчат, вопросов не задают, а я, избегая такой неловкой ситуации, поворачиваюсь к стоящему неподалеку Крепышу и командую:

— Строй людей! Проводи осмотр, и выступаем!

Полковник сразу же потерял ко мне интерес и умчался по своим делам, а Красин только спросил:

— От меня какая‑либо помощь требуется?

— Нет.

— Тогда — удачи. Коль она с тобой, то ещё встретимся, а нет, значит, нет.

Майор коротко и резко кивнул и ушёл вслед за комбатом, а я прошёлся чуть дальше, туда, где построился мой отряд. Девяносто человек и четыре офицера. Две длинные шеренги. Рюкзаки стоят у ног, оружие готово к бою. Прошёлся вдоль одной шеренги, все воины спокойны, и только глаза выдают некоторый мандраж. Нормально. Очередь за второй шеренгой, то же самое спокойствие и готовность побегать по лесам. Всё готово к выходу, и оттягивать его смысла нет.

— Рюкзаки на плечи! Группа Серого идёт головным дозором! Всем смотреть под ноги! Через минное поле нас проведут местные сапёры. Они говорят, что проход широкий, но на бога надейся, а сам не плошай. Вперёд!

Шуршание и сопение. Воины взваливают на натруженные плечи тяжёлые рюкзаки. Ко мне подходит молодой сицилиец Лука Бастико, нештатный ординарец. Он принёс моё заплечное богатство и «Абакан». Последовав примеру бойцов, я вскидываю на себя рюкзак и вешаю на шею автомат. Чуть попрыгал — ничего не гремит, все металлические части «Абакана», какие могут звякать при ударе о металл, обмотаны изолентой.

Проходит головной дозор. За ним центр, радисты и Кум. Я пристраиваюсь рядом, приноравливаюсь к шагу впереди идущего бойца, кажется, это Арсен, рядом появляется Лихой, который, как всегда, настороже.

Путь к дому продолжается!

Глава 9. Тульская область. 15.05.2065-17.05.2065

Вышли хорошо. Двигались бодро и, даже несмотря на ночь, по тропам и просёлочным дорогам, которые были подробно обозначены на картах москвичей, километра три с половиной в час проходили. И так, без больших остановок и привалов, отряд топал до трёх часов утра, пока Лихой не почуял двигающихся нам навстречу дикарей.

Воины быстро и чётко заняли оборону, всё честь по чести, схемы отработаны не раз, и заминок нет. Отряд закрепился метрах в двухстах от бывшей автострады, которая сейчас была самой обычной широкой тропой из щебня и утрамбованной глины.

Сидим. Ждём. Наблюдаем за дорогой, и вот минут через десять появились первые дозоры дикарей, несколько десятков охламонов в шкурах животных в сопровождении собак. Мы шли не по основным путям перемещения «зверьков», обходили их стороной, а потому рассчитывали, что мимо нас проследует лишь какая‑то часть боевой орды вождя Намбы и после этого наш отряд продолжит свой путь. Расчёт оказался верен, за разведкой пошли воины, по прикидкам около полутора тысяч мужчин и около семи сотен собак, которые шныряли вокруг походных колонн и вынюхивали опасность. Такой расклад был предусмотрен, и наши следы заранее щедро засыпаны смесью перца, табака и химикатов. Дорога дикарей от нас в стороне, лес густой, луна светит неярко, так что обнаружения мы особо не опасаемся, хотя возможные пути отхода на всякий случай прикидываем.

Боевая орда потоком движется на север, а я наблюдаю за «зверьками» в прибор ночного видения. Эти дикари похожи на тех, которых я видел во время боёв за Батайск, или же во время рейда нашей гвардейской роты по бывшему Кагальницкому району Ростовской области. Те же самые, не отягощённые раздумьями тупые морды. На голове торчат свалявшиеся колтуны, лица никогда не знали не то что бритвы, но даже ножниц. Одежда незамысловатая: грубые кожаные или шерстяные штаны, что‑то вроде безрукавок из плохо выделанных шкур, на ногах хлипкие сапоги или лапти из липовой коры, и только некоторые одеты в трофейную одежонку, которая в любом случае более удобная и лучшего качества, чем племенные поделки. Вооружение тоже самое простейшее: тут и самодельные копья, и выточенные из рессор ножи с мечами, и луки, но и несколько огнестрельных стрелковых образцов, включая пару ручных пулемётов. В общем, полнейшая мешанина, и на первый взгляд «зверьки» похожи на «беспределов», как родные братья.

Однако пока они идут, у меня есть возможность разглядеть их более подробно, и чем больше я за ними наблюдаю, тем больше замечаю различий. Пришедшие на Кубань и на Дон неоварвары были полнейшим сбродом. Несмотря на наличие вождей, на марше они двигались неорганизованными толпами, с разведкой и дозорами, но всё же без всякого плана и стройности в рядах. Эти же дикари были разбиты на отряды примерно по тридцать, пятьдесят и сто воинов, и собаки бегали не сами по себе, а при своих хозяевах, которых знали с самого рождения, или под контролем специальных людей, имеющих некий отличительный от всех остальных знак — продолговатую меховую шапку. Да и с оружием не всё так просто, как кажется поначалу: формирования имеют явное разделение на стрелков и обычную пехоту. Видимо, я прав: военное искусство дикарей эволюционирует, и, учитывая скорость их наступления на цивилизованные анклавы и высокую рождаемость, в будущем они доставят нам немало хлопот. Есть над чем подумать самому и чем озаботить высокое столичное начальство.

Мы дожидаемся, пока нас минуют тылы вражеского войска, ещё некоторое время ждём и двигаемся дальше. До утра ещё далеко, и расслабляться не стоит. Чем больше между нами и войском дикарей расстояние, тем лучше, а значит, встали, попрыгали и дальше попёрли.

Идём час, второй, третий. Начинает светать, отряд уже полностью на подконтрольной дикарям территории. Где‑то неподалеку стоят их походные шатры, сильно похожие на индейские вигвамы. Рядом с этими переносными жилищами всегда находятся женщины и молодняк «зверьков», отсюда воины могут получить подкрепления, и скорее всего, поблизости находятся усиленные патрули. За минувшие десять лет московские егеря неоднократно налетали на подобные передвижные стойбища и безжалостно уничтожали их, и дикари конечно же боролись с этими лихими парнями, как могли. Поэтому этих стоянок надо остерегаться. Несмотря на рассвет и хорошую видимость, отряд не торопится. Мы высылаем вокруг основных сил дозоры из лучших следопытов‑ле совиков, да и Лихой всё время начеку. Пёс идёт впереди, и тем, что у нас имеется такой отличный помощник, пусть даже не человек, все воины и офицеры очень довольны.

В полдень мы останавливаемся на днёвку. Справа холмистое поле, а за ним узкая извилистая речушка. Дальше, на другом берегу, очередное дикарское поселение, рассчитанное на проживание трёх‑четырёх сотен «зверьков», третье, которое было встречено нами за этот день. Впереди и позади лесная чащоба. Слева заросли осоки и каких‑то извивающихся молодых побегов, а дальше большое болото, густое, ядовито‑зелёное, вечно ждущее добычу и чрезвычайно вонючее. Если вдруг нас заметят и нам придётся отходить, то в эту гнилостную топь мы полезем лишь в самом крайнем случае.

Связисты Кума вызывают группу Белой, которая должна доложить о своём местоположении. Лида опасается радиопеленгации и, обменявшись несколькими предложениями, связь прерывает. Присев на свой рюкзак и смахнув с грязного лба пот, я посмотрел на Бастико, крутившегося рядом, и окликнул его:

— Лука.

— Си, сеньор, — мгновенно откликнулся паренёк, который за то время, что пробыл с нами, стал неплохо понимать русскую речь и немного на ней изъясняться, но откликался по‑прежнему на родном языке.

— Всех лейтенантов сюда.

Лука кивнул и побежал по группам собирать моих офицеров. Проходит пара минут, все офицеры рассаживаются вокруг, и я ввожу их в курс дела:

— У Лиды и её бойцов полный порядок. Парни немного подпили и в Дмитрове подрались с полицейскими, так мало того, местный мэр толком не знал, кто они такие, и про гарантии от московских министров ничего не слышал. В итоге он принял их за обычных наёмников и кинул на них солдат, но тех разоружили. А дальше всё покатилось по плану. Наши ребята обезвредили шпиков, приставленных к ним, угнали два грузовика из дмитровского гарнизона и через Яхрому и Зеленоград добрались до Истры. Там автомобили пришлось бросить, и они пошли к границе Всероссийского диктата. Сейчас взвод Белой в лесах и погони за собой не наблюдают.

— Отлично! — за всех собравшихся сказал Игнач.

— Да, — подтвердил я и спросил: — За колонной дикарей, которая рядом с нами ночью прошла, все наблюдали?

Лейтенанты покивали, мол, да, наблюдали.

— И как вам эти вояки?

— Самые обычные варвары, — откликнулся Серый.

— Мясо, — самоуверенно и с пренебрежением протянул Кум. — Москвичи эту толпу остановят, расколошматят и обратно в лесные дебри загонят.

— Темно было, а мой ПН‑93 не самый лучший прибор, чтобы подробности рассматривать, — ответил Игнач.

Последним высказался Крепыш, за минувший год поднаторевший в тактике и ставший из хорошего сержанта отличным офицером:

— Организованные черти, покруче тех, с кем мы на Дону воевали, будут.

— Вот именно, — я одобрительно кивнул на слова Крепыша, — организованные. Именно поэтому доведите до каждого нашего бойца, чтобы ушки держали на макушке и не думали, что они на прогулке.

— Это понятно. — Кум посмотрел на своих связистов, пакующих рации.

— Ничего, ещё раз всё повторите. До вечера всем отдыхать. Чуть начнёт темнеть, продолжим движение. Свободны.

Офицеры разошлись, и только Крепыш задержался. Он кивнул на раскинувшееся за речкой стойбище и произнес:

— Не понимаю, местность открытая, а у москвичей есть вертушки. Почему они эти кочевья с воздуха не уничтожают, а ограничиваются только работой егерей?

— Наверное, не так уж и много у них вертолётов, да и дорогое это по нынешним временам удовольствие, полёты. Разведчики и диверсанты, которые корректируют наводку тяжёлой артиллерии или сами вырезают стойбища, обходятся гораздо дешевле.

— Да, скорее всего, так оно и есть. Стойбищ больших нет, а небольшие, вроде этого, с воздуха выбивать нерентабельно, и по боеприпасам, и по топливу. Ладно, пойду отдохну, через несколько часов уже снова в путь, а ночной марш через дебри дело нелёгкое.

— Давай, я тоже передохну.

Пока проходил совет, Лука Бастико приготовил обед, нарезал сушёное мясо, достал галеты и флягу с водой. Такая вот нехитрая походная еда. Мы перекусили, я отстегнул от рюкзака пропиленовый коврик и раскатал его под деревом. Под голову положил рюкзак, прилёг и намеревался проспать до самого вечера. Однако подремал всего пару часов.

— Командир, — меня потрепали за плечо.

— Что случилось? — Мгновенно открыв глаза, я увидел над собой встревоженное лицо одного из бойцов.

— У дикарей в стойбище суета. «Зверьки» бегают как оглашенные, и пару раз кто‑то стрелял.

Окончательно проснувшись, я направился к опушке леса, где находились наши наблюдательные посты, и, спрятавшись в кустарнике, стал в бинокль наблюдать за стойбищем, в котором действительно происходило что‑то необычное. Немногочисленные оставшиеся на хозяйстве воины метались между серыми треугольниками своих походных жилищ. Рядом с ними бегали собаки, а женщины и молодняк быстро сбивались в кучки и оттягивались в небольшую рощу рядом с кочевьем. Раздался еле слышный выстрел, по звуку не разберёшь, что это такое, но скорее всего стреляли из винтовки или карабина. Странно это всё, и под сердцем поселяется неосознанное беспокойство.

Наблюдение продолжается уже минут десять. Всё то же самое, в стойбище дикарей необъяснимая суета, женщины и дети покинули походный лагерь и под охраной двух десятков псов расположились за его пределами. Вновь раздаются выстрелы, и на примыкающей к речке окраине, возле крайних вигвамов, я вижу трёх мужчин и двух женщин, которые бегут к воде. На «зверьков» эти люди не похожи, мужчины одеты в камуфляж, лица чистые, бород не наблюдается, а в руках у них огнестрельное оружие. Что касаемо женщин, то так сразу, издалека, и не определишь, кто они. Обе одеты в рванину, подобно той, что иногда носят варварские женщины, но бегут вместе с вооружёнными мужиками добровольно, так что, скорее всего, не дикарки.

Беглецы с ходу бросаются в реку, а один из них, приземистый крепыш с автоматом в руках, остаётся на месте и пытается прикрыть остальных. Дикари и около десятка боевых псов бросаются вслед за ними. В одиночного бойца летят стрелы, собаки обходят человека с оружием по флангам, а он встал на колено и бьёт в преследователей короткими злыми очередями. Стреляет этот храбрый одиночка метко, ничего не скажешь, несколько «зверьков» и пара собак падают. Однако у него заканчиваются патроны. Перезарядить оружие он не пытается, бежать тоже и, вытащив из рюкзачка за спиной что‑то вроде металлической цепи, остаётся на месте. На храбреца кидаются псы, и он отмахивается от них своим оружием. Однако силы неравны, и подбежавшие дикари бьют его копьями.

Оставшемуся в заслоне мужичку пришёл конец, это понятно. И я вновь наблюдаю за беглецами, которые уже выбрались на наш берег и бегут по полю. Причём несёт их нелёгкая не куда‑то, а прямо на нас. Дикари тем временем входят в воду, продолжая преследование, и здесь даже непрофессионал поймёт, что беглецам не уйти. Женщины слишком медлительны, явно никогда не бегали, а мужчины, которые их не бросают, хотя и выглядят как хорошие бойцы, «зверьков» и собак не удержат.

— Снайперов сюда! — бросил я за спину.

Пятёрка наших лучших стрелков с СВД и СВДС появилась на зов сразу же. Весь отряд проснулся, воины понимали, что нас вот‑вот обнаружат, паковали рюкзаки и готовились к бою. Повернувшись к стрелкам, я кивнул на поле и беглецов, которые находились от нас уже метрах в трёхстах:

— Прикройте людей!

Стрелки молча заняли удобные позиции, а я продолжил наблюдение. Женщины, симпатичные, молодые, их мордашки уже можно разглядеть вполне отчётливо, выдыхались на глазах. Одна из них чуть не упала, но чуть полноватый парень, с красным от натуги лицом, вовремя подхватил её, закинул руку обессилевшей на плечо и продолжил бег. Дикари, видя, что вот‑вот настигнут добычу, заверещали что‑то неразборчивое, и погоня стала расходиться веером. Вперёд вырвался здоровенный космач с покатым лбом, матёрый хищник, знающий свою силу, не иначе как знатный воин или вождь. Одет неплохо, в чудом дотянувший до наших времён спортивный светло‑синий костюм из синтетики, в руках держит метровую дубинку, которая на солнце отблёскивала всеми цветами радуги. Знакомая штучка — что‑то среднее между гетманской булавой и палицей, оголовье её покрывается цветным стеклом, подобное оружие рядовые члены племени не носят.

Сухой щелчок! Первый выстрел наших снайперов — и передовой воин, роняя своё красивое грозное оружие, которое он уже был готов кинуть в спину одного из беглецов, на миг застыл на месте, а затем рухнул в невысокую траву. Остальные наши стрелки поддержали товарища. Выстрелы снайперских винтовок разорвали тишину лесной чащобы. Дикари и боевые псы начали погибать один за другим. Кто‑то из оставшихся в живых варваров выкрикнул команду, и все как один «зверьки» и животные затаились в траве и ползком стали откатываться обратно к реке.

Тем временем беглецы выбежали на опушку. Мужчины выставили перед собой стволы своего оружия, на первый взгляд самодельные винтовки, а женщины спрятались за их спинами. Я подошёл к этим людям и осмотрел их поближе. Женщины, точнее сказать, молоденькие девчушки, лет по семнадцать, может, сёстры, уж очень похожи одна на другую, симпатичные шатеночки. Их защитники тоже сильно друг от друга не отличаются, один брюнет, второй лысый, черты лица округлые, держатся бодро, видимо, физическая подготовка имеется, на вид каждому лет по двадцать, хотя точно это не определишь.

— Кто вы? — обратился ко мне брюнет, тот самый, который тянул с собой обессилевшую девушку. — Московские егеря?

— Нет, не егеря. — Я кивнул на винтовку в руках парня: — Опусти оружие, а то выстрелит ненароком, и некрасиво получится: мы вас спасли, а вы в своих благодетелей стреляете.

— А никто вас об этом не просил, — огрызнулся парень, но винтовку при этом опустил и, видимо по привычке, приставил её к ноге. Его напарник сделал то же самое, и первый снова спросил: — Кто вы?

— Дальняя разведка Кубанской Конфедерации, капитан Мечников. Теперь, когда я представился, того же самого ожидаю и от вас. Пока дикари очухиваются и пока вы приходите в себя, у вас имеется десять минут, за которые ты должен рассказать мне, кто вы такие и как здесь оказались. Если не дурак, то поймёшь, что от этого твоя жизнь зависит. Так что не тяни резину и излагай всё коротко и по существу. Понял?

— Ну да. — Парень кивнул, оглянулся себе за спину, ободряюще улыбнулся девушкам и снова повернулся ко мне: — Мы из Захаровского поселения. Меня Илья зовут, моего друга — Виктор, а того, кто наш отход прикрывал, Михаилом звали. Мы служим в дружине Захаровского старейшины Андрея, верного вассала Тульского патриарха. Пару месяцев назад на нас дикари налетели, треть поселения выжгли, много людей убили, а ещё больше в полон увели, в том числе и дочерей старейшины. — Парень снова оглянулся на девушек.

— И где находится это Захаровское поселение?

— Рязанская область, до чумы — городок Захарово.

— Ясно. Что после набега было?

— Дружинники и ополченцы кинулись людей выручать, некоторых отбили, а дочерей старосты не получилось, их себе один из вождей забрал. Мы с друзьями продолжили погоню, нашли стойбище этого дикаря, дождались, когда его воины в поход уйдут, и отбили девушек. Да только просчитались, слишком много у них сил оказалось, ночью дополнительно десятка три воинов пришли, наверное, они опоздали на сбор основных сил и своих догоняли. Так бы мы и сгинули здесь, но вы нас выручили. В общем‑то это всё.

— Как уходить собирались?

— Через болото. Давно здесь сидим. Пока за дикарями следили, надёжный путь нашли.

— Если мы вас сейчас отпустим, сами к дому доберётесь?

— Конечно, — понявший, что зла ему не желают, парень широко улыбнулся.

— Тогда, — я улыбнулся в ответ, — у вас есть ещё пять минут на отдых, после этого мы уходим, а вы сами по себе.

Собравшись покинуть спасшихся от, казалось бы, неминуемой гибели людей, я направился в глубь рощи, но Илья задержал меня:

— Капитан, идите с нами через болото. Впереди ещё одна сильная орда на Москву идёт, а те, кто обратно в стойбище отступил, наверняка тамошних вождей о нас и о вас предупредят.

— Думаешь, нас начнут специально выискивать и лес прочесывать?

— Да. Мы в этих местах уже давненько, и видели, как недавно два отряда москвичей загоняли. Хорошие бойцы были, умелые, и оружия при них много доброго имелось, а всё же их нашли, окружили и всех перебили. Вы нас выручили, ради этого себя обнаружили и влиятельного вождя завалили, так что искать вас будут всерьёз, но мы вам поможем. От чистого сердца помощь предлагаем, поверьте нам, и мы вас выведем.

— Насколько далеко болото простирается?

— Двенадцать километров по прямой. К следующему полудню выберемся на сушу, а там обойдёте дикарские пути и сможете за Мордвес выйти, где дозоры Тульского патриарха за «зверьками» наблюдают.

Посчитав, что дружинник Илья прав, я с ним согласился. Отпустив Лихого, который с нами пройти не мог, с наказом ждать нас на другом берегу, я отдал команду на выдвижение, и спустя пятнадцать минут наши передовые воины, которых вёл захаровец, вступили в болото.

Поначалу идти было не очень сложно, вода по колено и вязкий грунт под ногами. Но чем дальше мы углублялись в топи, тем трудней становилось двигаться. Гатей нет, хороших меток нет, держишься за крепкую палку в руках, одну ногу из тины вытаскиваешь, переставляешь вперёд, а вторая в это время вязнет. Кругом квакают лягушки, безжалостные комары, сволочи такие, пособники дикарей, пьют нашу кровь. Пока было светло, ещё ничего. Но когда наступила ночь и мышцы от холода и сырости стала сводить судорога, вот здесь‑то мы и затосковали, и я не раз пожалел, что принял предложение совершенно чужого человека. Однако поворачивать назад было поздно, где‑то за спиной забили передающие новости от одного стойбища к другому барабаны дикарей. И по километру в час, пробираясь через бездонные болота, мы приблизительно к одиннадцати часам утра выбрались на более‑менее твёрдую поверхность.

Опасности рядом не было, появился просочившийся через очередное дикарское войско Лихой, и, пообщавшись с ним, я получил подтверждение того, что Илья меня не обманул. В самом деле, после гибели вождя, который имел немалый авторитет в своей племенной среде, нас искали очень тщательно. Силами тысяч воинов и нескольких сотен боевых псов дикари прочёсывали леса, через которые мы должны были продвигаться вперёд. Но отряд в очередной раз избежал опасности, обошёл врагов, и, немного передохнув, мы расстались с захаровцами, разошлись в разные стороны. У них свой путь, на восток. А нам, наоборот, на запад.

Снова извилистые лесные тропинки. За вечер и добрый кусок ночи мы проходим ещё около двадцати пяти километров. До границы дикарских земель, полосой огибающих владения Всероссийского диктата, остаётся всего ничего, километров десять. Отряд останавливается на отдых невдалеке от окраин бывшего населённого пункта Иваньково, и судьба подкидывает нам очередное испытание — встречу с крупным отрядом «зверьков», который идёт в стороне от места нашего привала. Однако по какой‑то причине неоварвары делают резкий поворот, рассыпаются на десятки и пытаются нас окружить.

Среди деревьев мелькают сутулые фигуры пригибающихся к земле дикарей. Они осторожно крадутся по направлению к нам, их никак не меньше полутысячи. Учитывая наше огневое превосходство, можно подумать, что это немного, и мы с лёгкостью одержим над ними победу. Но лес есть лес, это не чистое поле, где можно рубить вооружённых примитивным оружием неоварваров от бедра, и, учитывая сложный переход через болото и последующий марш по лесам, вступать в бой не хотелось. Жаль, не всё зависит от нас, я ждал до последнего момента, что дикари нас не заметят и отойдут. Однако когда они оказались в десяти метрах от наших передовых дозоров, пришлось отдать команду на открытие огня.

— Бей! — пронёсся мой возглас по молодому подлеску, где затаился отряд.

И началось смертоубийство. Передовых вражеских воинов смели походя. Сломанными куклами они падали наземь один за другим, а вот дальше нам пришлось худо. Обнаружившие отряд «зверьки» грамотно рассредоточились и обошли нас по флангам. Бой стал приобретать характер затяжного сражения, где мы находимся на враждебной для нас территории, и, превозмогая усталость людей, мне пришлось скомандовать отступление.

Глава 10. Тульская область. 19.05.2065

В себя я приходил с огромным трудом. Кто я? Где нахожусь? Что со мной? Ничего не понятно, память подводит, а мысли как будто вязнут одна в другой, путаются и сплетаются в непостижимый клубок без начала и конца. Голова просто раскалывается от дикой, нестерпимой боли, и пошевелить ею практически невозможно. В ушах стоит ровный шум, а во рту скопилась противная, отдающая солёным привкусом горечь. Глаза ничего не видят, я нахожусь в полной тьме, а забитый какой‑то засохшей коркой нос не улавливает ни одного запаха. Так погано, что хочется сдохнуть, и этим прекратить все свои мучения.

С огромным трудом перебарывая слабость тела и превозмогая головную боль, я пытаюсь проверить себя на сохранность. Однако на полу это делать неудобно. Надо найти какую‑то точку опоры помимо холодного земляного пола, на котором лежу, и определиться точнее, где же я нахожусь и что со мной.

Я пополз вперёд, куда вперёд, не знаю, главное сейчас — это упереться во что‑то. Рывок! Ещё один! И ещё! Руки шарят по воздуху и раз за разом натыкаются на пустоту. Мне становится страшно, кажется, что я уже умер и попал в некое чистилище или ещё какое хреновое местечко, где мне не рады.

Но вот ладонь с размаху шлепает по чему‑то твёрдому. Рецепторы пальцев передают ощущения в мозг, и тот, нехотя обработав поступившую информацию, выдает знание о том, что передо мной деревянная стенка. Очередной рывок по покрытому мокрой травой, костями, мусором и непонятной липкой слизью земляному полу. Вслед за руками в стену упирается голова, и, напрягшись, я смог облокотиться о неё, развернуться и опереться спиной о доброе дерево, которое еле слышно пахнет сосновой смолой.

Все эти труды не пропали даром, и, посидев некоторое время без движения, я снова попробовал разобраться со своим многострадальным телом. Руки свободны и не сломаны. Но работают с трудом. Пальцы ног шевелятся. Значит, и здесь никаких серьёзных травм. Тело ломит так, как если бы меня сильно избивали. Скорее всего, так оно и было. Голова по‑прежнему болит и плохо соображает. На затылке несколько крупных шишек. Пара зубов во рту шатается. Язык прикушен и распух. Напрягая мышцы лица и проведя по нему грязными руками, я удостоверился, что нос не сломан, но сильно разбит. Губы похожи на две лепешки. Глаза не открываются по той причине, что с рассечённого лба на них натекла кровь и, застыв, образовала твёрдую корку.

«Вот это ты погулял, Саша», — подумал я, вспомнив своё имя.

Итак, что имеется в остатке? Я — Александр Мечников. Вне всяких сомнений, меня зовут именно так. Вроде я офицер чего‑то и кого‑то. Шёл со своими людьми. Куда именно? Пока не вспомнил. Нас догоняли злые уродцы. Вместо чётких лиц память выдала несуразные серые маски. Мы с ними дрались и отогнали, но они не отступили и продолжили нас преследовать. Всё шло неплохо, пока не подранили паренька, который бежал в самом конце строя. Мы, то есть я, четверо бойцов и собака, вернулись за ним. Какая собака? При чём здесь собака? Туман. Листаю книгу памяти дальше.

У паренька, которому стрела попала в бедро, шансов на выживание не было. На него насели дикари, он хотел подорвать себя гранатой, но не успел. Ему скрутили руки и отобрали смертоносное металлическое яйцо. Пока его крутили, налетели мы. Четверо бойцов и собака остались против нескольких сотен врагов. Помню, что дрались мы жестоко и что я отдал приказ отходить, а воины меня не послушали и стояли рядом до конца. Затем вернулись наши основные силы. Была стрельба, много крови и жестокая рукопашная схватка в каком‑то овраге. Мы победили, дикари опять отошли. А дальше ещё один провал в памяти. Снова бег, группы рассыпаются по лесу, и уже ночью получается так, что я остаюсь совершенно один. И только верный пёс, имени которого я никак не могу вспомнить, по‑прежнему рядом со мной.

Разумный пёс и человек бредут по лесу, движутся к городу. Что за город? Серая муть. Под утро на нас налетели «зверьки», настолько хитрые и опытные разведчики, что их даже пёс не почуял. Снова прореха в воспоминаниях, но есть кусочек, где раненый Лихой (вот, пса зовут именно так, никак иначе) скулит и, припадая на разбитые лапы, пытается скрыться в лесу, а меня волокут по земле и постоянно избивают. После этого долгая тьма, ощущения, как если бы меня несли на себе и везли на тележке. И вот я очнулся.

Чем дольше я сидел у стены и перебирал воспоминания, тем больше всплывало мелких деталей и подробностей. Из них, подобно мозаике, складывалась картина произошедшего между нашим отрядом и дикарями боя. Трупов мы наваляли немеряно, боезапаса извели по половине боекомплекта, а дикари не отступали, шли за нами по пятам. Вечер и ночь прошли в движении. Под утро ранили Луку Бастико, и он, сопляк такой, решил поиграть в героя, про своё ранение промолчал и остался на месте. Отсутствие паренька заметили, отбили его, и «зверьки» снова умылись кровью. Однако к ним подошла помощь, всё же стойбищ рядом немало, и преследование продолжилось. Отряд миновал Заокский городок, когда снова произошёл бой и некоторые группы наших воинов оказались отрезаны от основных сил. Своих братьев по оружию удалось деблокировать, но при этом отряд распался на несколько частей. Так мы с Лихим оказались вдвоём посреди незнакомого леса.

Стрельба затихла где‑то вдали, и, судя по шуму, мои парни снова оторвались от противника. Оставалось только пробираться к Калуге, но мы с разумным псом не прошли и трёх километров, как напоролись на засаду. Одним из последних воспоминаний проявилось, как меня обезоружил какой‑то неказистый малыш, ловко прыгнувший мне на плечи с дерева, а я всем телом, с разворота, сломал его хрупкое туловище о сучковатую осину. Лихой и я сдаваться не собирались, а дикари, по непонятной мне пока причине, пытались взять меня живым. Глупцы! Они поплатились за это как минимум тремя своими воинами, которых я убил в рукопашном бою, плюс ещё двоих порвал разумный пёс. Хотя, чему я рад, сам не понимаю, ведь в итоге‑то схватку проиграл, меня вырубили, а Лихого, верного друга и товарища, так и вообще убили.

За свою такую недолгую жизнь я второй раз попадаю в плен. В принципе это паршивая ситуация, и если в первом случае, в далёком Крыму, были варианты на удачный исход и фортуна послала мне помощника из местных жителей, то в этот раз вырваться из плена шансы совсем невелики. Однако раскисать не стоит. Надо продолжать бороться за свою жизнь и беречь здоровье. Пусть, скорее всего, я вскоре умру. Но я человек, а значит, и умирать должен не по скотским понятиям, а по‑человечески, с высоко поднятой головой и жаром в сердце. Представится возможность сбежать или как‑то выкрутиться, ухвачусь за неё, а пока необходимо попробовать привести себя в порядок и попытаться разобраться, где же я нахожусь.

Память более или менее восстановилась, и тело проверено. Передвигаться могу, хотя и с трудом, преодолевая сильнейшую боль, но и это немало. Осторожными движениями я оторвал запёкшуюся корку с век, попробовал их приоткрыть, дабы оглядеться, но это вышло только одним левым глазом, которым я не увидел ничего, кроме всё той же тьмы. Непонятно, то ли ослеп, то ли ночь, то ли я где‑то под землёй, в глубоком подвале. Второй глаз затянут гематомой, отгибаю пальцами набухшую кожу и приподнимаю второе веко. Непроглядная тьма. Вроде не ослеп, глаза что‑то различают. Скорее всего, сейчас ночь, со зрением норма, синяки пройдут, и всё восстановится.

Перехожу на инвентаризацию одежды. На мне моя родная горка и берцы. Это очень странно, не похоже на дикарей, которые обирают своих пленников сразу же, как только те попадают к ним в руки. Карманы вывернуты, отсутствует портупея, и на обуви нет шнурков. Ещё раз, в надежде обнаружить хоть что‑то полезное, не спеша я охлопал одежду. Пусто. Грёбаные дикари изъяли всё до последнего клочка бумаги.

Заняться больше нечем, остаётся только ожидать дальнейшего развития событий. Самый лучший вариант — поспать. В подвале сыро, температура далеко не самая комфортная, но сейчас я настолько разбит и ослаблен, что как только закрыл очищенные от кровавой корки глаза, так сразу провалился в сон. Сколько я находился во власти Морфея, не знаю, а разбудил меня скрип давно не смазанных дверных петель и яркий солнечный свет, потоком льющийся в темницу снаружи.

Глаза еле открылись, сквозь узенькие щёлочки я смог разглядеть, где же нахожусь. Это полуподвал с небольшими кирпичными ступеньками, ведущими наверх. Стены обшиты пожелтевшими от времени ровными досками, а на полу множество обглоданных костей, в основном звериных, но есть и человеческие, и склизкая зеленоватая плесень. Не самое лучшее место, в каком мне доводилось бывать, но выбирать не приходится, я здесь не по своей воле.

Продолжить осмотр не получилось, в открытом дверном проёме появился странный сгорбленный человек. Первая моя мысль, что это горбун, но, приглядевшись, я заметил, что на нём висит тяжёлая дубовая колодка, которая пригибает его к земле. Позади него вырастает ещё один человек, среднего роста дикарь, в какой‑то шерстяной юбке, похожей на шотландский килт. Голой ногой он сильно бьёт человека в спину, и тот кубарем летит вниз и падает в кучу мусора. Как он не сломал себе ничего, не понимаю, видимо, имеет опыт подобных приземлений, а может, ему просто повезло.

Человек с колодкой быстро вскакивает на ноги и отбегает в дальний угол. Надо сказать, сделал он это очень вовремя, потому что сразу же вслед за ним по ступеням покатились ещё люди. Правда, без всяких пут и колодок, по виду обычные сельские жители самых разных возрастов. И в общей сложности в подвале оказалось двадцать пять человек. Дверь закрылась, сквозь небольшую щель под ней в подземелье проникает неяркая полоса света, и в помещении воцаряется мягкий полумрак. Подвал относительно небольшой, а людей в нём битком набито. Дышать сразу же становится тяжело, пленники рассаживаются на пол, кто‑то перешёптывается, а кто‑то даже плачет.

Мне хочется спросить своих сокамерников, где мы находимся, но распухший язык и разбитые губы, которые трескаются при малейшем движении, не дают мне этого сделать, вместо внятных слов пересохшее горло выталкивает только неразборчивые хрипы. Наконец получается выдать нечто членораздельное:

— Люди, где мы?

Селяне обращают на меня внимание, но молчат как партизаны и только глупо лупают глазами. Зато человек с колодкой на шее, услышав мой вопрос, подобно скотине расталкивая ногами сидящих на полу людей, быстро протиснулся ко мне. По рваным остаткам его одежды я могу судить, что это бывший солдат, скорее всего сержант, на одном уцелевшем наплечном погончике камуфляжа видны дырки под металлические лычки. Колодка, которая держит руки этого человека враскоряку, его не стесняет, он носит её привычно, без видимого напряжения. Сколько ему лет, непонятно, лицо и открытые части тела покрыты грязью, машинным маслом и старой кровью, а голос подобен старческому дребезжанью. Пленник присаживается рядом со мной и спрашивает:

— Ты откуда, братан?

Не знаю почему, но я решил, что моя откровенность сейчас никому не нужна. Было такое в моей практике, что я сидел в тюрьме, поэтому о понятии «наседка» знаю неплохо. В ГБ объяснили, кто это такие и в чём функция подобных людей. Дикари, конечно, самые настоящие животные, но местные вожди, патриархи и служители первобытных культов обладают природной сметливостью и порой соображают очень даже неплохо. Вполне могли подставу организовать.

— Не помню. — Я осторожно покачал головой. — Дикари по башке так били, что мало чего помню. Понимаю, что они враги, знаю, что был бой и я кого‑то убил, а как сюда попал и кто я такой, напрочь отшибло.

— Ну ты даёшь, кого‑то убил, — усмехнулся колодник. — Ты одного из лучших племенных воинов на тот свет спровадил, Кусаку. Такой зверь, что ему место великого военного вождя прочили, а ты — раз, одним ударом кулака ему переносицу сломал, да так, что кости в мозг проникли.

— Не помню.

Я в самом деле плохо помнил последнюю рукопашную.

— А дикари это запомнили, и теперь жить тебе осталось три дня, до тех пор, пока от Каширы не прибудут воины боевой орды. Говорят, они нашим нехило наваляли, и теперь возвращаются с победой.

— А наши — это кто?

— Да‑а‑а! Видать, сильно тебя по голове били. Наши — это войска Москвы. Как тебя хоть зовут, помнишь?

— Нет. А тебя?

— Родион Никитин, егерь, месяц назад попал в плен. Думал, меня сразу прикончат или схарчат, но я ещё жив, чищу этим тупорезам трофейное огнестрельное оружие и обучаю местную молодёжь правильно им пользоваться. Два раза бежал, и неудачно. За это на меня навесили колодку, снимают её только на время занятий.

— Родион, ты не знаешь, когда нам дадут пить?

— Скоро, потерпи чуток. Всех на поверхность выведут, там и попьёшь, а вот насчёт поесть тут никак. Дикари сами пожрать не дураки, лопают всё, что только под руку попадается, включая сладенькую человечину. За день они могут недельную норму съесть, а потом неделю голодать. При таких раскладах получается, что пленникам ничего не достаётся, питайся как знаешь, а ослабнешь, будут питаться тобой.

— Мне сейчас не до еды, нутро может не принять. Слушай, ты говорил, что мне жить три дня осталось. С чего так решил и при чём здесь возвращение воинов?

Егерь шмыгнул носом, почесал под одеждой бок, видимо, его донимали насекомые, и ответил:

— Кусака был знатный воин, и чем больше мужчин на его похоронах будет, тем это для него почётней. Сейчас он в леднике лежит, а как войско вернётся, так его и закопают.

— А я здесь при чём?

— Хм, тебя вместе с ним закопают. Для большего почёта, так сказать.

— Хреново!

— Почётно, братан. Тебя бы сразу грохнули и съели, а так — сам видишь. Ты живой, насмерть тебя не забили и не покалечили, и даже одежду и обувь оставили. Это показатель того, что тебя тоже уважают, так что день прожил — и радуйся этому от всей своей души.

— Ты меня прямо взбодрил.

— Надейся на лучшее и думай о будущем, а иначе здесь никак. Однако мой тебе совет: когда поведут тебя к могиле Кусаки, кидайся на ближайшего воина и умри сразу.

— Что так?

— Ну, кого вместе с вождём или великим воином хоронят, перед этим мучают сильно, так что лучше в бою сдохнуть, а то, знаешь, я тут уже такого насмотрелся, что просто оторопь берёт. Недавно дикари поймали одного из наших егерей и приговорили в захоронение положить. Его связали, вскрыли ему живот, достали из внутренностей желчь, и её один из молодых воинов выпил. Прикинь, егерь ещё живой и без всякого наркоза, а на его глазах желчь из родного тела пьют.

— Омерзительно.

— Это что, так, разминка…

— Родион, а где мы находимся?

— Какая‑то заброшенная деревенька невдалеке от Иванькова.

Говорливый егерь рассказывал о многом, а я изредка задавал вопросы и обдумывал сложившуюся ситуацию, и так продолжалось до тех пор, пока не отворилась дверь подвала и на пороге не появился всё тот же дикарь в забавной юбке. Был бы я в норме, посмеялся бы над этим, а сейчас даже улыбнуться не могу. В подвал вновь потоком ворвался солнечный свет и свежий воздух, и «зверёк» что‑то гортанно выкрикнул, видимо, дал команду на выход. Никитин встал и помог подняться мне.

— Вставай, братан, а то без воды останешься.

Первыми на поверхность вывалились селяне. Мы с Никитиным следом, и, как только вышли наружу, меня перехватил стоящий подле двери дикарь, не тот, что открывал дверь подвала, а другой, невзирая на тёплую погоду с головы до пят завёрнутый в огромную медвежью шкуру пожилой бородатый мужик. Он что‑то сказал, но я ничего не понял, ахинея какая‑то, язык вроде родной, и фраза прозвучала знакомо, однако смысла нет.

— Чего он хочет? — спросил я егеря.

— Говорит, чтобы ты за ним шёл.

— Куда меня, не знаешь?

Никитин хотел ответить, но покосился на дикаря, который посмотрел на него с угрозой, и, покачав головой, быстро отошёл в сторону, туда, где возле небольшого ручья стояли бочки с водой.

Мне осталось только последовать за «зверьком» в шкуре. Передвигался я с трудом, поэтому шёл медленно, но что необычно, дикарь меня не подгонял и не поторапливал. Мы прошли метров сто пятьдесят, добрели до очередного подвала, вокруг которого в беспорядке стояли походные жилища неоварваров и, по команде сопровождающего, указавшего рукой, на которой красовались длинные желтоватые ногти, я спустился вниз.

Крутые ступеньки, осыпающийся под ногами цемент и пара кусков ржавой арматуры. Дикарь легко подталкивает меня вперёд, по инерции я делаю несколько шагов и оказываюсь в центре жилого подвала. Здесь горит обложенный кирпичами костерок, а дым неровной кляксой утекает в пролом, раскинувшийся на потолке. Над костром стоит сваренная из гнутых металлических прутьев железная тренога, и совершенно лысый безбородый старикашка в линялой серой шкуре прилаживает на неё котелок с водой.

Мой сопровождающий что‑то произнёс, старик подвесил котелок, обернулся и что‑то ответил. Дикарь кивнул, отошёл к стене и замер, а хозяин подвала кивнул мне на груду самой разной одежды, которая была свалена в углу, и на нормальном русском языке сказал:

— Садись, капитан, поговорим с тобой как цивилизованные люди.

С трудом примостившись на побитую молью шубу, я стал ждать, что же будет дальше. Старикашка, кряхтя, поставил передо мной раскладной стул, сел напротив и, вытащив из‑под своего одеяния пластиковую литровую фляжку, кинул её мне под ноги. От питья я отказываться не стал, отвинтил пробку, принюхался к содержимому, удостоверился, что это вода, а не какая‑нибудь гадость, и одним залпом выпил половину фляжки. После чего я посмотрел на старика, который, судя по возрасту, пережил чуму, и спросил:

— Ты кто, дедушка, и с чего решил, что я офицер?

Местный патриарх — судя по всему, я столкнулся с одним из тех, про кого в Конфедерации и в Диктате много слышали, но ни разу не видели, — хитро усмехнулся, покивал и ответил:

— Я твой судья, капитан. Твой спаситель и палач в одном лице. Говорить с тобой будем, и от того, как ты себя поведёшь, зависит твоё будущее.

— Ну, давай поговорим, дедушка. — Улыбка расползлась по моему лицу, раны на губах лопнули, и из них потекла сукровица.

Патриарх щёлкнул пальцами, дикарь у стены ожил и принёс ему толстый целлофановый пакет, из которого тот вытрусил себе под ноги всё, что было при мне на момент моего пленения. Несколько золотых монет, пяток конфов и пара кипрских фунтов, бумажные спички, бронзовый медальон с выгравированной на поверхности крепостной стеной и цифрой 4 на обороте, несколько различных бумаг, удостоверяющих мою личность как капитана Мечникова, и подробная карта местности из планшетки. Старик покрутил в руках конф, сравнил его с фунтом, хмыкнул и взялся за бумаги, раскрыл одну из них, кажется, это была копия моего предварительного договора с московскими министрами, прочитал, бросил её в общую кучку на полу и посмотрел на меня. Пару минут, не меньше, патриарх дикарей буравил меня пронзительным взглядом и наконец задал вопрос, которого я ожидал с того самого момента, как оказался в этом помещении:

— Жить хочешь?

Понятно, перед тем как пытать, со мной решили попробовать по‑доброму поговорить, сам не раз подобным образом с пленниками общался, а теперь на их месте оказался. Да уж, жизнь играет нами как хочет, мы всего лишь пешки на огромнейшей шахматной доске. Вариантов ответа было немного, и я согласно мотнул головой:

— Конечно хочу.

Глава 11. Тульская область. 20.05.2065

В Конфедерации считали, что патриарх у дикарей — это родоначальник какого‑то клана или даже целого племенного сообщества. На деле же это не совсем так. Патриархом считался человек, переживший чуму и дотянувший до наших дней. Дикари называли таких людей сначала непонятным для меня буквосочетанием Токтовидс, позже я его расшифровал: Тот, Кто Видел Смерть.

Некогда в среде «зверьков» таких людей было немало, и в диком лесном обществе, всего за десять — пятнадцать лет скатившемся к первобытно‑общинному строю, они имели серьёзный вес. Хотя это как посмотреть. Вожди дикарей совещались с ними по некоторым вопросам и прислушивались к их мнению, но поступали всегда по‑своему. Если советы Токтовидса были полезны племени, патриарха уважали, давали ему хорошую еду, одежду, отдельную пещеру или хижину, а коль была потребность, то и женщину выделяли. Однако в случае если кто‑то из Токтовидсов пытался противопоставить себя и своё видение мира морально‑этическим нормам племени, про такого говорили, что он заболел и находится при смерти. Как следствие, вскоре ему облегчали страдания. На общем собрании всего племени его ритуально убивали, мясо варили в общинном котле и съедали всей толпой.

Токтовидс, с которым меня свела судьба, представился Суриком. Он временно, до возвращения в племя авторитетных воинов, возглавлял что‑то вроде разведывательно‑информационного агентства, работающего сразу на несколько дикарских общин, и поэтому собирал среди пленников, участь которых в итоге всегда была незавидна, сведения об окружающем мире, делал из них краткую выжимку и с молодыми воинами, устно, рассылал информацию по всем окрестным племенам.

Мне за информацию и сотрудничество он пообещал жизнь и неприкосновенность. Но уже через пару часов нашего общения, когда пришло понимание того, что за человек сидит передо мной, я понял, что на мою судьбу он влияет только косвенно и совсем незначительно. И, несмотря на слова старикашки, что он может отсрочить мою гибель, я чётко осознал, что он мне ничем не поможет. Самое большее, что Токтовидс может сделать, — это посоветовать вождю отсрочить мою казнь на несколько дней. На этом все. В родном племени Сурик, как и любой иной патриарх, реальной власти не имеет, и вождь Намба к словам своего старого советника прислушивается с каждым годом всё меньше и меньше.

Слава Суриков, на данный момент Токтовидс Сурик, на момент прихода чумы был самым обычным заключенным одной из мордовских колоний для несовершеннолетних, знаний о мире имел немного, и сейчас вопросы задавал самые простейшие. Однако разговаривать с ним было интересно, ведь говорил не только я, но и сам патриарх, и поведал он о многом. Видимо, нормального общения у человека давно ни с кем не было. Разговорившись, местный Токтовидс столько мне рассказал о дикарях и их обществе, что, наверное, все наши учёные, вместе взятые, столько не знали. Сурик говорил и говорил, прерывался, вскакивал с места и помешивал вонючую смесь, которую варил в котелке над огнём, возвращался на свой стул, опять задавал вопросы, касающиеся положения дел в Москве и на Кубани, и снова говорил.

Так продолжалось до самого позднего вечера, и первый день моего пребывания среди дикарей прошёл относительно спокойно и незаметно. На ночь меня вернули в общий подвал, и снова я оказался один, ни поселян, ни егеря Никитина в подземелье не было, они появились только следующим утром. Я проснулся от тех же звуков, что и минувшим днём. Со скрипом открылась дверь в подвал, по ступенькам быстро сбежал Никитин, а вслед за ним вниз покатились селяне, которых молодые дикари подгоняли сильными пинками в спину.

Егерь сразу же направился ко мне, молча сел рядом и, когда дверь закрылась, спросил:

— Ну что, братан, вспомнил своё имя?

— Да, Александром меня зовут.

— Вчера у Токтовидса был?

— У него самого, — подтвердил я.

— Не верь ему, он тебя выручить не сможет.

— Это я уже понял, но лучше у него в подвале сидеть, чем здесь, среди костей и плесени весь день гнить.

— Тоже верно, — согласился он. — О чём Сурик спрашивал?

— Общая информация. Сколько людей в государстве, есть ли танки и самолёты и каков технический потенциал. По‑моему, он полнейший дилетант, сам не знает, что хочет в итоге получить, и все вопросы задаёт по какому‑то дурацкому шаблону.

— Ты тоже заметил?

— Конечно. — Оглядев понурых крестьян, я спросил егеря: — А ты чем вчера занимался?

— Рыбу в местной речушке ловил, вместе с этими. — Он кивнул на селян. — Ночевали на берегу, а сейчас нас опять в стойбище вернули.

— И зачем?

— Наверное, что‑то надо сделать…

Мы замолчали. В подвальной тишине было слышно только сопение других пленников, эти звуки навевали тоску, и, дабы отвлечься от них, я тихо спросил у егеря:

— Что насчёт нового побега думаешь?

Никитин понизил голос до шёпота, наклонился к моему уху и сказал:

— Есть план. Думаю, если сегодня к вечеру нас снова на реку поведут, с меня колодку снимут. Отоварю охранника, брошусь в воду и на тот берег переплыву. Шансы на спасение небольшие, но есть.

— А мне с вами на реку никак не попасть?

— Нет. — Егерь помотал головой. — За тобой особый присмотр, ты ритуальная жертва, так что будешь с Суриком говорить, а из стойбища тебя не выпустят. Да и слаб ты, чтобы через реку перебраться.

— Ничего, мне бы хоть попробовать.

— Не получится.

— Родион, а если Сурика в заложники захватить и так попробовать из стойбища выбраться?

— Чушь! «Зверьки» этого не поймут. Сурика грохнут, а тебя вырубят и на цепь посадят.

— Меня‑то — понятно, а патриарха за что убивать?

Бывший сержант ухмыльнулся:

— За слабость и ротозейство. Таким людям здесь сразу смерть, потому что они бесполезны, и даже более того, опасны для всего племени.

Егерь замолчал, подтянул под себя ноги и о чём‑то задумался. Я тоже погрузился в свои мысли. Моё тело начало приходить в норму. Хотелось есть, и это верный признак того, что организм пошёл на поправку и ему требуются калории. Сегодняшний распорядок дня, скорее всего, будет походить на вчерашний, и, возможно, получится перекусить у Сурика. Хорошего плана, как бы мне сбежать из стойбища, пока нет. Жить мне осталось два дня, и, куда ни кинь, всюду клин.

Что делать? Как спасти себя? Где мои люди? Что с ними? Удалось ли им вырваться с враждебной территории и добраться до Калуги? Полная неизвестность и знание о том, что смерть с каждым часом всё ближе ко мне. Получится, погибну в бою, а не улыбнётся удача, буду долго мучаться. Вот же блин! Сам не заметил, как быструю смерть стал считать великой удачей.

«Э‑хе‑хе‑хе! Влип ты, Саша», — подумалось мне в этот момент. Я оглядел покорных селян, которые, видимо, уже смирились со своей участью, и мысли мои перекинулись на обработку информации, полученной вчера от желающего выговориться Сурика.

Для нас, считающих себя цивилизованными, людей, дикари действуют подобно животным, без всякой системы и планирования, и в этом есть доля правды. Они идут на поводу своих инстинктов, интуиции и обстоятельств, не пытаются обойти препятствия на своём пути, а уничтожают их. «Зверьки» не желают выбираться из той ямы, в которой оказались, а просто живут и убивают всех, кто не похож на них. Тот же Сурик и подобные ему люди — исключение, которое подтверждает правило. Одичавшие люди заменили слова сокращениями, которых чем дальше, тем становится всё меньше. Сколько слов в словаре среднего «зверька»? Тысяча — максимум, не больше. Про книги или умение писать можно не говорить, вымирающие патриархи, шаманы и некоторые особо продвинутые старые вожди ещё понимают, что такое буквы, а рядовой член племени плевать на всё это хотел. В повседневной жизни ему это не требуется, он озабочен более простыми, приземлёнными вещами.

Однако при всей отсталости и дикости общество дикарей имеет некие внутренние законы и ритуалы, и они совсем не так примитивны, как считают в цивилизованном обществе. На мой непрофессиональный взгляд, каждое племя дикарей держится на двух точках опоры.

Первая такая опора — это право сильного. Чем круче и яростней в бою воин и чем больше вражеских черепов в его подвале или вигваме, тем больше ему уважения, самок и почёта и тем выше его авторитет. Общество подмечает его успехи, вокруг него образуется круг из поддерживающих его товарищей, и они толкают его на вершину власти, на место вождя. Приходит время, и воин бросает вызов правителю, тот его принимает, и между ними идёт схватка до смерти. Если победит более молодой боец, то он и становится новым вождём, а все самки и богатства прежнего хозяина племени достаются ему. А если выигрывает вождь, то этим он подтверждает свой статус и поднимает собственную репутацию на ещё одну ступеньку.

Вторая точка, как это ни странно, — семья, в которой царит жёсткая дисциплина. Отец семейства подчиняет всех близких своей воле. Он — высшая власть над самками и подростками, и любой случай непослушания карается очень и очень жестоко. Сам же он при всём при этом обязан трепетать перед главой рода, который руководит объединением в несколько семей, а тот подчиняется вождю своего племени. По местным законам именно глава рода полностью отвечает за всех своих близких, которые могут оступиться и совершить некий проступок, за который лично они не несут никакой ответственности. В любом случае наказание полностью ложится на главу нескольких семей, который может перекинуть его на весь род или изгнать провинившееся семейство. И продолжается всё это до тех пор, пока не сменится вожак, который может погибнуть в бою или на охоте. После этого его близких заберёт себе другой воин из семьи, а молодёжь разбежится, девушки уйдут в новые семьи, а парни в возрасте тринадцати — четырнадцати лет направятся в войско. Всё вместе это цементирует общество «зверьков», заставляет их держаться в племени и брать пример для подражания со своих старших.

Кроме основного костяка племени, самых обычных дикарей, как я уже и говорил, существуют некоторые граждане вне общества. Конечно, это патриархи, своего рода распространители информации, хранители знаний и просто опытные люди. А помимо них есть служители примитивных религиозных культов, немного шаманы и колдуны, но в большей степени самые обычные шарлатаны с хорошими актёрскими задатками, передающие свои умения и должность по наследству. Хотя насчёт шарлатанов, скорее всего, я погорячился. Тот самый отряд, который вышел на место нашей стоянки, вёл как раз такой шаман. Следов он не видел, ветер дул на нас, собаки воинов не чуяли, и замаскировались мы мастерски. Однако он точно указал место, где мы прячемся, и что это, объяснить пока нельзя. Может, чутье, а возможно, некие экстрасенсорные способности. Ладно, ломать над этим голову пока не стану.

Что касается самого племени и его судьбы, то в данном вопросе я ничего для себя нового не открыл. Имеется племя, оно кормится охотой и собирательством, про скотоводство и землепашество «зверьки» забыли. Размножаются дикари очень быстро, и, даже несмотря на высокую детскую смертность, их численность увеличивается небывалыми темпами. Племя держит за собой какой‑то участок земли, которого ему хватает на прокорм, и, когда эти владения уже не в состоянии прокормить имеющееся в сообществе количество ртов, начинается отселение молодёжи и самых буйных воинов, опасных для вождя. Этот процесс происходит вполне спокойно, без конфликтов. Молодые воины, женщины и те из стариков, кто желает их сопровождать, покидают родные для себя места, объединяются с такими же группами и образуют походную орду. Дальше всё понятно: начинается борьба за место под солнцем. Дикари выбирают из самых сильных и удачливых воинов военного вождя, идут в одном им известном направлении и уничтожают всё, что им чуждо.

Чем эти знания могут мне помочь? И так думал, и эдак, и пришёл к выводу, что никак. Сейчас необходимо действие, а в моём теперешнем состоянии сбежать трудно — вокруг стойбище, не меньше полусотни воинов, больше тысячи женщин и подростков, а помимо них ещё и боевые псы. И мне остаётся только дожидаться дальнейшего развития событий и готовиться к похоронам Кусаки.

За размышлениями прошло около часа, и повторилась вчерашняя ситуация: появился дикарь в «шотландской» юбке, селяне ломанули на выход, а мы с Никитиным следом. Снаружи меня уже ждал откликающийся на кличку Ки помощник Сурика, и я вновь оказался в подвале патриарха, который к моему приходу расстелил на полу свою верхнюю одежду, линялую шкуру, сидел на ней и сосредоточенно жевал сухое мясо. Он молча указал мне на ту же кучу одежды в углу, я сел и попросил:

— Сурик, дай поесть что‑нибудь.

— Тебе еда без надобности, — вытирая сальные руки о шкуру, развязно ответил патриарх, и по его голосу я понял, что он находится в лёгком подпитии.

— А кто‑то говорил, что мне ещё жить да жить…

— Ты ничего ценного не сказал.

— Как спросили, так и ответил. Да и вообще, мне кажется, вам вовсе не нужны мои знания о внешнем мире.

Почему‑то нахмурившись, Сурик сделал глоток из своей фляги, в которой сегодня находилась отнюдь не вода, крякнул, кинул в рот очередной пластик мяса и с набитым ртом пробурчал:

— Это ты правильно заметил, нам ваши новости особо и не требуются. Только старики вроде меня ещё хотят их знать, но с каждым годом таких становится всё меньше. Да и не моё это дело — решать, кому жить, а кому умереть.

— Тогда зачем жизнь предлагал, если ты никто и зовут тебя никак и такие вопросы не в твоей компетенции?

— Но‑но, — старикашка погрозил мне указательным пальцем, — ты, капитан, говори, да не заговаривайся. Вчера я ещё не всё про тебя знал. Думал, что на пару с шаманом прикрою тебя на некоторое время, но Кося на тебя посмотрел, когда ты от меня выходил, и сказал, что подобных тебе людей надо сразу уничтожать. Слишком вы опасные. И спасибо скажи, что ты ещё дышишь, а то он предлагал тебя сегодня ночью придавить.

— Спасибо. — Я не спорил и решил действовать так же, как и при прошлой нашей встрече, то есть поддакивать и со всем соглашаться.

Старик прищурился, довольно усмехнулся и, закинув в рот новый кусочек мяса, продолжил свои разглагольствования:

— Знаешь, как Кося хотел тебя прикончить?

— Нет.

— А хочешь знать?

— Тоже нет.

— А я тебе всё равно скажу. Вчера шаман великое камланье проводил, колдовал насчёт гибели врагов и победы наших воинов. Для ритуала ему были нужны пять человек. Их опоили хитрыми травками, чтобы, значит, они боли не чуяли, а затем живьём содрали с них кожу, только на ногах оставили. Потом людей завели в загон, возле шатра, где Кося живёт. Как действие травки закончилось и пленники осознали, что с ними сделали, их заставили бегать по кругу до тех пор, пока они не помрут. Кто последним на ногах остался, значит, тот наделён самой большой жизненной силой, и именно над ним проводилось основное колдовское действо. Из милости его добили, из мяса приготовили различные блюда, и этим кормили молодёжь, вроде как для того, чтобы они были сильными. Затем из шкуры сделают одежду для колдовских действий, а на сердце такого человека гадали и заговор составляли. Осознаешь, от чего я тебя вчера спас?

— Да, уважаемый Сурик. Спасибо вам.

Токтовидс прекратил жевать, посмотрел на застывшего у стены дикаря и указал ему наверх:

— Ки, выйди. Посмотри, что к чему.

Закутанный в шкуру «зверёк» покинул подвал без вопросов. Мы остались вдвоём, и при желании я мог бы убить Сурика голыми руками, но это не дало бы мне ничего, оставалось ожидать дальнейших действий старика, который бросил мне солидный шмат покрытого шерстинками мяса. По виду это была баранина, да и на вкус тоже. Сплевывая шерстинки, попадающие на израненный язык, я не спеша стал жевать мясо, наблюдая за Токтовидсом. Он тяжело встал, пошатываясь, зашёл в самый тёмный угол подвала, что‑то там поискал и вскоре вернулся на свою шкуру. В его руках была небольшая старая книга в потрёпанной синей обложке.

— Что это? — поинтересовался я.

— Один из дневников профессора Шульгина, которые он вёл в период с декабря 13‑го года по февраль 20‑го. Мой учитель и воспитатель. Великий человек, случайно оказавшийся не в том месте и не в то время и за это пострадавший. Представь себе, капитан. Человек с мировым именем бросил безопасное место в бункере под Москвой, отправился бороться с чумой в одном из лагерей невдалеке от Казани, потерял всех своих друзей и был непосредственным свидетелем того, как люди превращались в тех, кого вы зовете «зверьки» и «беспределы».

— И зачем вы мне их показываете? Помирать скоро, так что эти бумаги мне без всякой надобности.

Сурик в каком‑то недоумении посмотрел на дневник Шульгина, на его глазах выступили старческие пьяные слёзы, он машинально вытер их и произнёс:

— Не знаю. Думаю, что скоро отдам богу душу, и ищу того, кто бы эти бумаги к людям вынес. Я профессору обещал их в цивилизованный анклав отправить. Сорок пять лет с той поры минуло, все долги отдал, а этот не смог. — Он воровато оглянулся, мелкими быстрыми шажками подскочил ко мне, опустился рядом и быстро затараторил: — Бежать тебе надо, капитан. Понимаешь, к чему я веду?

Мне хотелось поверить в добрые намерения решившегося на благородный поступок патриарха, но я не повёлся. И хотя говорят: что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, это неправда. Завтра Сурик протрезвеет и скажет, что пошутил. Ведь как тут ни смотри и ни думай, а если бы он хотел отправить бумаги Шульгина к людям, то давно нашёл бы способ это сделать. За примером далеко ходить не надо: уже месяц в стойбище обретается пленный егерь Родион Никитин, которому он мог бы самую малость помочь, и тот добежал бы до московских войск за двое суток. Впрочем, искренен патриарх или нет, непонятно, а я ничего не теряю и могу продолжать ему подыгрывать.

— Неужели мне побег устроишь? — поинтересовался я у Сурика.

— Да‑а‑а! — на одном дыхании протянул старик.

— А что взамен?

— Мне ничего не надо, только поклянись, что дневники профессора будут переданы куда надо.

— Клянусь!

— Хорошо, верю тебе. Завтра Ки тебя ко мне приведёт. Ты его шкуру наденешь, выйдешь в лес — и беги во все ноги. Где патрулей не будет, это я тебе точно скажу, так что фору часов в пять‑шесть получишь.

— А собаки лагерные?

— Завтра все на московскую дорогу выйдут, будут готовиться к встрече нашего славного боевого вождя, угробившего половину войска ради того, чтобы один несчастный линейный батальон под Каширой разгромить. Не уничтожить даже, а только разгромить. В общем, уйдёшь чисто.

Сказав это, Сурик вернулся на свою шкуру, сделал из фляги несколько глотков своего алкогольного напитка, попытался затянуть какую‑то песню, но вскоре замолчал и вырубился.

Патриарх лежит на шкуре, а я, пока не появился Ки, прошёлся по помещению. Ничего интересного не нашёл. Моих вещей здесь нет, оружия тоже. Зато наелся от пуза и обнаружил флягу с чистой водой. Так бы я и сидел здесь себе спокойно до наступления ночи, но появился мой сопровождающий, который проверил Сурика, удостоверился, что он жив, и потянул меня на выход.

Снова я в темнице. После сытного обеда клонит в сон, но только я закрыл глаза, как почуял какие‑то изменения внутри себя. Что это такое, я сразу и не понял, а когда осознал, то от радости, несмотря на своё не самое здоровое состояние, чуть до потолка не подпрыгнул. Где‑то совсем рядом находился Лихой, присутствие которого на близких расстояниях я мог чувствовать. Разумный пёс был недалеко, максимум метров за сто от меня. По волосам пробежали мурашки, Лихой послал свой зов, его эмоции излучали спокойствие и удовлетворение тем, что я жив, и сам посыл говорил о том, что меня не бросили, про меня не забыли.

Выжил, значит, четвероногий друг, ушёл от погони и благодаря своей повышенной регенеративной способности смог быстро восстановиться. Возможно, он привёл бойцов отряда, а может, и один пришёл, но и это немало. Теперь‑то поборемся за жизнь, и шанс на спасение из эфемерного стал вполне реальным.

Лихой попытался мне что‑то передать, но у него ничего не вышло, а вскоре заворчали боевые псы стойбища, которые, наверное, почуяли чужака. Ощущение присутствия разумного пса у меня исчезло, и вскоре мои глаза закрылись и я провалился в крепкий спокойный сон. Завтра будет новый день, и если не случится чего‑то неожиданного, то я смогу попробовать осуществить побег, но для этого мне понадобятся все мои силы, а значит, необходимо выспаться.

Глава 12. Тульская область. 23.05.2065

Тёплый весенний вечер. Огромная лесная поляна, на ней превеликое множество «зверьков». Помимо всего дикарского племени, в котором я оказался пленником, здесь собрались вернувшиеся из похода на Каширу воины военного вождя Намбы. В общей численности в этом месте сейчас как минимум три тысячи двуногих животных. Ярко и высоко пылают костры, в рваном ритме гремят большие барабаны, и над поляной разносятся крики доведённой до экстаза и обдолбанной наркотиками толпы:

— Хей‑я! Хей‑я‑я! Хей‑я! Хей‑я‑я!

В самом центре поляны на расчищенной рабами площадке — четыре длинные шеренги. В двух из них сплошь молодые мужчины, имеющие из одежды только грязные набедренные повязки. Напротив них, в других двух шеренгах, молоденькие дикарки, подобно воинам в этот праздничный вечер одетые по самому минимуму: голый торс, раскрашенные красной краской грудки, только бёдра прикрыты цветными полосками, сшитыми из разноцветного тряпья, какой‑то травы и кусочков шкур.

Подчиняясь ритму барабанов, мужчины и девушки одновременно притопывают ногами по земле, что‑то напевают, раскачиваются влево‑вправо, медленно сближаются, хватают друг друга за интимные места, возбуждаются и расходятся. И так происходит много раз подряд. Кажется, вот‑вот начнётся всеобщая вакханалия, групповуха со многими участниками. Однако это произойдёт позже, в самом конце праздничного мероприятия, а пока это всего лишь прелюдия перед основным действием.

После того как неподалеку от стойбища появился Лихой, а случилось это позавчера вечером, я воспрянул духом и уже на следующий день был готов к побегу. Но не сложилось, и виной тому послужил мой нечаянный знакомец и собрат по несчастью Родион Никитин. Этот храбрый парень воспользовался моментом, когда на реке ему сняли колодку, голыми руками убил одного из своих охранников, бросился в воду и вплавь перебрался на другой берег. Затем, видимо почувствовав себя в относительной безопасности, он помахал всполошившимся дикарям из охраны рукой и бросился бежать. Это была его третья попытка, и, к сожалению, как и предыдущие две, она закончилась неудачей. Его догнали через несколько часов. В руки «зверьков» он не дался. Егерь дрался до последнего, и, потехи ради, его затравили собаками, так что, когда утром меня вывели из темницы, первое, что я увидел, — это голову Никитина, которая торчала посреди стойбища на длинном осиновом шесте.

Кажется, при чём здесь я? Как оказалось, при всём. Дикари решили усилить меры безопасности, заметили, что я оклемался после жестоких побоев, и на всякий случай надели на меня такую же колодку, которая ранее висела на плечах пленного московского егеря. И теперь снять её мне должны были только во время праздника, на котором я в данный момент и нахожусь. Положение незавидное, тем более что, как я и предполагал, протрезвевший патриарх Сурик от своих слов, что он поможет мне бежать, отказался в самой категорической форме. Так мало того, ещё и посмеялся надо мной. Скотина!

Впрочем, это было ожидаемо. Я не расстроился и решил ждать благоприятного момента. Вчерашний день прошёл как в тумане. Дикари таскали меня подобно игрушке с места на место, то вновь кидали в подвал, то выдёргивали на поверхность, водили по стойбищу, и здесь я «познакомился» с шаманом Косей, очень худым человеком с тонкими чертами лица, лет около тридцати. По виду — натуральный сельский учитель, вроде Антона Павловича Чехова, только очков не хватает. Однако это по виду, а на деле Кося зверюга, каких ещё поискать надо, хитрый, умный и чрезвычайно коварный тип с полутораметровым резным посохом в руках. Шаман подошёл ко мне вплотную, посмотрел мне в глаза и прошипел:

— Я тебя насквозь вижу, и ты не сбежишь. Твоя судьба — быть рабом Кусаки на том свете и проводником для его души в царство мёртвых. Ты умрёшь мучительной смертью.

Он много ещё говорил, по большей части угрожал и ругал меня нехорошими словами. Мне оставалось только молчать и изображать покорность. Однако Кося на это не повёлся. Он отвесил мне десяток хлестких пощёчин, разбил мои подзажившие губы, плюнул в лицо и приказал охране не спускать с меня глаз. Дикари наказ шамана выполнили со всем своим старанием, наблюдали за мной постоянно и даже ночью в подвал, где я находился не один, а в компании всё тех же затурканных жизнью и обстоятельствами селян, пару раз заглядывали.

И вот наступило утро, так и хочется сказать: «стрелецкой казни», хотя меня должны были убить только вечером, а ощущения весь день были такими, что казалось, это произойдёт всего через несколько минут. Дикари в стойбище готовились к празднику и погребению своих павших воинов. Селян забрали на работы, а меня вывели из подвала только после полудня. Вокруг моей шеи обвязали толстую, покрытую жиром верёвку, а затем подобно скотине меня привязали к деревянному столбу, вкопанному в землю и служившему опорой для чего‑то, что напоминало коновязь. Колодка на шее держит мои плечи в одном положении, не разогнуться и толком не пошевелиться, мышцы затекли, я жду своей участи и морально настраиваюсь на скорый бой.

Ближе к вечеру прибыло войско Намбы. И радостные крики «зверьков», встречающих своих близких, разнеслись по всем окрестностям и не смолкали около получаса. А когда они наконец стихли, рядом со мной появилось ещё пятеро пленников с такими же дубовыми колодками, что и на мне.

Я всмотрелся в их избитые, покрытые смесью пота, грязи и крови лица. Оказалось, что это солдаты из разгромленного линейного батальона КМО, который прикрывал Каширу. А одного я даже узнал, майора Красина, того самого московского офицера, который контролировал переход моего отряда на территорию дикарей. Красин был сильно истомлён, на ногах стоять не мог и упал в пыль. Он лежал на земле и пустыми невидящими глазами смотрел в синее небо. Так, ни слова не говоря, пытаясь прийти в себя, он пролежал около получаса. Когда же майор оклемался и начал оглядываться, я окликнул его:

— Майор, вы слышите меня?

Красин привстал, сел, всмотрелся в меня, нахмурился и безразлично мотнул головой:

— А‑а‑а! И ты здесь, Мечников… Говорил я тебе, на другом участке надо было переход совершать. Не послушал, теперь на привязи сидишь…

— Да, — согласился я и спросил: — Как у вас и солдат состояние? Если представится возможность бежать, передвигаться сможете?

— Видать, ты не в себе, капитан. Какой побег? Вокруг нас «зверьков» — как блох на паршивой собаке, да и физически мы измученны. Так что сейчас меня любой местный ребёнок прибьёт, и я ему никакого сопротивления оказать не смогу.

— И всё же, если нам окажут помощь извне, бежать сможете?

— Попробуем. Нас били сильно, но не калечили, а кто совсем слабый был, тот по дороге помер. Остались только самые крепкие парни, так что попробуем ещё подёргаться. А что, твой отряд уцелел и ты надеешься на помощь?

— Есть такое дело, надеюсь.

— Ну и зря, — обречённо махнул расцарапанной рукой Красин. — Надежды нет.

— Майор, а как вас угораздило в плен попасть?

— Полковник, тварь! Бросил нас и без предупреждения к Каширской ГРЭС отступил, а мы в доте остались и до последнего патрона бились. Что дальше было, и так ясно: окружили нас, укрытие хворостом обложили и подожгли. В общем, выкурили как крыс, и теперь мы здесь.

О многом ещё хотелось расспросить майора, но за нами пришли. Дикари, совсем молоденькие парни, лет по четырнадцать, отвязали нас от столбов и поволокли на поле за стойбищем. И в этот момент я снова почувствовал присутствие Лихого. Разумный пёс был спокоен, это его состояние передалось мне, и, резко обернувшись, я увидел в зелени кустарника, плотной стеной обступавшего село, в котором сейчас находилась стоянка дикарей, всего на секунду промелькнувшие белое пятнышко.

Нас, то есть пленников, предназначенных для захоронения в могилы самых знатных местных воинов и героев, поставили чуть в стороне от скопившихся на поле дикарей, неподалёку от высокого холма, на котором расположился сам военный вождь Намба. Вождя особо было не разглядеть, хотя мы от него всего метрах в семидесяти. Видно, что это совершенно голый, намазанный синей краской мощный мужчина, лицо его скрыто за продолговатой расписной ритуальной маской. Он сидит на куче из трофеев, преимущественно это одежда, оружие и продовольственные пайки, а у его ног копошится около десятка обнажённых женщин самых разных возрастов. Покой вождя и всех людей племени охраняют более полусотни самых сильных воинов и множество собак, расположившихся цепями вокруг холма.

Я переключил внимание на поле и сразу же столкнулся с пронзительным и недобрым взглядом шамана Коси, который стоял возле большого железного котла и черпаком разливал из него непонятное кипящее варево в кружки и ёмкости, с которыми к нему подходили «зверьки» из стойбища и воины Намбы. Видимо, это пойло, только что сваренное им, было среди дикарей чрезвычайно популярно. К шаману выстроилась очередь не менее чем в сотню голов.

Раздача пойла продолжалась минут двадцать, мы застали окончание этого процесса. Когда все члены племени и воины получили свою пайку, началось основное действие. Ударили барабаны, и их звуки накрыли всё пространство вокруг нас. Подчиняясь барабанам и их рваному ритму, дикари стали притопывать ногами и дружно бить в ладоши. Как по команде на поле вышли мои бывшие сокамерники, пленные сельские жители, которые несли закутанные в шкуры диких зверей тела убитых в бою знатных воинов. Толпа расступилась, и позади неё мы увидели десять глубоких могил, если судить по свежей чёрной земле, вырытых совсем недавно.

Испуганные и психологически подавленные пленники поднесли трупы к ямам и на заранее приготовленных верёвках опустили их в ямы. После этого к могилам подошли женщины, которые начали бросать на тела покойных их имущество — какие‑то горшки, одежду и домашнюю утварь. Их сменили воины, они стали кидать вниз оружие: луки, стрелы, ножи и даже пару огнестрельных стволов. Воины отошли, и теперь к каждому из пленных селян, всё так же покорно стоящих рядом и ожидающих своей участи, подскочили дюжие дикари, которые завернули им за спину руки и сноровисто связали.

После этого барабаны смолкли и дикари заткнулись, а приговорённых к смерти людей растянули на земле, и появились помощники шамана Коси, тоже воины, но посвящённые в таинства колдовских ритуалов. На оголённых крепких плечах они несли тяжёлые камни и, подойдя вплотную к жертвам, стали бросать их на беззащитные тела. Удар! Камень бьёт пленника по ногам, и мне кажется, что в густой тишине, на время воцарившейся на поляне, я слышу хруст костей. Человек кричит, и ему вторят крики его товарищей по несчастью. Окровавленные угловатые камни вновь поднимают. Снова бросок. Удары и ещё более громкие крики, и так до тех пор, пока не умирает последняя жертва.

Изломанные тела зверски замученных людей вложили в большие кожаные мешки и скинули под ноги мёртвых воинов. Потом подошла команда копателей из местных подростков, которые руками, не пользуясь лопатами, подобно зверям, загребая ладонями под себя землю, зарыли могилы.

Снова подали свой гулкий зов барабаны, и начались танцы. Дикари пляшут прямо на могилах, заравнивают их, и так будет продолжаться до тех пор, пока не останется никаких следов. Ну а после того, как барабаны снова смолкнут, придёт наш черёд. Мне, Красину и солдатам придётся взвалить на свои плечи покойных местных героев и потянуть их к другим могилам, которые, несмотря на вечерний сумрак, ясно видны чуть в стороне от танцующих дикарей. До этого момента остаётся всего ничего, минут пять, не более. Я не чувствую Лихого, наверное, он слишком далеко от меня, ведь рядом так много боевых псов, которые могут почуять чужака. От этого я нервничаю, да и вся царящая на поле обстановка совсем не располагает к веселью, по крайней мере, нам, пленникам, приговорённым к мучительной смерти, не до земных радостей.

— Где же твои люди, капитан? — вторя моим мыслям, пробурчал стоящий со мной плечом к плечу Красин.

— Не знаю, но надеюсь, что они успеют вовремя. В любом случае гнить в мешке под ногами какого‑то ублюдка рода человеческого я не хочу. Буду драться.

— Это по‑любому.

Красин замолчал, смолкли и барабаны. Находящаяся под воздействием наркоты толпа остановила свой танец. Дикари отхлынули от центра поля, а воины и боевые псы, призванные охранять спокойствие своих сородичей по племени, стали более внимательно оглядывать тёмный лес.

Ярче запылали костры, сумерки сменились ночной темнотой, и к нам подошли шаман и его подручные. С нас сняли колодки, и шаман кивнул на трупы в шкурах:

— Берите и несите на поле.

Мы с Красиным переглянулись и первыми направились к мертвецам. Солдаты последовали за нами. С трудом мы взвалили покойных дикарей на плечи и потянули к ямам, до которых было не более ста метров. Вокруг нас воины с копьями и дубинами контролируют каждое наше движение, так что не рыпнешься. Не спеша, все вместе, держась кучкой, мы дошли до ям, остановились напротив, и, решив, что дальше тянуть нельзя, я сбросил труп Кусаки в могилу и выкрикнул:

— Мочи дикарей!

Резкий поворот. Тело подчиняется мне, хотя и с трудом. Передо мной «зверёк», который ещё не осознал, что церемония пошла не так, как должна, и на какой‑то миг растерялся. Большой шаг вперёд, и резкий хук правой рукой. Враг падает, роняет копьё, и я перехватываю древко. Вокруг уже идёт схватка. Московские солдаты и майор желают забрать с собой на тот свет хотя бы по одному врагу и сейчас выкладываются на полную катушку, через «не могу», через боль, отчаяние и упадок сил, они бьют охранников и пытаются захватить их примитивное оружие.

Следующая моя цель — низкорослый косоглазый недоросток. Он сам прыгает мне навстречу, ловко перевернувшись в воздухе, падает наземь и бьёт меня по ноге толстой палкой. Удар его силён, но ему не хватило массы тела, чтобы свалить меня, и, направив остриё копья вниз, остатками сил, помноженных на ненависть и злость, я вонзаю его в живот противника, наваливаюсь на древко и с хрустом проворачиваю.

И снова вокруг враги и опомниться некогда. На меня наваливаются сразу двое, которые колотят меня дубинами по спине. Один из ударов приходится по ещё не зажившей ране. На мгновение от сильнейшей боли в глазах только серая пелена и полная потеря зрения. Инициатива упущена, и меня добивают. Дикари бьют без остановок, я отмахиваюсь от них копьём, но всё же валюсь сначала на колени, а затем, поджав под себя ноги и закрыв руками голову, сжимаюсь в позе эмбриона.

Мне кажется, что всё напрасно. Не получилось у меня умереть в бою. Жаль. Однако неожиданно до нас с Красиным, которого тоже свалили, доносятся звуки одиночных выстрелов, а нависшие над нашими многострадальными телами дикари, вскинув руки, с предсмертными хрипами падают наземь.

— Мои парни пришли, — еле слышно шепчу я майору и пытаюсь улыбнуться.

Красин меня расслышал, лицо его искривилось гримасой, наверное, он тоже старается улыбнуться и, становясь на колени, указывает пальцем на холм позади нас. Не с первого раза у меня получается встать, но всё же я поднялся, первым делом взял копьё убитого дикаря, опёрся на него и только тогда уже посмотрел на место, указанное майором.

Ослепительные в ночи яркие огненные вспышки, разрывы гранат из подствольников накрыли толпу неоварваров, и результат превзошёл все ожидания. Подогретая наркотиками толпа дикарей после взрывов просто обезумела, запаниковала и побежала в сторону своего стойбища. Бежали «зверьки» кратчайшим путём, то есть через холм, который причёсывали сразу три пулемёта и не менее двадцати автоматов. И это стадо, а иначе его никак не назовешь, которому во взрывах померещилось что‑то жутко страшное, снесло своего вождя, его жён и большую часть охраны. Собаки, ошалевшие от такого поведения своих хозяев, носились вокруг и порой даже кусали их.

Весь холм сейчас представлял собой самый настоящий муравейник, где мураши — это «зверьки», которые лезут по головам своих сородичей и пытаются спрятаться от губительного, смертельного огня. Они не видят ничего перед собой, сметают и затаптывают всё подряд, стремясь как можно скорее покинуть место так и не доведённого до кульминационного момента праздника. Несколько человек при этом, кажется шаман Кося и пара авторитетных воинов, которые следили за порядком и были трезвы, попытались остановить своих собратьев. Однако новые взрывы гранат и пулемётные очереди подстегнули дикарей, добавив ужаса и паники в их поведение, и обезумевшая толпа ещё стремительней кинулась прочь.

— Ты смотри‑ка, как их на измену высадило, — произнёс Красин, который встал рядом со мной, подобрал дубину и добавил: — Да, с наркотой надо быть осторожней, а за безопасностью проведения праздничных мероприятий следить необходимо лучше. Как ты думаешь, капитан, я прав?

— Прав, но готовься к бою, майор.

Я заметил, как, отделившись от толпы дикарей, к нам устремился шаман и несколько воинов из его приближённых. Рядом с нами встали два уцелевших солдата, и мы приготовились к новой схватке. Однако от леса нас поддержали две снайперские винтовки. Один из сохранивших рассудок «зверьков» споткнулся на ровном месте и упал как подкошенный, а другие, не обращая внимания на истеричные выкрики шамана, резко отвернули в сторону и, петляя, словно зайцы, помчались к противоположной окраине поляны. Шаману, этой хитрой морде, ничего иного не оставалось, как последовать за ними.

Поддерживая друг друга, солдаты, Красин и я направились к холму, на вершине которого появились бьющие короткими очередями вслед дикарям воины моего отряда. Сотню метров, отделяющих нас от холма, мы преодолели с трудом, и к нам навстречу выбежал Лихой, мягко сбивший меня на траву и бросившийся ко мне на грудь. Майор и солдаты от такой неожиданности чуть было не стали отбиваться от него копьями, видать, приняли разум ного пса за боевого зверя дикарей. Но вслед за Лихим появились Крепыш, Серый и Игнач, остановившие их порыв и разъяснившие, что не все собаки враги.

Облизав моё лицо, пёс отошёл в сторону, а я снова встал и обнялся с друзьями, которых уже и не чаял увидеть. Однако радоваться было особо некогда, и, как сказал кто‑то из древних, надо было ковать железо, пока оно горячо. В нашем случае необходимо было воспользоваться благоприятным моментом и изничтожить как можно больше вражеских воинов, которые могли броситься по нашим следам. Кроме того, следовало забрать мои вещи и документы, а заодно прибрать к рукам дневники профессора Шульгина, про которые я, несмотря ни на что, всё же не забыл.

Единственная проблема — маловато нас. Отряд так и не собрался в полном составе, часть групп ушла на Калугу самостоятельно, да ещё какое‑то число бойцов было оставлено с ранеными. В общем, расклад не самый лучший, но до той поры, пока дикарей отпустит наркотическое опьянение, у нас имеется пара часов, и полсотни стволов моего отряда должны распорядиться этим временем с пользой для дела.

Воины получили цели, и началась работа. А мы с Красиным, солдаты и пара легкораненых парней из группы Серого остались на холме и стали перевязывать друг друга, а после, вскрыв несколько сухпайков, которые валялись подле раскрашенного в синий цвет насмерть затоптанного толпой вождя Намбы, попытались поесть.

— Майор, — позвал я Красина, который из‑под тела военного вождя вытаскивал АКС.

— Что? — отозвался он.

— Ты с нами?

— А вы куда идёте?

— На Калугу.

Красин задумался, почесал большую шишку на затылке и согласно кивнул:

— До Калуги можно. Согласен. Только уговор: местным вольняшкам скажешь, что мы из твоего отряда, а то не любят нас в тех краях.

— Договорились.

Из стойбища, куда ушли мои воины, доносились выстрелы, громкий предсмертный вой собак и крики людей, а если привстать, то можно было заметить, что многие шатры и вигвамы горят. Кто из дикарей доживёт до завтрашнего утра, тот эту ночь надолго запомнит.

Глава 13. Калужская область. Новград на Оке. 4.06.2065

После моего счастливого спасения из плена и разгрома стойбища дикарей отряд прямиком направился в сторону Калужской области. Шли мы не быстро, так как среди нас было около десятка раненых и ослабевших. Имелась опасность, что нас будут преследовать «зверьки» из других поселений, которые пожелали бы принести нас в жертву или совершить над нами какое‑нибудь иное непотребство. Однако всё обошлось. Никто по нашим следам не шёл, а пара мелких дозорных групп неоварваров, встреченных по пути, отскочила в сторону и ограничилась только наблюдением.

Минуло пять дней. Мы прошли Тарусу, где никто не проживал и которая считалась ничейной территорией, и в тридцати пяти километрах от Калуги, на одной из лесных троп встретили первый военный отряд местных жителей. Четыре десятка крепких парней и пара бывалых лесных бродяг во главе всей группы. Вооружены эти воины были кто чем придётся — от длинных ножей и самодельных пищалей до автоматов, держались независимо и настороженно, но страха не выказывали и вступать с нами в бой не собирались.

Старший в этой группе лихих людей, идущих в сторону Протвина с намерением пограбить «зверьков», кряжистый тридцатилетний мужик с умным лицом и проницательным взглядом, представился Анастасом Добряком и предложил мне переговорить один на один. Я согласился, и вскоре мы с ним сошлись на нейтралке, в центре небольшой прогалины, через которую шла натоптанная диким зверьём тропинка. С одной стороны — мои бойцы, которые ждут дальнейшего развития событий, с другой, соответственно, мечтающая о добыче и славе калужская молодёжь.

Анастас мужиком оказался неглупым: вольный искатель приключений, который бродит по миру, наёмничает, воюет, а порой не брезгует и самым обычным грабежом. Я выдал ему нашу легенду, которую со всеми своими людьми обговорил, ещё находясь в Дмитрове. Мол, так и так, мы наёмники из Питера, служили в Москве, но не сошлись по деньгам с тамошней властью и решили погулять на воле. Объяснение подозрений или каких‑либо дополнительных вопросов не вызвало. Выяснилось, что группа Лиды Белой и сорок воинов из основных сил отряда во главе с Кумом уже добрались до точки сбора, и мои лейтенанты сразу же поставили всех местных лидеров в известность о том, кто они такие. Не сказать, чтобы моих людей в Новграде встретили с радостью, они всё же чужаки, но и враждебности тоже не было.

В ходе получасового разговора мы с Анастасом обменялись информацией. Я поделился сведениями относительно расположения дикарских стойбищ и, по доброте душевной, дал ему один комплект карт местности. Взамен получил краткий рассказ о том, что происходит на землях бывшей Калужской области, с дополнительными подробностями, которые при других обстоятельствах от меня могли и скрыть.

Как оказалось, во время чумы правительство Москвы и Московской области попыталось осуществить программу отселения всех людей, которые не могли быть полезны обществу, так сказать, очистить столицу от люмпенов, бомжей, преступников и прочего неблагонадёжного контингента. Естественно, при всеобщем развале и хаосе из этого почти ничего не вышло, но всё же в Калугу было направлено около четырёхсот тысяч таких граждан, многие из которых уже были больны и умерли по дороге. Железнодорожные составы приходили на городские вокзалы один за другим и выплескивали из себя толпы голодных и злых на весь белый свет людей, которые объединялись в банды, грабили местных жителей и захватывали продовольственные склады. Это продолжалось недолго, чума уравняла всех. Однако за месяц‑полтора, пока власть в городе принадлежала отбросам общества, имеющим при себе большое количество оружия и из злобы поджигающим любое не приглянувшееся им здание, от Калуги мало что осталось.

Город обезлюдел. Кто был поумней и посообразительней, свалил в леса или сидел по подвалам, а когда чёрная смерть отступила и люди стали возвращаться назад, то жить в заваленной мусором и костями разрушенной Калуге желающих было немного. Как итог — спонтанно, на основе одной из пригородных деревень на берегу Оки возник новый городок, который сначала назывался Выселки, а затем сам собой переименовался в Новград.

Народ зажил своей жизнью и попытался наладить быт в условиях разрушенного мира. Что‑то у калужан получалось лучше, чем в иных анклавах, что‑то хуже, но в целом они обошлись без катаклизмов, революций и большой крови. Сложились новые общины и кланы, получилось восстановить пару мелких заводиков, но основная часть предприятий всё же окончательно пришла в упадок. Люди выжили, и это главное. Они смогли обрести новые цели в жизни и не скатиться в дикость, осознавали себя людьми и начали установление контактов с анклавами в других областях Российской Федерации. Насчёт Тулы я уже говорил, там правит Всероссийский патриарх Константин, как он себя объявлял, Наместник Бога на Земле и Великий крестоносец. С Москвой тоже понятно, диктатор Степанов, опять же Всероссийский, с верной братвой, мечтающий всех подмять под себя и создать великую империю. А с других сторон Новград окружали подобные ему вольные анклавы. Самый ближний из них — это Перемышль, а от него по полукругу: Орёл, Брянск, Смоленск и Вязьма.

В общем, народ жил своей, уже успевшей за пятьдесят лет после чумы стать привычной жизнью и не горевал. И даже дикари, осадившие Всероссийский диктат, как‑то не сильно беспокоили местных жителей. Общество здесь было спокойное, и в Новграде‑на‑Оке людей встречали без агрессии. Так что для того, чтобы отлежаться и привести отряд в порядок перед тем, как продолжить свой путь на юг, этот городок подходил нам как нельзя лучше.

Расставшись с Анастасом и его людьми, мы продолжили своё движение.

Сутки хода по тропам и дорогам. Встреча с патрульными отрядами городского ополчения. И вот мы у стен Новграда.

Первые впечатления неплохие. По периметру высокие стены, которые сложены из бетонных блоков. Широкие ворота из стальных плит. Вдоль дороги заросшие бурьяном поля и таблички с надписью «Осторожно: мины!». Бойцы городского ополчения вооружены огнестрельным оружием, что немаловажно и является показателем уровня их технологического развития, а перед самыми воротами два мощных бетонных дота с 76‑мм пушками и парой станковых пулемётов. Видно, что, несмотря на вольницу и практически полную свободу, в Новграде‑на‑Оке имеется серьёзная структура безопасности и крепкая власть, озабоченная проблемами обороны и выживания всей общины. Это хорошо, подобное положение дел мне нравится.

В городе нас уже ждали. Наверняка ополченцы из патрулей известили ответственных лиц о нашем появлении вблизи Новграда. И потому, лишь только мы прошли через ворота, нам навстречу бросились Лида Белая и Кум. Поцелуи, крепкие рукопожатия и радость встречи, а затем ко мне подошёл подтянутый, ловкий в движениях юноша лет семнадцати в серой линялой горке и с автоматом за плечами.

— Командир городского гарнизона Кирилл Сумароков, — представился он.

— Командир вольного отряда Александр Мечников, — ответил я.

— Как долго вы и ваши люди будете находиться в Новграде?

— Неделю, возможно, чуть больше или меньше. За услуги могу расплатиться, воины у меня дисциплинированные, и камня за пазухой мы не держим. Обещаю, что постараемся не доставлять вам неприятностей. Передохнём и дальше двинемся, счастья искать.

— Очень хорошо, что вы всё понимаете правильно, — кивнул парень. — Пока от ваших воинов неприятностей не было, надеюсь, что так оно будет и в дальнейшем. Боевое расписание вам пришлют на постоялый двор.

— Расписание? — не сразу поняв, о чём идёт речь, переспросил я.

— Конечно. Каждый вольный отряд, который останавливается в городе, в случае нападения на Новград обязан участвовать в его обороне. Вас это смущает?

— Нисколько, просто ваш город первый, кто подошёл к этому вопросу с умом.

— В таком случае желаю вам приятного отдыха, командир Мечников. Понимаю, что сегодня вы будете отдыхать. — Он кинул взгляд на улыбающуюся Лиду, которая стояла со мной рядом, и продолжил: — А завтра городской голова просит вас пожаловать к нему в управу.

— А вам лёгкой и необременительной службы, командир Сумароков. Завтра, ближе к полудню навещу вашего начальника. Кстати, как его зовут?

Парень несколько смутился, но всего на миг. Его подчинённые, ополченцы, стоящие с оружием наготове за спиной командира гарнизона, этого не заметили, и он ответил:

— Кирьян Анатольевич Сумароков.

«Понятно, — подумал я, — ситуация знакомая и называется семейный подряд как он есть. Кто чем занимается, тот с того дела и кормится. Скорее всего, старший в семействе руководит городом, насколько я знаю, должность эта выборная, а все его близкие родичи и друзья по мере своих сил ему в этом помогают. Примерно так я себе всё и представлял».

Мы с комендантом раскланялись и расстались. Он отправился в штаб городского гарнизона, который, как ему и положено, расположен в самом центре городка рядом с управой местных властей. А нам далеко идти не пришлось: постоялый двор находился невдалеке от городских ворот, и здесь воинам были предоставлены все радости земные. После нелёгкого пути в первую очередь это горячая вода, чистая одежда, вкусная и сытная пища, выпивка и доступные женщины, за пару патронов или небольшой кусочек золота готовые скрасить бравым молодцам досуг.

Дальше всё пошло по наезженной колее. И после всех наших приключений и моего плена наконец‑то я смог привести себя в порядок и немного расслабиться. Праздник на постоялом дворе, который изначально строился для вольного люда и лесовиков и назывался «Приют странника», удался на славу. Все мы погудели очень неплохо, много пили, разговаривали и пели песни, а ночь прошла в любовных играх с милой сердцу женщиной, которая за меня искренне переживала и, как говорил Кум, только узнав о том, что я пропал в лесах, намеревалась в одиночку отправиться на мои поиски. Такое отношение дорогого стоит, его следует ценить, и я делал всё от меня зависящее, чтобы Лида во мне не разочаровалась.

Следующий день прошёл в городской управе, где я познакомился с местными властями и обговорил некоторые промежуточные вопросы относительно пребывания отряда в городе. А после этого как‑то резко на меня напала непонятная апатия, и трое суток я ничем не занимался. Просто лежал на диване, смотрел в потолок, курил, пил чай, листал дневники профессора Шульгина, добытые моими бойцами с тела убитого Сурика, и думал о жизни. В общем, хандрил тихой грустью и отдыхал душой и телом.

Сегодняшний день был точно таким же, как и предыдущие три. Однако в светлую комнатушку на втором этаже постоялого двора, где мы жили с подругой, влетела Лида, одетая сегодня очень женственно — в лёгкую летнюю юбку до колен и блузку. Любовница присела рядом, взъерошила мои короткие волосы и спросила:

— Всё думаешь?

— Ага, — меланхолично ответил я.

— О дневниках профессора? — Она кивнула на лежащие рядом с изголовьем дивана толстые синие тетради.

— Да, о них самых. Сильное чтиво. Концентрированная боль человека, излитая на бумагу. Шульгин был неплохим психологом и организатором, консультировал самых больших московских начальников и мог бы во время чумы в бункере отсидеться. Однако он собрал группу из медиков и специалистов МЧС и помчался людям помогать. Народ в группе Шульгина почти весь умер, а его и ещё пару человек судьба в треугольник Нижний Новгород — Симбирск — Казань забросила. За те годы, что он вёл наблюдение за спрятавшимися в лесах и укромных местах людьми, профессор видел, как они превращаются в «зверьков». Всю цепочку размотал и на составляющие фрагменты разложил, хотел свои исследования в какой‑нибудь цивилизованный анклав вынести, но не успел, в голодную зиму Шульгина прибили и съели.

— А дневники что? Ты много полезного из них узнал?

— Кое‑что, конечно, выяснил. Но здесь хороший специалист нужен, который бы помог мне разобраться с его записями, а то многое мне попросту непонятно. Фрустрация, стрессовое напряжение, моральный надлом, психофизическая перегрузка организма, регрессивное мышление и массовая примитивизация. Множество терминов, общий смысл которых ясен, но надо глубже копать.

Лида чмокнула меня в щёку, тепло улыбнулась и беззаботно сказала:

— Хватит голову себе морочить. Погода на улице отличная стоит. Пойдём по городу прогуляемся.

— Да знаю я этот город. Одна площадь в центре, одиннадцать улиц, мастерские, пять постоялых дворов, казармы ополченцев, три трактира, покосившаяся церквушка, пять купеческих лавок, которые принадлежат городскому голове, и двое ворот. Вот и весь Новград‑на‑Оке. Подобное я видел не раз. Скучно, и остаётся только лежать и ожидать, пока организм окрепнет.

— И всё же пойдём. Тебе двигаться больше надо и развеяться не помешает.

— Как скажешь, золотце ты моё.

Улыбнувшись, я резко вскочил с дивана, крепко обнял подругу, прижал к себе. Принимая любовную игру, она игриво взвизгнула, и в итоге в город мы отправились только через час.

Прогулка как прогулка, мы ходим по улицам, заглядываем в лавки и прицениваемся к различным товарам. После этого пообедали в трактире и собрались вернуться на постоялый двор. Но, проходя через городскую площадь, обнаружили нечто необычное. На помосте в центре площади, с которого обычно к своим землякам с объявлениями обращался городской голова, стоял высокий крупный мужчина, одетый в чёрную длинную рясу, какую носят православные священники. Вокруг него собирался местный народ, уже человек пятьсот набежало. А он, поднимая перед собой большой золотой крест, который висел на его толстой шее, целовал его, потрясал им в воздухе и что‑то объяснял горожанам.

— Подойдём? — спросила подруга.

— Давай, — согласился я. — Может, что‑то интересное узнаем.

Расталкивая толпу, мы пробились к самому помосту и прислушались к тому, о чём здесь шла речь.

— Отец Ювеналий! — выкрикнул из толпы несколько истеричный мужской голос. — Не томи! Прочитай послание патриарха! Всем миром просим!

Священник оглядел людей, которые спокойно стояли вокруг и ни о чём его не просили, опустил свой крест и из‑за пазухи достал внушительный свиток с красной сургучной печатью. Не торопясь, держась очень важно и с достоинством, он раскатал его, втянул в себя воздух и начал читать:

— «Вольному люду города Новграда‑на‑Оке и всех окрестных земель.

Братья и сёстры! Все, кто верит в Господа Бога нашего Иисуса Христа! Взываю к вам о помощи в великом деянии и зову вас на подвиг!

От верных людей, пришедших с далёкой Кубани, Святой матери церкви стало известно, что в городе Харькове и областях, окружающих этот некогда славный град, появились и размножились богомерзкие еретики, верующие в то, что проклятый Князь Тьмы Люцифер есть истинный Бог и Господин людей. Они утверждают, что именно он наслал на заблудшие народы, погрязшие во грехе, чуму, которая изничтожила большую часть разумных людей. Они вершат богомерзкие обряды, бессчётно губят выживших, глумятся над христианскими святынями и плюют на веру в нашего Спасителя. Святая матерь церковь и лично я, патриарх Всероссийский Константин, скорбим о погибших и заявляем, что не можем терпеть подобного сатанинского объединения верующих в Князя Тьмы заблудших овец, помогающих ему вернуться из глубин ада на нашу грешную и многострадальную землю.

А потому к оружию, братья и сёстры! Встанем же все как один! Отложим в сторону мирный труд и возьмёмся за труд ратный. К Великому походу и Битве за Веру призывает вас церковь, православные люди русской земли. Обретите мужество, возьмите щит веры и шлем спасения и, укреплённые примером Господа нашего, положившего за нас грешных самое дорогое, что было у него, — собственную жизнь, идите в город Тулу, где собирается против проклятых сатанистов Войско Христово во главе с нашим пастырем и духовным поводырем патриархом Всероссийским Константином.

Если Господь претерпел смерть за человека, будет ли человек медлить с принятием смерти за Господа? Нет, мы непоколебимы в нашей вере и докажем это делом! Вступайте в могучее и непобедимое Христово войско, и вы обретёте место в раю, где каждого истинного православного христианина ждут нетленные богатства и спасение души. Готовьтесь к битвам и помните, что, полагаясь на силу Господа, патриарх Константин обещает каждому вставшему на путь Рыцаря Христова полное прощение всех его грехов, в которых он раскается устами и сердцем, а также рост надежды на вечное спасение в качестве воздаяния. Не опасайтесь злословия неверующих и язычников, во множестве живущих на исконных православных землях. Не страшитесь препятствий на своём пути. Отряхните всякую суету души своей и ступайте в Тулу.

Мы ждём вас, братья и сёстры! Встаньте за святое дело и, идя по пути истинной веры, ничего не страшитесь, ибо с нами Бог, который дарует нам успех! Верьте в победу, ибо ангелы небесные возьмут каждого воина под свою опеку, и это будет тем самым шагом, с которого и начнётся возрождение Золотого Века!

Писано 15 мая 2065 года от Рождества Спасителя нашего Иисуса Христа. Город Тула, Всехсвятский кафедральный собор».

Священник замолчал, а я, удивишись, негромко произнёс:

— Надо же, видать, дошёл отец Евстафий до Тулы.

— А кто такой Евстафий? — спросила Лида.

— Священник один из Краснодара. В Тулу пешим ходом пошёл, патриарха стремился увидеть. Вот и дошёл, а заодно и о том, что на пути встретил, Константину поведал. Будет интересно, вечером расскажу.

— Хорошо.

Тем временем отец Ювеналий скатал свиток и снова спрятал его за пазуху, а тот же голос из толпы с надрывом выкрикнул:

— Защитим веру православную! Встанем всем миром, пойдём к Туле, а от неё к Харькову! И даже если погибнем, то в раю окажемся!

Однако горожане на войну не рвались и по‑прежнему хранили полнейшее молчание, а многие, услышав, ради чего собирался народ, начали расходиться. Видя такое дело, снова заговорил священник, который нарочито басистым голосом громко произнёс:

— Встаньте, люди! Отзовитесь на зов патриарха и всей Русской Православной Церкви!

— И будет вам счастье, — хохотнул кто‑то.

— А далеко этот Харьков? — следом спросил священника молодой парень в кожаной безрукавке, распахнутой на мускулистой груди, не иначе наёмник.

— Вёрст шестьсот, я так думаю, — ответил Ювеналий.

— А сколько и чем патриарх платить станет?

— Крестовый поход против сатанистов и еретиков — дело святое, и он не оплачивается.

— Тогда на хрена он нам нужен, этот самый поход? Тут дикари под боком ордами бродят и работы непочатый край, а ты говоришь «поход»! Нет уж, Ювеналий, дураков в другом месте поищи. Нам с тобой и твоим патриархом, который не так давно на нас войной собирался, не по пути.

— А я пойду. — К самому помосту выбрался хлипкий мужичонка в рваной рубахе, по голосу тот самый, который поддерживал местного священника.

— Иди, кто же тебе не даёт, — отозвался парень и легко толкнул мужичка в бок. — У тебя ни кола ни двора, ни оружия, ни бабы справной. Иди, Санька, может, чему путному в дороге научишься, а нам недосуг.

Люди ещё о чём‑то стали спорить, а священник сыпал призывами. Мы же с подругой некоторое время посмотрели на бесплатное представление и вернулись на постоялый двор. Я собрал своих офицеров на совет.

Сначала основной вопрос: стоит ли в связи с начинающимся крестовым походом против харьковских сектантов нашему отряду присоединиться к тульскому войску? Совещались недолго и постановили, что нет, делать этого не надо. О том, каковы порядки в армии патриарха Константина, мы были наслышаны от нашего товарища‑повольника Сени Бойко, и они нас не устраивали. Опять же неизвестно, когда войско тронется в дорогу, каким путём пойдёт и с какой скоростью. Мы торопимся, а значит, пусть крестоносцы идут своим маршрутом, а мы двинемся своим.

Раз уж собрались все вместе, то обсудили дальнейшие планы. Решили на отдых в Новграде выделить ещё три дня, а затем двигаться к следующему анклаву, городу Перемышлю.

Офицеры продолжили отдых, а я вызвал майора Красина, который завтра собирался уходить на Москву, и при нём написал записку московским «министрам», в которой уведомлял их, что знал об их планах относительно моего отряда и наш договор считаю недействительным. Майор записку прочитал, ни слова не сказал, но подмигнул мне как старому приятелю и чему‑то злорадно усмехнулся. В этот момент мне снова подумалось, что Красин совсем не такой простак, как может показаться на первый взгляд, и моя записка, скорее всего, попадёт не к «министрам», а куда повыше. Но это только предположение, а прав я или нет, пока не важно.

Глава 14. Калужская область. Новград‑на‑Оке. 6.06.2065

Жаркий летний полдень. На улицах приютившего нас доброго городка Новграда тишина. До вечера в пределах городских стен всё замерло. Молодёжь на речке купается и в недалёком лесу грибы да ягоды собирает, мастеровые люди, ополченцы и торговцы сидят в прохладе домов, а фермеры и рыбаки находятся в поле или на Оке. Все заняты делом, и мои бойцы, понимающие, что завтра с утра снова в путь, не исключение.

Временно, до вечера, все развлечения, женщины и выпивка — побоку. Расположившись в большом обеденном зале постоялого двора, воины пакуют рюкзаки, а сержанты и офицеры контролируют этот процесс и заодно проводят ревизию боеприпасов и имущества.

Благо в стойбище дикарей патронами неплохо затарились, да и трофеев немножко получилось отжать. Со стороны может показаться, что у дикарей и взять‑то нечего, но это не так. Конечно, в основном у них в цене барахло из древних времён, бусы и цветные тряпочки. Однако были и полезные вещи, например, некоторое количество золотых монет и украшений, оружие и запакованные в мешки маскхалаты и новые армейские ботинки со склада разгромленного под Каширой линейного батальона КМО. Понятно, что большую часть ценного имущества наши парни бросили в пылающем стойбище, на себе много по лесам и дебрям не утянешь, а что всё же дотянули до Новграда, по большей части сменяли на любовь весёлых женщин и выпивку. Но кое‑что в рюкзаках всё же осталось, и теперь офицеры определяли ценность того или иного трофея и решали, что выкинуть за ненадобностью, что продать местным жителям, а к чему стоит приглядеться повнимательней.

Я сижу за крепким дубовым столом под навесом, построенным в тени деревьев во дворе нашего временного пристанища. Через открытые настежь двустворчатые двери наблюдаю за всеми происходящими в обеденном зале процессами и маленькими глотками попиваю холодное местное пиво, только что поднятое местным хозяином из ледника. Как сказал древний поэт, и жизнь хороша, и жить хорошо. Никто не тревожит, никакой особой суеты вокруг нет, враги где‑то далеко, а до выхода в поход ещё целых восемнадцать часов. Масса свободного времени, которое можно потратить на отдых.

Только про это подумал, как спокойствие и тишину разорвал донёсшийся из обеденного зала гневный крик Игнача:

— Это что за хрень, боец?! Ты что, совсем от жадности голову потерял, что эту гадость в рюкзаке держишь?!

Следом раздался практически неслышный голос кого‑то из молодых парней, который оправдывался и что‑то объяснял лейтенанту. Кажется, это один из одесситов, некогда освобождённых нами в Средиземном море, а затем, после учебки на Сицилии, частично влившихся в отряд. Мне стало любопытно, в чём, собственно, дело, и, повысив голос, я позвал командира пластунов:

— Игнач!

— Что? — Из открытых дверей появилась сутулая, несколько долговязая фигура.

— Это я хочу спросить что. В чём боец провинился?

— Сейчас покажу.

На несколько секунд казак скрылся в здании, снова появился во дворе, быстро пересёк его, сел напротив меня и положил на стол длинный широкий узорчатый пояс, сплетённый из окрашенных в серый цвет тонких кожаных ремней и золотой проволоки.

— Красивый пояс, нормальный трофей. Чего на парня зря кричать? — мельком взглянув на этот предмет, сказал я.

— А ты повнимательней к этой вещице присмотрись.

Отставив в сторону толстую стеклянную кружку с пивом, я посмотрел на пояс, и мне чуть было не поплохело. Всё бы ничего, прекрасная поделка ручной работы. Вот только кожа в плетении была человеческая, а помимо неё в прослойках ремней россыпью были раскиданы вкрапления неких тёмно‑коричневых капель, и в то, что это краска, мне как‑то не поверилось. В дневниках профессора Шульгина, в самом конце, было несколько записей о подобных поясах, которые он называл странным словом инката. Правда, я считал, что покойный психолог, когда в подробностях описывал инкату и её предназначение, от перенесённых испытаний и нервного истощения уже был не в своём уме и зачастую принимал фантазию за реальность. Однако с момента его гибели минуло более сорока лет, а передо мной лежит точная копия того предмета, который он описывал. Раз так, значит, скорее всего, и назначение этой самой инкаты не изменилось.

— Да уж, вещица своеобразная и нестандартная. — Откинувшись на стоявшее за моей спиной дерево, я взял своё пиво и сделал солидный глоток. — Где боец её добыл?

— Говорит, что возле котла с наркотическим пойлом лежала. Видимо, шаман её забыл, когда драпал.

— Парень понимал, что кожа на ремне человеческая?

— Да.

— И зачем он тогда его взял?

— Проволока золотая. Говорит, что хотел её вынуть, а пояс сжечь. — Лейтенант посмотрел по сторонам и добавил: — Мне кажется, что это не просто куски человеческой шкуры, сплетённые воедино, а нечто большее. Больно уж эта штука мне по нервам ударила. Как увидел, так сразу в холодный пот бросило. Мечник, ты с дикарями общался, может, знаешь про неё что‑нибудь?

— Знаю, Игнач. «Зверьки» о таких поясах ничего не говорили, по крайней мере, я такого не слышал, а вот в дневниках профессора Шульгина некоторая информация имеется. Помнишь, я про ритуальные убийства говорил и про содранные с людей шкуры?

— Помню.

— И ты знаешь, что в колдовство и магию я не очень верю, а про ритуалы «зверьков» рассказывал, чтобы их серость и дикость бойцам, кто с ними в первый раз столкнулся, без всяких прикрас показать. А сейчас я тебе вот что скажу. Эта мерзость, — я кивнул на пояс, — называется инката, и она реально опасная вещь. Дикари её на самом деле считают великой ценностью, и если бы я знал, что она с нами, и понимал, что это такое, то приказал бы её в стойбище оставить. Слишком сильно Шульгин этого предмета боялся. Вроде бы крепкий и умный человек был, а как речь о нём заходила, так создаётся ощущение, что записи вёл мистик или пересмотревший фильмов ужасов неврастеник с суицидальными наклонностями. Удивлён, как дикари нас так легко после разгрома стойбища со своих территорий выпустили. Везунчики мы, но, пока пояс с нами, это гарантия того, что «зверьки» нас в покое не оставят. По идее за этот предмет они должны были до самого конца биться, и сейчас они могут попытаться вернуть его любой ценой. Если инката будет уничтожена или окончательно потеряна, всё племя должно пойти на верную смерть, так что они попытаются её отбить. Я в этом уверен почти на сто процентов, так что, когда покинем город, надо смотреть в оба. Шаман, падла, уцелел, и собрать воинов ему ничего не стоит, на это авторитета Косе хватит.

— Раз ты так говоришь, значит, так оно и есть. Будем остерегаться.

Игнач замолчал, однако в его глазах был немой вопрос, и я спросил:

— Хочешь знать, что это такое?

— Конечно.

— Шульгин писал, что в древности, тысячи лет назад, люди верили, будто у каждого племени или народа может появиться предмет, который даст ему превосходство над врагами, оградит от неприятностей и бед и будет помогать в повседневной жизни.

— Артефакт, что ли?

— Примерно так, но профессор в своих дневниках использовал название «инката». У кого‑то это камень, статуя, идол, меч, картина, копьё, щит или иное какое оружие. У других — предметы одежды и символы власти: корона, скипетр, жезл, перстень, драгоценный камень или заговорённая руна. Получаются эти инкаты от побед племени, из его крови, от великих желаний, чаяний или жажды жизни. Знающие жрецы, шаманы, монахи или ведуны могут собирать энергетику народа, накопленную в этих артефактах, и использовать её во благо или во зло.

— Это вроде намоленных икон? — спросил казак.

— Да, но в случае с дикарями использовался иной способ создания сильного артефакта. «Зверьки» — племя молодое, огромных жертвоприношений себе позволить не могли, и подвигов, когда народ, перебарывая и не жалея себя, достигает великой цели, за ними тоже нет. Они пошли по другому пути и стали собирать всю силу и удачливость своего племени в одном предмете постепенно, капля за каплей.

— А разве это возможно?

— Они считали и, видимо, до сих пор считают, что да. Сначала из тела убитого в особый день по ритуалу человека берут кусок кожи и делают из него ремень. Затем к нему добавляют второй. Оба ремня переплетают между собой, а самые лучшие воины племени, шаманы и сильнейшие вожди дают колдуну волосы, ногти, жир, кровь, сперму и грязь с тела. Чародей всё это смешивает с особыми снадобьями, варит, выпаривает и в конце получает выжимку. Видишь коричневые точки на коже?

— Заметил уже.

— Вот это она и есть, выжимка, обработанная клеем и намертво приклеенная между ремнями. Год от года ремней и тёмных точек становится всё больше, пояс постоянно переплетается, и могущество его растёт. В общем, для общества «зверьков» это штука чрезвычайно важная.

Игнач пристально посмотрел на меня, признаков сумасшествия или психического расстройства не заметил, осознал, что я не шучу, и спросил:

— Ты это серьёзно?

— Более чем.

— И что нам с этой мерзостью теперь делать?

— Необходимо как можно скорее спалить её и проследить, чтобы ни кусочка не уцелело. Верим мы в колдовство или нет, а подобную кровавую дрянь необходимо уничтожать.

— Сжечь не проблема. Вот только почему мы подобных вещей не находили при разгроме «беспределов», ведь они с местными «зверьками» одного поля ягоды?

Подумав, я ответил:

— Чёрт его знает, братка. Мы и шаманов раньше не встречали, и патриархов не видели, а только слышали о них. Если что‑то и было, то кто же нам, обычным рядовым солдатам и сержантам гвардии, будет об этом рассказывать? Наверняка госбезопасность что‑то от пленных «беспределов» узнала, там специалисты такие, что и бревно разговорят, а не то что дикаря. Однако генерал Терехов информацией делиться не любит и попусту никогда не болтал.

— Понятно. Раз так, то я пойду палить эту самую инкату?

— Действуй.

Командир пластунов забрал пояс и направился на задний двор постоялого двора. Но не успел Игнач сделать и трёх шагов, как с улицы вошёл Сумароков‑младший, начальник городского гарнизона и племянник городского головы. Он сел на место, где только что сидел казак, утёр со лба пот, посмотрел на Игнача за своей спиной, затем на меня и без всякого приветствия сразу перешёл к делу:

— Вы когда уходите?

— Завтра рано утром.

— Помощь ваша нужна. Рядом с Новградом дикари объявились. Засели километрах в десяти от города, в лесу возле реки, и чего‑то ждут. Надо их сегодня ближе к вечеру окружить и уничтожить, а у меня под рукой только два десятка нормальных бойцов. Ополченцев в лес не пошлёшь, потеряются, а профессионалов не хватит. Непонятное что‑то творится. Обычно дикари дальше Тарусы не ходят, всё больше на Москву наседают, а тут вплотную к Новграду пробрались.

— Сколько их?

— Полсотни бойцов и один шаман. Собак нет. Тоже странно.

Мы с Игначом, который так и не успел уйти, переглянулись. Казак нахмурился и, как на ядовитую змею, посмотрел на инкату в своих руках, а я задал коменданту новый вопрос:

— Как дикарей обнаружили?

— В каждом патруле по одному опытному следопыту, который вокруг города каждый кустик знает. Он‑то их и засёк, проследил, где дикари на днёвку остановились, и смог без шума уйти.

— А точно среди дикарей шаман?

— Да. Худой такой человек с небольшим посохом в руках и ритуальными ножами на перевязи поверх шкуры. Наш следопыт человек опытный, не раз к дикарям за добычей ходил, так что понимает, кто есть кто. — Семнадцатилетний начальник гарнизона, несмотря на годы уже успевший повоевать, но тем не менее не утративший присущего правильно воспитанной молодёжи идеализма, посмотрел мне прямо в глаза и спросил: — Что скажете, командир Мечников? Вы поможете нам? Если за оплату переживаете, то всё решено, вам компенсируют весь расход боеприпасов, а работа будет оплачена по самой высокой ставке.

Парень ждал ответа, и я с ним не промедлил:

— Поможем вам. Насчёт боеприпасов, понятно, от компенсации не откажемся, а оплату не возьмём. В том, что дикари возле города обосновались, есть доля нашей вины. Видимо, они пришли по следам моего отряда и теперь нас караулят, так что это с меня причитается, а не с вас. Как работать будем?

— Ополченцы перекрывают все пути отхода. Я со своими ребятами иду с одной стороны, а вы давите с другой.

— Устраивает, но я ваших следопытов своими людьми усилю. Нормально?

Сумароков‑младший кивнул и, сказав, что сбор воинов через два часа возле восточных ворот, умчался собирать своих самых лучших вояк. Игнач, который по‑прежнему стоял рядом, вопросительно посмотрел на инкату в своих руках, и я принял решение не торопиться с её уничтожением.

— С собой этот пояс возьмём, мало ли как дела пойдут, — сказал я казаку. — Может, эта дрянь нам ещё пригодится. Собирай лесовиков. Через час шестьдесят человек должны быть наготове. Всё делаем стандартно: осмотр, постановка задач по группам, выход в лес с местными проводниками‑следопытами, Лихой проведёт разведку, и начинаем работу. Действуем жёстко, одного‑двух дикарей и шамана берём в плен, а остальных в расход.

— Понял, — ответил Игнач.

Спустя шесть часов, ближе к вечеру, мы вышли на исходную позицию. На густой дремучий лес неспешно опускались тёплые душные сумерки. Яркие природные краски блёкли, а шатёр из больших ветвей и зелёных листьев над нашими головами наливался глубокой и мягкой серостью.

На мгновение мне показалось, что лес живой, что он насторожился и понимает, для чего мы находимся на звериной тропе возле небольшого заболоченного ручья. За этой узкой водной лентой, петляющей по низине, метрах в ста пятидесяти от нас расположился первый дозор «зверьков», который наблюдал за дорогой, ведущей из Новграда в Москву. За ними на укромной полянке — основные силы дикарей, чуть больше сорока воинов и Кося. Ещё десяток вражеских бойцов днём обошёл город и теперь наблюдал за западными воротами, но этими «зверьками» займутся ополченцы. Ещё час — и наступит ночь, а нашу работу необходимо закончить до неё. Думаю, за отведённое нам время мы уничтожим дикарей.

Надо мной и лучшими воинами отряда, которые готовятся к атаке, громко защёлкала неизвестная птица. С соседнего дерева ей откликнулась ещё одна, а чуть дальше их поддержали сразу две. Лесные пичуги ведут себя тревожно, они обозначают наше местоположение, и дикари могут забеспокоиться. Ко мне подходят лейтенанты, и я шёпотом спрашиваю:

— Готовы?

— Да, — таким же еле слышным шёпотом дружно отвечают командиры отряда.

— Начинаем. Шамана брать живьём. Не забывайте.

Воины поднимаются и мягкими бесшумными шагами, подобно барсам, движутся в сторону противника. По большому поваленному стволу дерева мы пересекаем водную преграду, поднимаемся на другой берег ручья и отлаженными тройками рассыпаемся влево и вправо. Наша состоящая из пятидесяти испытанных воинов цепь обходит дозор «зверьков», которые уже почуяли нас. Воины ускоряют движение, и вместе с Арсеном и Лидой, в сегодняшнем деле прикрывающими мою спину, и Лихим, который постоянно крутится неподалёку, мы выходим на небольшой взгорок. Именно с него дикари вели наблюдение за дорогой. Впереди, по ходу нашего движения, шуршат кусты. Видимо, вражеские дозорные предусмотрительно отступили и спешат известить своих товарищей о надвигающейся опасности. Соблюдать тишину необходимости уже нет, и, продвинувшись по следам дикарей, я выкрикнул:

— Ату их! Гоните «зверьков» на засаду! Не давайте им опомниться!

Усилившийся шум справа и слева известил меня, что воины услышали мой голос и прибавили хода. Азарт погони захлёстывает меня и бойцов, мы торопимся навстречу нашим врагам, хрустят под подошвами ботинок сучки, а за моими плечами слышно дыхание подруги и телохранителя. Мы готовы к бою, но всё равно, как это зачастую случается в лесах, схватка начинается совершенно неожиданно. Вроде бы бежали между деревьями и проламывали телами кустарник, а тут — раз, выскочили на открытое пространство, и перед нами вся вражья сила в полном составе, которая убегать не торопится, и даже наоборот, готовится к битве.

Сумароков‑младший был прав, дикарей действительно около пятидесяти, столько же, сколько нас. Численно силы равны, но против наших автоматов и пулемётов у дикарей луки и всего с десяток огнестрельных стволов. Единственный их шанс — ближний бой, и Кося, юркую фигурку которого я вижу среди суетящихся вражеских воинов, понимает это не хуже меня. Поэтому, подобно сумасшедшему зайцу, он подпрыгивает на одном месте, указывает своим посохом в мою сторону и выкрикивает что‑то на своём родном диалекте.

Подобно быкам, дикари опускают головы, выставляют перед собой холодное оружие и устремляются на нас троих. Зрелище впечатляющее и страшное, но мы и не такое видели.

Как на полигоне, вся наша тройка опускается на правое колено. Приклад прижимается к плечу, глаз привычно ловит силуэты, палец плавно жмёт спусковой крючок, ствол начинает выплескивать из себя маленькие язычки пламени, а отдача ударяет по плечу. Стальные пули крошат тела грязных тварей, пять, а может, и больше «зверьков» катится по свежей, согретой солнцем траве, и их имеющие огнестрелы товарищи начинают вести ответный огонь. Приходится перекатом уйти назад в кустарник, наши три ствола против десяти как‑то не очень играют. Но подходят наши приотставшие воины. Дикари, идущие на нас, вламываются в кустарник, и начинается рукопашный бой.

Стрельба сама собой прекращается, видимость не очень, а тут ещё и свалка из человеческих тел, да такая, что в своего друга попасть так же легко, как и во врага. Передо мной возник противник, здоровый воин в обмотанной на теле волчьей шкуре. В его руке неплохой меч, сантиметров около восьмидесяти по длине. Одним прыжком этот кабан, который на полголовы выше меня и пошире в плечах, перемахивает через помятый кустарник и хватает мой «Абакан» за ствол, который после стрельбы всё ещё горячий. Однако по виду дикаря не заметно, что для него это проблема. Он мерзко скалится, обнажая неровные, сильно искривленные зубы. Я жму на спуск, но ничего не происходит. Рожок автомата пуст, и мне остаётся только оставить «Абакан» в руках дикаря и быстро отскочить в сторону.

Вражина следует за мной по пятам, и я, на ходу выхватив свой родной клинок, тот самый, с которым не расстаюсь ещё с Кавказа, встречаю его. Меч против ножа — расклад не самый хороший, но, используя инерцию движения противника, у меня получилось перехватить его правую руку своей левой, пройти под смертельным остриём и воткнуть моё оружие «зверьку» в бок. Клинок пробивает толстую шкуру и мягко входит в тело. Дикарь хрипит, ревёт подобно разъярённому медведю и мощным ударом кулака отбрасывает меня в сторону. При этом мелькает мысль, что для боя я всё ещё слабоват, после плена до конца пока не восстановился.

Схватка продолжается, выхватить пистолет я не успеваю, «зверёк» бежит на меня, и меч в его руке сулит мне гибель. Однако противника встречает Арсен, тоже неплохой знаток боевого фехтования и большой любитель холодного оружия. Звенит сталь, сыплются ясно видимые в полутьме искры, и после короткого яростного размена ударами воспитанник турецких кочевников одним ловким ударом рассекает врагу грудь.

Рядом со мной появляется раскрасневшаяся Лида. Видно, что подруга тоже взяла сегодня первую кровь, и на пару, не отвлекая Арсена, добивающего хрипящего и пытающегося встать дикаря, мы направляемся на поляну. По дороге я подхватываю свой автомат, перезаряжаю его, и, сделав несколько шагов, мы снова оказываемся на поляне.

С виду здесь царит полнейшая неразбериха. И наши и вражеские воины рубятся до победного конца. Свалка! Рёв! Крики боли и ярости! Боевые кличи! Трещат кости, и их хруст ясно слышен, невзирая на весь тот шум, который бьёт ушам! Однако в этом хаосе слышны и короткие команды моих лейтенантов, и, беспрекословно подчиняясь им, воины дробят дикарей на части, давят одиночек группами и уничтожают их без всякой жалости.

В этом бою наше с Лидой участие не требуется. Мы подоспели к самой концовке, и всё, что нам остаётся, — это высмотреть шамана Косю. Он, кстати, не прячется и бежать не пробует, перемещается между своих соплеменников, что‑то выкрикивает и своими ножиками пытается попятнать кого‑то из наших воинов. Один раз это у него даже получилось. Он рассёк одному из парней ногу, хотел отскочить, но боец, действуя автоматически, ударил его в лоб прикладом автомата, и шаман, подобно птице раскинув руки, в беспамятстве упал на траву.

Пока я наблюдал за этой схваткой, битва окончилась. Мои воины одолели дикарей и при этом не понесли серьёзных потерь. Конечно, раненые имеются, их около десятка, но тяжёлых ни одного, и это маленькое чудо, а может, наоборот, закономерность и показатель нашего превосходства над дикарями.

Где‑то дальше в лесу, там, куда отступили немногочисленные уцелевшие «зверьки», слышны крики и выстрелы. Следопыты Новграда не дают варварам разбежаться. Они должны справиться самостоятельно, и наши парни приступают к обыску дикарей и сбору трофеев.

Пока бойцы заняты этим чрезвычайно важным делом, я направляюсь к шаману, которого уже приводят в чувство. Вода из фляжки Крепыша тоненькой струйкой льётся на лицо Коси, а затем нога лейтенанта легонько пинает его в бок. При этом он приговаривает:

— Подъём, боец! Война пришла! Вставай, дядя! Здесь тебе не курорт!

Мы с Лидой и появившимся из кустарника телохранителем останавливаемся рядом. Как на заказ, хлопая ресницами, шаман открывает глаза. Он молчит, отплёвывается от попавшей в рот воды, садится и в каком‑то недоумении осматривается вокруг.

Присев на корточки рядом с ним, я похлопал его по щеке и спросил:

— Ты узнаешь меня, Кося?

— Да, — со злобой прошипел он.

— Зачем ты погнался за нами?

Шаман промолчал, и его яростный злой взгляд исподлобья обдал меня таким презрением и ненавистью, что стало понятно: разговаривать и правдиво отвечать на мои вопросы он не станет.

— Командир, — Арсен схватил Косю за грязные волосы и достал из ножен на бедре отличную финку, — может, по‑другому с ним поговорить?

— Отставить! Собери сушняк и разведи костёр.

Телохранитель лишних вопросов не задавал. Он отпустил пленника и послушно начал собирать топливо. Прошла всего пара минут, рядом с нами выросла кучка древесины и фрагменты промасленной дикарской одежды. Чиркнула спичка, и вскоре прожорливое пламя охватило весь этот горючий материал и подняло вверх свои алые языки.

Кося молчал и не отрываясь смотрел на меня. Я достал из РД за плечами инкату, эту мерзкую вещицу, подошёл вплотную к огню, разгонявшему ночную тьму, окончательно завладевшую лесом и, держа пояс над пламенем, задал шаману ещё один вопрос:

— Как думаешь, мне кинуть её в огонь или пока не надо?

— Не‑е‑е‑ет! — Тьму разорвал громкий крик колдуна. — Остановись!

— Ты будешь говорить?

— Я сделаю всё, что ты хочешь, и расскажу тебе обо всём, что знаю! Только не уничтожай наше Сердце!

— Отлично!

На время инката вернулась в рюкзак, а я приказал подтянуть поближе к огню хорошее брёвнышко. Сев на него, я приготовился к очень длинному и серьёзному разговору, настолько длинному, что короткой летней ночи на него могло и не хватить.

Глава 15. Калужская область. 8.06.2065-13.06.2065

Новград‑на‑Оке наш отряд покинул через двое суток после разгрома дикарей шамана Коси. Ни один из «зверьков» не сбежал, все остались лежать в лесах. Сам шаман, который был захвачен в плен и психологически сломлен, отвечал без утайки на любой вопрос, о многом рассказал, и половину из того, что он поведал, я отбросил как мусор.

Какие на х… демоны, злые духи или безымянные твари бездны?! Не верю я в это, и всё тут. Поэтому полнейшую чушь старался особо не запоминать, хотя на диктофон записывал каждое слово ценного пленника, вдруг то, что наговорил Кося, будет важным для вышестоящего начальства? Меня же интересовала более конкретная информация. Сколько войск у дикарей вокруг Московской области? Каково вооружение «зверьков»? Какую тактику они применяют? Кто самые лучшие вожди? Имеются ли у них какие‑либо цели и планы? И если да, то какие?

В общем, вопросов к шаману было много. Однако часам к шести утра я полностью иссяк и кивнул Арсену, который постоянно находился рядом, мол, работай. Тот без суеты вновь достал свою финку, тихо подошёл к Косе со спины и одним движением перехватил ему горло. За шаманом было много крови и мерзостей, но пытать его или издеваться над ним желания не было. В тот момент надломленный человечек, постоянно напоминающий мне великого русского писателя Антона Павловича Чехова, был не опасен и умер легко. Кося в недоумении посмотрел на солнце, выползающее из‑за деревьев, несколько раз всхлипнул вскрытой гортанью, подрыгал ногами и затих.

Что же касается ненужной теперь инкаты, после смерти шамана этот поганый артефакт, разумеется, сожгли. Я лично кинул её в костёр, и пояс полыхнул так, будто был сделан не из кожи, а из магния. Ярчайшая вспышка на миг ослепила всех, кто в это время смотрел на огонь, а по лесу пронёсся еле слышный одновременный скрип множества деревьев, причину которого объяснить было нечем. Ветра нет, людей, кроме нас, вблизи не наблюдалось, а лес как будто застонал. Впрочем, всё равно. Сердце племени, как его называл покойный Кося, или инката, как обозначал этот предмет культа Шульгин, была уничтожена. Собрав немногочисленные трофеи, воины моего отряда выбросили из головы необычные странности, которые при буйной фантазии можно было истолковать как нечто сверхъестественное, и покинули лесную поляну.

Наш отряд с победой вернулся в городок. Новградцы устроили нам праздник, и, отгуляв, мы снова упаковали свои вещи и продолжили путь к дому. Было, семья Сумароковых в лице городского головы и начальника гарнизона предлагала нам остаться в Новграде, но по понятным причинам предложение поработать на горожан интереса не вызвало.

Следующий анклав, к которому мы должны были выйти, — это Перемышль. От Калуги до него километров тридцать по прямой, а от Новграда‑на‑Оке — чуть более сорока. Расстояние небольшое, если идти по дорогам, но они как таковые отсутствуют, поскольку за минувшие годы разрушились, заросли молодым подлеском и густым кустарником. И только отдельные куски древних автострад, редкие грунтовые дороги между небольшими поселениями людей, затерявшимися в лесах, да звериные тропы всё ещё могут быть использованы для продвижения на юг. Правда, есть река, а у новградцев имеются лодки, которые регулярно совершают торговые рейсы к Перемышлю. Однако мы решили двигаться по суше, так более привычно, да и спокойней, а то как представлю, что с берега за нами может кто‑то наблюдать и в прицел рассматривать, а мы его не сможем увидеть, так передёргивает всего.

Взяв проводника, бывалого наёмника из Мещовского поселения, несколько раз бывавшего в Перемышле, отряд взвалил на себя рюкзаки, походное снаряжение и оружие и вышел за городские ворота. Снова мы в пути, и первый день прошёл без проблем. Лето. В лесах не сильно жарко. Мы идём без надрыва и до вечера сделали пару часовых остановок. Ни дать ни взять, туристический поход с хорошей нагрузкой. На ночь остановились в небольшой деревушке на берегу чистого уютного озера. Воины устроили рыбалку, наварили ухи, хорошо отдохнули, а поутру опять в дорогу.

Согласно предварительным расчётам, к вечеру мы должны были оказаться в Орешке, форпосте Перемышля на правом берегу Оки. Дальше на пароме надо переправиться на левый берег, посмотреть на житьё‑бытьё местных граждан и снова определиться с маршрутом движения. Однако, находясь километрах в пяти от Орешка, мы услышали шум боя. По пулемётным и автоматным очередям, хлопкам гранат и взрывам минометных снарядов складывалось впечатление, что в районе форпоста сражается как минимум тысяча человек. И возник резонный вопрос: с кем воюет вольный народ древнего городка Перемышль? Наш проводник Коля Федотов на этот вопрос ответить не мог. Но голова дана человеку не токмо шапку носить, и я быстро прикинул расклад сил в близлежащих землях.

Дикарей рядом нет. До иных населённых анклавов путь неблизкий. Гражданская война вполне возможна, в Перемышле сосуществует несколько разных полубандитских общин, крышующих поселения вокруг городка, но в этом случае бой шёл бы в городе на другом берегу реки, а не возле форпоста. И получалось, что сражение идёт с христианами из Тулы, поскольку они единственные серьёзные и явные враги местного анклава. От Сени Бойко и новградцев я знал, что несколько лет назад патриарх Константин уже воевал с этим поселением, но тогда его войска потерпели поражение, и с тех пор на границе Тульской и Калужской областей царил мир. И вот мы здесь. Но вместо спокойствия застаем самую настоящую войну.

Отряд расположился на днёвку. Воины готовятся к возможному бою, а я вызвал Серого и приказал его группе выдвинуться к Орешку и посмотреть, что к чему. Группа отсутствовала два с половиной часа, бегом к форпосту и обратно — добыли двух языков и вернулись.

Первый пленник — местный житель, стройная девушка лет шестнадцати с миловидным личиком. Густые чёрные волосы на голове спутались и облеплены грязью, а умные карие глазёнки испуганно и в то же время очень внимательно осматривают всё вокруг. Одета девчонка в камуфляж, на ногах ладные кожаные сапожки, при себе она имела огнестрел, потёртый, видавший виды автомат АК‑74 при двух снаряженных рожках в стандартном армейском подсумке. Второй язык из туляков. Крупный бородатый мужик лет сорока. Всё лицо в мелких оспинах, держится спокойно, и моё личное мнение, что это кадровый вояка, в чине сержанта или прапорщика. На нём чёрная горка, кепка с христианским крестиком вместо звёздочки, из снаряжения — чёрный бронежилет и набитая рожками и гранатами разгрузка, вооружён новеньким автоматом АН‑94 «Абакан», таким же, какой у меня.

Пленников пока оставили в покое, для начала я решил выслушать командира разведывательной группы. Присев на пенёк возле дерева, под которым собрались все командиры отряда, Серый начал доклад:

— В районе форпоста месиво страшное. Орешек — место для обороны хорошее, там и стены имеются, и колючая проволока, и доты, и дзоты, и подземные укрепления, но христиане его всё же взяли. Девчонку из местных жителей на берегу нашли. После минометного обстрела брела к парому, а её тульский воин догонял. Взяли обоих.

— А может, не стоило пленников брать? — спросил Кум. — Как бы неприятностей не было.

— Нормально всё будет. — Губы Серого искривила недобрая усмешка. — Мы тихо пришли и тихо ушли, никто нас не видел. Пока от Орешка двигались, спасённая девчонка мне рассказала, как христиане с людьми, кто к ним в плен попадает, обращаются, да и сам кое‑что в бинокль разглядел. И я так скажу: по поведению со своими врагами между крестоносцами, «зверьками» и сектантами никакой разницы. Жизнь человеческую они ни во что не ставят.

— Ладно, — прервал я разошедшегося лейтенанта, — давай дальше говори, что видел. Сколько там Христовых солдат и какое у них вооружение?

Серый кивнул и продолжил:

— Воинов патриарха около полутора тысяч, и к ним в помощь — около полутысячи носильщиков, по виду добровольцы, имеют холодное оружие и двигаются без охраны. У бойцов однообразное обмундирование, чёрные горки, кепки и бронежилеты. Вооружены всерьёз. Много автоматического оружия, видел ручные одноразовые гранатомёты, АГСы, четыре батареи крупнокалиберных миномётов и три полевых орудия в конной упряжке. Автомашин замечено не было. Отряды разбиты на сотни, дисциплина хорошая, офицеры грамотные, настроение личного состава бодрое. В общем, хорошая армия, с такой воевать сложно.

— Хорошо сходил, Серый. Позже всё подробней расскажешь, а пока позови сюда девчонку.

— Угу.

Лейтенант коротко кивнул, встал с пенька, и спустя минуту на его месте сидела спасённая им девушка, которая с опаской покосилась на нас, но, увидев Лиду, которая мягко, по‑доброму улыбнулась ей, немного успокоилась.

— Ты нас не бойся, зла тебе не сделаем и вреда не причиним, — заметив, что она всё ещё зажимается, сказал я. — Мы люди прохожие, наёмники. Идём из Новграда на юг. Глядим, у вас тут война, вот и интересно стало, из‑за чего такой кровавый кавардак с применением артиллерии. Как тебя зовут?

— Наталья Светлова.

— Что у вас здесь происходит?

Девушка шмыгнула носом, ещё раз оглядела командиров отряда, молча наблюдавших за нашим разговором, и ответила:

— Рыцари Христовы опять с огнём и мечом пришли. Две недели назад появились их послы и начали что‑то про сектантов возле какого‑то Харькова говорить. Стали наших мужиков в своё войско звать. Но у нас за ними никто не пошёл, да и христиан в городе почти нет. Они покрутились пару дней и ушли, а сегодня с утра родственник мой, Тиша Северянин, в набат ударил. Люди на круг сбежались, думали, пожар или ещё что, а оказалось, что рыцари Христовы уже к Орешку подходят. Всем миром, кто только оружие в руках мог держать, на защиту форпоста кинулись. Через реку переправились, а в крепости уже ворота открыты и гарнизон почти весь перебит. Видимо, за стенами предатели сыскались. Авторитеты наши, кто общинами городскими руководит, приказали отступать, а наш отряд последним шёл и должен был паромную переправу прикрыть. Мы в лесах вдоль берега затаились, а тут миномётный обстрел и атака. Меня немного контузило и землёй чуток присыпало. Глаза открыла — и к переправе, а за мной враги. Думала, что всё, не уйти, а тут ваши, спасли меня, так что с меня причитается.

— Э‑э‑эх, пичуга! — посмотрев в глаза девчонки, вздохнул я. — Чего с тебя возьмёшь? Сама мала, боец не очень, а родители, если ещё живы, наверняка люди не богатые.

— Зато меня народ знает и уважает. Ты не смотри, что я одета неказисто и из оружия только «калаш». Я писать умею, книги старые читала, а батя мой покойный треть города держал и с двух деревенек неподалеку дань собирал. Многие про это не забыли, и если вам в наших краях будет нужна поддержка, то я могу поспособствовать.

— Ладно, благодарности сейчас — не самое важное. Ты мне вот что скажи. Как думаешь, что у вас здесь дальше будет? Удержат ваши воины город?

Наталья задумалась, всхлипнула, а затем, как мне показалось, несколько наигранно нахмурилась и отрицательно помотала головой:

— Нет, не удержат. Нам бы ещё часов двенадцать в запасе, и подойдёт помощь из лесных деревень. Но времени нет, а христиан больше, вооружены они лучше, и наши предатели им всю схему обороны сдали. На этом берегу много лодок осталось, в ночь туляки к Перемышлю переправятся, так что с утра город падёт, и жителей на костры потянут.

— Неужели сразу на костры?

— Ну да, у них это первым делом, а у нас так вообще случай особый. Мы первые, кто Константиновой власти не покорился и войско его кровью умыл, так что они нас люто ненавидят. Если получится, наши женщины и дети успеют в леса спрятаться, а мужикам одна забота — драться за свои дома до самого конца.

— Хорошо, Наташа. Пока поешь и отдохни.

Девушка встала, молча ушла к одному из маленьких бездымных костерков неподалеку, а ей на смену на всё тот же пенёк посадили туляка.

— Имя, фамилия, звание, должность? — строгим, не терпящим возражений голосом спросил я и тут же добавил: — Молчание и обман будут наказаны.

В своих догадках я оказался прав: туляк действительно был кадровым военным. Он выпрямил спину и ответил:

— Исаак Протасов, десятник 5‑й сотни Рыцарей Христовых, приписанных к Успенскому собору.

— Что здесь происходит? Почему патриарх своё слово о мире нарушил?

— Готовится Великий Крестовый поход, необходимо обезопасить тылы, а слово, данное еретикам, отлучённым от святой нашей матери церкви, ничего не значит. У нас в Перемышле верные люди были, и, когда святым отцам, пришедшим в городок с посланием патриарха, отказали в помощи, настал черёд воинов.

Вопросы — ответы. Воин Христова войска ничего не скрывает и сохранить какую‑либо военную тайну не пытается. Через полчаса Протасова уводят, а я, оглядев своих офицеров, спросил:

— У кого и какие предложения?

Первым высказался Игнач:

— Смеркается. В ночь надо обойти поле боя и до утра оказаться подальше от этих мест. После этого переправимся на другой берег Оки и продолжим путь.

— Поддерживаю, — вторым был Кум.

— Я не против, — своё слово сказал Крепыш.

На мгновение тишина, и голос Лиды:

— Уходим. Это не наша война. Игнач прав.

Последним своё мнение высказал Серый, перед этим посмотревший назад, на спасённую им девчонку, которая, судя по его поведению, ему приглянулась:

— Согласен, но есть дополнительное предложение.

— Какое? — спросил я.

— Мы уйдём, но перед этим предлагаю по тылам воинов патриарха пройтись. В войну ввязываться не надо, а пошуметь, чего‑нибудь поджечь и важного языка из высшего комсостава для допроса взять было бы полезно.

— Хочешь армию от Перемышля отвлечь?

— Да. Жалко местных граждан. Нам‑то что? Сделаем всё красиво и уйдём. А местным жителям выигрыш по времени и возможность из лесов помощь получить.

— Нет, Серый.

— Но почему?

— Во‑первых, у христиан регулярное войско, а не ополчение, и просто так, если мы совершим лихой налёт, спокойно уйти нам не дадут. Во‑вторых, ты исходишь в своём предложении из того, что туляки плохие, а люди из Перемышля хорошие. Но это, дружище, не совсем правильно. Ты знаешь, чем живёт местный анклав?

— Нет.

— А я в курсе. В большинстве своём они бандиты и мародёры. Вольные художники, которые пригибают под себя окрестных жителей и собирают с них дань. В своё время отцы и деды горожан не одно селище в радиусе двухсот километров от своего городка дотла за непокорность выжгли. Так что местные люди ничуть не лучше христианских карателей, и здесь нам никто не друг и не враг.

— А как же мирные жители, женщины и дети, которые могут пострадать? — поморщившись, спросил Серый. — Надо помочь им эвакуироваться.

Сообразив, откуда такие мысли в голове лейтенанта, я ухмыльнулся и сказал:

— То, что девчонка говорит, дели на три. У гражданских людей для того, чтобы в леса отступить, весь световой день в запасе был. Соображаешь?

— Понял. Она умная, а я дурак. Девчонка меня на жалость разводила, а я чуть было не повёлся.

— Правильно. Поэтому уходим тихо, не привлекая к себе внимания. Всё ясно?

Как только стемнело, в сопровождении нашего проводника, отпустив на волю симпатичную умную девушку Наташу и вернув ей автомат, мы двинулись дальше. По широкой дуге отряд спокойно обогнул боевые порядки тульских крестоносцев, которые начали переправу на левый берег. А после этого мы отпустили Протасова. Он поклонился в пояс, пробурчал слова благодарности, повесил своё оружие на шею и, немного отойдя от нас, сначала прибавил шагу, а затем и побежал. Видимо, десятник до последнего момента думал, что его убьют.

Прошагав всю ночь, к следующему утру мы уже были в двадцати километрах выше по реке. Здесь обнаружили небольшую рыбацкую деревушку, с тихими, незлобивыми жителями. При их помощи отряд переправился на левый берег, передохнул и, держась как ориентира реки Жиздры, снова пустился в дорогу.

Идём день, второй, на третий отряд прошёл окраину покинутого людьми Козельска, и километрах в восьми от него случилось очередное дорожное происшествие.

Вокруг нас всё те же леса, попадаются засеянные пшеницей и овсом небольшие возделанные поля. По левую руку — река и пара впопыхах брошенных лодок. А перед нами ничем не примечательная, огороженная кирпичными стенами деревушка, человек на триста жителей. Местные люди нас боятся. Они заметили передовой дозор, который ни от кого не скрывался, и над окрестностями прокатился тревожный звук металлического била. Деревянные ворота поселения захлопнулись, а на стенах появились вооружённые огнестрельным и холодным оружием мужчины.

Мы решили не нервировать мирных аграриев и, не вступая с ними в контакт, пройти мимо. Припасы у нас имеются, люди не устали, и отдых отряду пока не требуется.

Удобная для продвижения дорога пролегала метрах в четырёхстах от стены. Обходить поселение по дебрям — потеря времени. Тяжёлого оружия в посёлке не замечено, так что, разбившись на группы и вытянувшись в длинные походные шеренги, отряд мирно идёт мимо деревушки и никого не трогает.

И вот, когда стены уже остались в нашем тылу и даже конченый дебил должен был понять, что от нас беды ждать не стоит, от поселения прозвучал одинокий выстрел. Пуля местного снайпера, стрелявшего непонятно из чего с расстояния в пятьсот метров, насмерть уложила идущего крайним в тыловом дозоре наёмника, который пристал к нашему отряду ещё в Турции и, скорее всего, был шпионом трабзонского разведчика доктора Галима Талата. Турок был хорошим бойцом, многое с нами прошёл, но смерть всё же нашла его.

Воины рассыпались по лесу, на опушку которого мы уже вышли. И на скором военном совете было решено ситуацию на самотёк не бросать. Гибель одного из наших людей должна быть отомщена. Для нас это неписаный закон и руководство к действию. Дождавшись темноты, через картофельные поля мы подошли к посёлку, в котором никто не спал. За стенами были слышны приглушённые голоса местных жителей, лаяли дворовые псы и где‑то плакали дети. Напряжение, царящее внутри, чувствовалось всеми, и эту смесь страха и волнения можно было ощутить даже без помощи Лихого. Один выстрел, одна смерть — и наказание для всего поселения.

Группы вышли на исходные позиции. Оставалось только отдать команду на штурм, и начнётся работа. Наши снайперы выбьют людей на стене, автоматчики обстреляют из ГП‑25 деревянные ворота, и, пока местные жители сосредоточат своё внимание на защите пролома, пластуны перелезут через стену и атакуют их с тыла. Я взял в руки рацию и приготовился вызвать на связь лейтенантов. Но настороженную ночную тишину разорвал сильный, уверенный голос из‑за стены:

— Эй, воины, вы здесь?!

На стене, не таясь, держа в руке факел, появился человек, лицо которого разглядеть нельзя, а силуэт был идеальной мишенью для наших стрелков.

— Да, мы здесь! — отозвался я сельскому жителю.

Переговорщик, или кто он там, прокашлялся и сказал:

— Мы не знаем, кто вы, и знать не хотим. Смерть вашего человека случайность, у молодого охотника палец на спусковом крючке дрогнул. Мы приносим свои извинения.

— С полукилометра — и палец дрогнул? Эту хрень ты кому другому объясняй. Не верю тебе. А что касается ваших извинений, то засуньте их себе в задний проход. Погиб наш товарищ, и вы за это ответите.

— У нас есть чем вас встретить. — Голос мужика еле заметно дрогнул.

— Начхать! Сейчас вас гранатами закидаем, а стену вашу взорвём. Готовьтесь к смерти!

Парламентёр помедлил и снова заговорил:

— А если жизнь на жизнь обменяем?

Вариант был приемлемый, и я ответил не раздумывая:

— Нормально. Через двадцать минут вы спускаете со стены своего снайпера и его винтовку. Только учтите, если обманете и левого гражданина нам подсунете, мы вернёмся и спалим вашу деревню. Виру вашу примем, это дело святое. Но если что, то за обман ответите.

— Не будет обмана, воин. — Голос мужика сорвался, но он справился с собой и продолжил: — Сына своего тебе отдаю, и об одном только прошу: если будешь его убивать, то не мучай парня.

— Если он в самом деле такой хороший стрелок, каким себя сегодня показал, то в отряд его возьму. Боец убит, а место его пустует, так что твой сын в строй за него встанет, а там уж как судьба распорядится.

Молодого и растерянного парня, стрелка с древней винтовкой Мосина, непонятно как дожившей до наших дней, спустили со стены ровно через семнадцать минут. Наши воины подхватили его под руки, дали парочку крепких пинков, чтобы двигался быстрей, и вскоре вновь выстроившийся в походную колонну отряд продолжил своё движение на юг.

Глава 16. Орёл. 27.06.2065

От Козельска до Болхова, ещё одного вольного анклава, наш отряд всё так же двигался пешком. Не скажу, что это было так уж изнурительно, люди у нас ко всякому привычные, но идти по звериным тропам и разбитым автомагистралям удовольствия немного. Тяжёлый рюкзак на плечи, автомат в руки — и вперёд, и изо дня в день одно и то же. Летняя жара, форсирование рек и ручьёв, пот, грязь, пыль, небольшие болота, редкие поселения с угрюмыми крестьянами, ожидающими от нас зла, и множество назойливых насекомых. В общем, обычные будни путешественника или разведчика, который вздумал совершить дальний переход из точки А в точку Б, с поправками на то, что мир пережил чуму, слабозаселён и за пределами цивилизованных анклавов человек человеку — волк.

В Болхове по сходной цене у горожан удалось прикупить неплохих лошадок, так что дальше движение пошло веселей. К тому же до Орла, некогда областного центра Российской Федерации, шла вполне приличная грунтовая дорога. И вот сегодня отряд вошёл в вольный город Орёл. Точнее, в один из его пригородов в районе речки Орлик, впадающей в Оку.

В дороге мы неоднократно встречались с людьми, в большинстве своём торговцами, ведущими бизнес в Орле, и благодаря им, пока отряд продвигался к городу, я собрал некоторую информацию о местной власти, которая в этом поселении принадлежала группировке, называющей себя «медведи». Как и по всей планете, после чумы в Орловской области каждый выживал, как мог. Было всё в самом распространённом наборе: анархия и хаос, техногенные катастрофы и бандиты, мародёры и разбойники, насильники, маньяки и убийцы. И беспредел продолжался до тех пор, пока лет двадцать назад самый крутой местный бандит Папа Миша не выбил из города всех своих конкурентов и не объявил Орёл территорией мира.

Князем, герцогом или императором Папа Миша себя объявлять не стал, а представлялся всегда скромно — смотрящий за городом. Никто с ним не спорил, и то, что в областном центре появилась крепкая власть, так или иначе устраивало все районные анклавы и группировки.

Лихой народ повеселился в своё удовольствие и осознал, что с мирных граждан гораздо выгодней брать дань, чем грабить их каждый год, и так в Орловскую область пришёл неофеодализм в его начальной стадии.

Укрепив свою власть в областном центре, орловский смотрящий распространил на своей земле неписаные правила поведения, и для себя я эти законы раскидал по пунктам. Первый: все люди в Орле гости, и только «медведи» в нём хозяева. Второе: если хочешь пострелять или вырезать своему врагу сердце, иди за город. Третье: мордобой разрешён, однако в разумных пределах и без смертоубийства. Четвёртое: питейные заведения, бордели и мастерские являются собственностью «медведей», и всякое посягательство на них, а также неуплата за предоставленные услуги заранее оговоренной цены влечёт за собой кару, которая почти всегда одна — смерть. Такими были основные неписаные законы города Орла, а всё остальное мелочи, особого внимания и упоминания недостойные.

Стен вокруг владений «медведей» не было. Но на основной дороге от Болхова находится мощный блокпост, на нём полтора десятка плечистых амбалов в неплохо пошитой кожаной одежде, с парой автоматов АКСУ, ручным пулемётом РПКС и неизвестными мне самозарядными винтовками под патрон калибра 7,62 мм. Это всё понятно, ситуация знакомая. Однако была небольшая мелочь, которая поразила меня до глубины души. Над блокпостом развевался флаг: на красном полотнище орёл, сидящий на крепостной стене. Как правило, флаги имеют только серьёзные государства или крупные анклавы, которые могут позволить себе содержать регулярную армию или постоянную дружину, а тут городок тысяч на тридцать пять граждан и флаг. Круто!

Старший на этом охранном пункте, смуглый, низкорослый, очень подвижный мужичок, обшарил взглядом наше вооружение, завистливо хмыкнул, прошёлся вдоль лошадей, которых воины держали в поводу, и представился дежурным по КПП номер 3. Он проинструктировал нас насчёт городских порядков, выдал каждому гостевой жетон, переписал количество стволов, и после всех этих действий мы уплатили ему пошлину за въезд. Отдав десять рожков «семёрки» и десять «пятерки», отряд получил возможность три дня жить и делать закупки на территории поселения. Всё достаточно стандартно, по‑деловому и без конфликтов: «медведи» получают плату и гарантируют нам неприкосновенность. Хотя, конечно, в случае проблем мой отряд смог бы и сам себя защитить.

По нашим прикидкам, в городской общине Папы Миши три сотни бойцов, максимум четыре. При этом серьёзных оборонительных сооружений в городке нет, только несколько домов старой постройки, в которых обосновались вожаки со своими приближёнными, могут служить шверпунктами. Остальные дома изрядно обветшали, но всё ещё стоят, и мастеровые люди постоянно ведут в них какой‑то мелкий ремонт. В поселении постоянно находится до тысячи наёмников и повольников с оружием, но и они нам не соперники. Однако мы здесь люди проезжие, нам бы закупить продовольствия, лошадок перековать, информацию собрать да поскорее двигаться дальше, так что конфликты нам не нужны. И потому мы передали «медведям» озвученное старшим на посту количество патронов и не возмущались.

По совету и рекомендации дежурного по КПП, который выделил нам проводника из своих бойцов, наверняка шпиона, который должен присматривать за нами, на постой мы остановились невдалеке от блокпоста, сразу в двух гостевых дворах, находящихся один напротив другого через дорогу. Заплатив за постой, а затем назначив караулы, в сопровождении проводника, двух боевых троек и Лиды, при оружии, я отправился бродить по городу, про который попутные торговцы отзывались как о месте, где можно купить и продать всё, что только можно. Я им не верил, поскольку не ожидал от этого провинциального анклава чего‑то особенного. Однако когда мы миновали несколько грязных улочек и обошли пару алконавтов, подобно свиньям валяющихся в пыли, то попали в место, сильно напомнившее всем нам восточные базары.

На расчищенной площадке, примерно два на три километра, в самом центре поселения стояли чёткие ровные ряды складов, прилавков и навесов. И между ними ходило не менее двух с половиной тысяч человек. Кругом суета, вечный праздник, гомон, торговые споры и следящая за порядком суровая охрана из «медведей». Заметно, что местная власть, в отличие от городских окраин, своему рынку внимание уделяет постоянное и особое. Кругом чистота, суетятся работяги, которые подбирают каждый клочок мусора, упавший на утрамбованный кирпич и щебень. Охрана ведёт себя корректно, постоянные продавцы и покупатели из горожан улыбчивы и приветливы, а выбор предлагаемых на продажу товаров удивил даже меня.

Воин с блокпоста, по‑прежнему сопровождающий нас, заметив мою реакцию, горделиво выпятил грудь, а я его спросил:

— И давно у вас в городе такой рынок?

— Давненько. Как Папа Миша самым главным в городе стал и твёрдые законы ввёл, так с тех пор рынок только расширяется. К нам из Тулы караваны приходят, из Ельца, из Брянска, из Курска, а пару дней назад даже из Воронежа гости пожаловали.

— Серьёзно… — уважительно протянул я и подумал о том, что с торговцами из Воронежа надо встретиться в обязательном порядке.

В этом городе про Внуков Зари уже знают, и в одном из двухмесячной давности сообщений для отряда мой начальник генерал‑майор Ерёменко упоминал о том, что устойчивая связь с этим анклавом уже установлена и в ближайшее время планируется отправить в его пределы дипломатическую миссию.

В идеальном для нас варианте было бы хорошо дойти до Воронежа и тихой сапой, через северные районы Донского царства добраться домой. Ну ладно, это всё позже, а пока прогулка по рынку, а то за разведкой о том, что я не только воин, но и торговец, совсем забывать стал.

Мы прогуливаемся по рынку и прицениваемся к товарам. Впечатлений масса. Я заметил, что с продовольствием проблем нет, хотя сахар, чай и очищенные спиртные напитки присутствуют по самому минимуму, а цена на эти товары просто несусветная. Продаётся немного дизтоплива, привезённого непонятно откуда и неизвестно кем, литровая банка стоит пять патронов калибра 7,62 или семь 5,45. Это не просто дорого, а охренительно дорого. Много дешёвой кожаной одежды и обуви хорошего качества. В продаже боеприпасы и самое разное огнестрельное оружие. Сплошь советские и российские образцы, чьё производство, продавцы не говорят, но на гильзах патронов крестик и дата выпуска — 2063 год. Видимо, тульская поставка. Рабов нет на рынке, запрет Папы Миши. Однако купцы намекнули, что за городом живой товар продаётся и покупается. Машин, компьютеров и прочего высокотехнологичного товара тоже нет. Зато имеется табак нескольких сортов и папиросы, а помимо этого конопля, по запаху и внешнему виду не дичка, а серьёзная трава. С лекарствами не густо, в основном дары природы и самые простейшие порошки. В общем, рынок большой, а по местным меркам — так и огромный.

После всех наших передвижений от одного прилавка к другому мы нагуляли такой аппетит, что требовалось срочно перекусить, тем более что время полдень. Перебирать не стали, вышли с рынка и зашли в первое же попавшееся заведение, из которого доносились ароматные запахи жареного мяса.

Здесь, в трактире, который назывался «Вкуснейшие окорока», гуляли наёмники и не просто ели и выпивали, а производили набор бойцов в свои ряды. Большое помещение задымлено клубами табачного дыма с примесью шмали, над сдвинутыми столами стоит рёв молодых мужских и женских голосов, распевающих свои песни, в углу что‑то неразборчивое наяривает гармонист. Я было подумал поискать иную харчевню, мало ли что, конфликтные ситуации в подобных местах случаются постоянно. Однако заметил, что пара наёмников посмотрели на меня и моих товарищей с некоторым вызовом и превосходством, и, решив не отступать, мы прошли за широкий стол, удобно расположились и заказали чего посвежей и повкусней.

Спустя всего пару минут нам подали настоящий борщ, аппетитный копчёный окорок, жареного гуся и пельмени. Как достойное добавление ко всему этому изобилию: салаты, сметана, аджика, лучок, чесночок, напиток из лесных ягод и большой кувшин холодного пива. Очень хороший и щедрый стол получился, и мы отвалили от него только тогда, когда наши животы заявили, что им необходим отдых.

Мы расплатились за угощение. Сидим, попиваем пиво и невольно вслушиваемся в разговоры весёлых наёмников, которые хоть и кидают на нас самые разные взгляды, видимо, им приглянулось наше оружие и снаряжение, но не наезжают, ведут себя в рамках дозволенного.

— Сопляк! — Один из бывалых наёмников, крупный полноватый мужик лет пятидесяти, как и все вокруг в серой кожанке без рукавов, расстёгнутой на волосатой груди, хлопнул по плечу щуплого, тощего паренька‑недокормыша, который грезил славой и подвигами и мечтал стать воином. — Ты ничего не знаешь о том, кто такой настоящий солдат удачи!

Паренёк угодливо улыбнулся. Наверное, по привычке, чуть поклонился и робко сказал:

— Так расскажите, дяденька.

Мужик засмеялся, его собутыльники этот смех поддержали, и, налив себе в глубокую деревянную кружку хмельной браги, он произнёс:

— Раз уж ты решил войти в наш славный отряд, который существует уже пятнадцать лет и исходил всё пространство от Тулы и Смоленска на севере до Гомеля на востоке, мы тебя спросим. Если наш командир, славный и удачливый Кир Одноухий, прикажет тебе перерезать горло родной матери или кастрировать отца, ты сделаешь это?

Новобранец заметно побледнел, и на его лбу моментально выступила испарина. Он весь как‑то сразу сжался в комочек и ответил:

— Нет, конечно. Это невозможно.

— Тогда зачем ты к нам пришёл, если не готов выполнить приказ командира, который обеспечивает тебя работой и платит такому никчемному паршивцу деньги? Почему ты думаешь, что можешь стать наёмником?

— У нас в селе в этом году неурожай. Голодно было, и меня в город на заработки послали. Здесь работы хорошей нет, а ремесла никакого я не знаю. Вот и решил…

— И решил ты, парень, стать вольным бойцом, который работает за деньги. Так?

— Да.

Мужик одним залпом выпил брагу, одобрительно крякнул, оглядел сотоварищей, которые шумели вокруг него, нахмурился и, ударив по столу кружкой, проревел:

— Тихо! Говорить буду! — Шум стих, а мужик махнул рукой в сторону столика, стоящего в тёмном углу, где сгрудились ещё человек семь новобранцев: — Сюда подойдите. Не хочу по два раза одно и то же повторять.

Кандидаты в наёмники, такие же тощие парни, как и тот, что уже стоял возле стола, мгновенно подскочили к нему и испуганной кучкой застыли в ожидании слов бывалого солдата удачи. Тот помолчал, собрался с мыслями и начал:

— Если вы думаете, что будете получать деньги за то, что станете рисковать своей шкурой, то ошибаетесь. Если считаете, что быть наёмником — это романтика, так это тоже полная чушь. Нам платят за то, что мы убиваем других людей, и подумайте сейчас вот о чём. Когда‑нибудь, когда вы выживете в десятке схваток, судьба может распорядиться так, что вы вернётесь в свою деревню как захватчики. Вам будет приказано уничтожить село, потому что оно приносит некоторый доход врагу нашего нанимателя, и вы не сможете отказаться. У нас нет ничего: ни веры, ни совести, ни законов, но мы всегда выполняем приказ. Для нас нет слов «терпимость» и «гуманность». Мы действуем без каких‑либо сомнений и колебаний и убиваем людей, которые не сделали нам ничего плохого, и это только потому, что нам за это платят. Про нас говорят, что мы боевое братство, и это так, но только до тех пор, пока тот, кто рядом с нами, сможет выполнять свою работу, а когда он становится обузой, его добивают. — Мужик замолчал, зло посмотрел на сельских парней и почти выкрикнул: — В последний раз спрашиваю: вы готовы быть наёмниками?!

Из восьми новобранцев трое понурились и молча покинули помещение трактира, а пятеро других остались, были приняты за стол с ветеранами, накормлены, напоены и взбодрены словами, что не всё так страшно, как говорит Зубочек, так, оказалось, звали мужика, толкавшего речь.

Тем временем мы почти допили своё пиво и готовились снова отправиться в город, но тут у соседей случился интересный разговор, и я немного задержал своих товарищей. Один из новобранцев спросил сидящего рядом с ним наёмника:

— Дядь, а куда мы отправимся?

— В смысле? — донёсся до меня голос подвыпившего солдата удачи. — Ты хочешь знать, с кем у нас заключён следующий контракт?

— Ну да…

— Вообще‑то это тебе знать не положено, но я тебе как младшему брату скажу. Тульский патриарх собирается в крестовый поход на юг, и мы готовимся пристать к его войску.

— Так ведь они не берут наёмников… — удивился парень.

— Обычно нет. Но тут случай особый. Далеко от своих земель идти никто не желает, а регулярного войска у Константина мало. Поэтому нам немножко заплатят и разрешат грабить все поселения, какие попадутся на нашем пути. За счёт этого и будем жить, и, как человек опытный, я знаю, что будет всё: золотишко, добыча, бабы в самом соку, а не потасканные шлюхи из борделей, много выпивки и другие кайфовые вещи. Понял?

— Да‑а‑а! — завороженный видениями из грядущего похода, выдохнул парень.

Наёмники продолжали веселиться и обсуждать грядущий крестовый поход, который, по их словам, должен был начаться через пару недель, а мы, запомнив всё, что услышали, покинули «Вкуснейшие окорока». Итак, мы подкрепились и отправились искать воронежских купцов, которые, по неизвестной мне причине, свой товар на рынке не выставляли.

Благодаря помощи проводника искомых людей нашли достаточно быстро, и выяснилось, что зашли мы очень вовремя. Как оказалось, весь товар из Воронежа — а привозили купцы охряную краску и мел — по оптовой цене скупил сам Папа Миша. Купцы, семь здоровых и крепких мужчин, лет около тридцати, не иначе солдаты или дружинники, этим обстоятельством были очень довольны. Сегодня они закупили боеприпасы и оружие, а на завтра наметили покинуть Орёл, дабы поскорее доставить ценный груз в родной город, на который постоянно накатывались отряды сектантов из кланов Золотых, Голубых и Серых Кругов.

Представившись, как положено, капитаном ОДР при ГБ Мечниковым, я вкратце объяснил торговым гостям нашу ситуацию и предложил сопроводить их груз и самих купцов до места назначения. Про то, что Кубань тоже воюет против Внуков Зари, купцы, на самом деле, как я предполагал, оказавшиеся военными людьми, знали, так что от помощи не отказались.

Однако было одно но. Помимо самого обоза с закупленным в Орле товаром, с ними в Воронеж следовали и святые отцы из РПЦ, которые в каждом населённом пункте на предполагаемом пути следования крестового похода готовили для него почву и выясняли местные внутриполитические расклады. Конечно, основной маршрут для крестоносцев Тула — Орёл — Курск — Харьков. Но помимо этого, военными стратегами от православия планировалось послать небольшие подразделения на Воронеж.

Впрочем, для меня присутствие в караване православных священников препятствием не было и никак меня не задевало, так что это известие я воспринял вполне спокойно, без напряжения. Всего лишь ещё одни попутчики, да и только.

Купцов мы покинули уже затемно. Воины моего отряда отдыхали перед очередным этапом на пути к дому, а у меня и офицеров впереди была бессонная ночь, которую предстояло посвятить хозяйственным заботам.

Глава 17. Липецкая область. Берёзовка. 5.07.2065-6.07.2065

Обоз воронежских купцов, три десятка поставленных в круг повозок на резиновом ходу, расположился на лесной поляне, которая находится в семи километрах от Дона. Невдалеке безымянный, давным‑давно покинутый людьми и разрушенный временем посёлок. Горят костры, всхрапывают жующие овёс кони, и в воздухе витают запахи нехитрой походной стряпни, которую готовят в котлах обозные кашевары. Всё как всегда, за исключением одного: молодого сильного голоса, который разносится над этим ничем не примечательным глухим местом, выбранным нами для остановки на ночлег:

Обнажите свой доселе

Непорочно белый меч

И окрасьте вражьей кровью, —

Пусть алеет, как ваш крест!

Я вас назову магистром

Алого сего креста

Лишь тогда, когда увижу,

Что и меч ваш алым стал.

Два креста должно быть алых:

На груди и у бедра.

Увенчайте же достойно

Храм непреходящей славы,

Что построили отцы!

Стихи читал высокий стройный юноша восемнадцати лет, одетый в строгую чёрную сутану, перепоясанную толстой верёвкой, с вышитыми на спине и на груди красными крестами. Это был один из трёх воинствующих монахов‑крестоносцев из Тулы, которые направлялись в Воронеж, отец Серапион. Как шептались слуги монахов, которые сопровождали их в путешествии, он являлся одним из многочисленных внебрачных детей самого патриарха Константина и благодаря этому входил в элиту тульского общества. Меня это особо не волнует, и общаемся мы с юным отцом Серапионом исключительно на литературные темы. С самых малых лет он увлекался книгами и, как только научился читать, получил доступ в книжные запасники всех церковных библиотек города Тулы. Кроме того, парень имел отличную память и мог наизусть цитировать большие объёмы текстов. Правда, круг его интересов был достаточно узок: жития святых, Библия, Ветхий и Новый Завет, история церкви или описания деяний великих подвижников и крестоносцев древности. Вот и сейчас, находясь на отдыхе, он читал отдельные куски из поэмы древнего испанского поэта Лопе де Веги «Фуэнте овехуна»:

С бою взят был нами город,

И магистр наш повелел

Всех, кто там сопротивлялся,

Честь его затронув этим, —

Если знатный — обезглавить,

Если же простолюдин —

Кляпом рот ему заткнуть

И при всем народе высечь.

Всем теперь внушил он страх

И почтенье. Верят люди:

Тот, кто в юные столь годы —

Вождь, судья, завоеватель,

Станет, возмужав, грозою

Дерзкой Африки и много

Полумесяцев лазурных

Алым сокрушит крестом.

Отец Серапион замолчал, левой рукой ухватился за простой деревянный крестик на своей груди, глаза его смотрели в тёмное небо. И в этот момент в его взгляде был такой фанатичный блеск, что понять, о чём мечтает молодой священник, не составляло труда. Наверняка он уже представлял себя победителем злых еретиков и мерзких сатанистов и видел себя в будущем самым настоящим героем и ниспровергателем злокозненного Сатаны.

«Ну‑ну, — промелькнула у меня не лишённая ехидства мысль, — давайте, топайте на юг, рыцари Христовы. Сектанты вам таких люлей навешают, что до самой Тулы будете без остановки драпать. Впрочем, время покажет, что будет дальше и чем закончится великий крестовый поход за веру».

— Серапион, — прерывая мечты молодого священника, спросил я, — так что там дальше в этой поэме было?

— Магистра крестоносцев убивают неблагодарные крестьяне. Король желает их покарать за смерть своего сподвижника, который помог ему взобраться на трон, но милует крестьян и признаёт, что магистр не всегда и не во всём был прав, особенно в плане общения с противоположным полом.

— Очень поучительная история. По возвращении домой обязательно поищу книги этого замечательного поэта.

— А давайте я вам Житие святого Серафима Саровского перескажу. Вы не против?

Юный крестоносец приготовился к рассказу, но я замахал руками и, улыбнувшись, произнёс:

— Нет уж, лучше не надо. За минувшие дни про ваших святых я узнал столько, что мне этой информации, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь хватит.

— Как скажете, капитан…

Серапион сидел на бревне, которое лежало возле костра напротив меня, и я посмотрел на сидящих рядом с ним более опытных священников. Первый — так, ни рыба ни мясо, полностью управляемая личность, отец Питирим, сгорбленный мужчина двадцати пяти лет, по внешнему же виду — семидесятилетний старик. Хороший исполнитель, но сам по себе абсолютный овощ, в своё время наслушавшийся проповедей и решивший самоистязанием добиться прощения своих грехов. Видать, Питирим получил чего желал, но при этом превратил себя в полнейшую развалину. Второй — глава направленной в Воронеж миссии, отец Герман, невысокий толстячок с простецким добродушным лицом, мозг которого работает как часы, фиксируя каждую мелочь, которую он видит вокруг. Очень опасный и хитрый человек, не иначе профессиональный шпион и, возможно, убийца. Когда ему кажется, что за ним никто не наблюдает, он двигается мягко и очень плавно, так, будто в любую минуту готов вступить в рукопашную схватку, а на людях, подобно поросёнку, много суетится, повизгивает и бегает без всякого толка.

— Отец Герман, — обратился я к толстячку.

— Да? — расплылся тот в доброй обаятельной улыбке.

— Мы с вами вчера не договорили. Как там отец Евстафий поживает, который всё же смог от Кубани к вам в Тулу добраться?

Герман перекрестился, прошептал что‑то неразборчивое и ответил:

— Плох отец Евстафий. Многое этот святой человек претерпел в трудном пути, потерял всех своих воспитанников, кто шёл с ним и исстрадался душой, но он всё же дошёл к Цитадели Света, благословенному граду Туле, и имел встречу с самим патриархом. Теперь же он болеет, но мы все ежевечерне молимся за его выздоровление и надеемся, что вскоре Евстафий поправится и сможет вернуться в Краснодар.

— Понятно… — протянул я и задал следующий вопрос: — И что, отец Герман, вы в самом деле надеетесь одолеть Внуков Зари?

— Вне всякого сомнения, капитан. С нами Бог и истинная вера, а значит, победа нам обеспечена. Конечно, поход будет труден, и многие воины падут, но их жертвы будут не напрасны. Да, мы многое потеряем, но церковь одержит очередную победу над Воинством Сатаны и, кроме того, власть святой матери церкви распространится на одичавшие земли. Вместе с крестоносным войском пойдут отцы‑наставники, которые станут возвращать заблудших овец на путь Христов. И это будет двойная победа. Кстати, капитан, не желаете ли принять святое крещение? Завтра мы будем переходить Дон, и я могу провести обряд. Заодно и ваших людей окрестим.

— Нет. Желания такого не имею, да и люди мои от своих верований и взглядов, какие бы они ни были, отрекаться не собираются.

— Очень жаль. А ведь имя у вас христианское, и не один православный святой с честью носил его.

— Имя, положим, греческое и образовавшееся задолго до Рождества Христова. А что касается святых, то не Александра ли Невского вы имеете в виду?

— Да, — Герман согласно кивнул, — именно его, защитника православия и всей земли русской от монголо‑татарских захватчиков.

— Всё относительно, отец Герман. Для вас Александр Невский — святой, а для меня — отличный воин и превосходный политик. И если размышлять над его личностью всерьёз, то я сильно сомневаюсь, что он был настоящим христианином.

— Вы можете привести конкретные примеры или просто желаете со мной поспорить?

— Примеров хотите? Пожалуйста. Вы в курсе того, что Александр Невский имел золотую пайцзу на управление Русью, полученную им в Каракоруме? Причём точно такую же, какая была у хана Батыя, то есть равнозначную ей по силе и власти.

Герман отрицательно помотал головой, и я продолжил:

— А вы знаете, что этот князь был побратимом старшего сына Батыя Сартака?

Снова отрицание, и следующий вопрос:

— Тогда, может, вы знаете, что, когда его родной брат Андрей Боголюбский поднялся против монголов, Александр не пришёл ему на помощь? А даже наоборот, отозвал всех своих воинов из его дружин, хотя мог бы просто выехать перед ордой, показать пайцзу и остановить разгром восставших? Или, как пример, участие русской пехоты в походах золотоордынцев на Грузию. И там и здесь по идее православные люди, вот только наши воины сметали и сжигали церкви в первую очередь, и грузины просили у монголов мир на любых условиях, только бы те отозвали злых северян. А что вы знаете о тумэне «Урусов Славный Верностью», укомплектованном из славян, который постоянно находился в Каракоруме и составлял гвардию хана Хубилая?

— Нет, я всего этого не знал.

— А я знаю, потому что ищу знаний, а не веры. И, сложив только лишь эти хорошо известные факты из жизни Александра Ярославича Невского воедино, можно задаться вопросом: правдива ли официальная история, которую писала православная церковь и династия Романовых, и такими уж христианами были те, кого за подвиги, ум и силу помнит, уважает и любит русский народ? Вы ставите над собой веру, а я полагаю, что превыше всего разум. Для меня слепая вера хуже яда, и я считаю, что каждый разумный человек должен критически воспринимать любую информацию и из всего делать выводы.

— То есть, — монах прищурился, — вы отрицаете любую веру и религию?

— Неправильно. Я отрицаю слепую веру, которая от незнания истоков религии и своих корней превращается в мракобесие и делает из хомо сапиенса даже не обезьяну, а натурального барана, которого всегда можно отбить от стада и кинуть на жертвенный алтарь.

Герман не ответил, продолжать дискуссию не захотел, и после недолгого молчания разговор перетёк на иные темы, которые мне были совершенно неинтересны. Священники что‑то рассказывали подошедшим к ним возницам. Купцы, они же дружинники пограничной стражи Воронежского анклава, спорили с моими бойцами о достоинствах и недостатках того или иного оружия, а я отправился прогуляться по лагерю.

Рядом пристроился Лихой, пёс был спокоен. Значит, в окрестностях, по которым он уже пробежался, врагов не наблюдается.

Обход много времени не занял, боевые дозоры службу несут справно, воины сыты, кони вычищены и стреножены, и только чуть в стороне, возле рации колдовали связисты и Кум. До меня донеслись их тихие смешки, и я подошёл ближе.

Кум заметил меня почти сразу, шикнул на своих подчинённых и, встав с плащ‑палатки, раскинутой на траве, предупреждая мой вопрос, причину суеты объяснил сам:

— Хотели наших дипломатов в Воронеже вызвать, но пока тихо. Зато поймали Тамбов. Сигнал чёткий, слышимость хорошая, и помех почти нет.

— И что там, в Тамбове?

Начальник связистов криво ухмыльнулся, протянул мне наушники и ответил коротко:

— Непонятно. Сам послушай.

Надев наушники, я вслушался в молодой развязный женский голос:

«Итак, с вами снова я, девушка‑Луна, ваш диджей и самый информированный человек в радиусе ста километров. Вы желаете знать новости, и я вам их предоставлю. Если коротко, то всё хреново, дорогие вы мои радиослушатели. Сегодня утром убили лидера «Северных» Якута, и, что будет дальше, понятно всем. Уже вечером в центре города шли бои, и трупов было очень много. И если кому‑то из горожан нужен мой совет, то скажу просто: срочно валите в область или в другой анклав, где есть хотя бы тень законности и порядка. — Голос прервался, прокашлялся и продолжил: — Теперь информация для тех, кто не воюет и бежать не собирается. В город вернулся Худой Гусман, у него потери, но и добычи он приволок немало. Этот лихой командир зовёт к себе в отряд всех смелых парней, кто готов повоевать с дикарями. В остальном же всё без особых изменений. Мир находится в полной жопе, и все люди — редкостные твари, готовые прикончить своего соседа за пачку курева или мешок муки. Следующие новости после музыкальной паузы».

Диджей поставила что‑то из тяжелого металла, одновременно забористое и громкое и в то же время очень печальное. Я снял наушники и вернул их Куму.

— И как тебе передача?

— Нормально. Люди выжили, что‑то делают, суету наводят, воюют, дерутся, торгуют и путешествуют. В общем, всё не так уж и плохо, как могло бы быть.

— Приказания будут?

— Только одно. Вырубай свою шарманку и береги аккумуляторы. До Воронежа путь неблизкий, да и там удастся ли подзарядиться, неизвестно. Пограничники говорят, что у них ветряки имеются, и на реке гидроэлектростанцию самодельную ставят. Но это всё слова, так что экономь энергоресурс…

— Ясно.

Следующим утром мы снова двинулись в путь. Обоз выстроился на грунтовке, и пошло движение. В центре, как и положено, повозки с ценным грузом, боеприпасами и оружием для Воронежского анклава. Впереди — дозорная группа и Лихой, по флангам — прикрытие, а позади, отставая на два километра, тыловой отряд. И так мы добираемся до берегов реки Дон. Слева виднеется разрушенный мост, а дорога упирается в добротные деревянные причалы, у которых находится паром.

В этом месте под охраной небольшого отряда елецких ополченцев ведут свой бизнес две больших семьи. Одна постоянно находится на левом берегу, другая живёт на правом. Никто их не трогает, и за проезд люди платят исправно. Так уж здесь повелось, что паромщиков не обижают, данью не обкладывают и не пытаются на них давить. Неплохо пристроились люди, тут тебе и охрана, и спокойствие, и постоянная прибыль.

Переправа всего обоза заняла несколько часов. Мы отставали от графика, составленного главным воронежским погранцом Володей Липатовым, и он постоянно поторапливал возниц:

— Живее! Погоняй! До вечера надо в Берёзовке оказаться!

— Что за Берёзовка, Володя? — Я подъехал к телеге, на которой он сидел.

— Отличная большая деревня, — улыбнулся он. — Ты такой ещё не видел. Мы там в прошлый раз останавливались, и лучше места я до сих пор не встречал. Доброжелательные люди, хорошие, справные хозяева, податливые симпатичные девушки, и никаких конфликтов. Выйду в отставку, перееду в эту деревушку на постоянное место жительства и женюсь.

— Посмотрим, что это за Берёзовка такая, а то ты так говоришь, что можно подумать, в самом деле краше места на свете нет.

— Может быть, и есть, — Липатов пожал плечами, — но я такого пока не встречал.

— А много людей в Берёзовке?

— Вместе с детьми и стариками с полтысячи душ.

— Солидно.

— А то. — Володя снова расплылся в улыбке.

В Берёзовку караван въехал часам к восьми вечера. Липатов оказался прав, и первые мои впечатления от увиденного в этом поселении были самые лучшие. Большое село на левом берегу Дона. Кругом, куда ни посмот ри, картофельные, кукурузные и ячменные поля. На реке рыбная ловля, на выпасах большое стадо коров. В роще неподалеку пасека, а за ней ухоженные аккуратные огороды.

Что удивительно и странно, Берёзовка от мира не огораживается. Не то что стены или завалящего частокола нет, а даже между крепкими деревянными домами заборов не имеется. Такое ощущение, что мы все оказались где‑то в прошлом, в том самом благословенном времени, когда чума ещё не пришла в наш мир. Чем больше я смотрел на эту счастливую деревушку, тем больше расслаблялся. Крестьяне все как на подбор крепкие, как дубочки, румянец во всю щёку, и одеты в чистые белые рубахи из ситца. Их дочери и жёны, симпатичные девушки и ядрёные бабёнки в праздничных цветастых сарафанах, встречали нас радушно, по‑доброму. Хлеб‑соль да квас дорогим гостям с дороги. Воинов и обозников приглашают поесть и стать на постой. Телеги с товаром определяют рядками на площадке в центре села, а лошадей обихаживают как своих. Благодать! А иначе и не скажешь.

Была и ещё одна странность: ни у кого из местных жителей не было оружия. И вот это меня и напрягло, да так, что под сердцем словно твёрдый комок образовался, и с меня вся расслабленность слетела. Ну не понимаю я, как так может быть, что вокруг дикость и откат в средневековье, а здесь — нате вам, пожалуйста, прямо сельская пастораль и полнейшая идиллия с картин русских живописцев восемнадцатого века. Конечно, вполне возможно, что жителям Берёзовки несказанно везёт и беды обходят их деревню стороной, но я подобное наблюдаю впервые. Поэтому, согнав с себя всё очарование и спокойствие этого места, я стал наблюдать за поведением аграриев более пристально. Смотрю и ничего плохого не вижу. Однако что‑то всё же не так. Что? В чём проблема? Где несоответствие тому, что рассказывал Володя Липатов?

— Господин командир. — Рядом с моей лошадью остановилась молоденькая миловидная брюнеточка с шикарными косами до пояса и кувшином светлого, судя по капелькам на боках сосуда, холодного кваса. — Спускайтесь, выпейте кваску свежего с дорожки.

К моим командирам и телохранителям, которые, следуя моему примеру, по‑прежнему сидели в сёдлах, тоже подбежали местные красавицы. Все посмотрели на меня, и, ещё раз осмотревшись и убедившись в том, что опасности не наблюдается, скрепя сердце я скомандовал:

— Всем отдыхать!

Спрыгнув с седла, я смахнул со лба грязный дорожный пот, взял в руки прохладный кувшинчик и поднёс ко рту. И в этот момент меня потряс сильный удар в бок. Я устоял, но кувшин с квасом улетел в траву возле забора. Рядом со мной стоял Лихой. Наши взгляды скрестились, и разумный пёс передал: «Питьё отравлено. Жители желают Старшему и всем людям в обозе только одного — зла. Берегись!»

Всё это происходит в течение одной‑двух секунд. Контакт между мной и псом разорван, и теперь я понимаю, что же меня так беспокоило. Надо признать, сам бы я так и не догадался, в чём дело, и попал бы в ловушку. Но Лихой в очередной раз спас меня и весь наш отряд.

— К бою! — выкрикнул я. — Ничего не пить и не есть! Отрава! Полный захват поселения! Серый, идёшь по левой улице! Лида, за тобой правая! Игнач и Кум, огневая поддержка! Крепыш и Патти, за мной! Контроль площади и обоза! Давить любую попытку сопротивления!

Удивлённые такой командой лейтенанты тем не менее сориентировались быстро. Посыпались команды для групп. Бойцы, которые ещё не успели рассыпаться по селу, начали действовать. И в этот момент, словно по команде, в руках у поселян появилось оружие, которого я не видел при въезде. Из‑под крыш и из укромных местечек появились автоматы, винтовки и даже пара ручных пулемётов, а те девушки и бабы, которые всего минуту назад приветливо нам улыбались, хватали стоящие у домов тяпки, вилы и косы и с этим инструментом атаковали нас.

Раздались первые выстрелы. Понявшие, что их планы провалились, крестьяне наступали на моих бойцов яростно, но неумело, и вскоре, понеся первые потери, они разбежались по своим домам и заняли оборону. На что они надеялись, непонятно, и какой дурак ими командовал, было неясно. Местного старосту или кого‑то ещё, кто бы руководил всеми их действиями, я не видел. И уже на площади, убедившись в том, что груз в безопасности и не разграблен, я начал отдавать новые команды:

— Возницы, выводите обоз в поля! Патти, прикрываешь телеги! Крепыш, найди пограничников и монахов! Остальным группам те дома, откуда стреляют, сжигать без всякой жалости!

Фьюить! Фьюить! — над головой просвистели пули, и, перекатом уйдя с линии огня, к стене одного из домов, я начал высматривать вражеского стрелка, но там, где он должен был находиться, увидел торчащую из‑за соседнего угла окровавленную голову Володи Липатова.

«Да уж, вот тебе и благословенное местечко, где хорошим людям всегда рады, — подумалось мне. — Мать их так и разэдак, этих крестьян».

Рванувшись к телу Володи, в два броска я пересёк небольшой палисадник, прополз за небольшим сараем и подбежал к воронежскому пограничнику. Липатов был жив, хотя и без сознания. Ему крепко засветили тяпкой по голове, но, к счастью для него, удар был только один. Само окровавленное орудие труда валялось рядом, а АКМ, который был у Володи, нигде не наблюдалось. Видать, кто вырубил Володю, тот его оружие и забрал, попытался пристрелить меня, но не попал. Мазила!

Взгляд влево. Взгляд вправо. Никого. Стрельба всё усиливается, и заметно потянуло дымком. Рядом появились Лихой и Арсен, и в их сопровождении, взвалив тело пограничника на плечи, я отволок его к покидающему село обозу и закинул Володю в крайнюю телегу.

Спустя пару минут, под прикрытием сицилийцев Джузеппе Патти, обоз покинул Берёзовку. На село опускалась тьма, и начинался настоящий ночной бой. Против отряда больше трёхсот местных жителей, а нас, тех, кто не успел попробовать местной отравы, оказавшейся сильнодействующим снотворным зельем, всего шестьдесят человек. Один к пяти. Расклад неплохой.

Глава 18. Липецкая область. Берёзовка. 7.07.2065

Сказать нечего, все мы, идущие в караване люди, чуть было не погибли. Однако благодаря разумному псу Лихому мы всё же выкрутились из поганой ситуации с минимальными потерями. Могли бы все в Берёзовке полечь, а потеряли в общей сложности девятнадцать человек убитыми, и многочисленные раненые вышли из строя. Из них на мой отряд пришлось пятеро погибших, а остальные — это трое воронежских пограничников, маскирующихся под купцов, возницы, слуги монахов и отец Питирим. Кроме того, были пропавшие без вести, два человека. Один — отец Серапион, будущий крестоносец и победитель всего мирового зла, а другой — молодой боец Фомка‑снайпер, тот самый парень, которого нам отдали в деревушке за Козельском, как возмещение за убитого турка.

К утру все те, кто был опоен сонным зельем, более или менее пришли в себя. Люди подтягивались из полей, где под охраной сицилийцев Патти находились повозки, в практически выжженную дотла Берёзовку. Воины не пожалели никого. Из домов вёлся постоянный огонь, сдаваться берёзовцы не желали и, подчиняясь командам своих вожаков, держались до последнего. Раз так, то получай в окно гранату, а если жалко такого ценного припаса, то под стену дома подтаскивалась солома и подпускался «петух».

Мы настолько разошлись и такова была горячка боя, что за малым последнее уцелевшее в деревне здание, общинный дом, не сожгли. Однако вовремя опомнились, пришли в себя и остановились. Дождались рассвета и решили, что нам всё же необходимо взять пленных. Слишком много к местным жителям имеется вопросов. Почему они напали на нас? Что это: простая человеческая корысть или диверсионная акция? Где наш молодой снайпер и Серапион? Что крестьяне подмешивали в питьё и не скажется ли это на здоровье людей, проспавших всю ночь в обозе?

В общем, вопросов было много, и перед тем, как приступить к ликвидации последнего очага сопротивления в Берёзовке, общинного дома, командиры подразделений, очнувшийся Володя Липатов и отец Герман — последние, словно браты‑акробаты, с перевязанными головами — собрались на совет. Вокруг чад и дым, гарь, копоть и тошнотворные запахи палёной человеческой плоти. Многие дома ещё горят, но мы встали с подветренной стороны, и всё это нам не мешало.

Первым тяжкое молчание прерываю я, смотрю на Володю и спрашиваю:

— Что же ты, погранец, такой подставы не заметил?

— Не знаю, — сквозь зубы выталкивает Липатов. — Не понимаю, как я мог опростоволоситься. Из‑за меня братки погибли, и такого я себе вовек не прощу.

— Ладно, не казнись. Твои камрады тоже не мальчики‑побегайчики, а такие же профессионалы, как и ты, и тоже беды не почуяли и на гостеприимство повелись. — Оглядев окружавших меня людей, я спросил: — Что дальше делать будем?

— Надо попробовать договориться, — пробухтел Герман. — Думаю, Серапион у них, или они знают, где он. Пообещаем крестьянам пропуск в леса, если они парней отдадут, а когда своё получим, догоним их и всех перебьём.

— Нет, — покачал головой пограничник, — пленные не в общинном доме. Это точно. Я следы смотрел, двух человек в лес волокли, так что придётся ближайшие окрестности прочёсывать. А что касается местных жителей, то надо их всех спалить. Нечего таких сволочей жалеть!

Мои офицеры молчали. Видимо, полностью полагались на меня и были готовы выполнить любой приказ. Обдумав ситуацию, я решил:

— Попробуем договориться. Если не получится, делаем задымление этого осиного гнезда и, как только окопавшиеся в здании стрелки начнут задыхаться, атакуем.

— Зачем так сложно? — спросил священник. — Раз Серапиона внутри нет, значит, можно сразу здание подпалить.

— Отец Герман, общинный дом — это что‑то вроде сельского клуба и детского сада одновременно. Там сейчас больше ста пятидесяти человек, и из них около сотни детей. Скажу как есть: мне их жалко. Конечно, жизнь и здоровье одного своего воина я ценю дороже, чем все жизни местных крестьян, вместе взятых. Но по возможности детей необходимо вытащить. Они нам не враги. Опять же пленники для допроса не помешают.

— А кто на переговоры пойдёт? — спросила Лида и тут же, глядя мне в глаза, добавила: — Учти, ты точно не пойдёшь.

— Хм, — ухмыльнулся я и сам для себя подметил, что боевая подруга начинает вести себя как самая настоящая жена. — Пойдёт тот, кто с Господом общается и про человеколюбие много говорил. Отец Герман, вы не против на время стать парламентёром?

Пухлый священник, который в ночном бою так лихо воевал, что из трофейного АКС накрошил с десяток несостоявшихся разбойников, был спокоен и согласно кивнул:

— Хорошо.

— Отлично. — Повернувшись к лейтенантам, я скомандовал: — Воинам занять исходные позиции для атаки здания! Приготовить материал для дымовых костров! Операцию начинаем через десять минут!

Общинный дом, длинное приземистое одноэтажное здание с многочисленными окнами, находилось на самой окраине Берёзовки со стороны реки. Рядом фруктовый сад, детская площадка и неплохой цветник. Прекрасное место для воспитания будущего поколения.

Воины готовятся к штурму, и, глядя на движение вокруг, я осознавал, что судьба местных детей, кроме меня, никого особо не заботит. Мелькнула мысль: не становлюсь ли я слишком сентиментальным? Вроде бы нет, всё как обычно, а то, что пытаюсь сохранить жизнь ни в чём не повинных детей, так это от воспитания, полученного в раннем детстве. В самом деле, людей на Земле не так уж и много осталось, дикари не в счёт, и уничтожать молодую поросль, которая не виновата в том, что их родители сволочи, как‑то мелко и глупо. Жестокость нужна ради скорейшего достижения какой‑либо конкретной цели, а убийство без необходимости — это не моё.

Ладно, прочь лишние думы. Для атаки всё готово, собран хворост и сырая солома, которые кучами навалены в районе сада. Ветерок с реки, и если горючий материал поджечь, то весь дым устремится прямо на здание, в котором большая часть окон выбита взрывами гранат и пулями.

— Отец Герман, — обратился я к священнику, — пора!

Тульский крестоносец оправил свою порванную чёрную рясу, размашисто перекрестился, одними губами неслышно прошептал какую‑то короткую молитву, взял у наших воинов белое полотенце и твёрдым широким шагом направился к зданию. В него не стреляли, но, когда до входа оставалось метров десять, изнутри раздался громкий окрик:

— Стой! Дальше ни шагу!

Священник послушно остановился и так же громко произнёс:

— Я парламентёр, не стреляйте!

— И чего ты хочешь? — спросили его из общинного дома.

— У вас в плену два наших человека. Отдайте их нам или подскажите, где они находятся, и вас выпустят из поселения.

— Нет!

— Но почему?

— Ты всё врёшь, и мы это знаем.

— Я могу поклясться на кресте, что говорю правду.

— Нет! Мы все умрем, и пропадите вы все пропадом!

— С вами дети… — начал было Герман, но в это время из ближайшего окна показался ствол автомата, и, недолго думая, священник зигзагами быстро метнулся назад.

Сделал он это очень вовремя, поскольку автоматчик выпустил ему вслед несколько длинных очередей, но, к счастью для крестоносца, не попал, хотя, как позже выяснилось, несколько пуль прошили длинный подол рясы всего в сантиметре от бедра священника.

Повернувшись в сторону воинов, затаившихся в саду, я взмахнул рукой и выкрикнул:

— Поджигай!

Политые растительным маслом кучи соломы и прочего горючего материала вспыхнули моментально. Свежий речной ветерок подхватил тяжёлые серые клубы дыма и поволок их на здание. Прошло всего две‑три минуты, и оно скрылось из вида. И только грязная дымная пелена на месте общинного дома да еле заметные контуры углов этого здания — вот всё, что можно разглядеть.

«Пожалуй, с осаждённых хватит», — решил я. Снова взмахнул рукой и дал следующую команду:

— Гаси огонь!

На костры опрокидываются стоящие в саду для поливки саженцев бочки с водой. Последние клочки дыма улетают в направлении Берёзовки, и пришла пора начинать штурм. Бойцы стягиваются в тройки. Они готовы к бою, и, как только дымное облако немного отступает от последнего опорного пункта берёзовцев, я беру в руки автомат и указываю стволом в сторону здания:

— Вперёд!

Быстро приблизившись к объекту, прикрывая друг друга, воины выбивают хлипкие двери и вламываются внутрь. Вместе со мной следуют Арсен и Володя Липатов, разумного пса Лихого рядом нет, он в лесу, ищет Серапиона и Фомку‑снайпера. По всему зданию, внутри которого всё ещё стоит дым, идёт возня, слышны крики, кашель, детский плач и характерные звуки борьбы.

Воронежский пограничник, держа на изготовку одолженный ему АК‑74, вырывается вперёд. Всю ночь с ранением он валялся в обозе, основной бой пропустил, и сейчас Липатов имеет огромное желание поквитаться с убийцами своих товарищей. Мы с Арсеном прикрываем Володю, в бой не вмешиваемся и только наблюдаем за его работой.

Из узкого тупика, может подсобного помещения, появляется первый местный житель, как и все мужики в Берёзовке, крупный и упитанный работяга, в руке которого пистолет Макарова. Липатов с ним церемониться не собирается и бросается вперёд. Всей массой своего крупного тела он отталкивает его обратно в тупик, и, пока крестьянин порывается снова выбраться из него, как на тренировке, насмерть, бьёт его прикладом в голову.

Следом из тупичка появляется несколько полноватая женщина лет тридцати, вылитая матрёшка, только грязненькая и с автоматом АКМ в руке. Я думал, что пограничник её скрутит, но тот только злорадно и мстительно выдохнул что‑то вроде «Стерва!» и от бедра выстрелил ей в живот. Суровый парень. Хотя, как позже выяснилось, именно эта баба вырубила его ударом тяпки по голове, и АКМ в её руках принадлежал Липатову.

— Мечник, — ко мне подскочил Серый, — всё чисто! Здание за нами, а кто оказал сопротивление, уничтожены.

— Пленных и детей выводите в сад. Оружие собрать, здание проверить на предмет потайных схронов и лазов!

— Понял!

Спустя десять минут я находился в саду общинного дома, где Володя пытал четверых захваченных местных мужиков. Работал воронежский пограничник быстро и жёстко, и берёзовцев колол так, как привык это делать в полевых условиях. Этот кровавый процесс описывать не стану, скажу только, что результаты были получены после первых же физических воздействий на пленников. Информация полилась из крестьян потоком, только успевай слушать и делать выводы.

Выяснилось, что деревня Берёзовка была основана мародёрами и разбойниками, пришедшими в эти места из Москвы тридцать три года назад. С собой бродяги имели некоторое количество продуктов, немного оружия без боеприпасов и женщин. В общем‑то ситуация самая обычная. Бандиты устали бродить по земле. Под властью набиравшего силу Ивана Степанова жить не захотели, а потому мигрировали в глухие места, пришли сюда и решили зажить тихой мирной жизнью. Обосновались и первым делом перебили всех прятавшихся по окрестным лесам немногочисленных жителей. Затем наступила пора созидания и честного крестьянского труда. Они работали в поле, ловили рыбу, охотились и завели большие стада крупного рогатого скота. И так они жили не тужили, пока к ним в село не зашли наёмники, которые стали бесчинствовать, грабить и насиловать женщин. Крестьяне, они же бывшие разбойники, вспомнили своё ремесло. Тёмной ночью берёзовцы вырезали солдат удачи без всякой жалости, разжились оружием и, собрав сход, решили, что необходимо убивать всех, кто придёт к ним в деревню.

С тех пор, а прошло с этого схода двадцать лет, и начался новый этап в жизни Берёзовки. Основной торговый путь шёл от Ельца на Грязи и Тамбов, а они находились в стороне, так что навещали их редко, да и то в основном заблудившиеся обозы и отряды вольных людей. Своим радушием, хлебосольством и гостеприимством жители разбойничьей деревни усыпляли бдительность путешественников, опаивали их сонным зельем и убивали. Со временем из защитной реакции это стало образом жизни и постоянным приработком, приносящим справному сельскому хозяйству дополнительный доход.

И вот в село зашли воронежские купцы, но сразу их не убили. Как выяснилось, один из пограничников много болтал и рассказал крестьянам о цели своего путешествия. Берёзовцы подумали и решили, что золото из обоза и краска с мелом — вещи хорошие, но оружие и боеприпасы ещё лучше. Поэтому караван отпустили и сделали всё возможное, чтобы на обратном пути купцы сделали небольшой крюк и на ночь снова остановились именно в Берёзовке.

Такой вот получается невесёлый расклад, при котором нас заметили ещё за двенадцать километров от села и стали готовиться к встрече. Сонное зелье из трав, которое в селе умела делать любая девчонка, работало безотказно, через двадцать минут после употребления восемь часов спокойного беспробудного сна клиенту были гарантированны. Но отлаженная, проверенная годами схема дала сбой, и теперь можно видеть, что из всего этого получилось. Население Берёзовки уменьшилось на три четверти, а сама справная деревня сгорела, и только общинный дом, несколько амбаров да подвалы ещё стоят. Отец Герман бросил фразу: «Аз возмездие воздам!», может, он и прав, и нас привела в это поселение судьба или суровый рок.

Допрос продолжался. Володя хотел узнать, что случилось с Серапионом и Фомкой. Однако пленники только лупали глазами и заявляли, что парней в самом начале боя за село уволокли в лесные схроны братья Молины, местные вожаки, которые отвечали за сокрытие всей полученной от разбоя добычи. Где находятся тайники братьев, крестьяне не знали. Врут они или нет, непонятно, но больше ничего полезного, несмотря на все методы физического воздействия, применяемые Липатовым, из них выжать не удалось.

Окончательная зачистка Берёзовки и допросы пленников продолжались до одиннадцати часов дня. Всех местных жителей, а таких в итоге набралось около двухсот человек, согнали в один из амбаров. Начали решать их судьбу, но появился Лихой. Пёс нашёл место, где прятались братья Молины со своими близкими друзьями и родственниками. А самое главное, он сообщил, что молодой священник и наш снайпер живы, сильно избиты и связаны, но в сознании.

Мы собрались быстро, три десятка воинов, Крепыш и отец Герман. Вооружились полегче, попрыгали — и вперёд, бегом по лесу. Семь километров по тропинкам отмахали и не заметили. Обошли два десятка капканов и одну волчью яму и с ходу вломились в поросший осинами и берёзами глубокий сырой овраг. Здесь нас не ждали, но остерегались, костров нет, кругом стоят шалашики, а человек двадцать вооружённых берёзовцев, преимущественно мужиков, стоят в центре.

Братья Молины, три широкоплечих детины под два метра каждый, и их товарищи в это время думали, что же им, собственно, делать дальше, после того, как была потеряна деревня. И они выбрали самый лучший вариант: пленников прибить и, подобно отцам и дедам, искать место под новое поселение. Только с этим определились, а тут и мы.

Разбойники заметили нас поздно, попробовали оказать сопротивление, но куда там! Каждый из наших бойцов знал, что необходимо делать: держись своей тройки и сбивай наземь каждую сволочь, которая только попробует рыпнуться. Удары прикладами и ногами быстро лишили противников всякой воли к борьбе, и, теряя зубы, последние оставшиеся на свободе берёзовцы с криками, воем, плачем и мольбами уткнулись мордами в траву.

Наш снайпер Фомка и Серапион были освобождены. Удостоверившись, что с ними всё в порядке, я решил заняться тем, ради чего и бегал по лесу. Настал черёд переговорить с деревенскими вожаками, которые бросили свою деревню и скрылись в лесах. Меня не интересовали подробности их жизни и быта, и, что они за люди, я уже понимал очень хорошо. Вопрос, который я хотел им задать, был только один, и, когда ко мне подтянули старшего из братьев, я его озвучил:

— Где то, что вы награбили?

— Нашальник, — сплюнув в сторону кровавую слюну и зуб, произнёс здоровяк, — ничего нет. Простите нас. Бес попутал, случайно вас опоить решили. Мамой клянусь, что не желали вашей смерти, а только от нужды великой на разбой решились. Нет у нас ничего.

— От нужды, говоришь… — Мне вспомнились сельские пасеки, засеянные поля, стада и рыбная ловля. И такая меня злость на эту гниду взяла, что я кивнул в сторону и бросил: — Арсен, разберись!

Шорох вынимаемого меча, свист стали и предсмертный хрип. Первый труп в овраге, и я, как можно злей посмотрев на хмурых побитых берёзовцев, исподлобья наблюдавших за мной, спросил:

— Кто следующий?!

Следующим оказался средний Молин, который после скорой гибели старшего брата не ломался, а прямиком повёл нас в соседний овраг, где в глине была вырыта и оборудована по всем правилам инженерного искусства просторная пещера, набитая самым разным барахлом. Насколько я понял, берёзовцы сбывали добычу в городке Грязи. Один раз в два года они собирали зимний санный обоз и ехали в этот анклав. То, что досталось нам, было добычей за полтора года, и чего в этой пещере только не было! Одного только огнестрельного оружия под сотню стволов, а помимо него килограммов четыреста выплавленного из снарядов тротила и куча колюще‑режущих предметов: мечи, сабли, неплохие арбалеты и много кинжалов. Ценных металлов, к сожалению, не было, как сказал Молин, золото и серебро хранились в деревне, и теперь они наверняка расплавились и жидкой лужицей остывают под развалинами его дома. Имелись ткани и одежда, обувь и рюкзаки, большие куски брезента и спиртные напитки. В довесок — некоторое количество сухих круп, пара автомобильных аккумуляторов, электродвигатели, инструменты, запчасти от автомобилей и много других вещей, которые оказались в этом месте после смерти своих последних владельцев.

Такого мы увидеть не ожидали. Крепыш присвистнул:

— Вот это мы удачно зашли! Прямо пещера Али‑Бабы.

— Ага, — подтвердил я, схватил за грудки Молина, прижал его к обшитой деревянными досками стене пещеры и прошипел: — Слышь, хмырь, скольких же вы людей за последние восемнадцать месяцев загубили?

Средний из братьев Молиных заметно перетрусил. Он побледнел, постарался сжаться в комок и дрожащим голосом ответил:

— Два каравана: один из Усмани, второй из Мордова. Оба на Елец шли, а мы их к себе в гости приглашали. Потом небольшой отряд наёмников был и три поисковые группы повольников. А помимо них ещё и одиночки заходили. Всех не упомнишь, но если вы хотите точно знать, то в дальнем углу сундучок, и в нём книга с записями, кто был, что при себе имел и сколько мы за его добро получили.

— И зачем вы эти записи вели?

— Чтобы перед общиной отчитываться, дабы никто не думал, что мы что‑то утаили и для своего личного пользования прибрали.

— Скотина!

Отшвырнув сельского вожака к выходу, где его подхватили под руки воины, я вновь посмотрел на добычу берёзовцев, которая теперь, по праву победителя, принадлежит нам. Бросать вещи и оружие, понятно, нельзя. Однако это дополнительная головная боль, ведь надо провести инвентаризацию, добыть повозки и лошадей, которые у местных жителей наверняка имеются, а после дотянуть хотя бы самое ценное в один из анклавов, где это всё можно сбыть. Не было печали, вот тебе забота. А помимо этого необходимо определиться с судьбой уцелевших после боя жителей, которые ожидают решения своей участи, сидя под замком в деревенском амбаре и на дне соседнего оврага.

Вспомнились слова генерал‑майора Ерёменко, когда он давал мне инструкции на поход от Питера до Ростова: «Пройдёшь тихо и незаметно. В неприятности не встревай, а только посмотри, что и где творится. Ни во что не вмешивайся, и всё будет нормально».

Невольно усмехнувшись, я сам себе сказал:

— Вот тебе, Саня, и тихо, и незаметно, и всё будет нормально.

— Что говоришь? — спросил меня Крепыш, в этот момент развернувший большой брезент, в котором лежало несколько стволов огнестрельного оружия.

— Говорю, что надо выставить здесь караул и в деревню возвращаться. Будем думать, что дальше делать.

— А‑а‑а, понятно, — протянул лейтенант, запахнул брезент, и мы двинулись из рукотворной пещеры.

Глава 19. Воронеж. 19.07.2065

Два великих писателя прошлого века Ильф и Петров некогда писали: «В половине двенадцатого с северо‑запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошёл молодой человек лет двадцати восьми». Перефразируя их строки, про меня можно сказать следующее: «В половине одиннадцатого с северо‑востока, со стороны деревни Чертовицы, во главе небольшого каравана с добычей в Воронеж въехал молодой человек двадцати пяти лет».

Это был я собственной персоной, капитан ОДР при ГБ Кубанской Конфедерации Александр Мечников. После всех наших приключений, оставив Володю Липатова и его караван с оружием в Чертовицах, где находилась одна из военных баз Воронежской республики, мой отряд наконец‑то добрался к городу, от которого до границ родного государства, можно сказать, рукой подать. Осталось всего ничего, пересечь большую часть Воронежской области, северные районы Донского царства — и мы дома. Ура! Ура! Ура!

От самых радужных добрых мыслей на моём лице гуляла лёгкая улыбка, и настроение, так же как и погода, было наилучшим. Однако его умудрился испортить отец Герман, который двигался бок о бок со мной, погонял своего невысокого саврасого жеребчика и с любопытством рассматривал незаселённые городские окраины. Скорее всего, увиденное его не заинтересовало, подобное на своем веку он видел неоднократно, и, пристроившись рядом, священник вновь поднял тему нашего спора недельной давности:

— Нет, капитан. Всё же вы изрядно сглупили, оставив жителям Берёзовки жизнь.

— Опять вы за своё, отец Герман!

Спорить с православным священником‑крестоносцем желания не было никакого, однако Герман не унимался:

— Если оно так и есть, то я говорю по факту: мужиков постреляли, всё верно. За разбой на дороге и лживое гостеприимство наказание всегда одно. А вот баб и подростков с мелюзгой пожалели — это есть слабость. Дети вырастут, и молодые берёзовцы вспомнят, кто их отцов под корень вырубил. Рано или поздно они вам отомстят, я эту подлую породу хорошо знаю.

— Вырастут, и ладно. У меня враги и покруче имеются, чем потомки разбойников с большой дороги. Ни я, ни мои воины особо никого и никогда не боялись и впредь бояться не будут. Тем более что на переправе через Дон елецкие воины теперь знают о том, что происходило в окрестностях Берёзовки, мы их предупредили. И если командир у них не тупица, а он мне таковым не показался, то быстро поймёт, что богатую деревеньку, в которой не осталось мужиков, можно под себя забрать. Дальше всё просто: подростков в поля, баб в койку и на хозяйство, и берёзовская община, в том виде, в каком мы её застали, уже не возродится.

— Как знаете… — Отец Герман снова посмотрел на окружающий нас невесёлый пейзаж из обветшавших домов и развалин и спросил: — Что скажете, капитан? Как вам город?

— Самый обычный.

— А правительство местное?

— Пока не знаю. Посмотрю, как люди живут и государственная система работает, тогда и скажу. Сами‑то что думаете?

— Я лицо духовное и надеюсь только на Господа Бога нашего и милость Его. — Священник вновь начал изображать из себя недалёкого умом простака. — Не мне, священнику, делать выводы о светской власти.

— Конспиратор хренов, — пробурчал я, ударил ногами по бокам своего жеребчика и в сопровождении телохранителей вырвался вперёд.

В том, что отец Герман наверняка профессиональный диверсант и шпион, я был уверен на все сто процентов. Его простецкая внешность обманчива, и с ним ухо надо держать востро, а иначе в одно прекрасное утро можно оказаться в кандалах или вообще не проснуться. Кто его знает, что у этих крестоносцев в голове творится? Фанатики же. Впрочем, вскоре пути‑до рож ки нашего отряда и священников‑крестоносцев разойдутся. Они останутся в городе, а мы продолжим своё путешествие.

Итак, мы в Воронеже. Надо признать, это не самое лучшее место, какое встречалось мне за годы походов и странствий по разрушенному и опустошённому миру, но и не самое плохое. Перед чумой этот город был крупным индустриальным центром с большим количеством предприятий и заводов, которые производили самолёты, вагоны, оборудование, металлоконструкции, шины, керамику, стекло, химию, алюминиевые изделия и экскаваторы. За всё надо платить, и за индустриализацию Воронеж платил загрязнением воздуха, земли и воды. В дополнение к плохой экологической обстановке был ещё один нехороший фактор: сползание почвы Окско‑Донской равнины и, как следствие, микросейсмическая активность, превышающая норму в несколько раз.

Пришла чума, город вымер, а когда люди стали в него возвращаться, то разливы нефти, выбросы химических соединений, пожары и огромные стаи отожравшихся на мертвечине одичавших собак сделали его практически непригодным для жизни. Но люди не сдавались, постарались привести в порядок хоть что‑то и имели в этом деле некоторый успех. Они перебили собак, очистили пару городских районов от развалин и были готовы запустить пару заводов. Однако по ресурсам Воронежская область далеко не самый богатый регион Российской Федерации, да и с электричеством им не повезло, и в итоге сохранившиеся станки и оборудование стояли мёртвым грузом и ржавели.

Кроме того, власть в анклаве принадлежит не диктатору и не феодалу, а выборному демократическому правительству из трёх человек, Триумвирату, так сказать. Поэтому анклав мог существовать и выживать, но практически не развивался. Как показала история, демократический строй не в состоянии заставить людей совершить сверхусилие для достижения какой‑либо великой цели. И если бы не постоянные угрозы в лице бандитских группировок, бродивших по области, Донского царства, на начальном этапе своего становления, агрессивного государства и сектантов, наступающих с юго‑западного направления, Воронежская республика давно бы уже развалилась, а её граждане разошлись из города в другие поселения. Пока же сложившаяся сорок лет назад шаткая государственная система хоть и со скрипом, но работала.

Во главе Триумвирата стоит Президент, который решает общие вопросы и координирует работу всех структур общества. Слева и справа два его товарища. Первый — Министр Промышленности и Сельского хозяйства, отвечающий за всё немногочисленное производство, ресурсы и продовольствие. Второй — Министр Обороны, командующий ополчением, милицией и регулярными соединениями пограничной стражи. Более никого, трёх человек, избираемых каждые четыре года, хватает с избытком.

Теперь что касается населения. Если считать только Воронеж с пригородными посёлками, то получается, что в анклаве около пятидесяти тысяч человек. Но помимо этого власть Республики, зачастую номинально, признают треть поселений в области, а это ещё двести тысяч граждан. В общем‑то для суровых реалий сегодняшнего дня такое количество граждан — это весьма серьёзно.

За такими размышлениями и обзором города время пути пролетело совершенно незаметно. Караван и отряд прибыли в Гостиный двор, некогда центральный железнодорожный вокзал. Площадь, как водится, используется для стоянки телег и повозок, а гости города, в данном случае мы и священники из Тулы, располагаемся в переделанном под гостиницу здании вокзале. Не сказать, что здесь уютно, но имеются отдельные комнаты, включаемое по часам электричество, спальные места, хоть и потрёпанное, но чистое постельное бельё и горячая вода. Нормально.

На то, чтобы привести себя в порядок, мне понадобилось полчаса. После этого я собирался пройтись по городу, посмотреть на местный рынок и свести знакомство с городскими купцами, которым я по оптовой цене мог бы сбыть добычу из Берёзовки. Однако это всё пришлось отложить, и причина для этого была очень хорошая. Меня навестили наши старые знакомцы — дипломаты ККФ в Воронежской республике майор Андрей Татаринцев и капитан Максим Миронов, которых я знал как офицеров дипмиссии при дворе Донского царя Ивана Седьмого. С тех пор немало воды утекло, но дипломаты совсем не изменились. Они по‑прежнему вместе, работают в паре. Два широкоплечих крепких мужика с мощной челюстью, кадровые офицеры, которые всегда настороже, готовы к бою.

Первым делом конечно же расспросы о дороге и жизни и краткие воспоминания о прошлых делах и первом нашем походе в Дебальцево. На это ушло около пятнадцати минут, и вскоре, расположившись втроём в комнате, где я остановился на постой, под горячий свежезаваренный чай, раскинув на столе карту Воронежской области, мы перешли к делам сегодняшним.

— Как вы сюда добирались, мужчины? — спросил я наших дипломатов.

— Пешком, — нахмурился Татаринцев.

— А что так? — удивился я. — Ведь есть путь по Дону, которым ещё лет восемь назад купцы из Ростова пользовались, да и самолёт могли бы до Воронежа сгонять.

— Река на замке. Сектанты вдоль берегов сидят и расстреливают всё, что по ней идёт. Наши промышленники сейчас бронекатера и канонерские лодки строят, но в боевой поход они выйдут ещё не скоро. Дай боги, к осени только первый монитор к Воронежу попробует прорваться. А насчёт самолётов, то с этим тоже не всё так гладко и красиво, как может издалека показаться. Они есть, и помимо АН‑2 в Ейске новые типы самолётов начали выпускать. В газетах писали, что они почти точные копии пассажирского ЛИ‑2 и бомбардировщика СБ. Вот только падают слишком часто, и, честное слово, по земле ходить спокойней и надёжней.

— Понятно. А здесь, в Воронеже, чем заниматься будете? Ведь вы не вдвоём прибыли, насколько я понимаю?

— Конечно не вдвоём. — Майор усмехнулся. — Нас здесь сорок человек. Основная задача, помимо общих дипломатических функций и разведки, работа с местными войсками, милицией и ополченцами.

— Военные советники, что ли?

— Они самые.

— И как вам местные вояки? Сдержат Внуков Зари?

На этот вопрос ответил Миронов, который поморщился, как от резкой зубной боли, и сказал:

— Если сектанты всерьёз надавят, то нет, не сдержат. Пограничники — самый боеспособный элемент и местность по области хорошо знают, но их мало. Они взводами раскиданы по всем анклавам, и даже если их в кулак собрать, то это максимум двести пятьдесят человек будет. За ними, следующими по боеспособности, стоят милиционные части, где в общей численности сотен пять бойцов наберётся. Однако оружия у них нет, боеприпасов нет, а холодное оружие они не освоили. Что же касается ополчения, так это полный атас. Мужички живут и знать ни про какую войну ничего не хотят. Считают, что всё обойдётся, а на самый крайний случай они с семьями всегда смогут в лесах отсидеться.

— А правительство местное куда смотрит?

— Оно смотрит на север, куда в случае серьёзной опасности сбежать сможет. И единственный, на кого можно положиться, — это Качалин.

— Кто такой?

— Министр Обороны и Внутренних Дел в одном лице. Физически слабый человек, возраст преклонный и болеет много, но стерженёк внутри имеется, и такой сдаваться не станет.

— Хоть это хорошо. — Сделав глоток чая, я посмотрел в пыльное окно, где на площади перед вокзалом наши воины чистили лошадей, и, вновь повернувшись к дипломатам, продолжил задавать интересующие меня вопросы: — Пока с Дона к Воронежу шли, сектантов много встретили?

— Нашим путём хочешь домой вернуться? — переспросил Татаринцев.

— Да, тороплюсь, а то запарился на чужбине.

— Сектантов ходит много, и за ними вся территория от Павловска до Миллерова. Считай, почти сто пятьдесят километров по прямой. Что удивительно, мы прошли спокойно. Два раза мы крупные отряды сатанистов встречали, по три‑четыре сотни бойцов, но они куда‑то на северо‑восток пёрли. При желании могли бы всех нас в блин раскатать и в лесах положить, но почему‑то пропускали и преследовать не пытались.

— Действительно, странно.

— Очень.

— А что Триумвират говорит?

— Видимо, что‑то знают, но отмалчиваются. Мы попытались навести справки, однако результат нулевой.

— Ладно, разберёмся. Что со связью?

— С Краснодаром через мощные ретрансляторы в Шахтах и Ростове каждый день в 20.00 общаемся. О том, что ты уже на подходе, ещё вчера сообщили, так что вечером добро пожаловать к нам в гости, сможешь со своим начальством пообщаться и ЦУ получить, а потом посидим, выпьем и былое вспомним.

— Договорились, только адрес скажите.

— Мы на соседней улице остановились, а дорогу к нам тебе любой патрульный укажет.

— Обязательно буду.

На этом разговор сам собой притух, у Татаринцева и Миронова было много дел, и они нас покинули. Дипломаты ушли, а я отправился посмотреть, как устроились воины и где лейтенанты выставили караулы. Удостоверившись, что всё в порядке, настроение личного состава бодрое, я вернулся в комнату и занялся тем, до чего в дороге никак руки не доходили.

От покойных братьев Молиных мне достался «сундучок со сказками», как я его сам для себя определил, а если конкретно, то вся их поганая бухгалтерия, где берёзовцы отмечали каждую свою жертву и добычу, которую с неё сняли. Презабавное чтиво. Мерзкое, конечно, но информативное, хотя занимало меня вовсе не описание злодеяний, а самые разные документы, добытые с мертвецов. Бережливые разбойники не сжигали их, а хранили вместе со своей амбарной ведомостью. В основном здесь были рекомендательные письма от одних деловых людей к другим и торговая переписка, но помимо этого имелось кое‑что и посерьёзней. Например, мандат на имя товарища Кривошеина, датированный ноябрем 2062 года:

«Мандат

Член Совета Народных Комиссаров Гомельской Советской Социалистической Республики, народный комиссар Павел Анатольевич Кривошеин назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем всего повстанческого движения на территории Липецкой области Союза Советских Социалистических Республик.

Кривошеин П.А. облечён чрезвычайными правами. Всем местным и областным подпольным ячейкам, командирам повстанческих отрядов, комиссарам и сочувствующим гражданам, ратующим за возрождение Великой России в границах 1985 года, предписывается неукоснительно исполнять распоряжения товарища Кривошеина.

Генеральный секретарь

Совета Народных Комиссаров ГССР

Тарасюк В.Н.»

Про Гомельские Советы я кое‑что слышал, но питаться слухами — это одно, а держать в руках явственное подтверждение тому, что такое государственное образование существует, совершенно другое.

Помимо этого мандата была переписка двух повольников, Вадика Туманова и Валеры Иноземцева. В своих письмах два авторитетных человека, один из Ельца, другой из Усмани, рассуждали о том, как бы им совершить поход в сторону Урала. При этом они приводили много полезных сведений о том, что же их ожидает в пути, и из этой переписки становилось понятно, что связь с Уралом кто‑то поддерживает, а разведка Всероссийского диктатора Степанова не так давно ходила походом до самого Екатеринбурга. К несчастью для Туманова и Иноземцева, они со своими небольшими группами повольников сошлись на встречу в Берёзовке, и там их всех прибили, а переписка, которая не была уничтожена, досталась мне.

С бумагами я провозился часов до шести вечера. Может, и дальше бы в них копался, но появился Володя Липатов, который уже успел сдать свой обоз, побывать у себя дома, получить от своего начальника Качалина разнос, а затем благодарность и новую задачу.

Пограничник в мою комнату почти вбежал, схватил стоящий у двери чайник с тёплой водой, порывисто выхлебал половину, обтёр рукавом губы и, серьёзно посмотрев на меня, выдохнул:

— Саня, ты меня уважаешь?

Что на это можно было ответить? Только одно:

— Конечно. А в чём суть такого вопроса?

— Продай оружие, которое в Берёзовке добыл. Мне Качалин мозг выел, что я чуть было обоз не угробил и людей потерял. Теперь требует, чтобы я раньше наших купцов у тебя стволы и прочее полезное имущество выкупил.

— Запросто, но учти, возьму только золото или драгоценные камни. Серебро не котируется, объём большой.

— Само собой.

Спустя полчаса всё было улажено. Счастливый Володя Липатов, став обладателем более чем ста семидесяти единиц огнестрельного оружия и некоторого количества боеприпасов, отправился принимать груз. А я, быстро избавившись от стволов и имущества, которое не мог тянуть с собой на родину, получил десять с половиной килограммов драгоценного металла в юбилейных и коллекционных монетах российской чеканки. Конечно, добычу отдал в полцены, но зато оптом и без всякой волокиты. Переведя выручку на наши конфы, я потёр руки, мысленно посетовал на то, что золотой запас брать ев Молиных так и не был найден под обгоревшими останками их дома, и подумал о том, как же счастливо я заживу, когда доберусь домой. Это будет что‑то, решил я, не жизнь, а малиновый звон.

Впрочем, загадывать — плохая примета, и вскоре, прибыв в ППД нашего дипломатического корпуса на территории Воронежской республики, я в этом убедился.

Добротное двухэтажное здание, обнесённое бетонным забором. Меня и сопровождающих воинов встречают наши земляки, в прошлом все офицеры и сержанты гвардии и госбезопасности. Воины остаются во дворе и обсуждают с нашими «дипломатами» новости из дома, а я прохожу внутрь здания и оказываюсь в радиорубке, где помимо радиста находится ожидающий связи с «большой землёй» Татаринцев.

Мы с майором молча киваем один другому. Время ровно 20.00, и начинается сеанс связи. Первым с Краснодаром общается глава дипломатической миссии, всё же он здесь хозяин, а я в это время тихонечко курю в сторонке и стараюсь никому не мешать. Докурил папироску, посмотрел на озадаченного, хмурого майора, который, ничего не сказав, выскочил из комнаты как ошпаренный и, надев наушники, приготовился выслушать указания моего начальства.

Как ни странно, на связи оказался не глава ОДР при ГБ генерал‑майор Ерёменко, а его брат Денис, в нашей структуре отвечающий за контрразведку и шпионаж. Голос младшего Ерёменко был усталым и глухим.

— Воронеж, на связь!

— На связи, у аппарата Мечник!

— Привет, Саня!

— Здорово, Денис! Где Иваныч?

— Начальник сейчас в пыточных подвалах ГБ.

— Случилось что?

— Нет, всё путём. Он ведёт допрос одного фрукта из сектантов. Очень важная птица, которую позавчера гвардейцы из рейда притянули, и теперь он поёт как соловей, только записывать успевай. Что у тебя?

— Дошёл до Воронежа, несколько человек из отряда выбыло как «двухсотые», но в целом всё неплохо. Побывал в Ленинградской области, на территории Всероссийского диктата, в Калуге и Орле. Имею много важной и интересной информации. Завтра отдыхаю, а послезавтра выхожу в сторону Дона. Думаю, что пройду без особых проблем.

— Не торопись, Мечник. Для тебя есть работа.

После таких слов Дениса Ерёменко мне захотелось выдать в радиоэфир порцию отборного русского мата, но вместо этого, вобрав в себя воздух, я сосчитал до пятнадцати, постарался успокоиться и спросил:

— Денис, у вас совесть есть?

— Имеется, но она где‑то потерялась, и мы её никак найти не можем, — невесело усмехнулся он. — Понимаю, что ты и твои ребята желаете поскорее домой попасть, но есть приказ свыше, и мы его ослушаться не можем. Нужны воины, а в Воронежской области только ты и отряд Татаринцева. Мечник, время поджимает, и сам понимаешь, если бы не обстоятельства, то тебя бы не трогали.

— Что за работа? — До хруста пальцев я сжал чёрный пластик микрофона.

Денис чуть помедлил, глубоко выдохнул, как если бы он сейчас закурил, и сказал:

— Захваченный в плен сатанист рассказал, что Звёздный клан Внуков Зари решил завладеть ядерным оружием. И сейчас более трёх тысяч воинов из разных кланов идут в Борисоглебский район Воронежской области. Задача этих отрядов захватить военный городок Воронеж‑45, в котором до чумы находилась центральная база хранения ядерных боеприпасов, так называемый объект «С». Зимой сектанты провели в тех местах разведку, обнаружили Воронеж‑45 и попытались завладеть боезарядами. Местный анклав, потомки военных и жителей этого городка, нападение отбил, и в этом году Внуки Зари решили, не дожидаясь холодов, надавить на них более серьёзными силами. Мы не знаем, что сохранилось на объекте и каковы силы обороняющихся, но если хотя бы один специальный артиллерийский заряд будет захвачен сатанистами, то они смогут разобраться, как его взорвать, и ты понимаешь, куда они его потянут.

— Понимаю. Какова моя задача?

— Завтра же вместе с тридцатью бойцами Татаринцева ты выдвигаешься в Борисоглебский район, посёлок Грибановский. До Борисоглебска дойдёшь за пять дней. Проведёшь разведку и выйдешь на связь с Шахтами. Доложишь обстановку и в случае, если местным жителям придётся туго, окажешь им поддержку. Продержись неделю, максимум девять дней, не дай сектантам завладеть ядерными боезарядами. Сегодня в ночь вам на помощь выдвинется гвардейский спецназ. Черепанов обещал уложиться в срок и проломиться через все вражеские заслоны.

— А если мне не удастся удержать сатанистов?

Ерёменко‑младший снова помедлил и выдохнул, как приговор:

— Сбросишь точные координаты базы. С Ростовского аэродрома поднимется в воздух вся наша хлипкая авиация и постарается раздолбать Воронеж‑45 к чёртовой бабушке.

— Ясно.

— Удачи тебе, Мечник. Ещё один сеанс связи в семь часов утра, получишь более точные инструкции от самого генерала. Отбой!

Голос моего собеседника пропал, а я стянул с головы наушники, положил их вместе с микрофоном на столик перед собой, помянул по маме всех сектантов и прочую шваль, не желающую спокойно жить, и отправился готовить свой отряд к предстоящим боям. Что про Внуков Зари ни говори, а вояки они хорошие. Просто так их не возьмёшь, а значит, драться придётся всерьёз, с полным напряжением всех сил. Впрочем, как всегда. Кого из наших противников ни вспомни, а каждый был чем‑то силен. Однако победа всегда была за нами.

Глава 20. Воронежская область. Архангельское. 24.07.2065

Отряд торопился на восток. Каждый воин, включая диковатых сицилийцев Джузеппе Патти, понимал, что будет, если Внуки Зари завладеют ядерным оружием. Мы спешили, продвигались по землям Воронежской области настолько быстро, насколько это было возможно.

День первый. По древним автомагистралям прошли от столицы Воронежской республики до Рогачевского анклава. Всё спокойно.

День второй. Перешли на грунтовые дороги. Форсировали несколько речушек и, почти загнав девять лошадей, глубокой ночью добрались к поселению Анна. Здесь прошёл быстрый торг с местным старостой, покупка лошадей и наём проводника. Затем короткий отдых и опять в дорогу.

День третий. Широкая грунтовка сменяется узкими лесными дорогами. Мы миновали пару небольших сёл, форсировали несколько рек и после тяжёлой переправы заночевали в чистом поле.

И вот день четвёртый. Сегодня с утра встали, позавтракали, сели на отдохнувших лошадей и снова тронулись в путь. К полудню достигли Архангельского анклава, последнего поселения на нашем пути, которое подчинялось законам Воронежской республики, и застали здесь полнейший разгром. Поселение, в котором по последней переписи населения, устроенной Триумвиратом пару лет назад, проживало более двух с половиной тысяч человек, было вырезано под корень, да так, что нам не удалось найти ни одного уцелевшего. Работали сатанисты, по трупам и цветным отметкам на стенах домов становилось понятно, что это были Фиолетовые Ромбы, с которыми моему отряду уже доводилось встречаться во время обороны Дебальцева.

Солнечный жаркий полдень, развалины и горы трупов, над которыми вьются большие зелёные мухи. Вот уже пятнадцать минут половина моих бойцов, особо не скрываясь, осторожно продвигается по развалинам посёлка Архангельский. Вторая половина отряда, разумный пёс Лихой и воины Татаринцева, взвод под командованием Миронова, обходят поселение с флангов. Я двигаюсь под самой стеной. Металл автомата немного холодит потные ладони, и, осторожно ступая по битым кирпичам и мусору, устилавшим всё пространство небольших улочек, так же, как и мои воины, я высматриваю врага. Никого. Тишина, только наши осторожные шаги нарушают её. Можно подумать, что мы здесь одни и лишь мёртвые глаза мирных граждан, вчера вечером перебитых в своих домах, наблюдают за нами. Но это не так. Лихой чует врагов, сатанистов не менее сотни, да и мы, люди опытные, подмечаем, что к чему. На соседней улочке ворона взлетела, а чуть дальше камушек из дома вывалился. Внуки Зари здесь, они не ожидали нашего появления и сейчас наверняка оставили арьергард, который прикрывает тылы более крупного подразделения, утром отправившегося из уничтоженного поселения на восток.

Мы прошли треть городка, углубились в него и вот‑вот должны выйти на площадь перед местной управой. Именно там, скорее всего, и состоится бой. С окраинного двухэтажного дома я прикидывал, где бы на месте сектантов сделал засаду, и пришёл к выводу, что площадь — практически идеальный вариант. На ней уцелело три здания из старых времён и есть пара неплохих деревянных сооружений, сильно похожих на наблюдательные вышки. Подходов всего два, по улицам, с севера и с востока, и если противник будет вести обстрел открытого пространства из луков и огнестрелов, которые у него наверняка имеются, то должны нас задавить. Врагам, вероятно, кажется, что отряд пойдёт в ловушку, но это совсем так.

Сработала УКВ‑радиостанция на моей портупее и голосом Лиды доложила:

— Мечник, мы на позициях! Восточный выход из посёлка перекрыт. Начинаем закрепляться на окраине и идём вперёд. В центре будем через двадцать минут. Лихой пробежался по лесу, всё спокойно.

— Принял! — ответил я. — Работайте по плану. Ни одна сволочь уйти не должна.

Прижимаясь к стенам заборов, узкими змейками группы продолжали продвижение вдоль центральной улицы. Воины входили в дома, осматривали их и вновь появлялись на улице. Отряд готов к бою, и чем ближе мы к центру поселения, тем сильнее напряжение. Не торопясь мы подходим к засаде, которую нам организовал противник, и вот остался всего один обшарпанный, битый временем трёхэтажный дом. За ним площадь перед городской управой.

Ко мне подходит Игнач и докладывает:

— Чисто! В тылу никого, основные силы противника отошли, и теперь все оставшиеся сектанты в центре!

— Хорошо! — одобрительно киваю я. — Обходите площадь по кругу. Сейчас Лида и Миронов со своими воинами подойдут, и начнём. ВОГи ещё есть, так что закидаем здания, где упырки закрепились, и атакуем. Начнём с управы, а затем и жилые дома возьмём. Думаю, до вечера управимся.

— Боеприпасов жалко.

— Людей ещё больше жаль.

— А может, ну их, этих тварей, что здесь засели? Пройдём мимо и уже в лесах с ними разделаемся?

— Забыл, кто такие Внуки Зари и как они в лесах дерутся? Если их в тылу оставить, в загривок вцепятся и не отпустят.

Игнач пнул ногой обломок кирпича и хмыкнул:

— Да, пожалуй что и подзабыл.

— Вот то‑то же. Начинаем. Ты со своими парнями влево иди. Серый справа зайдёт, а Крепыш и Патти пока со мной.

Время тянулось очень медленно. Сектанты по‑прежнему ждали нашего появления на площади, а мы поступали по своему разумению и в ловушку не торопились. Всё спокойно, и тишина продолжает давить на психику. В окрестных домах, на вторых и третьих этажах пару раз бликнула оптика. Отлично. Наши снайперы уже на местах. Прикрываясь развалинами и зарослями, отряд скрытно завершает окружение противника.

В этот момент вражеские наблюдатели на крыше местной управы замечают, что группы Лиды Белой и Миронова обходят их позицию с тыла и перекрывают сектантам единственный путь к отступлению. И вражеский командир, кто бы он ни был, сориентировался быстро. Он понял, что раз его окружают, значит, у нас есть что‑то, способное выбить его из здания управы и жилых домов напротив, и решил пойти на прорыв. В принципе для нас это даже лучший вариант, чем штурм. Сектанты начали выбегать из своих укрытий с явным намерением прорваться через восточную улочку, но их встретили настолько плотным огнём, что в первые же минуты боя они потеряли около сорока человек и стали отступать обратно. Однако было поздно, я уже отдал команду на контратаку, и так получилось, что в городскую управу мы вломились одновременно: сатанисты с одного входа, а мы с другого.

Мои воины врываются в здание. Двери выбиваются, занимаются удобные для боя позиции, и в сопровождении Арсена и молодого снайпера Фомки я иду за ними следом. Столкновение с сатанистами происходит неожиданно. Вот только что в полутёмном коридоре перед нами никого — и как‑то резко, из‑за угла появляются сразу три размалёванные морды.

Не думая и действуя исключительно на вбитых в меня рефлексах, я вскидываю автомат и короткой очередью в три патрона валю передового противника, косматого мужика с озверевшим лицом лет тридцати, в руке которого обрез гладкоствольного ружья. Он падает и, уже умирая, делает один‑единственный выстрел. Крупная картечь, наверняка рубленый свинец, с такой мощью бьёт в старый потолок, что из него выпадает несколько кусков старого бетона и штукатурки. К счастью, нас не задевают бетонные куски, с грохотом падают нам под ноги. Двух других сектантов длинной очередью валит Арсен, а Фомка со своей винтовкой зацепился за стену и отреагировать не успел.

Схватка за нами, мы продвигаемся дальше по зданию и выходим в холл на первом этаже управы. С одной стороны десяток сатанистов, отстреливаясь из луков и двух автоматов, держат узкий проход в левое крыло здания, а с другой парни из группы Серого, вперёд не торопятся, чего‑то ждут.

— Серый! — прячась за большим разбитым дубовым столом, выкрикиваю я в пыльное пространство помещения.

— Здесь! — Его голос доносится из комнатки на против.

— Почему остановились?

— Ждём, пока пластуны сектантов снаружи обойдут.

— Не давать противнику опомниться! Пару гранат — и вперёд!

— Понял! — отвечает лейтенант, и спустя пару секунд доносится его крик: — Берегись!

Две гранаты РГД‑5 в пыльном облаке холла просвистывают через простреливаемое пространство и падают среди сектантов. Все зажимают уши и прячутся в укрытиях, но в закрытом помещении взрывы всё равно слышны очень хорошо, а часть осколков проносится над нашими головами. Трясётся пол, сверху снова летит штукатурка и отсыревший бетон. Воины Серого кидаются в проход, прорываются в левое крыло управы, и вскоре здание очищено.

После зачистки и доклада Серого, что всё в порядке, мы вместе с Фомкой поднимаемся на второй этаж. Паренёк пристраивается возле узкого сквозного проёма в стене, не торопясь готовится к стрельбе и, уложив ствол древней винтовки Мосина на кусок арматуры, не оборачиваясь, говорит:

— К стрельбе готов!

Мне давно хотелось посмотреть, как этот молодой охотник из Козельска будет действовать в бою, и, достав из футляра бинокль, я отхожу в глубь комнаты, становлюсь напротив окна и высматриваю для него цель.

— Крыша дома напротив. Стрелок с АКМ, который за печной трубой прячется, видишь его? — спрашиваю парня.

— Да! — отвечает он.

— Работай!

Практически сразу следует одиночный выстрел, и вражеский автоматчик, раскинув руки, летит наземь.

— Второй этаж, левое угловое окно, боец с луком, — замечаю я новую цель для парня. — Вали его!

Ещё один выстрел, лучника отбрасывает от окна, а Фомка поворачивается ко мне и спрашивает:

— Ну как?

— Молодец! Остаёшься на месте и выбиваешь всех, кто не наш.

— Сделаю, командир!

Спустившись, вместе с группами Серого и Игнача я спешу на усиление офицеров Миронова. Пока мы с боем, с лихого наскока брали городскую управу, в жилых домах всё шло не так гладко. Судя по тому, как правильно в них организована оборона, там был командир, который не потерял голову и явно стремится продержаться до темноты, чтобы прорваться в лес. Ворваться в здания на плечах сектантов у наших групп не вышло, и теперь приходилось напрягаться. Крепыш с Патти в помощи не нуждались, бойцы Лиды держали периметр и проверяли подвалы, в которых могли затаиться недобитки, а вот Миронову для штурма сил не хватало.

Наше усиление успевает как раз вовремя. Один из бойцов, связав вместе три гранаты, подбирается к подъезду, из которого ведётся интенсивный огонь. На одной из гранат он выдёргивает чеку и, ловко изогнувшись, кидает всю вязанку внутрь и отскакивает в сторону.

Подрыв! Ударная волна выносит разбитые двери и парочку близких к месту взрыва оконных рам. Затишье, и снова тот же ловкий боец из дипломатической миссии одну за другой отправляет в подъезд ещё две гранаты. Снова взрывы, и после них пришёл черёд штурмовых групп, которые ворвались внутрь.

Проходит пара минут, и поступают доклады:

— Первый этаж за нами!

— Второй наш!

— Третий, проблемы, имею одного раненого, лестница обвалена, наверх пройти не могу!

Взяв рацию в руки, я скомандовал:

— На третий этаж не лезть! Оставить заслон и приготовить материал для костров! Будем выкуривать гадов!

— Понял! — отвечает незнакомый офицер.

Только рация замолчала, как откликнулся Крепыш:

— Второй дом взяли, трое раненых!

— Собирайте трофеи и боеприпасы. Всем отдыхать, а мы пока последних сектантов выжигать будем.

Стрельба затихла. Сатанисты не стреляют, да и нам зазря боезапас изводить смысла нет. Офицеры Максимова отрывают в жилых комнатах паркет и тянут его к лестнице на третий этаж. Туда же летит вся обнаруженная в жилищах местных жителей одежда и домашняя мебель. Пожар будет славный, такой, что ни один вражина не уцелеет.

Проходит несколько минут, и с третьего этажа выкидывают белый флаг, грязную простыню на швабре. Это что‑то новенькое, такого, чтобы Внуки Зари использовали знак перемирия, я до сего момента никогда не видел. Но война идёт не первый год, а мы в родных краях давно не были, значит, многое могло измениться, в том числе и отношение сатанистов к смерти.

— Эй, не стреляйте! — сверху донёсся смутно знакомый мне голос.

— А что хотел? — встав в непростреливаемой сверху зоне и подняв голову, спросил я.

— Говорить хочу. Кто самый главный?

Голос вновь показался мне знакомым, и, переворошив свою память, я вспомнил, где встречался с тем человеком, который сейчас сидел наверху. Это был Ига Косец, военный вождь Фиолетовых Ромбов. Некогда, в Дебальцеве, этот сектант со своими воинами захватил в заложники рабочих местной металлообрабатывающей мастерской, и тогда в обмен на жизни мирных граждан я выпустил его из городка. Теперь же расклады совершенно иные, и в душе я почувствовал моральное удовлетворение от того, что такая сволочь, как Косец, попался в капкан.

— Ига Косец, это ты? — окликнул я вождя Фиолетовых Ромбов.

— Да, так меня зовут. А ты кто?

— Александр Мечников. Помнишь такого?

Некоторое замешательство и ответ:

— Да, я помню тебя, Мечник. Ты родственник Мясника, и ты сорвал нам захват Дебальцева.

— Зачем белый флаг выкинул, Ига? Заложников при тебе нет, а договариваться с тобой неинтересно.

— Хочу в бою погибнуть, а не в огне сгореть. Мой топор против любого холодного оружия. Схватка один на один.

— А смысл, Ига? Мне бойцами рисковать просто так не хочется.

— Информацию о нашем войске дам.

Во время разговора ко мне подтянулись офицеры, и, посмотрев на них, я спросил:

— Что думаете?

За всех ответил Игнач:

— Пусть говорит, мы всё равно ничего не теряем. А желает схватки, так без проблем. У нас Мустафа Рыжий с собой парные клинки постоянно таскает. Разделает этого дикого сатаниста, как барашка, тот и сделать ничего не успеет. Конечно, можно и Арсена выставить, но Мустафа лучше.

Признав слова казака верными, я вновь поднял голову и продолжил общение с Игой:

— Будет тебе схватка. Спускайся!

— Слово дай!

— Клянусь, что, если информация Иги Косца будет для меня важной и интересной, он умрёт с оружием в руках во время честного поединка.

Вскоре Ига Косец, перекинув деревянную сходню с третьего этажа на огромную кучу горючего материала, лежащего в лестничном пролёте, спустился. Бойцы Максимова рванули наверх, думали, может, кто‑то ещё уцелел, но застали там только трупы пятерых рядовых сектантов, покончивших жизнь самоубийством.

Вождь Фиолетовых Ромбов, широкоплечий длиннорукий мужчина с татуировками на обеих щеках, одетый в серые брезентовые штаны и грубую рубаху, с мощным обоюдоострым топором в кожаном чехле за спиной, вышел из дома и сразу же подошёл ко мне и офицерам.

— Где мой противник? — почему‑то глядя в небо, спросил он.

— Посмотри. — Я кивнул на Мустафу, который находился неподалеку и готовил к бою два кривых меча, с которыми он никогда не расставался.

Ига смерил оценивающим взглядом высокого мускулистого парня и, удовлетворённо кивнув, произнёс:

— Хороший боец, жаль только, что вскоре я его убью.

— Посмотрим. А пока расскажи мне о том, куда направляется ваше войско?

Я ожидал, что сектант будет лгать и выкручиваться. Однако он ответил правдиво:

— Наша цель — городок Воронеж‑45 в Борисоглебском районе Воронежской области. Скажу сразу, я не знаю, что там может быть. С нами были люди из Звёздного клана, они руководили действиями всех отрядов и о своих целях нам не говорили. Всё, что мне известно, — это то, что Звёздные хотят добыть оружие невиданной мощи, способное переломить ход всей войны. Это что‑то из прошлой эпохи.

— Сколько воинов в войске?

— По двести пятьдесят бойцов от каждого клана и двести Звёздных. Вместе с нами было три тысячи двести бойцов.

— Какое вооружение?

— От кланов пошли наилучшие воины, и при них самое лучшее оружие. Фиолетовые Ромбы бедные, у нас мало огнестрельного оружия, поэтому вы нас так легко и победили. Да и я виноват, принял вас за местных пограничников, которые ещё не пуганые, а если бы знал, что против моих воинов твой отряд, сразу бы в лес отошёл.

— Не об этом сейчас речь, — оборвал я его и задал следующий вопрос: — Почему против небольшого городка Звёздные отдельное войско кинули? Неужели Круги сами не справились бы? Ведь это их направление.

— Без понятия, хотя могу предположить, что Звёздные опасаются интриганов из клановой верхушки, которые могли бы древнее оружие себе забрать.

— Сколько бойцов в Воронеже‑45?

— Зимой наш разведывательный отряд встретили четыреста воинов, среди которых пятая часть — женщины. Вооружение неплохое, сплошь автоматы и пулемёты, но с бое припасами проблема, было заметно, что их экономили.

— Какие планы у Звёздных?

— Как обычно. Рассыпаться по окрестным лесам. Малыми силами провести разведку боем, показать свою слабость, выманить из укреплений часть сил обороняющихся и разгромить их. Затем допрос пленных, с пристрастием, попытка шантажа и, если она не увенчается успехом, общий штурм.

— А это поселение зачем уничтожили? — Я махнул рукой в сторону ближайшего дома.

— Попалось на пути, вот и решили на всякий случай подчистить. — Вождь прервался, посмотрел на Мустафу, который уже вышел в центр небольшой площадки перед домом, и сказал: — Ещё один вопрос, и на этом всё.

Спрашивать Игу можно было до бесконечности, но я задал вопрос уже чисто из любопытства:

— Скажи, Косец, а зачем ты хочешь в бою погибнуть, почему не совершил ритуальное самоубийство?

— Сам не знаю. Чувствую, что так правильно, вот и всё.

Резко развернувшись, он вытащил топор и решительным шагом направился к своему противнику. Когда расстояние между ними сократилось до трёх метров, Ига остановился, чуть кивнул и приподнял своё оружие на уровень груди.

— Готовы? — находясь в стороне, спросил я бойцов.

— Да! — одновременный ответ от обоих.

— Начали!

Первым в атаку пошёл Ига Косец. С радостной улыбкой военный вождь Фиолетовых Ромбов наступал на нашего воина, а тот, не нанося ни одного ответного удара, собранный и сосредоточенный, прикрываясь своими клинками, только уклонялся от его стремительного смертельного оружия. Так продолжалось не менее минуты. Все мы, бойцы отряда и офицеры, наблюдающие за схваткой, которая при любом исходе будет стоить жизни одному из поединщиков, не понимали, почему же Мустафа медлит и не переходит в контратаку. Но вот наш боец активизировался. Он провёл серию из нескольких ударов по верхнему уровню и, поймав Игу на том, что тот был вынужден защищать свою голову, подобно гадюке, которая жалит неожиданно и внезапно, извернулся, полоснул по его ногам клинками и снова отскочил.

Мустафа хорошо всё сделал, до самой кости рассёк противнику левое бедро, и алая кровь потоком хлынула из вен сектанта. Однако адреналин всё ещё переполнял Игу, и казалось, он не замечает тяжёлой раны. Не обращая внимания на то, что прихрамывает, вождь вновь ринулся в атаку. Видимо, он надеялся на ещё один‑два удара, но воспитанник турецких кочевников встретил его оружие своими клинками, отвёл очередной взмах топора, и сектант на секунду остановился. Мустафа на это и рассчитывал. Красиво и грациозно, как будто это игра, а не бой, он прыгнул на Игу и оказался с его левого бока. Блеск стали. Косой удар сверху вниз. Еле слышный свист клинка, и отрубленные руки Иги Косца, сжимающие топор, падают в пыль.

Вождь по‑прежнему не кричит, а только смотрит на Мустафу. В его глазах боль и немая просьба, и воин, поняв, чего желает его враг, наносит последний завершающий удар. Стремительный выпад вперёд! И изогнутое лезвие вонзается под подбородок человека с татуировками ромбов на щеках. Острая сталь проникает в мозг Иги Косца, и, уже не мучаясь, он валится на своё грозное оружие.

Наш воин стряхивает с клинков кровь, склоняется в лёгком поклоне над телом военного вождя, как это велит делать обычай воспитавшего его племени, и в полной тишине, готовой вот‑вот взорваться приветственными криками, говорит:

— Достойный противник был.

— А‑а‑а! — радуются наши воины, подхватывают Мустафу на руки и несколько раз подкидывают вверх.

Были бы мы сейчас где‑то в спокойном месте, устроили бы по поводу славной победы пиршество и отдохнули бы от всей нашей широкой души, но время поджимает. До темноты ещё три часа, и за эти сто восемьдесят минут надо успеть преодолеть хотя бы десяток километров.

Боеприпасы с трупов сектантов и добыча собраны, лошадей привели в городок и, оставив в Архангельском проводника из Анны, нескольких молодых бойцов, Луку Бастико и шестерых наших раненых, которые все вместе должны завтра отправиться в сторону Воронежа, мы снова начинаем движение. Скоро, наверное уже следующим вечером, отряд достигнет Борисоглебска и Грибановского поселения, а там уже основные силы врага и новый бой.

— По коням! — звучат команды сержантов.

— Дозорная группа вперёд!

— Не спать, воины!

Отряд в сёдлах. Я вспрыгиваю на лошадь, становлюсь в центре походного строя и даю отмашку рукой: «Пошли!»

Глава 21. Воронежская область. Борисоглебский район. 25.07.2065-26.07.2065

Свежий зелёный цвет окрестных лесов радует глаз. Ласковое солнышко висит над головой, а толстый мохнатый шмель невозмутимо перебирается с рукава моей горки на примятую траву. Красотища! Сейчас бы прилечь в рощице на берегу какой‑нибудь тихой речушки, оборудовать стоянку, поставить сеть, а самому поваляться с Лидой в обнимку в укромном тенистом месте. Но это только мечты, которые проскочили в голове светлой полоской и были вытеснены суровой реальностью. Я стою под сенью раскидистого молодого дубка и наблюдаю за тем, что происходит километрах в трёх с половиной от моей позиции. Там, на развалинах нескольких зданий, вблизи небольшого железнодорожного разъезда, обозначенного на моей карте как 667‑й километр, идёт жестокий бой, расклад которого мне понятен. Судя по всему, Внуки Зари всё же смогли выманить часть сил защитников Воронежа‑45 за пределы их укреплений. Сектанты отступали от ракетно‑артиллерийской базы в сторону находящегося между станциями Грибановка и Борисоглебск разъезда, до чумы обслуживавшего объект «С». И когда увлечённые погоней местные воины оторвались от своих основных сил, сатанисты зажали солдат на развалинах и теперь планомерно, не торопясь их уничтожают.

На развалинах двух зданий закрепилось человек двадцать пять, при автоматическом оружии и пяти ручных пулемётах, если судить по звукам выстрелов, самых обычных ПКМ. Против них более тысячи Внуков Зари, рассыпавшихся по молодому подлеску вокруг разъезда. Сколько времени люди смогут продержаться? Двадцать минут, при удаче, может, даже полчаса. Немного. А чем мы можем им помочь? И так прикидывал, и эдак, и вывод всегда один — ничем. Мой отряд не в состоянии разомкнуть кольцо окружения вокруг местных воинов. Слишком незначительны наши силы, открытого боя нам не вытянуть, а у сатанистов много огнестрельного оружия, на порядок больше, чем у Фиолетовых Ромбов, позавчера уничтоженных нами в Архангельском анклаве.

Я отвлёкся, опустил бинокль и посмотрел назад, на готовых к бою воинов отряда, засевших вдоль опушки. Напряжённые потные лица, грязная одежда и хорошо смазанное оружие. Все эти люди, за исключением офицеров и сержантов дипломатической миссии во главе с капитаном Мироновым, идут за мной на добровольных началах. Кто‑то в отряде из‑за денег, кто‑то борец за идею, а кому‑то просто некуда было деться: кроме как воевать, он ничего больше не умеет. Мы все разные, но есть у нас и много общего, и среди всего прочего основное — никто из нас не хочет умирать. Нет, я не могу послать своих воинов в самоубийственную атаку, а потому, простите меня, солдаты Воронежа‑45, но помощи вам не будет.

Определившись с тем, что пока мы ограничиваемся наблюдением, я поднял бинокль и снова посмотрел на поле. И одновременно с этим моим движением стоящий на одном колене рядом со мной Крепыш полушёпотом, как если бы враг был совсем рядом, произнёс:

— Мечник, по центру смотри. Геройские парни, уважаю таких.

Посмотреть было на что. Осаждённые солдаты, все как один одетые в униформу российской армии образца 2009 года, пятнистый тёмно‑зелёный камуфляж, перешли в контратаку. Из зданий высыпало около пятнадцати человек и, поливая огнём из автоматов и пулемётов всё пространство вокруг себя, они рванулись на сатанистов. Из‑за слишком большого расстояния лиц этих идущих на смерть храбрых людей было не разглядеть, а шум боя доносился в виде приглушённого стрекотанья швейных машинок и хлопков взрывающихся гранат. Видимо, у попавших в ловушку бойцов заканчивались боеприпасы, и они решили не ждать рукопашной схватки.

«Вот и всё», — подумал я, глядя на гибель солдат, которых по одному уничтожали снайперы и лучники сатанистов. Меня снова окликнул Крепыш:

— Смотри влево, там, где кустарник.

Я перевёл бинокль на густые заросли колючего терновника, полукругом обхватывающие развалины зданий. Поначалу ничего не заметил, но присмотрелся и уловил шевеление кустов. Вокруг — ни ветерка, ни даже намёка на него, а пара высоких колючек чуть наклонилась и дрогнула. Конечно, может, это мелкая пичужка, которую в бинокль просто не разглядишь, но скорее всего, это человек, сумевший забраться в заросли и теперь пытающийся пересидеть бой.

— Думаешь, что это кто‑то из солдат? — спросил я Крепыша.

— Скорее всего.

— Будет возможность, проверим.

Пока мы наблюдали за кустарником, бой кончился. Сатанисты одержали полную победу, захватили пятерых пленных, начали зачистку развалин, произвели сбор трофеев и занялись отрезанием ушей у убитых солдат. Часа два они оставались на разъезде. Однако в кустарник никто не полез, и была надежда, что спрятавшийся там человек выживет.

Наконец Внуки Зари покинули поле боя. Посланный вперёд Лихой и две группы наших лучших разведчиков прошли по их следам и доложили, что сектанты стягиваются к посёлку Грибановскому в шести километрах от нас. Наверняка на завтрашний день Звёздные готовят наступление на Воронеж‑45.

Раз так, значит, этой ночью нашему отряду придётся действовать. Батальон гвардейского спецназа, который должен нам помочь, уже в пути. По рации Черепанов сообщил, что уже сегодня его роты перейдут на левый берег Дона в районе покинутой станицы Вёшенской, завтра минуют Шумилинскую и через Старую Криушу направятся к Калачу. Зная, с какой скоростью продвигается батальон спецназа с небольшим конным обозом, до подхода гвардейцев нам было необходимо продержаться около десяти дней. При этом не просто просидеть в лесах, а сделать всё возможное, чтобы ракетно‑артиллерийская база Воронеж‑45 устояла и не потеряла ни одного изделия из своих подземных бункеров.

После того как сектанты ушли к Грибановскому, мы вышли к разъезду. Начали прочёсывать местность и из кустов колючего терновника вытащили трёх раненых молодых солдат из гарнизона Воронежа‑45. Двое были без сознания, слишком много крови потеряли, а третий, несмотря на изувеченную пулями левую ногу и сломанные рёбра, держался бодрячком и даже хотел подорваться на гранате. Но ему доступно объяснили, что мы не сектанты и не враги, а совсем даже наоборот, друзья. Солдат самоубийцей не был, хотел жить, так что поверил нам. И после того как у него отобрали гранату, мы с ним переговорили. Однако про свою родную базу он ничего рассказывать не хотел, ссылался на присягу и хранил военную тайну. Пытать его не стали, всё же не враг, и всё, что у него получилось узнать, — это то, что он военнослужащий в/ч 14254 ефрейтор Сидоров.

В итоге ближе к вечеру, оказав раненым первую медицинскую помощь, мы отправили солдат за Борисоглебск, где в укромном месте оставались наши лошади, дополнительные боеприпасы и десяток воинов. Сами же собрались на военный совет. Надо было определиться с нашими дальнейшими действиями, и откладывать это дело в долгий ящик было нельзя. Хотя ефрейтор ничего и не сказал, но нам и так понятно, что уже к утру его база, на которой он, скорее всего, родился и вырос, будет атакована и падёт.

— Ну что, господа офицеры, у кого и какие идеи? — посмотрев на своих лейтенантов и капитана Миронова, расположившихся под дубком, откуда днём велось наблюдение за сражением, спросил я. — У сектантов три тысячи бойцов, из которых половина с огнестрельным оружием, а у нас, не считая раненых и лошадников во временном лагере, сто двадцать человек, грубо говоря, одна стрелковая рота.

— Надо атаковать противника, — сказал Миронов.

Все мои лейтенанты на эти слова только улыбнулись. Капитан предлагал самое очевидное без всякой конкретики. То, что сектантов надо атаковать, это и ёжику понятно. Смысл вопроса в другом: как это сделать так, чтобы и самим уцелеть, и Внуков Зари от Воронежа‑45 отвлечь. Вот в чём суть. И, вытащив из планшетки, которая лежала в моём рюкзаке, карту восточной части Воронежской области, самую подробную из тех, какую мы смогли найти, я раскинул её на плащ‑палатке между офицерами и повторил свой вопрос относительно идей. Предложения посыпались одно за другим.

— Пока оцепление вокруг Воронежа‑45 ещё слабое, надо прорваться к базе, соединиться с местными вооружёнными формированиями и драться против сатанистов всем вместе, — предложил Игнач.

— Так, первая идея. — Я мотнул головой. — Только вот вряд ли местные жители ждут помощи и, скорее всего, встретят нас как переодетых Внуков Зари, то есть подпустят поближе и расстреляют из всех имеющихся у них стволов.

— Ну, будем договариваться. Парламентёров пошлём и ефрейтора, которого сегодня спасли. — Казак продолжал отстаивать свою точку зрения.

— Это время, Игнач. Не успеем сговориться, нас раздавят.

Следующим высказался Крепыш:

— Удар‑отскок. Иного варианта не вижу. Сегодня в ночь пощиплем основные силы сатанистов и отойдём. Они за нами, а их уже засада ждёт. — Лейтенант наклонился к карте, указал направление удара и путь для отхода: — Атакуем по Юго‑Восточной железной дороге. В темноте она нам как ориентир послужит. Внаглую прорываемся через вражеский лагерь за Грибановским и, двигаясь на северо‑запад, уходим на Жердёвку. Мы с ними на равных, так что потаскаем сатанистов по лесам и долам и на несколько дней от базы оттянем.

— Нормальная схема, сам об этом думал. Правда, есть минус. Если они отправят за нами три‑четыре сотни бойцов, то нам придётся возвращаться и обходить противника по дуге. В таком случае не мы их будем сковывать, а они нас. Думаем дальше.

На мгновение повисла тишина, только сверчки, чувствующие приближение вечерней прохлады, завели свою монотонную нескладную песенку у неподалеку расположенного лесного ручья.

— Есть идея, — нарушив молчание, высказался Серый.

— Излагай. — Я посмотрел на самого молодого из моих лейтенантов.

Серый, статный парень двадцати четырёх лет снял с бритой головы зелёную бандану, вытер ею шею, чуть прищурил глаза, ещё мгновение собираясь с мыслями, и начал говорить:

— Все мы, за исключением капитана Миронова, знаем, что Лихой, — он кивнул в сторону разумного пса, отдыхающего неподалёку, — необычное животное и незаменимый разведчик.

— К чему это ты клонишь?

— К тому, что надо идти в ночной налёт и уходить в сторону Жердёвки, как Крепыш предлагает. Но при этом удар по сатанистам должен наноситься не наобум: наскочили, постреляли, разозлили врага и отошли. Надо бить в голову, в командиров, которые руководят всем войском. Лихой их почует, наведёт на этих тварей основную штурмовую группу, мы их хватаем за шкирку и тянем за собой, а «крашеные морды» по‑любому должны за нами погнаться, и не отдельным отрядом, а всей толпой. Иерархи Звёздного клана для них словно папа римский для католиков: честь, совесть и воля ада в одном лице. Вы же помните, как мы Балана в Харьковской области взяли, и здесь ситуация почти такая же складывается.

— А если не получится взять Звёздных? — спросила Лида.

— И что с того? Уничтожить их в любом случае сможем, а обычные командиры не знают конечной цели всего похода и будут ждать указаний сверху. Главное, отыграть время, а там братушки‑гвардейцы подойдут и нас выручат.

Я посмотрел на Лихого, который слышал всё, что сказал Серый, и по его эмоциям понял, что он согласен с предложением лейтенанта и готов побыть наводчиком штурмовой группы в предстоящем ночном налёте. Это было хорошо, значит, поступим именно так, как предлагает лейтенант.

План Серого конечно же рискованный, но он приковывал Внуков Зари к нам, а не к Воронежу‑45. Ясно, что без потерь в таком деле не обойдётся. Одно дело — проскочить через лагерь и со стрельбой умчаться во тьму, а совсем другое — всерьёз с сатанистами зарубиться и прорваться в самый центр их лагеря. Однако бывают такие моменты, когда, не рискнув, можно потерять всё, и сейчас именно такой момент.

— Согласен. — Я озвучил своё окончательное решение.

Офицеры идею Серого поддержали, и в течение получаса, до наступления темноты мы составили план атаки на лагерь Внуков Зари.

После этого ужин и трёхчасовой сон, подъём личного состава, проверка оружия, сборы и доклад Лихого, который уже побывал в лагере сатанистов и обнаружил Звёздных.

Отряд был поделён на три группы. Первая — бойцы Лиды Белой, двадцать испытанных наёмников, которые с запада обойдут расположившихся в поле за Грибановским сектантов и организуют прикрытие для Миронова и его воинов. Этот сегмент отряда выступает на час раньше остальных.

Вторая группа — бойцы Миронова. Они прорвутся прямиком через сектантов, пройдут с шумом и не жалея боеприпасов, то есть отвлекут на себя внимание противника. После чего должны оторваться от погони и соединиться с первой группой, которая встретит преследователей огнём на удобной для обороны позиции.

Третья группа, она же штурмовая, само собой, состоит из всех остальных воинов отряда. Семьдесят человек, сняв вражеских часовых, должны до последнего момента притворяться одним из подразделений харьковского войска и идти по лагерю прямиком к стоянке Звёздных. Мы захватим или уничтожим вражеских «генералов», прорвёмся в лес и будем продвигаться в сторону Жердёвки. Рации есть в каждой группе, так что мы всегда сможем скоординировать свои действия с остальными частями отряда.

Время! Отряд Лиды Белой выступает первым. Боевая подруга подходит ко мне, на мгновение прижимается вплотную и шепчет на ухо:

— Я люблю тебя. Не вздумай погибнуть, а иначе мне тоже не жить.

— И я тебя люблю, — поцеловав её в чуть солоноватые полные губы, ответил я и добавил: — Ты тоже будь осторожна, а за меня не переживай. Всё будет хорошо.

Лида отходит к своим воинам, отдаёт короткие команды, и бывалые наёмники, беспрекословно подчиняясь женщине, уходят вдоль железнодорожного полотна на север. Я провожаю взглядом спины воинов и, постаравшись сосредоточиться только на предстоящем деле, ещё раз изучаю карту местности.

Проходит час. Пора! Все оставшиеся воины выдвигаются в сторону Грибановского. Скорый марш, и на окраинах этого опустевшего и разрушенного поселения мы расстаёмся с Мироновым и бойцами дипломатической миссии. Штурмовая группа, которую ведёт Лихой, обходит лагерь сектантов с востока, собирается в ударный кулак.

Приходит черёд пятёрки наших лучших воинов, которые должны снять вражеских часовых. Подобно теням, они растворяются в ночном подлеске. Нам остаётся только ждать от них сигнала, и спустя десять минут, ровно в 3.00, в рации раздаётся три коротких щелчка, пауза и ещё три щелчка. Всё в порядке, часовых сняли, и я вызываю Миронова:

— Максим, это Мечник! Начинай!

Ответ приходит без промедления:

— Понял! Через три минуты начинаем там‑тара‑рам! Удачи!

— И вам того же! — Вернув УКВ‑радиостанцию на портупею, я машу в сторону вражеского лагеря и командую своим лейтенантам: — Вперёд!

Воины поднимаются из травы, и начинается движение. Мы проходим убитых часовых, входим на территорию лагеря, расположившегося на большой холмистой поляне. Слева от нас вспыхивает бой. Бойцы Миронова долбят из всех стволов, взрываются гранаты, трассера очередями проносятся в тёмном небе. Из крайних палаток, к которым мы уже подошли вплотную, выбегают встревоженные сектанты. Увидев нас, один из них, может военный вождь, спрашивает:

— Вы из какого клана?

Лихой передавал, что с этого края стояли Голубые Круги, и я уверенно отвечаю:

— Фиолетовые Ромбы, отряд Иги Косца, возвращаемся из Архангельского.

— А это кто стреляет? Нападение?

— Не знаю.

— А‑а‑а! — Командир сектантов суетливо машет рукой и приказывает своим воинам спешить к месту боя и проверить посты.

Наш отряд смешался с противником, факелов никто не зажигает, и в ночной тьме, пока мы не начали действовать, если не присматриваться к нам специально, мы от сектантов ничем не отличаемся. Бой в районе железнодорожного полотна всё усиливается, противник отвечает Миронову и, судя по крикам вождей, пытается его контратаковать. Ещё минута — и вторая группа должна пойти на прорыв. Так же как и все вокруг, мы торопимся к месту боя, но всё время забираем немного вправо и вскоре оказываемся в центре лагеря. Здесь, на небольшом пологом пригорке, где остановились Звёздные и их прикрытие, двести самых лучших бойцов, суеты не наблюдается. Вражеские бойцы, ещё днём отрывшие несколько полутораметровых стрелковых ячеек, занимают оборону и на подходе нас окликают:

— Стоять! Кто такие?

— Посыльные от Иги Косца с важными известиями, — откликаются наши передовые воины, сближаясь с врагом.

Секундное молчание и встревоженный вскрик:

— А остальные зачем идут? Стоя…

Договорить часовой не успевает, тяжёлый метательный нож одного из пластунов вонзается в его силуэт, над нашим отрядом разносятся крики лейтенантов:

— Начали!

— Бей сектантов!

— Мочи козлов!

— Никого не щадить!

Перепрыгнув через труп первого бойца Звёздных и следуя за Лихим, который вёл нас к месту ночёвки вражеских командиров, вместе с группой Серого и своими телохранителями я рванул вперёд. Остальные воины, стреляя из автоматов и пулемётов в каждого встречного противника, устремились следом.

Я говорил, говорю и, наверное, буду говорить в будущем, что Внуки Зари отличные воины. Но при этом я всегда добавляю, что мы всё же лучше. И сегодня ночью мои слова в очередной раз подтверждались. Воины Звёздного клана, все без татуировок на щеках, дрались храбро и отчаянно. Однако мы расшвыривали врагов в стороны, уничтожали их без всякой жалости и пробивались к палатке лидеров.

Но нет идеала. До места, указанного Лихим, оставалось метров тридцать, когда нас встретили огнём из трёх ручных пулемётов. Вражеские стрелки били длинными очередями, и им было плевать, что среди нас много их товарищей. Сбитые тяжёлыми стальными и свинцовыми пулями люди один за другим падали наземь, и наша атака захлебнулась.

Драгоценное время уходило как песок сквозь пальцы, его становилось всё меньше, вскоре подтянутся остальные вражеские отряды, и нам придётся туго. Что делать? Справа и слева стрелки с автоматами и винтовками. Впереди — пулемёты и десяток автоматчиков. Кажется, что я думал минут пять, а на деле же от момента, когда я вжался в землю, до следующей моей команды пролетела всего пара секунд.

— Закидать пулемёты гранатами! — выкрикнул я и, вытащив из разгрузки Ф‑1 с уже вкрученным запалом, как на учениях, вытащил чеку, чуть привстал из‑за кочки, где лежал, и метнул гранату в направлении пулемёта.

Моему примеру последовало ещё два десятка воинов. Взрывы накрывают холм, с которого били пулемёты. Вражеские огневые точки уничтожены, и мы снова рвёмся вперёд. Проскакиваем открытое место и наконец вламываемся в заветную палатку вражеского командования, которая посечена осколками наших гранат. Внутри в самом уголке, под перевёрнутым крестом горит лампада, и я могу разглядеть, что же здесь происходит. Обстановка простая: полотняный полог, четыре раскладные кровати и столик по центру. На дощатом настиле четыре человека. Двое мертвы — рядовые бойцы в маскхалатах, видимо телохранители. Ещё один легко ранен в руку, молодой, крепкий на вид мужик, одетый в новенький синий камуфляж, — важная птица, лицо волевое. А четвёртый постоялец палатки, пожилой усатый дяденька лет сорока, в чёрном балахоне иерарха с большими золотыми звёздами во всю спину, в это время выбирается из‑под трупов своих бодигардов.

Воины хватают пленников за руки и выволакивают наружу, а я оборачиваюсь к Арсену и киваю на трупы:

— Отруби одному из них голову.

Невозмутимый Арсен достает из‑за спины свой клинок и выполняет приказ, а я, взяв за окровавленные волосы башку погибшего сектанта, выхожу из палатки и останавливаюсь у окопа, из которого нас встречали пулемётами.

— Эй, Внуки Зари! — во всё горло, перекрывая шум боя, кричу я в сторону вражеских стрелков, готовых вот‑вот перейти в атаку, и швыряю в их направлении голову, которая пропадает в темноте, падая где‑то среди сектантов. — Ловите подарочек! Попробуете нас догнать, мы вам ещё два таких же подкинем!

Бой немного стихает, и, пользуясь тем, что воины Звёздного клана думают, что же им делать дальше и как выручать своих иерархов, я командую отход на север.

Разгромленный лагерь сатанистов остаётся позади. Там же остаются шестеро наших павших товарищей, которые так и не дошли до родного дома, и трое тяжелораненых воинов, которые понимают, что с такой обузой, как они, нам не оторваться. Сейчас наверняка они сидят в окопах и готовят к бою трофейные пулемёты. Сколько‑то минут камрады продержатся и отыграют для нас драгоценное время. Жаль парней, но так распорядилась судьба. Вспоминать о них мы будем потом, а пока бег по еле освещённым лесным тропинкам и думка о том, как бы не сломать себе в этих чащобах руки и ноги.

Глава 22. Тамбовская область. Жердёвка. 27.07.2065

Сиерархами Внуков Зари из центрального Звёздного клана мне уже приходилось встречаться. И помнится, Балан, так звали того сатаниста (видимо, выбравшего себе имя в честь древнешумерского бога, объявленного христианами и иудеями демоном), который некогда был моим пленником, являлся весьма слабым человеком. Да что там слабым, он был обычным подлым садистом, который не выносил вида своей крови. Эти же пленники, которых мы захватили во время ночного налёта, были людьми совершенно иной породы, крепкие и упёртые фанатики, которые с тех пор, как оказались в наших руках, не проронили ни единого слова. Может, если бы у нас было время для того, чтобы заняться ими всерьёз, они и раскололись бы, но сектанты шли за нами по пятам и постоянно пытались окружить мой отряд. И только во время коротких привалов я мог сосредоточиться на этом вопросе.

Вот и сейчас, после того как мы перешли речку Корочан и находимся в пяти километрах к востоку от Жердёвки, я думал об этом. Кто таковы наши пленники, которые со связанными руками сидят неподалеку от меня? Со слов Балана и других пленников из сатанистов о структуре управленческого аппарата Звёздного клана я кое‑что знал. Всего в этом клане имеется десять иерархов. Разумеется, Первый и Второй в походе участвовать не будут, слишком это важные шишки, которые руководят не только своим кланом, но и определяют политику остальных. Третий и Четвёртый иерархи? Разведка и контрразведка. Нет, вряд ли. Может, Пятый и Шестой? Точно нет. Один занимается всеми тренировочными лагерями, а другой хозяйственник. Седьмой и Восьмой? Скорее всего, так оно и есть. Для похода за ядерным оружием полководец и учёный — достойная пара. Насчёт Девятого и Десятого тоже не всё понятно. Могут быть и они, поскольку являются своего рода «пожарной командой», которая решает все проблемы в обществе Внуков Зари. Однако это только догадки, которые не подтверждены ни одним фактом. И как только мы оторвёмся от противника, я обязательно займусь пленными вплотную. Но это будет не скоро.

Чуть отдышавшись после ночного и утреннего забегов, я прислонился спиной к шершавой коре старой осины позади меня и, повернув голову набок, отыскал взглядом Кума, который сидел вместе со своими связистами:

— Кум, что слышно?

Тот обернулся, снял с головы наушники и ответил:

— Всё путём, Мечник. Лида и Максимов от погони оторвались. Как только сектанты узнали, что мы Звёздных выкрали, они их бросили и все за нами помчались. Сейчас дипломаты и наёмники за Жердёвкой. Жителей в городке нет, а мост через реку всё ещё стоит. Говорят, что там развалины хорошие и место для обороны удобное. Они нам прикрытие обеспечат и противника отсекут.

— Что у них с потерями?

— У Максимова трое наповал и двое легкораненых, а у Лиды все на ногах, и даже не зацепило никого.

— Отлично. Волну гвардейцев ловил?

— Да. В районе Мигулинской батальон переправился на левый берег Дона, разгромил два дозорных отряда сатанистов и уже сегодня будет в Морозовской.

— Больше ничего?

— Нет. — Кум устало помотал головой.

Командир связистов вернулся к рации, а у меня сработала укавэшка и голосом Крепыша доложила:

— Тыловой дозор командиру! Появился противник. В передовой группе не менее трёх сотен стволов, Звёздные и Круги, идут цепью, прочёсывают местность. У нас будут через пятнадцать минут.

— В бой не вступать, беречь боезапас! Отходите! — приказал я им.

— Командир, — на связи снова старший в тыловом дозоре, — Лихой из разведки вернулся, побежал к тебе.

— Понял. Отбой!

Разумный пёс появился через пару минут. Вчерашний день, сегодняшняя ночь и утро, как и нам, дались ему тяжело. Лихой весь грязный, белая в рыжих подпалинах шерсть свалялась, между ушами повис колючий репейник, а большой красный язык свешен набок. На нём часть нашей разведки. Сектанты уже поняли, что он не обычное животное, и несколько раз пытались его уничтожить, но пули и стрелы не задевали Лихого, так что пока разумному псу везёт. Сейчас он вернулся из очередного разведывательного рейда, смотрел за врагами и подслушивал их разговоры.

Мощное стокилограммовое животное передними лапами опёрлось на мой рюкзак, лежащий рядом, и наши глаза оказались на одном уровне. Смычка разумов и мыслеобразы, которые можно перевести на язык человека.

— Младший обошёл врага, — доложил Лихой. — В лагере не осталось никого. Большая часть раскрашенных врагов движется за нами, ещё около полутысячи остаётся вокруг базы, и два отряда по две сотни человек совершают фланговый обход по большому кругу. Младший устал, сегодня уже не сможет пойти в разведку. Ты отпустишь меня?

— Конечно. Мы будем на другом берегу реки, — предупредил его я.

— Младший знает, ведь он видел мысли Старшего. Уже ночью я буду с вами.

— Ты хорошо поработал. Отдыхай, брат.

Связь прервалась, и Лихой скрылся в лесной чащобе, где он найдёт себе еду, лёжку и отдохнёт. Теперь он появится только ночью, а я, оглядев небольшую полянку, тяжело поднялся, помассировал затёкшие икры ног и сказал так, чтобы меня услышали все:

— Подъём, воины! Бока отлежите! Двигаться пора! Побежали!

«Побежали» — это я, конечно, для красного словца сказал, дабы воинов поднять. Можно и побежать, мы хоть и ухайдакались, но силёнки пока имеются. Однако долго ли этот бег продлится? Минут десять, не больше. С рюкзаками за спиной и оружием в руках далеко не убежишь, так что воины вставали, взваливали на себя своё имущество, и снова начинается морока, то есть движение по лесным дебрям.

Выстроившиеся в походный порядок люди идут по старой и почему‑то позаброшенной животными звериной тропе. Мимо нас, в такт шагам, медленно плывут деревья, а под ногами пружинит перепрелая прошлогодняя листва, сквозь которую пробивается молодая зелёная трава. Так, быстро втянувшись в ритм движения и двигаясь со скоростью четыре километра в час, мы проходим лес, а затем и заросшую густым кустарником Жердёвку, ранее небольшой городок Тамбовской области.

Покинутые развалины остаются позади, и вскоре отряд оказывается на берегу реки Савалы. Перед нами древний, почти завалившийся мост, на котором идёт работа. Радиоминёры из наёмников Лиды Белой под руководством моей боевой подруги закладывают под его опоры тротил, запасы которого у нас ещё имелись, а стрелки, разбирая завалы на другом берегу, готовили оборонительные позиции.

Всё правильно, так и задумывалось изначально, и единственное, что меня беспокоило во время составления плана, — не осталось ли здесь людей, на которых сектанты могут отыграться за то, что мы от них оторвались. Однако Жердёвка покинута людьми давным‑давно, хотя следы недавней мародёрки были замечены. Наверное, повольники проводили поиск чего‑то ценного. Ну, эти ребята лихие и рисковые, и даже если они где‑то неподалёку, то нам за них волноваться не стоит.

По мосту отряд переходит на правый берег Савалы. Наёмники и воины Максимова приветствуют нас как победителей и улыбаются. Снова мы все вместе. Вроде бы и расстались только вчера, а всё же, когда отряд в кулаке, мы как будто вчетверо сильней.

Не останавливаясь топаем дальше. Сектанты, которые, в отличие от нас, идут налегке, отстают от штурмовой группы всего на километр, и с каждым часом это расстояние сокращается. Конечно, тыловой дозор во главе с Крепышом оставляет им сюрпризы, притормаживающие противника, то одну из немногочисленных мин ОЗМ прикопает, то растяжку поставит, то просто острый колышек в траву остриём вверх воткнут. Но этого мало, и противник всё ближе. Теперь мы три‑четыре часа передохнём, а бойцы из групп Лиды Белой и Максимова, изображая слабый заслон смертников, сначала остановят сектантов на мосту и тем самым потянут время, а позже, когда вражины начнут наглеть и лезть за нами вслед напролом, взорвут переправу. Речка Савала преграда для сатанистов слабая, она неглубокая и не очень широкая, но, чтобы перебраться через неё в спокойном месте с хорошим берегом, Внуки Зари потратят не один час. Это хорошо, так как наша основная задача — дожить до подхода гвардейского спецназа и при этом желательно сохранить здоровье.

Отряд останавливается. Пропотевшие со спины и грязные с внешней стороны рюкзаки с шумом падают наземь. Дозорные тройки рассыпаются по периметру, а воины садятся на свою поклажу, достают воду, кружки и таганки. Пользуясь удобным моментом, надо отдохнуть, и каждая спокойная минута должна быть направлена именно на это.

— На отдых четыре часа! — присаживаясь на рюкзак, выкрикиваю я, и мой голос разносится по всей небольшой роще возле развалин каких‑то строений, то ли птицефермы, то ли мастерской, то ли складов.

— Понятно! — отвечает кто‑то из лейтенантов и дублирует мои слова дальше, для тех, кто находится с края нашей стоянки.

Развернув карту, я прикинул дальнейший маршрут. Мы на правом берегу Савалы. Назад пути нет, остаётся три основных направления.

Во‑первых, можно пойти на юг. Двинуться вдоль берега Савалы до самого Троицкого, где мы уже были пару дней назад, когда направлялись к Борисоглебску. Там неплохая переправа и можно выйти к своей базовой стоянке, но сатанисты это просекут сразу же и не позволят нам беспрепятственно проскочить обратно. Где‑то дальше по реке фланговый отряд в двести воинов, и обойти его не так‑то просто.

Второе направление — на север, в глубь Тамбовской области. Оно нам надо? Правильно, нечего отряду там делать, хотя если забрать на северо‑запад, то можно выйти к анклаву в городке Мордово. Но такой вариант приемлем только в самом крайнем случае.

Направление номер три — на запад. Двигаться в сторону Воронежа и дойти до городка Эртиль, на который распространяется власть Воронежской республики. В анклаве почти четыре тысячи жителей, и как ППД он используется одним из взводов погранстражи. В этом варианте имеются плюсы и минусы. Начнём с хорошего. До анклава дойдём достаточно быстро и, опираясь на городок, с помощью местных жителей, милиции и пограничников сможем организовать оборону. Теперь плохая сторона: сектантов слишком много, анклав укреплён слабо, и горожан могут вынудить выгнать нас за стены. Взвешиваю всё то, что получается в итоге, и прихожу к выводу, что и третий вариант выбора пути неинтересен.

Минут пятнадцать разбирался с этим вопросом. Наконец определился и подозвал к себе офицеров. Лейтенанты подошли сразу же, и я начал:

— Вот что я решил. Отходим от берега на два километра и идём по притоку Салавы, речке Елань. Затем резкий поворот и бросок к Троицкому. Двигаемся быстро, и думаю, что так мы двое суток пробегаем. После этого снова переходим на левый берег Салавы, делаем большой привал, дожидаемся преследователей, по возможности устраиваем им бойню и направляемся к Борисоглебску. У сатанистов раций нет, и, что к чему, они не сразу прочухают, поэтому мы должны успеть к своей временной стоянке раньше, чем они. Там пополняем боекомплект и, по обстановке, решаем, что делать дальше.

— Получается, мы сделаем круг? — глядя на карту, спросил Крепыш.

— Да, — подтвердил я и спросил: — Возражения есть?

Таковых не оказалось, командиры отряда мой маршрут одобрили. И только мы закончили совет, как от реки пришёл шум боя. Пара автоматов и один ручной пулемёт ударили короткими очередями, наверное, так наёмники встречали передовой дозор сатанистов. Игнач заметил:

— Хорошо мужчины начали, без суеты и аккуратно. И силу свою не показывают, но и спуску не дают.

— Ну да, — согласился я, убрал карту в планшетку и спросил офицеров: — Что скажете: пока время есть, может, иерархов допросим?

— Я бы лучше выспался… — пробурчал Серый.

Посмотрев на остальных офицеров и увидев, что лейтенанты поддерживают его, я кивнул и сказал:

— Всем отдыхать, с иерархами сам разберусь.

— Да я же не про то… — попробовал было оправдаться Серый.

— Без претензий. Всё равно сатанисты, скорее всего, будут молчать, а я с ними проведу предварительную работу. Отдыхайте.

Снова вокруг меня никого. Я глотнул воды из фляжки, покатал тёплую влагу в горле, смочил пересохшую гортань и приказал сицилийцам, которые охраняли пленников, следующих отдельно один от другого, притащить ко мне молодого сатаниста. Вскоре появляется Арсен и на колени передо мной бросает связанного крупного мужчину лет тридцати, того, кто был ранен в руку.

Иерарх перевязан, осколок гранаты прошёл вскользь, и пленник вполне способен передвигаться и отвечать на вопросы. Предыдущий допрос, который проходил ночью, несмотря на то что пленника пару раз чувствительно приложили по лицу, ничем не окончился, сектант молчал. Теперь попробую с ним по‑доброму поговорить и на психику надавить. При этой методике результат будет в любом случае, хотя и не сразу. Но это ничего, время у нас в запасе имеется, ещё не один день по чащобам и дебрям бегать придётся.

Пора начинать беседу, и я спрашиваю:

— Вы в курсе, кто я?

Пленник поднял на меня глаза, покосился за спину и поморщился, тем самым показал, что хотел бы иметь развязанные руки. Нет уж, таким экземплярам рода человеческого руки развязывать не стоит. Этот сатанист — фанатик, по взгляду заметно, и что он выкинет — не ясно. Пусть спутанный сидит, поблажек он пока не заработал.

— Так вот, — разглядывая иерарха, продолжил я, — меня зовут Александр Мечников. Вы слышали обо мне?

Снова молчание и каменное лицо без каких‑либо эмоций.

— Командир, только прикажи, и я заставлю его говорить, — наклонился ко мне Арсен.

— Пока не надо, — ответил я своему охраннику. — Ведь не надо… господин командующий?

По глазам иерарха, которые полыхнули дикой злобой, я понял, что угадал и передо мной на коленях стоит основной полевой стратег Звёздного клана.

— Не хочешь говорить, командующий, и чёрт с тобой. — Я усмехнулся и спросил: — Интересно, у вас выражение «чёрт с тобой» значит то же самое, что у христиан «с нами Бог»?

Опять молчание. Снова мои вопросы, и никаких слов в ответ, только иногда по некоторым реакциям пленника можно было понять, попал ли я в цель или, наоборот, ошибаюсь. Так я «развлекался» минут десять, и, когда решил, что допрос можно окончить, напоследок поддел командующего Звёздных.

— Пьетро, — обратился я к сицилийцу за спиной пленного, — этого в сторонку и следить, чтобы не сбежал. А ко мне второго тащите. Учёный наверняка будет более сговорчив.

Сицилиец половину моих слов не понял, но это и не важно. Главное, что пленник дёрнулся всем телом, уж он‑то услышал всё, что необходимо.

«Горячий у сатанистов генерал, — подумал я при этом его движении. — Наверное, привык в штабе сидеть, указания отдавать и считать себя самым умным, а тут выбрался в поле, попал в плен и немую скалу из себя изображает. Ну‑ну, давай‑давай, фраер. Посмотрим, как ты дальше запоёшь, когда через сорок — пятьдесят километров от непрестанного бега по лесам и недоедания у тебя психика надломится. По‑маленькому хочу, по‑большому хочу, а руки никто развязывать не будет, и в туалет не выведут. Побегаешь, завоняешь, ноги и ягодицы собственной мочой и дерьмом до крови натрёшь и запоешь, как молодой петушок на солнышко, конечно, если язык себе не откусишь. Но ты этого не сделаешь. Почему? По той простой причине, что ты надеешься на спасение, ведь шум боя у моста через Савалу слышен очень хорошо».

Главкома вражеского войска уволокли, а ему на смену притянули пожилого усача в чёрном балахоне, который был расшит звёздами. С этим я обращался осторожно и бережно, а командир сектантов сидит метрах в ста от нас и сквозь кусты может наблюдать за тем, что же здесь происходит. При этом своего сотоварища по вере и несчастью он видит только со спины, а меня с лица. Пусть нервы себе потреплет, это полезно, скорее сломается, и совсем не обязательно отрезать ему пальцы рук, выкалывать глаз или вставлять в задний проход раскалённый на огне кусок арматуры.

Посмотрев на интеллигентное умное лицо второго сектанта, я спросил его:

— Как вы думаете, чума ещё вернется?

Такого отвлечённого от реальности вопроса усатый дядя никак не ожидал и, не подумав, сказал:

— Нет, вряд ли…

— Я тоже так думаю.

Однако остальные вопросы иерарх, отвечающий за науку, игнорировал. Он молчал, но я после каждого своего вопроса, краем глаза видя, что генерал за нами наблюдает, делал паузу и согласно кивал, как если бы что‑то выслушивал. Учёный этого не понял и, скорее всего, принял меня за контуженого, которого бьёт нервный тик. Плевать, это чепуха. Для меня более интересно и важно военного руководителя раскрутить, и поэтому всё, что делается, в первую очередь направлено именно на него.

Наконец, после пятнадцатиминутного опроса, я отпустил и второго пленника. Продолжение завтра, а пока надо посмотреть, что творится у Лиды и Максимова. Я взял свой автомат, подтянул ремешки разгрузки и кивнул Арсену в сторону реки:

— Пойдём прогуляемся.

Телохранитель молчаливой тенью пристроился рядом, и через десять минут мы упали в неглубокий, но просторный окопчик на холме, метрах в ста пятидесяти от моста, где по‑прежнему шёл бой. Здесь, замаскированные кустарником, скрывались основные силы первой и второй групп нашего отряда.

— Здравствуй, Саша, — рядом со мной сразу же появилась Лида.

— Привет, Мечник, — следом из кустарника выполз Максимов.

— Салют, товарищи офицеры. Что у вас?

— Всё в порядке, — ответила подруга и протянула мне бинокль: — Сам посмотри.

Сквозь кустарник мост был виден неплохо — пространство старого побитого настила было прямо‑таки устлано трупами сектантов. На левом берегу перемещались вражеские воины, и в сторону развалин на нашем берегу вёлся плотный постоянный огонь. Наши воины, напротив, огрызались только тогда, когда сектанты выходили на открытое пространство.

— С полсотни трупов наваляли, — быстро прикинув количество тел на мосту и вернув бинокль подруге, удовлётворенно отметил я.

— Это только те, кто через проёмы в полотне моста вниз не упал, а так, — Лида посмотрела на маленькие золотые часики на своей руке, мой подарок из критских трофеев, — за сорок восемь минут боя больше семи десятков положили. Сначала Звёздные пошли, пятерка разведчиков. Этих сразу срезали, а за ними только Круги из разных кланов. Теперь ждём, когда они силы подтянут и в настоящий прорыв пойдут, тогда и мост взорвём.

— Вас не заметили?

— Нет, они уверены, что мост держат один пулемётчик и два автоматчика.

— Взрывчатку замаскировали?

— Да. Если со стороны смотреть, то на опорах можно увидеть только два куска грязи с водорослями, налипшими во время половодья.

— Нормально, — сказал я. — Побуду с вами, до основной атаки.

— Лучше бы поспал. Всю ночь идти придётся.

— Ничего, после подрыва какое‑то время будет, пока сектанты удобное незаболоченное место для переправы станут искать. Вот тогда и высплюсь.

— Как знаешь…

На холмике я просидел около часа. Всё ждал, когда же сатанисты в решительную атаку пойдут, и наконец дождался. Сначала наступила тишина — сектанты прекратили стрельбу, это явный признак того, что намечается не простая разведка, а прорыв на наш берег. Затем, резко и неожиданно, из развалин Жердёвки на мост выскочило не менее двухсот вражеских бойцов, если судить по татуировкам на щеках, Синие Углы и Чёрные Квадраты. Два автоматчика и пулемётчик ударили им навстречу, но такую толпу врагов они сдержать были не в состоянии, а сатанисты назад не поворачивали.

— Подрыв! — выкрикнула Лида.

Минёр, которого я не видел, нажал на кнопочку, радиовзрыватель получил сигнал, инициировал тротил, и две основные опоры моста разлетелись от мощных взрывов. Пламя вырвалось из бетона. На секунду мост подбросило в воздух, он застыл на месте и градом обломков камня, арматуры и железных уголков, увлекая за собой тела живых и мёртвых сектантов, рухнул в воду. Большой столб воды поднялся ввысь. И непонимающе, что же произошло, застыли на другом берегу воины сектантов. Стоп‑кадр, запомнившийся мне надолго.

— Бей! — Следующую команду подал уже Максимов.

Покрытый кустарником и развалинами правый берег полыхнул огнём. Плотный огонь не менее сорока автоматов и пяти ручных пулемётов смёл противника с берега, и мало кто из вражеских воинов, неосторожно решивших рвануться следом за передовой группой прорыва, смог выжить.

Я в этом деле участия не принимал, а только наблюдал. И когда вражеские бойцы откатились обратно в Жердёвку, я вернулся на временную стоянку. До той поры, пока противник найдёт удобное для форсирования реки место, есть пара часов. Ещё час сатанисты потратят на разведку и некоторое время на перегруппировку сил. Для того чтобы спокойно поспать, имеется сто двадцать минут, а дальше — снова рюкзаки на плечи и по вечерней прохладе, под рёв пикирующих от реки комаров маршбросок вдоль Елани и возвращение к Борисоглебску.

Глава 23. Воронежская область. Борисоглебский район. 3.08.2065-4.08.2065

— Мечник! Сзади! Берегись! — рядом раздаётся крик Игнача.

Резкий поворот назад, и вижу быструю тень, которая спрыгивает на меня с дерева. Я смог устоять на ногах и встречаю противника на выставленный перед собой автомат. Вражеский боец отлетает в сторону. Я делаю шаг вперёд и прикладом, словно дубиной, не думая о сохранности оружия, бью сатаниста по голове.

Сектант мёртв. Я оглядываюсь. Кругом свалка из человеческих тел. Дикий рёв здоровых мужиков, сошедшихся в рукопашной схватке на небольшой лесной прогалине. Хруст костей и треск сучьев под ногами.

Кажется, что это не кончится никогда и мы все попали в маленький филиал Пекла из иной реальности. Однако схватка продолжается пару минут. Только что шёл бой, но врагов было всего два десятка, небольшой отряд, и его уничтожают очень быстро. Снова наступает относительная тишина. Стонут раненые, и слышно, как кто‑то кроет матом Люцифера и всех его внуков.

Нам осталось пробегать по лесам всего одни сутки. Завтра на помощь к отряду должен прорваться гвардейский спецназ, который уже соприкоснулся с основными силами сектантов и вступил с ними в бой. Сейчас гвардейцы километрах в двадцати от нашего отряда, где‑то между Новохопёрском и Поворином. Мы двигаемся к ним навстречу, но за нами, естественно, погоня, а помимо этого на нашем пути ещё множество мелких вражеских отрядов. Вот с одним из таких подразделений, которое атаковало наш головной дозор и центр, и произошла очередная стычка. Был бы с нами Лихой, он бы почуял засаду, но я сам, как это делаю каждый день, до наступления темноты отпустил разумного пса на отдых, и его с нами нет.

— Что с пленными? — окликаю я сицилийцев, которые шли в центре нашего строя, отвечали за сохранность иерархов Звёздного клана и сейчас появились на прогалине.

— Хорошо, — с акцентом, но вполне понятно говорит вождь сицилийцев Джузеппе Патти. — Враги хотели спасти своих главарей, но у них ничего не получилось. Потом они попытались убить пленников, но мы их прикрыли, и Пьетро метательным диском три пальца на левой руке отхватило.

— Глаз с иерархов не спускать!

— Си, команданте! — Патти кивнул и махнул рукой своим воинам, ведущим на верёвках связанных пленников, которые понуро брели за ними следом.

Очередная схватка снова за нами, пара человек ранено, и двое убиты. Вроде бы и победа, но размен двадцати сатанистов на двух своих воинов меня и командиров отряда никак не устраивает.

— Лейтенанты! — выкрикнул я. — Всем сюда!

Офицеры стягиваются ко мне, я оглядываю их серые усталые лица и говорю:

— На соединение к гвардейцам не проломимся, сил не хватит. В трёх километрах от нас Лихой обнаружил развалины небольшого дачного посёлка. Садимся в оборону и ждём подхода спецназа. За Воронеж‑45 думать уже не надо, сатанисты все силы на нас и на гвардию бросили, так что свою задачу мы уже выполнили, и всё, что теперь от нас требуется, — это продержаться сутки и выжить. Возражений нет?

— Нормально, — кивок Крепыша.

— Согласен, — произнёс Игнач.

Лида и Кум промолчали, и только Серый сказал:

— Как бы сатанисты наш конный обоз не догнали…

— Вряд ли за ним кто‑то погонится, — ответил я ему. — Внукам Зари не до наших лошадок, их цель — остановить спецназ и уничтожить пленных иерархов, так что обоз сейчас спокойно выйдет на Губари и будет там сидеть, пока здесь война не окончится. Резоны мои ясны?

— Да, — ответил Серый.

— Тогда вперёд. До развалин недалеко. Однако до темноты надо не только дойти, но и успеть закрепиться. Пошли!

Снова марш. Отряд проламывается через кустарник, где‑то неподалёку шныряют дозорные и разведывательные группы сатанистов, а позади всё те орёлики, которые Воронеж‑45 в осаде держали. Они всю эту неделю не напрягались, отдыхали и только изредка обстреливали из пулемётов полевые укрепления ракетно‑артиллерийской базы. Теперь же, когда их товарищи облажались и упустили нас, они жаждут поквитаться с отрядом и очень быстро идут за нами следом.

Час хода — и мы на заросших молодым подлеском руинах, которые некогда были дачным посёлком со всеми положенными сельскохозяйственными постройками и ржавой водонапорной башней. Разбираться, что это за поселение, нам некогда, и без всякого отдыха начинается работа. Из камней и кирпичей на остовах построек создаётся небольшой укрепрайон. Лейтенанты руководят работами, размечают секторы для ведения огня и назначают воинам их оборонительную позицию. У меня же задача иная: найти безопасное место для пленных иерархов из Звёздного клана. И вскоре такое место найдено: большая пустая бочка, тонны на три с половиной, с обрезанным верхом, которая стоит в окружении четырёх завалившихся стен на мощной печке. Мелькает мысль, что, скорее всего, ранее в этом месте была общественная баня, а ёмкость служила для горячей воды. Не важно. Главное, что стенки у бочки толстые, и металл даже из автомата не сразу прошьёшь. Здесь‑то и будут сидеть драгоценные пленники, про которых уже знают в Краснодаре и за которых моё высокое начальство переживает даже сильнее, чем за меня и воинов. Всё правильно, капитанов ГБ много, а иерархи — твари редкие.

До подхода противника есть как минимум час. Сектанты не дураки, будут ждать сумерек, наиболее удобного для атаки времени, а это ещё час. Итого — некоторое время в запасе есть. Оглядевшись, я решил, что развалины с бочкой будут моим штабом. Это здание как раз в центре посёлка на небольшом открытом пятачке‑полянке, от леса прикрыто другими постройками, где закрепятся наши воины, в результате штаб будет под защитой. Очень хорошо.

Подвинув к бочке, возле которой сидели пленники, пару крупных плоских камней, некогда привезённых в это место любителями пива, воблы и пара, я уселся на один и закинул ноги на другой. Скоро бой, нужен небольшой отдых и свежая голова. Необходимо отвлечься, и я решаю переговорить с иерархами. Смотрю на генерала и учёного. Оба пленника выглядят плохо, и дело здесь не во внешнем виде, хотя в оборванных одеждах, с грязными волосами на голове и щетиной на лицах они смахивают на опустившихся бездомных бродяг. Основное, на что стоит обратить внимание, — это глаза — тусклые и бессмысленные стекляшки безжизненных кукол. Мне всё же удалось сломить их дух, заставить иерархов сомневаться в себе, а затем, давая им поблажки, обеспечивая питанием и водой, я стал получать нужную нам информацию. Дальше — больше. За первым словом второе, третье, имена, важные сведения — и полный контроль над всеми действиями пленников. Думаю, прикажи я сейчас иерархам драться против своих вчерашних подчинённых, они бы это сделали. Впрочем, над этим можно размышлять на досуге, а сейчас — ближе к делу.

— Гагтунгр, — обратился я к генералу, — вы готовы отвечать на мои вопросы?

— Да, — еле слышно ответил тот, глядя в стенку напротив себя.

— Почему ваши воины хотели убить вас?

Короткое молчание, осмысление вопроса и ответ:

— Они получили приказ от другого иерарха Звёздного клана.

— Кто он?

— Девятый, специалист по особым вопросам, его зовут Белиал.

— Он здесь?

— Скорее всего, где‑то неподалёку. Девятый организовывал наступление Кругов на Воронеж, которое должно начаться осенью. Поэтому он смог быстро выйти на связь с моим войском.

— Кто стоял в оцеплении вокруг Воронежа‑45?

— Белые и Коричневые Углы, два отряда по двести пятьдесят бойцов.

— Кто командиры и как они могут действовать при ночной атаке?

— Командиры Стайра Штырь и Барам Кертак, инициативы нет, окружат развалины и атакуют одновременно со всех сторон. Если панике не поддадитесь, то устоите.

— Мы устоим, — усмехнулся я и задал следующий вопрос: — Ты будешь сотрудничать с моим начальством, когда тебя доставят в Краснодар?

Гагтунгр сжался, замкнулся в себе, задумался. Молчание длилось не менее минуты, и, прервав его, генерал сказал:

— Буду, но перед тем, как давать показания, я поставлю пару условий…

— Какие?

— Особая охрана, отпущение грехов от православной церкви и келья на освящённой земле…

— Вы верите в существование Бога и Дьявола?

— Верю. Нет христианства, значит, нет веры в Люцифера. Мы одно целое, но разные стороны медали, и, раз уж у меня не получилось сохранить верность одному богу, я хочу, чтобы меня прикрыл другой.

— Договорились. Моё начальство выполнит ваши условия.

Седьмой иерарх кивнул, замолчал и снова замкнулся в себе. Видя, что толку от него сейчас немного, я обратился к Восьмому иерарху, тому, кто в Звёздном клане отвечал за науку:

— Даниель, как вы себя чувствуете?

— Плохо, — закашлялся учёный, — знобит всего как при простуде, и тело ломает. Наверное, когда вчера вечером реку переходили и я в воду упал, тогда и застудился. Мне бы таблеточку какую…

— Будет вам таблеточка, но потом… Расскажите, что вы надеялись захватить в Воронеже‑45?

— Но вы ведь меня уже спрашивали…

— Да, а вы ещё раз ответьте.

— По показаниям захваченных пленных, на ракетно‑артиллерийской базе имеются боевые тактические и опера тивно‑тактические ракеты, около двадцати боезарядов. Кроме того, специальные артиллерийские заряды и мины для миномётов. Примерное количество снарядов около пятидесяти штук. Более ничего, ни авиабомб, ни боевых стратегических ракет, ни переносных инженерных мин.

— Что вы планировали делать с трофеями?

— Мы не знаем. Дело Гагтунгра — захват базы, а моя задача — разобраться с транспортировкой атомных боеприпасов в Харьков.

— Даниель, мне повторить вопрос?

— Не надо. — Учёный снова закашлялся, чихнул и продолжил: — Первый и Второй иерархи планировали один из боезарядов взорвать в столице Кубанской Конфедерации, а остальные придержать для шантажа других непокорных государств.

— Вы будете на нас работать?

— Буду. Мне плевать на сатанистов, и на вас плевать. Я хочу жить и заниматься изучением оставшегося от прошлой цивилизации научно‑технического наследия.

Иерархи вели себя хоть и с надрывом, но ровно. Они понимали, что назад дороги нет, а это меняло всё. Конечно, развязывать их никто не станет, и друзьями эти сволочи, которые приказали уничтожить Архангельский анклав, мне никогда не станут, но и допустить их гибель, по понятным причинам, я не мог.

— Медика сюда! — выкрикнул я во двор.

— Да, командир? — в проломе появился один из бывших гвардейцев, окончивший курсы по оказанию первой медицинской помощи и имеющий большую практику по штопке ран и лечению некоторых болезней.

— Док, посмотри больного. — Кивок в сторону Даниеля.

Воин присел рядом с иерархом, осмотрел его, опросил и подвёл итог:

— Насморк, кашель, головная боль, чиханье, воспалённое горло, разбитость организма, ломота костей и боль в глазных яблоках. Острая респираторная вирусная инфекция, сильная простуда.

— Это серьёзно? — было забеспокоился я.

— Нет. — Не оборачиваясь, медик отрицательно покачал головой. — От бега по лесам и сильного переутомления организм ослаб, от этого и простуда. Ещё день‑два — и пациент мог бы дать дуба, а так — нормально. Сейчас накачаю его витаминами, сниму воспалительные процессы и дам пару таблеток парацетамола. Поспит — и будет в норме.

Проходит какое‑то время, пленников опускают в бочку, и развалины дачного посёлка охватывают сначала сумерки, а затем и ночная тьма. Наши воины не спят, сатанисты вот‑вот полезут в атаку, и надо быть начеку. Минуты текут очень медленно, время растягивается, а невидимый в темноте сицилиец из охраны иерархов, засевший неподалеку, нервничает и резко передёргивает затвор автомата.

Как будто вторя этому гулкому механическому звуку, из развалин справа доносится громкий окрик Крепыша:

— Внимание! Противник наступает!

Я присел у пролома в стене, выглянул в брешь и взял на изготовку свой автомат. Необходимо продержаться до завтрашнего полудня, и мы продержимся, а иначе нам конец.

Бой начался с того, что где‑то слева заработал бивший короткими очередями в сторону леса пулемёт. Нашего пулемётчика никто не поддержал, и никто ему не ответил. Сектанты шли молча, а наши воины ждали, пока один из лейтенантов отдаст команду или того момента, когда враги подойдут поближе. Выпустив сотку, пулемёт замолчал. Проходит секунда, вторая, третья, и с противным шипением в ночное небо взлетает жёлтая осветительная ракета. Призрачный свет разогнал тьму, и наши воины смогли разглядеть пригибающихся к земле и ползущих к развалинам домов сатанистов. Раздались команды лейтенантов, и шквал огня пронёсся от руин до кромки леса.

Сатанисты шли волнами, по какой‑то причине не стреляли, пытались подойти поближе, и, прежде чем они начали отвечать, многие из врагов умерли. Осветительные ракеты взлетали одна за другой, а трассирующие пули чертили упирающиеся в тела людей огненные цепочки. Наконец противник не выдержал и открыл ответный огонь. Очередь из вражеского пулемёта прошлась по кирпичу постройки, в которой я держал оборону. Вражеские стрелки прекрасно понимали, где находятся их бывшие иерархи, и начали целенаправленно причёсывать огнём развалины центрального здания.

«Правильно всё же я поступил, что спрятал пленников за толстым слоем железа, — такая мысль мелькнула в моей голове. — Пусть им в бочке душно и со связанными руками сидеть в ней неудобно, но зато они будут целы и невредимы. Однако впереди ещё вся ночь, врагов — пятеро против одного нашего, и надо сосредоточиться на обороне, а не на том, какой же я всё же продуманный по жизни человек».

Бой принимал всё более ожесточённый характер. Внуки Зари лезли вперёд, не жалея себя. У них имелось много автоматического оружия и боеприпасы, но что особенно для нас плохо — у сатанистов было некоторое количество ручных гранат. Ранее применения «карманной артиллерии» за ними замечено не было, наши воины расслабились и к левому зданию подпустили парочку гранатомётчиков, которые кинулись на амбразуры и, прежде чем их уничтожили, смогли перекинуть пару РГД‑5 за стену. Как итог — семь человек ранено и трое убито, и это помимо тех, кто словил пулю.

После полуночи на некоторое время всё затихло. Видимо, у сектантов после всех понесённых ими потерь пропал боевой задор. Конечно, они фанатики, но чувство самосохранения и у них имеется.

Часам к двум ночи у меня в здании появился Лихой, который принёс новую порцию разведывательной информации, и в это же самое время на связь вышел Черепанов. Гвардейцы смогли разбить сектантов, разметали их по лесам и теперь шли к нам на выручку. Не подкачали братки, не подвели, одолели упырей‑сатанистов, и всё складывается вполне неплохо, только надо выдержать очередной натиск.

Внуки Зари перегруппировались, сконцентрировались на одном направлении и снова пошли в атаку. Сколько их оставалось, особо не определишь, но никак не менее трёхсот стволов, и в этот раз, не задерживаясь на опорных пунктах, окружающих штаб, они попытались сразу же пробиться к пленным иерархам. Получилось это у немногих, но человек сорок всё же смогли добраться к зданию моего временного штаба.

Первый рожок в тридцать патронов я выпустил в четыре длинные очереди. Меня поддержали Мустафа, Арсен и два сицилийца, метнувшие навстречу врагам ручные гранаты. Все вместе мы смогли на некоторое время задержать противника, но не остановить. «Крашеные морды» делают рывок и вламываются внутрь помещения. Думать было особо некогда, и длинными очередями я полосую пролом, в который лезут враги. Щелчок! Очередной рожок пуст. Автомат прислоняется к стене, а пистолет, старый и верный ТТ‑33, который я давно хотел поменять на более удобный, надёжный и дорогой ствол, оказывается в моей руке.

Я, действуя практически бессознательно, встал на одно колено и направил ТТ на пролом. Выстрел! Выстрел! Выстрел! Пистолет работает безотказно. Сильная отдача привычно бьёт по ладони и отдаётся по всему телу, а тяжёлые пули отбрасывают сатанистов на старые стены. Несколько секунд — и обойма пуста. Времени на перезарядку ни у меня, ни у остальных воинов в штабе попросту нет, и в свете очередной осветительной ракеты, повисшей прямо над нашим зданием, я вижу, как новые враги лезут в пролом.

«Эх, мне бы хоть немного времени», — проносится в голове, и, как бы вторя моим мыслям, в самую гущу врагов с мечами прыгают Арсен и Мустафа, которые тоже понимают, что нас сейчас сомнут. Стальные клинки воинов работают как механические косы. Взмах! И вражеская голова с татуировкой угла на щеках отлетает в сторону. Ещё один взмах! И сжимающая винтовку рука падает на битый кирпич и пробивающуюся сквозь него травку.

Телохранители выручают нас. Снова в моих руках «Абакан», и я кричу:

— Назад!

Наши лучшие фехтовальщики отпрыгивают в стороны от пролома, и автомат, выплёвывая из своего ствола стальных шмелей, задёргался в моих руках. Вскоре «Абакан» снова замолчал, ему на смену заработали АКС сицилийцев, а затем к нам на помощь подоспела группа Серого, которая и уничтожила прорвавшихся в центр вражеских воинов. На этом ночной бой как таковой был окончен. Немногочисленные уцелевшие сатанисты, так и не достигшие своей конечной цели, отступили в лес, а наши воины проводили их огнём, срезали самых неосторожных и продолжили закрепляться в развалинах зданий.

Остаток ночи и следующий день прошли спокойно. Утром очередной сеанс связи с гвардейцами, а в полдень встреча с их передовой разведывательной группой под командованием старшины Инокова, моего старого товарища. Основные силы батальона спецназа подошли в дачный посёлок уже ближе к вечеру. Отряды Внуков Зари всё ещё бродили по окрестным лесам, но нападения мы не опасались, и, сидя возле костра, разведённого за стенами одного из зданий, я завёл разговор с полковником Черепановым, которого не видел три с половиной года.

Мне о многом хотелось расспросить своего бывшего командира. Например, про поход батальона от Кавказа к Средиземному морю, про старых товарищей и про службу, но дело — прежде всего. Враг разбит, но не уничтожен, Внуки Зари могут подтянуть в Борисоглебский район подкрепления, и где‑то неподалёку шарится Девятый иерарх Звёздного клана Белиал, а нам необходимо как можно скорее решить вопрос Воронежа‑45.

Подкинув в костерок пару сухих палок, я посмотрел на полковника, стройного брюнета в маскхалате, даже после длительного марша по лесам и боёв выглядевшего как идеальный солдат с патриотического плаката, и спросил:

— Сколько людей у тебя в батальоне?

— После всего, что было, в строю двести пятьдесят воинов плюс три минометные батареи и десять АГС, — ответил комбат и сам спросил: — А у тебя?

— Семьдесят моих и пятнадцать дипломатов. Немного, но все профессионалы.

— Это понятно… — согласился Черепанов.

— Что дальше делать будем?

— А тебе что приказали?

— Ерёменко сбросил приказ до прибытия на родину находиться в твоём подчинении, и на этом как бы всё.

— Раз так, тогда будем работать по моим планам. Идём к Воронежу‑45 и начинаем подготовку к эвакуации этого анклава на территорию ККФ. Разумеется, вместе со всем ценным добром, что у местных вояк в хранилищах лежит.

— С ними ещё договориться надо…

— Уже договорились. — Полковник усмехнулся.

— Когда это?

— Три дня назад над базой один из наших самолётов пролетал, чуть не гробанулся, но всё же сбросил на Воронеж‑45 груз. Там были радиостанция, батареи, инструкции по применению, частоты для выхода на связь с Краснодаром и все расклады по той ситуации, в которой оказался подконтрольный местным воякам объект. Наследный командир в/ч 14254 со своими сотоварищами всё взвесил, прикинул, что к чему, и вышел на связь с Симаковыми. После непродолжительных переговоров он решил стать гражданином ККФ с выделением ему некоторых денежных сумм за то, что сумел сохранить вверенное его деду имущество и атомные боезаряды, так что в Воронеже‑45 нас уже ждут.

— Довести к Дону караван людей с имуществом целой ракетно‑артиллерийской базы — проблема ещё та. Справимся ли? — с сомнением в голосе спросил я. — Нам на это может просто сил не хватить.

— Чепуха. — Полковник махнул рукой. — К нам на помощь ещё два гвардейских батальона идут, один — разведка, второй штурмовой. Мы быстрее, потому и впереди, а за нами все остальные. Пока караван подготовим и план движения составим, подкрепления и подойдут. Единственная серьёзная проблема была — это не дать сектантам нас опередить. Ты с этим справился, а всё остальное уже просто.

— Значит, завтра идём к Воронежу‑45, а от него прямиком домой? — уточнил я.

— Да, — подтвердил комбат.

— Вот и хорошо, дорогу мы уже знаем, так что дойдём быстро. — Порывшись в рюкзаке, который лежал рядом с костром, я вынул из него литровую жестяную фляжку с отличнейшим коньяком из запасов адмирала Средиземноморского альянса Папастратоса и, чуть взболтнув содержимое, сказал: — Если основные вопросы решены, то предлагаю отметить нашу встречу. Ты как, комбат, не против?

Полковник согласно кивнул, и вскоре мы разговаривали на темы, которые не касались нашей боевой задачи. Благо нам было что вспомнить и о чём поговорить.

Глава 24. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 31.08.2065

Про последний этап пути к дому вспомнить особо и нечего. Всё прошло как‑то ровно, без значимых событий. Сборы, дорога, лес, пыль, переправы через реки и редкие нападения сектантов.

Знаменитые и ужасные ядерные боезаряды увидеть мне так и не удалось, хотя на ракетно‑артиллерийской базе Воронеж‑45 я всё же побывал. Надо сказать, ничем не примечательное место. До чумы это была самая обычная воинская часть с бетонными заборами, колючей проволокой поверху, вышками, окопами, латаными дорогами, постройками общежитий и складов на территории. После катаклизма добавились доты, минные поля, дополнительные проволочные заграждения, стены и хозпостройки рядом с казармами. Народу на базе проживало около трёх тысяч человек, оружия немного, продовольствия по минимуму, и всё, что потомкам местных вояк оставалось, — это ждать у моря погоды. Дождались. Сначала появились сектанты, а затем и мы подтянулись. Местным воинам и их семьям предстояло выбрать один из двух вариантов. Первый — пойти под власть сектантов и быть рабами, а второй — принять власть диктатора Симакова.

Ну и, разумеется, личный состав в/ч 14254 выбрал переселение в ККФ.

Сбор каравана, который должен был из Борисоглебского района отправиться в сторону Дона, длился неделю, и, когда нам в подкрепление подошли два гвардейских батальона, три тысячи местных жителей и воины Кубанской Конфедерации двинулись на юг. Как я уже и сказал, никаких особых происшествий в пути не случилось. Конечно, сектанты пакостили, нападали на дозорные подразделения гвардейцев и пытались притормозить нас, но это было совсем не то, что ожидалось. Погруженные на телеги ядерные боезаряды в зелёных освинцованных ящиках не фонили, радиационный фон был почти в норме, а переселенцы и новые граждане ККФ шли достаточно быстро. И две недели пути пролетели незаметно.

Наконец караван вошёл на подконтрольные царю Ивану Седьмому земли и сделал большой привал. Здесь ядерные боезаряды, пленные иерархи Звёздного клана и мои подробные отчёты были переданы под охрану спецназа ГБ, и мы получили возможность свободно направляться туда, куда захотим. Наш отряд с переселенцами не остался и отдыхать не стал. До родных краёв было всего ничего, и, распрощавшись с гвардейцами, мы продолжили своё путешествие.

Земли Донского царства отряд пересёк за восемьдесят часов, ещё тридцать пять ушло на передвижение от Шахт к Ростову, а уж здесь‑то отряд ждали. Встретили нас как долгожданных гостей, выделили персональный паровоз и два пассажирских вагона. Продав в Ростове лошадей, мы погрузились в поезд, по недавно восстановленному железнодорожному мосту пересекли Дон и спустя сутки достигли столицы Кубанской Конфедерации.

По возвращении в Краснодар я всякого ожидал. Однако серьёзной торжественной встречи, когда на перроне — трам‑пам‑пам‑пам — духовой оркестр наяривает и юные симаковцы, современные пионеры, в светло‑синей летней униформе с государственными флагами рядами стоят, предполагать не мог.

Несколько ошарашенные таким приёмом воины моего отряда высадились из вагонов. Нас осыпали цветами, и здесь я был вынужден вспомнить, что помимо всего прочего Александр Мечников ещё и капитан госбезопасности. Я построил свой отряд и, поминая нехорошими словами генерал‑майора Ерёменко, который не предупредил меня о том, что планируется торжество, повёл своих бойцов к трибуне, установленной на привокзальной площади, где нас уже ожидали для проведения праздничного митинга.

Мероприятие прошло в лучших традициях нашего государства. Флаги, ликующий народ, воочию увидевший знаменитого корсара и его верных соратников, которые десятками топили корабли средиземноморцев, короткая, но торжественная речь начальника ГБ генерал‑лейтенанта Терехова, которому мы вроде бы как официально подчинялись, а затем небольшой салют. Хлопушки, фантики, ракеты, фейерверки, разноцветные надувные шары, летящие по небу, оркестр продолжает наяривать марши, и на этом всё. Воинов засветили перед рядовыми гражданами ККФ и показали народу лица героев минувшей войны. А после этого нас по‑тихому вывели с площади и дали возможность отдохнуть.

Лейтенантов и рядовых бойцов на грузовых машинах компании «Мечников и сын» направили на базу отряда в посёлок Гвардейский. Лихой самостоятельно умчался домой, а меня усадили в чёрный президентский лимузин, напоминающий древнюю «Чайку», и отвезли в резиденцию нашего правителя Николая Симакова.

Замок нашего диктатора, его жилище, куда допускались только особо приближённые люди, располагался на месте парка имени 30‑летия Победы, и я был в нём второй раз в жизни. Прежде, вместе со своим начальником, тогда ещё полковником, Ерёменко, я навещал в замке Илью Симакова, куратора Отдела Дальней Разведки при ГБ, который ставил моему отряду задачу на устранение одного влиятельного олигарха Кубанской Конфедерации. А чего ждать сейчас, я не знал. Конечно, если следовать логике, что сегодня я герой и был удостоен торжественной встречи, то, вне всякого сомнения, меня ждут награды. Однако в мире не всё логично, а диктатор и его наследник Илья такие люди, что могут действовать нестандартно, не по шаблонам.

Личный автотранспорт диктатора промчался по Кубанской набережной, свернул к замку, без досмотра проехал через блокпосты и въехал непосредственно в сам замок. С прошлого раза, когда я здесь был, в жилище Симаковых ничего не изменилось, хотя около двух лет назад он был обстрелян из миномётов. Всё те же высокие донжоны с флагами Конфедерации. Кованые железные ворота и охрана в чёрной броне. Монументальное четырёхэтажное здание из серого горного камня за крепостными стенами и невысокого роста пожилой человек в шитой золотом ливрее, ожидающий гостя, в данном случае меня.

— Капитан госбезопасности Мечников? — сухо уточняет дворецкий, ну или кто он здесь, хотя наверняка ведь знает, что водитель и два бойца из службы безопасности семьи Симаковых левого человека не привезут.

— Да, капитан Мечников, — подтверждаю я.

— Следуйте за мной.

Слуга поворачивается и направляется в замок. Мне остаётся только последовать за ним. Мы входим внутрь, идём по коридорам замка, минуем пару больших залов. В одном из помещений я останавливаюсь возле красивого ростового зеркала и осматриваю себя. Хорошо ещё, что в поезде привёл себя в порядок. Чистый тёмно‑зелёный ношеный камуфляж с чёрными капитанскими погонами ГБ. Чуть запылённые чёрные армейские ботинки с высоким берцем. Молодое, несколько суровое загорелое лицо и выцветшие на солнце соломенные волосы. Нормально, сразу видно, что не гражданская штафирка, а боевой офицер идёт.

— Прошу вас, не останавливайтесь, — поторопил меня сопровождающий.

Мы снова движемся по замку. Коридор и зал, лестница на второй этаж, ещё один коридор и неприметная дубовая дверь. Дворецкий отворяет её, пропускает меня вперёд, и я оказываюсь на балконе второго этажа.

Большой балкон выходит во внутренний замковый сад. В центре стоит квадратный лакированный стол, за ним сидят три человека. Каждого из присутствующих я знаю и, хотя к встрече внутренне был готов, невольно вытянулся в струну, а скулы на лице затвердели, стали будто каменные.

Первый из мужчин за столом — седой шестидесятилетний человек в лёгком светлом костюме, неизменная бородка клинышком и очки в тонкой оправе на носу, рядом — инкрустированная деревянная трость. Это диктатор Кубанской Конфедерации Николай Симаков, человек, подмявший под себя всех и вся в пределах нашего государства. Второй — мой ровесник, стройный русоволосый парень с курчавой бородкой. Он держит в руках бокал с апельсиновым соком. Конечно же это Илья Симаков, наследник правителя. Третий — широкоплечий и несколько сутуловатый генерал в новеньком светло‑зелёном камке с такими же, как и у меня, чёрными погонами. Генерал‑майор Ерёменко собственной персоной, мой непосредственный начальник и покровитель, которого я не видел больше года.

«Вся гоп‑компания, от которой зависит моя жизнь, в сборе», — подумал я, а ноги тем временем заученно сделали три чётких шага к столу. Я встал по стойке «смирно» и вскинул правую ладонь к потёртой армейской кепке.

— Господин Верховный главнокомандующий… — начал я доклад, но был прерван щелчком пальцев диктатора.

— Садись, капитан, — улыбнувшись, старчески проскрипел Симаков‑старший и указал на свободный стул между ним и Ерёменко.

Что тут скажешь? Слово правителя равнозначно приказу, и, видя такое ко мне отношение с его стороны, я почувствовал себя свободнее, снял кепку, сел на указанное место и посмотрел на Ерёменко. Генерал вытянул под столом раненную на Кавказе ногу, всем своим мощным телом откинулся на спинку стула, так же как и Симаков‑старший, доброжелательно улыбнулся и подмигнул, мол, не дрейфь, Мечник, прорвёмся. Перевожу взгляд на Илью, а тот, видимо, думает о чём‑то своём, смотрит в сад. Я постарался расслабиться и снова сосредоточился на правителе Конфедерации.

— Что же нам с тобой делать, капитан? — спросил правитель и вопросительно кивнул Ерёменко: — Что скажешь, генерал? Твой ведь подчинённый.

— Мой, — несколько самодовольно подтвердил начальник ОДР. — Предлагаю повысить капитана Мечникова в звании, сохранить для компании «Мечников и сын» некоторые торговые привилегии и ввести его в первую сотню тех, кто будет удостоен дворянского титула.

— А не жирно ли дворянство ему давать? — прищурился Симаков‑старший.

— Думаю, это нормально. Как только Дума примет законопроект о дворянстве, будет много негодующих криков, и потому первая сотня новой аристократии должна состоять из самых популярных и прозрачных представителей нашего общества.

— Подумаем… — протянул диктатор и обратился к Илье: — Что скажешь, сын? Достоин Мечник дворянства?

— Да, — согласился младший Симаков и посмотрел на меня. — Александр человек неглупый, государству и нашей семье верен и голову на плечах имеет.

Диктатор сам себе покивал и обратился ко мне:

— К чему этот разговор, капитан, понимаешь?

— Решили империю строить? — осторожно спросил я.

— Молодец! — Симаков‑старший улыбнулся и официальным тоном сказал: — Значит, так: подвигов за тобой, капитан, много, и по совокупности заслуг перед Конфедерацией, помимо орденов, медалей и знаков отличия, ты получишь пятьдесят тысяч конфов, звание майора госбезопасности и дворянство. Как твой титул будет звучать, определимся позже, а что касается привилегий, то скажу — нет. Ты на ноги уже крепко встал, так что это лишнее. Доволен?

— Да, — коротко ответил я и поднялся со стула.

— Хорошо, — бросил правитель ККФ и добавил: — Сядь. Тянуться не надо, мы не на официальном приёме, и ты не пешка, а офицер нашего государства.

Я снова опустился на стул и стал ждать, что же будет происходить дальше. За столом воцарилось молчание, появился слуга, который принёс чай, и после того, как горячий напиток, между прочим с моей плантации, был разлит по чашкам, диктатор снова заговорил:

— Твои отчёты о дальних землях я читал. Работа проделана неплохая, и в плане разведки, и в плане налаживания контактов с другими анклавами на территории Средиземноморья и России. Что ты можешь сказать о Гатчинском военном округе?

— А что вас конкретно интересует?

— Какими партнёрами будут гатчинцы? С ними можно иметь дело?

— Без сомнений, из всех государственных образований, в которых я побывал, ГВО наиболее вероятный наш союзник и деловой партнёр. Поэтому именно Гатчинскому анклаву я уделил особое внимание в своих отчётах.

— Серьёзное заявление, капитан.

— Это только моё мнение, а решать конечно же вам.

Симаков‑старший сделал большой глоток чая, посмотрел на зелень сада, раскинувшегося под балконом, и продолжил:

— Допустим, мы наладим торговые и дипломатические отношения с ГВО, тем более что посольство Старика уже завтра прибудет в Новороссийск. Что мы можем получить с гатчинцев и какая нам выгода в том, чтобы поддерживать их?

Прежде чем ответить на этот кажущийся простым вопрос, я задумался, ещё раз вспомнил правителя ГВО Старика, взвесил все за и против и сказал:

— Поддерживая Гатчинский военный округ, мы ничего не теряем, а приобретаем очень многое. Алжирская нефть пойдёт на Балтику, по крайней мере, будет поступать туда до тех пор, пока гатчинцы или калининградцы не восстановят добычу своего сырья и не наладят переработку. Это произойдёт не сразу, займет два‑три года, и за это время из них можно вытянуть пару боевых кораблей, которые могут быть использованы против Средиземноморского альянса. Это раз. Во‑вторых, для ВМБ «Гибралтар» нужна артиллерия, а у гатчинцев она имеется. В‑третьих, люди, которых можно сманить к себе. В‑четвёртых, ГВО — противовес Всероссийскому диктату, который никогда не даст Москве встать на Балтике двумя ногами.

— Далеко смотришь, Мечник, — заметил правитель ККФ. — Ты считаешь, что Москва может быть нам опасна?

— Сейчас опасен может быть кто угодно, и то, как Внуки Зари вцепились в Воронеж‑45, яркое подтверждение моим словам. А что касается Москвы, то для построения сильного государства у них есть всё необходимое. Оружие и технологии, люди и идеология, промышленность и электричество, топливо и армия, учебные заведения, а самое главное — лидер, который знает, чего он хочет добиться. Пока диктатор Степанов скован дикарями, но несмотря на то, что его войска отступают, Москва может нанести по «зверькам» такой удар, от которого они долго не оправятся. После этого Всероссийский диктат всерьёз займётся окрестными землями, которые начнёт собирать, так что рано или поздно наши интересы столкнутся. Когда это случится, я не знаю, может, через двадцать лет, может, через тридцать, но то, что мы как минимум конкуренты, сомнений нет.

Внимательно слушающий меня Симаков прищурился и спросил:

— А гатчинцы разве не такие?

— Они не ставят своей конечной целью собрать Россию в единое целое любой ценой, а Старик и его окружение имеют некоторое понятие о том, что такое честь. Понимаю, что в политике это не котируется и в расчёт не берётся, но гатчинцы не идут по трупам и хотят только одного — спокойно жить и развиваться, а с сильным соперником под боком сделать это совсем нелегко.

— Подумаем над твоими словами, капитан, крепко подумаем. Позже я тебя ещё не раз буду вызывать для разговора и консультаций, так что будь готов. Вспоминай всё, что видел и слышал, записывай на бумагу и передавай своему начальнику. — Кивок в сторону Ерёменко. — А сейчас отдыхай, заслужил.

Аудиенция была окончена. Я встал, следом за мной начальник ОДР, и в сопровождении всё того же дворецкого мы направились на выход. Всё то время, пока шли по замку, мы молчали. Вышли во двор, сели в машину Ерёменко, которая стояла у входа, и покинули жилище Симаковых.

Мой особняк находился неподалёку, и через десять минут я мог бы быть дома, но на полпути Ерёменко остановил свой джип и предложил прогуляться по Кубанской набережной. Мы вышли из машины и двинулись вдоль новенького металлического ограждения у реки. Кругом гуляет весёлый народ, на лавках сидят мамаши с детьми, любители рыбной ловли пытаются выудить хорошую рыбёшку, погода радует, и свежий речной воздух приносит приятную прохладу. От такого невольно начинаешь расслабляться и не ждёшь беды или неприятностей.

— Ну что, Саня, — спросил Ерёменко, — ты рад, что домой вернулся?

— Я этого ещё до конца не осознал, Иваныч. Мысли всё время на дорогу перескакивают, о воинах думаю и о маршруте. Пройдёт неделя, может, две, приду в себя и только тогда почувствую себя свободней. Пока напряжение ещё не отпускает.

— Ко мне какие‑либо претензии имеются?

Подумав, я ответил:

— Нет. Всё в полном порядке. Ты делал то, что был должен, а я подчинялся твоим приказам. Конечно, была вероятность того, что мой отряд сгинет в пути, но мы выжили, так что жалоб, претензий и заявлений не имею.

— Прежде чем домой отправишься, неотложные вопросы есть?

— Вопросов много, но неотложных только четыре.

— Ого! — рассмеялся генерал. — Четыре — это много, могу и запутаться. Давай по порядку.

— Первое. Симаков действительно желает объявить себя императором?

Ерёменко оглянулся по сторонам, остановился и ответил:

— Старый Симаков императором не станет, а вот его сын и наследник лет через пять будет коронован. Сначала будет закон о дворянстве, и мы с тобой войдём в первую сотню новой аристократии. Народ привыкнет к сложившемуся положению дел, диктатор окончательно уйдёт в тень, а император Илья Первый сменит его у руля власти.

— Ничего так задумка…

— Да, неплохая.

Генерал снова начал неспешное движение по набережной, и я задал следующий вопрос:

— Иваныч, до меня дошли слухи, что в столице появились разумные псы. Это правда?

— Верно, так и есть. Представители диктатора договорились с Лидером, и тот выделил пятнадцать своих самых сообразительных потомков для охраны высших чинов государства и приближённых к Симакову людей. Что наш правитель дал или пообещал Лидеру, можешь не спрашивать. Этого я не знаю и знать не хочу. Не моя зона ответственности. Однако пользы от разумных псов оказалось столько, что на первых порах все были в шоке. За неполный год вскрыто три заговора, обнаружены четыре диверсионные группы сатанистов и уничтожена шпионская сеть Халифата.

— И где сейчас разумные псы, а то ни одного не видел?

— Временно всех из города убрали. Народ волноваться стал, дикие слухи гулять пошли, а наши доморощенные олигархи, у кого рыло в пушку, начали стремительно покидать столицу и разъезжаться в свои вотчины.

— Ясно. Тогда вопрос номер три. Как получилось, что меня и отряд засветили? Почему вдруг, совершенно неожиданно для нас, отряд встречают цветами и кто мы такие, знает каждый второй гражданин в Конфедерации?

Ерёменко почесал затылок, хмыкнул и произнёс:

— Так уж получилось, Саня. Когда на нас Средиземноморский альянс напал, несмотря на то, что мы заранее готовились к этому военному конфликту, нам было очень тяжело. Народ устал от постоянной войны, а тут, как назло, ни одного светлого пятна и ни одной победы в боях с Босфорской эскадрой. Полный ноль. Нужны были реальные герои, и пришлось выставить тебя. Так ты стал знаменит, а дальше журналисты и репортёры уже сами всё раскопали.

— Всё? — удивился я.

— В рамках разумного, конечно. Что должно быть тайным, таковым и останется. А вот про Кавказ, службу в гвардии, бизнес и твои подвиги на Средиземном море широкой общественности известно очень много. Поначалу никакой торжественной встречи для вас не планировалось, но, как только вы в Ростове появились, в столице такая суета началась, что пришлось это дело брать под контроль госбезопасности. Как говорится, если не хочешь или не можешь остановить движение, возглавь его.

Мы развернулись и направились обратно к машине генерала. Кое‑что для меня прояснилось, и я задал последний вопрос:

— Что планируется относительно меня и отряда на ближайшие месяцы?

— Для начала вами займутся средства массовой информации. Завтра с самого раннего утра проинструктируешь своих воинов, и начнётся морока. Посещение официальных мероприятий, награждение личного состава орденами и медалями, торжественные речи и рассказы про ваши славные подвиги. Так вас будут напрягать около недели, а затем отстанут, и вы будете предоставлены сами себе. В тайных операциях нашего отдела на территории государства вам теперь участие принимать не придётся, этим занимаются Астахов и Денис, так что отдыхайте.

— И долго нам позволят отдыхать?

— Минимум три месяца, а там видно будет. Никуда не торопись, разбирайся в своих делах и живи, как тебе заблагорассудится.

— А потом?

— В самых отдалённых планах вернуть твой отряд на Средиземное море и сделать из тебя феодала‑коло ни затора на европейских берегах.

— Типа лорд Сицилии или протектор Восточной Испании?

Я хотел пошутить, но Ерёменко мои слова воспринял без усмешки, задумался и кивнул:

— Вроде того.

— Это серьёзно? — удивился я.

— Куда уж серьёзней, Мечник. Следующей весной соберёшь отряд, обогнёшь по сухопутью владения Средиземноморского альянса, который уже знает, что тебя возле их границ нет, пройдёшь к ВМБ «Гибралтар», присмотришь себе место под имперский форпост и станешь настоящим графом. Впрочем, это всё предварительно, как один из вариантов. Согласишься на него, хорошо, а нет, так тебе и дома работы хватит. На Урал надо сходить, в Киев, в Польшу, на Ближний Восток и в Среднюю Азию. Весь мир перед нами.

— Ну да, — согласился я с начальником.

— Тогда поехали. Передам тебя с рук на руки верной супруге, и разбегаемся.

Джип резво сорвался с места, и через несколько минут мы подъехали к моему особняку. Ворота настежь, во дворе полнейший порядок, охрана из преданных бойцов, оставшихся дома, несёт службу, а у крыльца меня ждут Марьяна, пятилетний сын и полуторагодовалая дочь. Видимо, домочадцы знали, когда меня ожидать, и, пожав руку Ерёменко, я направился навстречу своим близким, по которым тосковал и скучал.

Радостная жена бросается ко мне на грудь, дети жмутся к ногам, и в этот момент, когда мне подступил к горлу тяжёлый комок, я думаю о том, что как же мало надо человеку, чтобы быть счастливым.

Конечно, забот впереди много. Необходимо проверить всё моё хозяйство, за которым полтора года следили верные товарищи‑компаньоны, и надо готовить отряд к новым походам. Предстоит ввести в мою семью вторую жену, разобраться с финансовыми вопросами и пенсиями для семей погибших в боях воинов. Однако это всё будет занимать меня только завтра, а пока я вернулся домой и счастлив, и желаю запомнить этот день именно таким, каков он есть. Очередной дальний поход по руинам цивилизации окончен, мой дом — островок мира и спокойствия, так пусть же он таковым и останется.

Граф Мечников

Глава 1. Кубанская Конфедерация. 31.05.2066

Последний день весны застал меня на побережье Черного моря, невдалеке от развалин населенного пункта Хоста. В тихой бухте, на берегу которой мой родственник Николай Буров, по кличке Кара, некогда грозный наемник, а ныне мирный рантье, на месте одного из «олимпийских» отелей построил себе небольшое трехэтажное поместье и проводил время на отдыхе. Так сложилось, что я с женами и детьми был неподалеку. Осматривал свои высокогорные чайные плантации, и не заехать к тестю, конечно же, просто не мог. Лида и Марьяна, мои жены, две умные женщины, которые быстро нашли между собой общий язык и смогли без криков и скандалов обойти большую часть внутрисемейных шероховатостей, вместе с детьми сейчас находятся в жилище Буровых, где их встречают Ирина и Светлана, верные спутницы однорукого наемника. А я, узнав, что сам хозяин в данный момент находится на пляже, в сопровождении псов‑мутантов Лихого и Умного, отправился на его поиски.

По каменистой тропке все вниз и вниз, вышел к пляжу, и никого не обнаружил, хотя на старом бетонном моле, который выдавался в море метров на двадцать пять, разглядел глубокое пустое ведро и пару спиннингов. Был бы я сам по себе, то, наверное, сразу Кару и не нашел бы. Но со мной рядом разумные псы, которые сразу учуяли бывшего наемника и локализовали его местонахождение.

Несколько десятков осторожных бесшумных шагов от тропинки в сторону, и я замираю среди зарослей самшита, которые по периметру окружают уютную широкую поляну с несколькими деревьями посередине, и сразу же разглядел своего тестя. Совершенно седой высокий однорукий мужчина, с изрезанным морщинами лицом, в линялой серой горке, опершись спиной на большой граб, сидел на пиленой чурке. В его единственной руке был зажат исписанный лист бумаги, и с чрезвычайно задумчивым выражением лица, он смотрел куда‑то вдаль, в сторону выходящего на пляж просвета между зарослями. Почему‑то, сразу вспомнилось произведение Эрнесто Хемингуэя «Старик и море». Правда, эту книгу я никогда не читал, но обложка с картинкой, попадалась в развалинах одного из покинутых людьми городов, и название запомнилось.

— Фьюить! — Обозначая свое присутствие, свистнул я в сторону Бурова и, выйдя из зарослей метрах в десяти от него, выкрикнул: — Здравствуй, дядя Коля!

На свист, рука Бурова быстро метнулась под горку, наверняка, старый вояка, у которого много кровников, схватился за пистолет. Однако, увидев меня, он сразу же успокоился, расплылся в широкой улыбке и, вскочив на ноги, направился ко мне навстречу.

— Саня! — Мы с ним обнялись и, расчувствовавшийся тесть, похлопал своей правой рукой меня по спине. — Как же я рад тебя видеть. Ты не представляешь!

— Да, вроде бы и виделись не так давно.

Я немного удивился реакции Кары, и подумал о том, что стареет гроза Причерноморья, и оттого, видимо, становится слишком сентиментален.

— С тех пор как ты дворянином стал, так и не виделись. Я уж думал, что ты себя эдаким аристократом в десятом колене вообразил, и потому не заезжаешь. А мне, понимаешь, скучно, и рядом никого, с кем бы можно было нормально поговорить.

— А как же воины твои?

— Они мужчины приземленные, суровые и молчаливые. Про оружие или славные былые деньки, разговаривать могут, а в остальном, их мало что интересует. Несут охрану дома и окрестностей, на выходные в ближайшие населенные пункты выбираются, с гулящими девками позажигать и побухать, а все остальное мимо них проходит.

Мы присели под дерево, в просвете перед собой я увидел синюю спокойную гладь Черного море, и заметил:

— Странно, а жены твои говорят, что ты счастлив, сутками на берегу пропадаешь, рыбалкой увлекся, и каждый день хороший улов имеешь.

— А‑а‑а, — поморщился тесть, — бабы. Что они могут понимать? Время от времени рыбачу, в самом деле, полюбил это занятие. Но это тоже надоедает и приедается, так что теперь с утра ухожу, и по лесу вдоль берега брожу, а как время к вечеру, рыбы наловлю, и на покой. А Иринка со Светкой этого не видят.

— Не скажи, мудрые женщины все подмечают и понимают, а рядом со мной и с тобой, как раз таки именно такие. Другое дело, что они этого не показывают или тешат себя иллюзиями. — Помедлив, я спросил: — А чем ты недоволен? Сам ведь о такой жизни мечтал. Я помню, как ты много про усталость говорил, подступающую старость и про спокойную жизнь в домике у моря. Ведь было такое?

— Было. Но прошло какое‑то время, я отдохнул, и теперь снова к боям и походам готов.

— Какие походы, дядя Коля? Без обид, но ты на себя посмотри. Седой инвалид с одной рукой.

— Но‑но, зятек. Я еще в силе, и не одного молодого наглого бычка, вроде тебя, обломать смогу. Даже с одной рукой.

Взгляд Бурова прошелся по мне, и глаза его полыхнули такой неукротимой энергией, что становилось понятно, списывать старика со счетов рано, и он может еще таких дел наворотить, что любой вольный командир Причерноморья и Кавказа ему завидовать будет. Но я ему этого не сказал, а кивнув на бумагу в кармане горки, которую Кара читал перед моим приходом, спросил:

— Что это?

— Письмо из Дебальцево.

— От Остапа‑одессита?

— Да.

— И что, твой верный приспешник пишет?

Кара прищурил глаза, посмотрел на ласковое полуденное солнышко, широко, как сытый кот, улыбнулся и, с какой‑то мечтательностью в голосе, сказал:

— Зовет меня очередной поход на Харьков возглавить.

— Одного мало было?

Я демонстративно сосредоточил взгляд на пустом левом рукаве стариковской горки, который был по локоть подшит внутрь.

— Мало. Мне с этими сатанистами посчитаться надо, а сейчас, после того, как ваши войска их под Воронежем и Луганском потрепали, да крестоносцы под Грайвороном резню учинили, для этого самое время. Вот и зовет меня Остап. У него влияния не хватает, чтобы вольнонаемную братву на битву поднять, а я личность известная. К тому же ваши генералы мне обязаны, а значит, с оружием помогут. Внуков Зари все равно когда‑нибудь добивать придется, так лучше сейчас, пока они ослаблены и не успели восстановиться.

— Значит, ты уже все решил?

Тесть мотнул подбородком.

— Решил.

— И когда отбываешь?

— Через две недели. Ответ Остапу уже отправлен, посланцы к вольным отрядам Причерноморья разосланы, мой клич разнесется быстро, и уже в августе месяце, мы перейдем в наступление. — Кара погрозил кулаком в сторону севера и зло добавил: — Эти суки вспомнят, кто такой Кара‑Мясник.

— Силен ты, дядя Коля, — протянул я. — А мне недавно говорили, что все, не поднимется больше Буров…

— Кто говорил?

— Да, так, дамочка одна высказывалась.

— Наверное, Маринка Алексеева с радиостанции «Голос Столицы»?

— Она самая. Месяц назад у меня интервью брала, и про тебя разговор был.

— Стерва рыжая. Ко мне тоже приезжала, поговорить хотела, а я ее послал… Так и говорю, иди‑ка ты, милочка, в госбезопасность, в Серый Дом, найди генерал‑майора Еременко, и ему мозги вкручивай, а мне не надо, я подписку давал, что ни с кем попусту болтать не стану.

— Понятно.

Старик встал, и кивнул на старый бетонный мол:

— Пойдем, рыбешку половим?

— Я не против. Все равно, до ужина в дом возвращаться не стоит, пусть наши женщины наговорятся.

— Ну, да, так и есть. — По узкой тропинке мы стали спускаться вниз, и Кара, искоса посмотрев на меня, спросил: — Саня, помчали со мной в Дебальцево? Сатанистов погоняем, и за прошлое с ними посчитаемся. Ты, как, готов к подвигу?

— Всегда готов, — я усмехнулся, двумя пальцами правой руки похлопал по черному «гэбэшному» погону на левом плече, и добавил: — Да только мне в другую сторону дорога ложится.

— Опять Средиземка?

— Она самая.

— Значит, Симаков решил всерьез Гибралтар перекрыть?

— Меня Гибралтар особо касаться не будет, там и без моего отряда имеется, кому проливы прикрыть.

— А как через территорию Альянса пройдешь?

— Нормально, там сейчас замятня начинается, в которой генералы с адмиралами на Игнасио Каннингема зубы точат. И пока у средиземноморцев такие дела, наши суда, что на Гибралтар идут, никто особо не проверяет. Командующему Черноморской оперативной группой адмиралу Чейни с нами надо дружить, и он не наглеет, так что проскочу. Поначалу, была мысль семьи и припасы по морю отправить, а мне с небольшой группой Босфор и Дарданеллы по земле обойти. Но пока отряд отдыхал и в дорогу собирался, ситуация изменилась, и мои начальники решили, что не надо множить дополнительные сложности, если и без них обойтись можно. Так что через месяц, я срываюсь, гружусь на транспортные суда и убываю в западном направлении.

— Ясно. Жен и детей с собой потянешь?

Помедлив, я подтвердил:

— Да, хотя не хотелось. Думал наши семьи в столице оставить, но расклад такой, что мы надолго уходим, может так сложиться, что на три‑четыре года.

— А они‑то сами знают, что ты их с места срываешь?

— Лида знает, а Марьяна, наверняка, догадывается.

Кара тяжко вздохнул.

— С одной стороны правильно, что в Средиземное море идешь, для тебя это хорошо, будешь сам по себе. А лично для меня и Ирины со Светланой, конечно же, плохо, внуков теперь долго не увидим.

— Так все в твоих руках, дядя Коля. Надоест сектантов по лесам гонять, добро пожаловать ко мне в гости.

— Посмотрим.

За разговором, вышли на мол. Здесь Кара замолчал и, ловко подхватив своей единственной рукой спиннинг, приступил к рыбной ловле. Я последовал его примеру, и с первого броска, сразу же вытащил довольно крупную, сантиметров около сорока в длину, барабулю. Серебристое тело рыбешки забилось на бетоне, я закинул ее в ведро, и подумал о том, как странно мы с Карой сейчас выглядим. На совершенно пустынном побережье, стоят два человека. Один, седой инвалид в армейской горке. Другой, высокий плечистый блондин в новеньком темно‑зеленом камуфляже с черными погонами майора госбезопасности. Наемник, который ушел на покой и снова желающий вернуться на войну, и офицер ГБ, полунезависимый вольный командир на службе государства, а с недавнего времени еще и аристократ. Кара и Мечник. Тесть и зять. Мы такие разные, и в то же самое время имеем немало общего, в первую очередь то, что вся наша жизнь так или иначе, завязана на военные аспекты жизнедеятельности человека. И хотя, Буров всю свою жизнь посвятил наемничеству, я от него недалеко ушел. Тем же самым, что и Кара, занимаюсь, только к государству поближе прислонился, а так‑то, суть одна и та же, только вид сбоку и в моих действиях жестокости немного поменьше.

Взмах спиннинга. Катушка быстро разматывается и тяжелое свинцовое грузило, увлекая за собой леску с крючками, уходит в воду. Руки действуют сами по себе, а мысли перескакивают в прошлое, на то время, когда ровно восемь месяцев назад мой отряд вернулся в столицу из своего очередного дальнего похода. В тот день я имел беседу с диктатором ККФ Николаем Симаковым. И после этого, жизнь моя, в очередной раз, серьезно изменилась.

Ну, кем я был раньше? Простым гвардейцем из Четвертой бригады. Затем стал купцом и разведчиком Отдела Дальней Разведки при ГБ. Далее, средиземноморским корсаром на службе государства и командиром вольного отряда, идущего от берегов Балтийского моря к берегам моря Черного. А после всего этого, и проявленного ко мне со стороны верховной власти в ККФ внимания, начинался очередной этап моей жизни.

Везде я был желанный гость и многие из тех, кто еще три года назад не подал бы купцу и лейтенанту ГБ Александру Мечникову руки, теперь набивались ко мне в друзья. На мои плечи упали майорские звезды. На грудь просыпался дождь из орденов и медалей. А дела моей торговой компании были хороши как никогда. В общем, живи и радуйся, и в праздниках, отдыхе и возне с детьми прошла осень. За ней своим чередом наступила зима, и перед самым Новым Годом, вместе с еще девяносто девятью самыми преданными диктатору и популярными в Конфедерации людьми, по принятому Государственной Думой закону, в замке Симаковых, я стал дворянином.

Сама церемония прошла без пафоса, салютов и широкого освещения в СМИ. Правитель ККФ решил провести мероприятие тихо, хотя в обществе про это событие, конечно же, знали, и много о нем говорили. В большом зале, который был обставлен под старину, собралось около полусотни гостей, а в центре, несколькими рядами, выстроились будущие дворяне. Сначала, как и ожидалось, перед нами выступил диктатор, который двинул короткую десятиминутную речь. Он говорил про смутное время, которому наше общество должно противопоставить не только армию, флот и спецслужбы, но и касту людей, готовых честно служить обществу и государству не взирая ни на что, то есть нас, аристократов Кубанской Конфедерации.

Диктатора поддержали аплодисментами, а затем он стал вызывать нас к себе. Мы выходили один за другим. Стоящий рядом с Симаковым‑старшим герольд кратко рассказывал о заслугах каждого новоиспеченного аристократа перед государством. Диктатор жал нам руки, вручал бумаги на пожизненное дворянство и титул, и вешал на шею серебряный диск с цветной гравировкой герба, который у каждого был свой. На моем гербе, кстати сказать, был изображен черный щит, а на нем алое сердце в языках красного пламени, крестообразно пронзенное черным мечом и стрелами. По ободу шел затейливый узор девиза: «Не тлеть, а пылать. Не существовать, а жить».

Так я стал графом. И после фуршета, когда вернулся домой, несколько часов привыкал к новому титулу, который выделял меня из всех прочих людей, населяющих Кубанскую Конфедерацию. Перекатывал словосочетание: «граф Мечников» на языке, и пришел к выводу, что это звучит. Однако, по факту, графское звание не дает мне никаких явных привилегий. Оно только обозначает близость к правящей верхушке, и обязывает ко многому, ибо все мы, сто человек, военные, предприниматели, купцы, разведчики, мореходы и промышленники, поклялись в верности диктатору и его сыну Илье. И не знаю, кто и как, а я и мой патрон генерал‑майор ГБ Еременко к своей клятве относимся чрезвычайно серьезно, и готовы выполнить практически любой приказ нашего будущего императора.

С чего бы, вдруг такая верность? А с того, что мы видели мир за пределами ККФ без всяких прикрас, и нам совершенно ясно, что для выживания нашего общества в мире, который пережил уничтоживший более девяносто пяти процентов населения всей планеты Земля катаклизм, необходимо всю полноту власти сосредоточить в одних руках. Только так, Конфедерация сможет быстро и правильно реагировать на все многочисленные опасности вокруг нас. Тут и харьковские сектанты‑сатанисты, называющие себя Внуками Зари, и дикари‑«беспределы» на востоке, и рабовладельческий Крымский имамат, впитавший в себя всю безродную накипь рода человеческого, и Всероссийский Диктат в Москве, и Средиземноморский Альянс, и Новоисламский Халифат за Кавказским хребтом. Да, и мало ли еще кто. Куда ни посмотри, кругом потенциальные агрессоры и упыри смутного времени, которые имеют желание с нас что‑то получить, в этом Симаков‑старший прав. И чтобы жить спокойно, и не бояться за жизнь детей и честь жен, не только своих, но и чужих, таким людям как я и Еременко, приходится поступаться своей личной свободой и принципами. И не просто поступаться, но и делать то, что нам прикажет будущий император, а пока еще только правая рука диктатора ККФ, его сын и наследник Илья Симаков. Такие вот дела.

— Санек, ты чего?

Мои думки были прерваны Буровым, который подошел ко мне вплотную и обеспокоено заглядывал мне в лицо.

— Не понял, — очнулся я.

— Это я не понял, — тесть кивнул на ведро, которое было до краев наполнено крупной барабулей. — Ты как заведенный, спиннингом машешь, катушку крутишь, и рыбешек, не глядя, в ведро скидываешь. Ты в порядке?

— Да, — я усмехнулся, — просто задумался крепко. Сам знаешь, как это бывает, одна мыслишка цепляется за другую, а та за собой третью тянет и так далее.

— Ну, ты осторожней, — Кара тоже улыбнулся, — зятек. А то серьезные мысли в такие дебри завести могут, что потом и не выберешься.

Желая сменить тему, я посмотрел на опускающееся к горизонту вечернее южное солнце, начал сматывать орудие лова и предложил:

— Пошли домой?

— Пожалуй, пора, — согласился старик.

Собрались быстро. Я взял ведро с нашим совместным уловом, и мы пошли наверх. Идти молча, Кара не мог, а может быть, специально, хотел отвлечь меня от мыслей, и всю дорогу сыпал вопросами.

— Саня, а правда, что в Краснодаре телевещание наладили?

— Верная информация. Правда, пока только один канал, но и это уже кое‑что.

— А чего показывают?

— Фильмы старые, музыки идет много, программ общеобразовательных, и новости местные. На всю столицу и окрестности не больше тысячи телевизоров, так что этого пока хватает.

— Хорошо вам, к цивилизации приобщаетесь. А как у тебя по бизнесу дела?

— Нормально. Дела компании «Мечников и сын» идут просто замечательно. Разлука всем транспортом занимается. Исмаил‑ага сидит в Гвардейском и для отряда пополнение готовит. Иван Штеменка со своими людьми в Краснодаре, любую технику ремонтирует, мастерская оснащена отлично и сейчас у него больше сотни мастеров трудится. Ветер плантации держит, и только постоянных работяг у этого плантатора уже четыреста человек, а объемы продукции с каждым годом только увеличиваются. Лист охранную структуру возглавляет. А над всеми Калуга стоит, денежки считает, и мои интересы отстаивает.

— А ты не опасаешься, что они тебя кинут?

— Ну, а чего опасаться? Крысятничества? Так парни бывшие гвардейцы и все на меня замкнуты, доход имеют хороший и постоянный, да еще за ними люди Еременко присматривают. Ну, кинут они меня и вскроется это, и что дальше? Куда из Конфедерации побегут? Некуда бежать, ибо нигде они не нужны, вокруг нас по всем границам полная хрень творится. А со мной у них все хорошо, крыша от госбезопасности имеется, громкое имя главы компании и никаких наездов со стороны наших олигархов. Опять же у каждого семья, дети, хозяйство и планы на будущее. Нет, мои управленцы не дураки.

— Не слышу в твоем голосе энтузиазма.

— Про другое мысли, а компания, это так, одна из точек опоры, на которую я всегда могу опереться.

— Ты прям, как стратег рассуждаешь.

— Расту, дядя Коля. Раньше был рядовым, думал за день сегодняшний и голову особо не забивал. Потом сержантом стал, за группу все планировал. А дальше, больше, сейчас я уже дворянин, многого в жизни добился, и пришло понимание того, что деньги это не самое главное в жизни.

— Ага, — хохотнул тесть, — особенно если они в достатке. Кстати, Саня, а чего ты, вообще, желаешь достичь?

— Черт его знает. Чего хотел, в общем‑то, достиг. Буду дальше служить, закреплюсь где‑нибудь в Испании или Португалии, стану мир исследовать и, когда‑нибудь, наверняка, дослужусь до генерала. Вырастут дети, постараюсь сделать из них настоящих людей, передам им все, что имею, может быть даже внуков дождусь, и этим буду счастлив.

— С твоим образом жизни до старости и внуков дожить мудрено.

— Кто бы говорил, — я посмотрел на старика. — Сидел бы себе на месте и в ус не дул, а туда же, по новой с сектантами воевать.

— Не начинай.

— Не буду.

Мы вышли на дорогу, вошли на территорию особняка, и замолчали. Через минуту, миновав вечно настороженную охрану семьи Буровых, которая стояла на воротах и была усилена моими людьми, оказываемся во дворе и останавливаемся перед трехэтажным белым домом с колоннами, который сильно напоминает типовой особняк какого‑нибудь русского помещика девятнадцатого века. Здесь сдаем улов служанке, под колонкой умываемся холодной водой и направляемся в молодой яблоневый сад, где за большим столом расположились наши семьи. Тискающие моих детей, двухлетнюю чернявую Олюшку и шестилетнего русоволосого Игоря, жены Кары, его верные спутницы жизни, сидят с одной стороны. С другой стороны, расположились мои красавицы, блондинка Лида и брюнетка Марьяна, которые одеты в одинаковые легкие сарафаны светло‑синего цвета и выглядят просто сногсшибательно.

На мгновение, мы с Карой замираем на месте, смотрим на эту сельскую идиллию и радостные лица дорогих нам людей, переглядываемся и понимающе киваем один другому. Вот оно счастье, как оно есть, момент, который необходимо запомнить на всю жизнь и никогда не забывать. Войны, драки, хабар, приказы высокого начальства и интересы государства, все это остается за стенами поместья Буровых, а здесь царит какое‑то непередаваемое словами спокойствие и, даже можно сказать, умиротворение. И пока мы здесь, заботы на время забываются, а по душе разливается благостное тепло.

— О‑о‑о, а вот и наши добытчики, — сказала мать Марьяны тетка Ирина, и встала. — Садитесь к столу, сейчас ужинать будем.

Ирина направилась на кухню, а мы с Карой присели каждый рядом со своими женами. Игорек сразу же перебрался к деду на руки, а я принял дочку. Вскоре пришли служанки, накрыли на стол, и словно бычок на откормочной базе, я съел все, что передо мной ставили. Молодая картошечка со сметанкой и зеленью? Замечательно. Котлетки? Уважаю. Молоденький поросенок? Очень хорошо. Рыбка жареная? Отлично. Салатики? Просто прелесть.

Затем, наступил вечер. Где‑то за домом еле слышно заработал дизель‑генератор, в саду зажглись яркие фонари, запели над головой ночные птахи, и мы с тестем крепко налегли на ледяную водочку. Захмелев, покурили и, расслабившись, провели остаток вечера за разговорами про жизнь, при этом скользких тем, таких как планы на будущее, старались не касаться.

Без преувеличения, это был один из лучших дней в моей жизни, я это понимал и старался продлить его насколько это только возможно. Завтра я возвращаюсь в Краснодар, и там будет не до отдыха, так как меня возьмут в оборот вышестоящие начальники, и начнется подготовка к походу в Средиземное море. Хотя, наверное, правильней будет сказать, подготовка к переселению и колонизации, ведь в дорогу мне и воинам моего отряда предстоит отправиться не в одиночку, а с семьями. Представляю себе, что это будет за путешествие. Наверное, нечто напоминающее цыганский табор во время кочевки из пункта А в пункт Б.

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 01–02.06.2066

Я был прав. Посиделки у Буровых были последним днем моего отдыха перед началом серьезной подготовки ко второму походу в Средиземное море.

Лишь только мой кортеж, вместительный корейский внедорожник и пара изрядно переделанных «джипов» с охраной из СБ компании «Мечников и сын», въехал на двор нашего столичного дома, а это, между прочим, произошло в восьмом часу вечера, как в гости заявилось начальство. Мой патрон и сосед генерал‑майор госбезопасности Сергей Иванович Еременко.

Не могу сказать, что я начальнику обрадовался, устал с дороги и хотел всеми делами завтра заняться. Однако генерал думал иначе, и не откладывая серьезного разговора, ради которого он меня навестил, предложил пройти ко мне в кабинет. Спорить с ним было бесполезно, да и ни к чему, а потому, я отпустил Лихого и Умного, подчинился желанию командира и, вскоре, поднявшись наверх, мы повели неспешную и несуетную беседу.

Генерал, с некоторым трудом, разместил свое мощное тело в кресле, поставил рядом с собой крепкую резную трость, вытянул перед собой давным‑давно побитую на Кавказе ногу, поймал мой взгляд и спросил:

— Зачем я у тебя, понимаешь?

Выдержав смешливый, но в то же время, твердый взгляд своего патрона я ответил:

— Догадываюсь. Видимо, закончился мой отпуск. Только вот не понимаю, с чего ты, Иваныч, лично появился. Нет бы, вызвал меня завтра в Серый Дом. Мы бы все обсудили, прикинули сроки отбытия моего отряда в путь‑дорогу, и я бы начал действовать. Случилось чего?

— Пока нет, но скоро случится. Из Трабзона, по линии ГБ, от доктора Талата получена информация, что средиземноморские адмиралы Чейни, Уотсон, Шарк и генерал Фергюсон заключили между собой союз, и готовятся к нападению на Лорда‑Маршала Игнасио Каннингема. Произойдет это в ближайшие три недели, и пока во владениях Альянса будет идти военный конфликт, дорога к Гибралтару для нас будет закрыта. Сколько времени продлится эта гражданская война, мы, конечно же, не знаем. Может быть, все за неделю утрясется, а вполне возможно, что и на год растянется. Значит, аллюр три креста, Мечник, собирай манатки и людей, и через четверо суток будь в Новороссийске. Там тебя будет ждать «Аделаида», еще двенадцать часов тебе на погрузку и вперед, курс на Босфор, а там сам дорогу знаешь. Приказ ясен?

С трудом, я удержался от того, чтобы не высказать в адрес средиземноморцев пару десятков матерных выражений, но сдержался и недовольно пробурчал:

— Ясен.

— Красавчик, — генерал одобрительно цокнул языком. — Без нервов обошелся.

— Привык уже к тому, что судьбина, и ты, как ее представитель, постоянно сюрпризы подкидывает.

— Это хорошо, что привык, — генерал достал из внутреннего кармана мундира серебряный портсигар с папиросами, открыл его и, протягивая мне, предложил: — Закуривай, ты такого табачка еще не пробовал. С личной плантации Османа Гюнеша, босяцкий подгон как союзникам в минувшей войне.

Взяв продолговатую папироску, я принюхался к запаху хорошего ароматного табака, прикурил от спички, протянутой генералом и, сделав первую затяжку, спросил:

— Что от меня будет требоваться в этом походе? Приказ уже имеется?

— Подробный официальный приказ, с росписью всех твоих действий и инструкциями, получишь только завтра, а на словах, буду краток. Первая твоя остановка после Новороссийска это Гибралтар. Там, временно, оставляешь всех гражданских, переходишь на свой фрегат и начинаешь поиск удобного места для создания нашего форпоста на побережье Атлантического океана. Это будет своего рода перевалочный пункт на пути из Средиземного моря на Балтику и, само собой, твое персональное феодальное владение, которое помимо тебя подчиняется только диктатору. Ты не подконтролен никому кроме него и Ильи Симакова. Это необходимо усвоить очень четко.

— Давно уже усвоил, с той самой поры, когда по приказу Ильи олигарха Белова уничтожил.

— Раз так, то продолжаю. Ты находишь базу, чистишь местность, создаешь серьезный укрепрайон, и перевозишь в свое владение семьи воинов и рабочих. Дальше, ведешь серьезную разведку европейских берегов, все добытые сведения сбрасываешь в Краснодар, а мы уже решаем, с кем тебе дружить, а кого в землю вгонять. Такие вот перед тобой будут поставлены задачи.

— Какую помощь я могу получить по линии ГБ?

— Практически любую, — Еременко пожал плечами. — Скажи что нужно, и я постараюсь все организовать.

— Сейчас. — Открыв ящик письменного стола, я достал свои черновые записи, относительно подготовки к походу, несколько неровных листов бумаги и, просмотрев их, начал давать расклад: — Во‑первых, нужна помощь транспортом. Со мной будет около трехсот бойцов, полсотни рабочих и человек триста пятьдесят гражданских, и у каждого, минимум, несколько чемоданов. Мои автомашины часть людей заберут, но их не хватит. Значит, нужно еще хотя бы десяток автобусов и несколько крупнотоннажных грузовиков.

— Сделаем, — согласился Еременко. — В последнее время в Конфедерации с транспортом полегче стало, так что это не проблема. Дальше давай.

Поставив напротив «транспортного» пунктика галочку, я продолжил:

— Пункт номер два. Для действий отряда на диких заморских территориях, в отрыве от баз снабжения, мне необходимо следующее вооружение и боеприпасы. Автоматы АКМ и АКС по сотне единиц. Снайперские винтовки, желательно, СВДС — двадцать единиц. Гранаты Ф‑1 и РГД‑5 по три тысячи штук. Мины ОЗМ‑72 четыре тысячи штук, МОН‑50 — триста, и пять тысяч ПФМ‑1 «лепесток». Пулеметы ПКМ или «Печенег» — двадцать единиц. Станковые пулеметы «Утес» — десять единиц. АГСы — хотя бы три‑четыре штуки. Подствольные гранатометы ГП‑25, минимум полсотни и на каждый по сотне ВОГов. Патронов разных калибров полтора миллиона. Минометы 120 мм — десять штук, и к ним не меньше шести боекомплектов на ствол. Пластиковой взрывчатки сто килограмм и капсюль‑детонаторов сотен пять. Это то, что я должен получить в любом случае, в дополнение к своим собственным запасам и арсеналу.

Я вопросительно посмотрел на своего командира, а тот, затушил в пепельнице папиросу, помолчал, обдумал мои слова и, согласно мотнув головой, произнес:

— Будет тебе вооружение и боеприпасы. Мины на складах в Гвардейском возьмем и оплатим за счет государства. Стволы КОФ предоставит, договоренность имеется, а боеприпасы с армейских складов получишь. Завтра с утра это все утрясу, так что к полудню готовь машины. Продолжай, что еще хочешь? Наверняка ведь двумя пунктами не ограничился.

— Само собой, ведь не в парк погулять выхожу. И если есть возможность что‑то урвать для отряда за счет любимого государства, то церемониться не стоит, оно с нами тоже особо не чикается.

— Хомяк ты Саня, — усмехнулся генерал.

— Запасливый хозяин, который понимает, что от хорошего обеспечения отряда зависит успех его миссии. Впрочем, это отдельный разговор. Пункт номер три — продовольствие. Из расчета, что у меня семьсот человек, и каждый из них будет ежедневно съедать по одному сухпайку, на первое время отряду требуется сорок пять тысяч армейских рационов.

— Без проблем. Получишь их сразу после оружия.

— Отлично. Четвертый пункт — люди. Край как нужны знающие медики, хотя бы пара человек. Хорошие механики‑мотористы, профессиональные штурмана, инженеры, электронщики, электрики, оружейники и агроном. Кроме того, есть нужда в хороших переводчиках с французского, английского и испанского.

— А вот это уже серьезно, Саня. Сейчас такое время, что государство на подъеме, и специалисты всем нужны. Попробую этот вопрос, — Еременко поднял указательный палец вверх, — перед Самим поднять, но ничего не обещаю. Наверняка, он решение этого вопроса на свою администрацию скинет, а там сплошь чиновники сидят, которые, что‑то сделают, но без рвения и фанатизма, и людей тебе найдут таких, что на боже, что нам негоже.

— Иваныч, спокойно. Не надо Самого тревожить. У меня пара задумок имеется, и чтобы все хорошо сложилось, одних твоих погон и влияния хватит, так что эту проблему, хотя бы частично, но решить можно.

Еременко заинтересовался и всем телом подался вперед.

— Излагай.

— Значит так. Пока я отдыхал, кое‑что в голове сложил, и вот что подумал. Штурмана и механики имеются в Новороссийске, а навигаторов даже переизбыток, так что можно уже сейчас, человек пять‑десять заинтересовать. Только сделать это нужно уже завтра и, желательно, если предложение о работе заграницей в компании «Мечников и сын», выпускникам судоводительского и судомеханического факультетов сделают люди из госбезопасности, им отказать сложно.

— Насчет моряков понял, утром потолкую с Тереховым, а он сбросит указание в Новороссийский отдел. Но это весь вопрос не снимает. Чем остальные специальности закроешь?

— Может быть, в тюрьме поискать и в подвалах Серого Дома? Там народа много всякого разного сидит, и если за некоторыми людьми грехов больших нет, а за спиной чистая политика, почему бы с ними не поговорить?

Поморщившись, как от сильной головной боли, Еременко отрицательно покачал головой и произнес:

— Не вариант, Саня. Начальник ГБ «политиков» не отдаст, а иной контингент, насильники, извращенцы и маньяки, у него в подвалах не задерживается, таких, или в каменоломни отправляют, либо сразу к стенке прислоняют.

— Ну, тогда я не знаю. Попробую сам что‑то сделать, несколько человек на примете имеется, но этого мало.

— Тогда и я свои связи подниму, и за пару дней что‑то успею сделать. Но переводчиков с английского точно дам, их у нас после войны с Альянсом хватает. — Генерал увидел, что я отложил свои записи в сторону, и спросил: — Что еще, помимо снабженческих вопросов, обговорить хочешь?

Потерев ладони рук, я расплылся в широкой улыбке, и сказал:

— Разумеется, денежный вопрос.

— Никаких привилегий и налоговых послаблений для твоей компании больше не будет, — отрезал Еременко.

— А мне и не надо. У меня вопрос в иной плоскости.

— Какой? — мой собеседник насторожился.

— Трофеи, Иваныч. Перед отправкой в прошлый поход этот вопрос не обговорили, и захваченные у средиземноморцев суда мне пришлось государству отдать. Претензий нет, со мной расплатились более или менее честно. Но сам понимаешь, если я буду находиться на побережье Атлантики как постоянный житель, расклад, при котором я не являюсь полноправным владельцем добытого отрядом добра, меня не устраивает.

— И что ты предлагаешь?

— Что нашел или захватил, все мое, а что не смогу освоить, то отправляю в Гибралтар.

— Не наглей, Мечник. К тебе по человечески отнеслись, а ты за свой интерес сильно много думать начинаешь.

— Иваныч, ну посмотри на ситуацию с нашей стороны. Отряд идет на поселение в дикие земли и, основав форпост, начнет вести активную разведку. Задачи перед нами стоят серьезные, и прежде чем что‑то взять, за это нам придется побороться с местными жителями. Да, перед походом мы получим от Конфедерации помощь, а дальше‑то что? Хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь х…й? Перед уходом из Гибралтара я отдал государству корабли и много оборудования, но трофеи оценивались на глаз, и шли не по самым высоким ставкам, и теперь я все начинаю сначала. Поэтому, дабы мне не пришлось что‑то утаивать и финты крутить, давай эту систему как‑то менять. Ладно бы, Конфедерация у нас была слабая и бедная, я бы понял, почему меня добычи лишают. Однако в нашем государстве все есть, и оно уже не сильно зависит от мародерки и трофеев, а что я возьму, то так или иначе, но на Кубань и вернется.

— Чего ты так в денежный вопрос вцепился? Тебе что, живется плохо или бедствуешь? Ты, между прочим, с похода в Средиземное море, вместе с наградой от Симаковых, получил больше двухсот тысяч золотом, не считая отличного фрегата и станков, которые, за счет государства, переправил в Конфедерацию.

— И что? Заработал и получил. И сейчас, хочешь верь, а хочешь нет, у меня на кармане только три тысячи «конфов».

— А куда остальное дел?

— Половину в компанию влил, которая, прошу заметить, уже год исправно платит хорошие налоги, а вторая половина в отряд ушла. Вдовам и семьям погибших пенсию и пансион обеспечил, воинам долю выделил, и на снаряжение потратился. Как ни крути, но я ведь не сам по себе, вольный стрелок. За моей спиной люди стоят, и у меня перед ними обязательства. А теперь, помимо самих бойцов, на шее еще и их семьи повиснут, так что суетиться придется вдвое больше, а жалованья в диких землях мне платить никто не станет.

Конечно, свое тягостное положение я несколько преувеличивал, но ненамного. Еременко меня понял правильно, и ответил так, как я и ожидал:

— В принципе, в чем‑то ты прав. Надо как‑то наводить порядок в деле сбыта трофеев. Либо фиксированную плату устанавливать, либо правильную оценку проводить, или же, в особых случаях, а у тебя как раз таки именно такой, разрешать приватизацию имущества и добычи. Подумаем над этим, но сразу скажу, на многое не надейся. В прошлый раз тебе фрегат оставили, и это мне дорого встало, так, что до сих пор икается.

— Когда окончательный ответ будет?

— До отхода «Аделаиды» все уладим.

— В таком случае, больше вопросов не имею, а остальное по ходу дела решим.

— Наконец‑то!

Начальник ОДР встал. Я последовал его примеру и генерал, было, хотел выйти, но неожиданно остановился, и вновь засунув руку во внутренний карман кителя, извлек из него DWD‑диск, в прозрачной пластиковой коробочке, который протянул мне.

— Что это? — взяв диск, спросил я.

— Недавно на нашем телевидении сделали подборку видеосюжетов по чуме, вырезки из новостных телепередач, выступления начальников из МЧС и частную видеосъемку в первый месяц Черного Трехлетия. Хотели все это циклом передач пустить, но цензура запретила.

— И что так?

Еременко покачал головой.

— Слишком много жестокости и очень уж все страшно.

— А у тебя эта подборка откуда?

— Втихую себе несколько копий сделал и решил, что некоторым людям, таким как мы с тобой, этот материал надо бы посмотреть. Тяжко, конечно, но чтобы понимать, до чего может доиграться человек надо увидеть результаты применения бактериологического оружия без всякой ретуши.

Сказав это, генерал замолчал и направился на выход. Я проводил его до дверей, мы пожали друг другу руки и, ни слова не говоря, обменялись молчаливыми кивками. Еременко вышел, а я хотел вернуться к себе. Но не тут‑то было. Дорогу к лестнице мне преградили супруги и, понимая, что они ожидают от меня объяснений по поводу неурочной встречи с начальником ОДР, я решил не томить их неведением и, подойдя к ним вплотную, приобнял их за талии.

— Беспокоитесь? — спросил я дорогих для меня женщин. — И желаете знать, что происходит?

— Да, — обе ответили одновременно.

— Мы переезжаем на новое место жительство, на берега Атлантического океана, так что завтра с утра начинайте паковать вещи. Через четыре дня всей семьей мы отправимся в город‑герой Новороссийск, а оттуда нас ждет увлекательное путешествие через три моря.

— А как же…

Марьяна хотела что‑то спросить, но я остановил ее:

— Все подробные разъяснения завтра, а пока примите мое решение как непреложную истину, ступайте отдыхать, а мне еще нужно поработать.

Жены спорить не стали, они умные женщины, которые знают, когда можно давить на мужчину, а когда не стоит, и направились в свои спальни, где, наверняка, обсудят новость и решат, что из вещей и имущества они должны с собой взять. Я проводил их взглядом, вновь поднялся к себе, и оглядел кабинет, который вскоре покину на очень долгий срок. Стол с двумя ноутбуками и телефоном, два кресла, три шкафа с вещами, кушетка, широкая тумбочка, на которой стоят УКВ‑радиостанция в зарядном устройстве, электрочайник, заварник и сахарница, а чуть в стороне, на стене висит «абакан» и разгрузка, а под ними полупустой рюкзак, где лежит несколько снаряженных магазинов. Все здесь сделано под меня, строго, функционально и ничего лишнего.

Глубоко вздохнув, я включил электрочайник, и достал одну из моих домашних записных книжек. Пока ее просматривал, вскипела вода и, заварив себе крепкий чай, я упал в кресло, и начал обзванивать своих лейтенантов и нужных мне людей. Благо, за пару последних лет, телефонные сети протянулись почти по всей территории Кубанской Конфедерации, и чтобы поговорить с человеком, теперь совсем не обязательно тягать за собой радиста.

Первым делом связался со старым камрадом Исмаилом Ахмедовым, который был начальником отрядной учебной части в Гвардейском, и за минувший год подготовил для отряда более двухсот высокопрофессиональных воинов. Адыгеец еще не спал и находился на базе, я объяснил ему ситуацию, и за то, что уже завтра необстрелянные новобранцы из казаков и наемники будут готовы выступить в поход, можно было не сомневаться.

После Исмаила дозвонился Игначу, главному отрядному артиллеристу и командиру пластунов. За ним пришел черед Кума, связиста и неплохого техника. Далее удалось застать на месте, проживающего в самой лучшей столичной гостинице «Кубань», лидера сицилийцев Джузеппе Патти, который должен вернуться на свой родной остров вместе с нами. И понеслось, звонки, разговоры, команды, и на то чтобы поднять воинов и управленцев компании, у меня уходит без малого целый час, так что когда я закончил, на настенных часах была полночь.

Сделав еще кружечку чая, отметил в блокноте гражданских, которых придется обзвонить прямо с утра и, выделив еще нескольких, кто не имел доступа к телефону, взяв всегда включенную укэвэшку, и вызвал охрану дома:

— Здесь Мечник! Где Лист?

Секунд десять молчание, и ответ начальника СБ:

— Лист на связи!

— Зайди ко мне.

— Понял!

Вернув рацию на ее законное место и, прихлебывая чай, я дождался Листа, широкоплечего крепыша лет под тридцать, некогда старшего разведчика‑пулеметчика родной Четвертой гвардейской бригады, а ныне главного охранника в компании «Мечников и сын».

— Что случилось? — обеспокоено поинтересовался Лист. — Псы что‑то почуяли?

— Нет. В этом плане все тихо. Врагов рядом нет, и вызвал я тебя по другому поводу. Вскоре мы уезжаем, так что присматривай за домом, ты здесь за старшего.

— Угу.

Начальник службы безопасности согласно мотнул головой, а я, взяв кусочек бумаги, набросал на нее четыре адреса, по которым проживало пять человек, и протянул ее Листу. Он вопросительно посмотрел на меня, и я пояснил:

— С утра, по указанным адресам пошлешь сообразительных бойцов на автомашинах и привезешь этих людей сюда. Первый в списке, Эдуард Калачиков, спец по компьютерной технике, живет в поселке Яблоновский, частный сектор, спросишь людей, они покажут, где его любимый подвал. Два следующих человека, семейная пара, врачи из воронежских мигрантов. Возможно, они еще не заняты делом, и пока сами по себе, так что надо попробовать их перехватить и влить в нашу структуру. По третьему адресу проживает капитан ВБР в отставке Панкратов, говорят, что он от иностранного вооружения фанатеет и оружейник хороший. Так пусть ему намекнут, что имеется возможность многие образцы, какие он раньше только в журналах видел, в реале пощупать. Последний, Зубков Ярослав Петрович, отличный инженер и бывший совладелец «Нефтемаша», который сейчас в долговой тюрьме сидит. Сумму он должен плевую, так что выкупите его и сразу ко мне. Но учти, спиртного этому алконавту не давать ни капли.

— Все понял, Мечник. Какие‑то особые указания, в связи с твоим отъездом, будут?

— Пока нет. Завтра, точнее, уже сегодня, проведем в Гвардейском сбор всех командиров и управленцем компании, там все и обговорим.

Снова я остаюсь один, еще раз просматриваю блокнот, оглядываю помещение, подмечаю, что возьму с собой и, не откладывая сборы на потом, достаю из шкафа большой баул, и начинаю паковаться. Со стороны посмотришь, и подумаешь, да чего там, скинул все, ногой утрамбовал и к путешествию готов. Но я не таков, ничего лишнего брать не намерен, и каждая вещь или предмет, которые поедут со мной за море, должна быть нужной и полезной. Камуфляжи и горки, берцы и майки, спортивный костюм и рабочая роба, аптечка и ноутбук, флэшки и DWD‑диск, который мне дал Еременко, и многое другое.

В сборах, совершенно незаметно, пролетает ночь и наступает раннее летнее утро. Открыв окно, я ловлю лицом свежую речную прохладу, которая волнами накатывается на город от Кубани и, понимая, что спать уже не лягу, на это нет ни времени, ни желания, начинаю планировать сегодняшний день, который будет забит под завязку. Сначала завтрак и разъяснение женам, в основном Марьяне, почему мы должны срываться с места, переезжать на новое место жительства и уподобляться кочевникам. Затем поездка в Гвардейское и совещание с близкими людьми. А далее, снова Краснодар, посещение Серого Дома и суета с получением затребованного мной оружия, боеприпасов и продовольствия. В общем, ожидается напряг, какого я давно не имел. Но сетовать на судьбу и начальство бесполезно, свою дорогу я выбрал сам.

Глава 3. Черное море. 08.06.2066

— Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход! А волны и стонут и плачут, и плещут на борт корабля! Растаял в далеком тумане, Рыбачий — родимая наша земля!

Слова древней патриотической песни вырывались из динамика внутрикорабельной связи, и наполняли собой все пространство трехместной каюты класса «люкс», в которую я с женами и детьми вчера заселился. Открыв глаза, я осмотрелся. Лежу на кровати, чувствуется небольшая вибрация корпуса судна и легкая бортовая качка. В помещении спальни никого. Орет музыка и, не смотря на то, что хочется еще подремать, сделать этого мне уже не удастся.

Рывком я соскочил на толстый шикарный ковер под ногами, дотянулся до динамика над головой, который никто не удосужился выключить, и убавил звук. Затем, посмотрел на часы, удивился тому, что без задних ног проспал двенадцать часов, а время перевалило за полдень, и отправился в санузел. Здесь принял душ, побрился, привел себя в порядок, оделся в чистые камуфляжные брюки и майку, покинул каюту и, в сопровождении пристроившихся ко мне в коридоре разумных псов, отправился на палубу.

Вокруг, куда ни кинь взгляд, синее безбрежное море, над головой парят чайки, а белый круизный лайнер «Аделаида», в недалеком прошлом, судно лидеров почившей в бозе Туапсинской республики, идет к Босфору. На палубах прогуливается народ: женщины, дети, рабочие, наемные специалисты, бойцы моего отряда и морпехи из Третьей гвардейской бригады, рота которых должна усилить гарнизон ВМБ «Гибралтар», и в связи с этим путешествует вместе с нами. Пока, все просто замечательно, и вполне можно вспомнить слова одного киногероя: «Лепота!»

Только вот почему‑то, среди всей этой лепоты я не наблюдаю своей семьи и, как положено нормальному самцу и главе прайда, из‑за этого начинаю беспокоиться. Однако, поднявшись палубой выше, нахожу всю родню по паспорту в районе большого бассейна. Марьяна и Лида, обе в соблазнительных бикини, вместе с еще двумя десятками гражданских пассажиров расположились в шезлонгах, и принимают солнечные ванны. Дети в это время находятся в игровой комнате неподалеку, где знакомятся со своими сверстниками, так что все счастливы, а беспокоиться мне совершенно не о чем. И несколько минут полюбовавшись на роскошные тела дорогих мне женщин, я отправился бродить по судну, которому в этом году исполнятся шестьдесят лет, но оно, тем не менее, все еще в строю и свои восемнадцать узлов экономхода выдает без особых проблем. Значит, плановый ремонт судна делали вовремя и за техническим состоянием следили. И благодаря этому, «Аделаида» до сих пор не сгнила, является одним из лучших судов на всем Черном море и флагманом 1‑й бригады вспомогательных судов КЧФ.

Моя прогулка продолжается недолго, всего полчаса. Порядок на борту железный, команда лайнера, сплошь военные моряки, судно перевозит людей не в первый раз, так что сложностей не возникает. Проведена тренировка по эвакуации с судна в случае пожара или затопления, а так же инструктаж по технике безопасности, все, как и положено. До пункта назначения нам пилять еще восемь дней как минимум, мои люди отдыхают и мечтают о счастливой жизни на берегах Атлантического океана, а командиры рот и групп со своими обязанностями справляются на «отлично», так что я могу позволить себе еще немного покоя.

Обход окончен и, пообедав в офицерской кают‑компании, я вернулся в прохладу каюты, в которой царила тишина, и только еле слышно гудели кондиционеры. Здесь снова упал на кровать и, закрыв глаза, погрузился в блаженное состояние покоя. Однако снова заснуть не получалось и, достав свой верный армейский ноутбук, я решил просмотреть тот самый диск, которым меня «пугал» Еременко. Подумаешь, страшное и ужасное зрелище, меня так по жизни крутило, и такие кадры перед глазами были, что мама не горюй, не во всяком фильме ужасов что‑то подобное встретишь. Одних «беспределов‑зверьков» только вспомню, и их ритуальные расправы над пленными, так до сих пор мороз по коже пробирает. Вот это ужас, а чума всего лишь болезнь.

Ши‑х‑х! Болванка диска въезжает в CD‑ROM. На экране появляется проигрыватель, и пошел первый сюжет из нарезки. Заставка программы «Вести». В углу экрана время 15.12 и дата 30‑е мая 2013‑го года. За столом сидит симпатичная брюнетка лет тридцати в строгом сером костюме, которая смотрит прямо перед собой, видимо, читает текст с телесуфлера, и говорит:

— Срочное сообщение из Нью‑Йорка, где сегодня произошло падение вертолета на небоскреб. О происходящем сообщает нас специальный корреспондент Евгений Зелинский.

Смена сюжета. Огромнейший мегаполис с высоты птичьего полета. Легкая дымка смога. Статуя Свободы на островке. Наполненный грузопассажирскими судами залив и два практически достроенных величавых небоскреба, насколько я понял, восстанавливаемые Башни Близнецы. И еще один небоскреб, в центре которого, примерно на двадцатом этаже, видна черная дыра, из которой валят клубы густого дыма. После этого показывают широкую прямую улицу, полицейское оцепление, множество легковых и пожарных автомашин на перекрестке, и мужской голос за кадром поясняет:

— Сегодня в полдень на небоскреб Эмпайр Стэйт Билдинг упал прогулочный вертолет компании «Нью‑Йорк Сити Сайтс» марки «Белл‑206Б». Как сообщает полиция, это ни в коем случае не является террористическим актом, и кроме двух человек, которые находились в вертолете, никто не погиб и серьезно не пострадал. Мэр города Нью‑Йорка временно запретил полеты всех летательных аппаратов над городом и отозвал лицензию вертолетной компании «Нью‑Йорк Сити Сайтс». Как вы можете видеть, в данный момент полиция оцепила все вокруг, а пожарные занимаются ликвидацией пожара.

— Евгений, скажите, — задает вопрос диктор, — известна ли причина крушения вертолета?

— Нет, Светлана, причина падения вертолета пока не установлена, — в кадре появляется средних лет подтянутый мужичок лет сорока. — Однако нам стали известны фамилии погибших, которых, как я уже сообщал, двое. Первый, пилот вертолета, бывший военный летчик армии США Джонни Маклеллан. Второй, пассажир, сотрудник университета Эмори доктор Фредерик Стюарт.

— Спасибо за информацию, Евгений. Будьте в курсе событий.

На этом первый сюжет заканчивается. На секунду, экран темнеет, затем появляется заставка другой новостной передачи под названием «Весь Мир». Дата выпуска 5‑е июня 2013‑го года и пометка: «прямой эфир». Закадровых голосов нет, небольшая студия и в ней четыре человека, которые сидят за продолговатым полукруглым столом. Трое похожи друг на друга как родные братья, возраст лет под сорок пять, интеллигентные серьезные лица, аккуратные прически и ладно скроенные костюмы. Четвертый гость, сгорбленный древний старик в мундире полковника, кажется, еще советского образца, который чем‑то напоминает мне Кару. Этот старик смотрит на своих благополучных оппонентов с нескрываемым презрением, и взглядом как будто бросает кому‑то вызов. Кому или чему, я не понимаю, меня никогда не интересовали политические движения, и социальные проблемы России, начала двадцать первого века, но в целом, полковник вызывает у меня неосознанное чувство сопереживания.

В кадре появляется ведущий, моложавый и немного полноватый мужчина, который обращается к зрителям, сидящим по кругу:

— Добрый вечер! Хотя какой он добрый, если событие, обсудить которое мы собрались в этой студии исключительно печальное. Как вам всем уже известно, в Нью‑Йорке появились зараженные вирусом черной оспы люди. Сами американцы справиться с болезнью, по какой‑то причине, пока не могут. И сегодня в нашей студии люди, которые постараются ответить на вопросы телезрителей, и скажут нам, чем так опасна обнаруженная в Нью‑Йорке вирусная инфекция, и не может ли она перекинуться на территорию нашей страны. Мы приветствуем у нас в гостях второго заместителя Секретаря Совета Безопасности Российской Федерации, депутата ГосДумы от фракции «Единая Россия» Сергея Дмитриевича Макаревича. Председателя межведомственной комиссии по общественной безопасности депутата ГосДумы от фракции «Общественный Фронт» Юлия Петровича Мансурова. Первого заместителя председателя Научного Совета при Совете Безопасности Российской Федерации профессора МГУ Кирилла Михайловича Розена. И полковника в отставке Ивана Владимировича Волжанкина.

Камера крупным планом выхватывает лица гостей, которые должны успокоить встревоженный вестями из‑за океана электорат, зрители хлопают в ладоши, и ведущий, обращаясь к одному из депутатов, кажется, это Макаревич, продолжает передачу:

— Сергей Дмитриевич, расскажите нам, что же на самом деле произошло в Нью‑Йорке. Новости из США приходят одна за другой, они противоречивы, и люди, невольно, начинают впадать в панику.

Одев на себя личину озабоченности, второй зам секретаря СовБеза, отвечает:

— Вы спрашиваете, что произошло, и я вам отвечу. Всему виной один человек. Доктор Фредерик Стюарт, сотрудник Школы Общественного Здравоохранения Роллинса, академической школы университета Эмори, который смог получить доступ в CDC — это Центры по Контролю и Профилактике заболеваний, расположенные рядом с Атлантой в городке Друид Хиллс. И если верить той информации, которую нам предоставили коллеги из США, Стюарт был задействован в работе над вакциной вируса гриппа A/H1N1, но помимо этого он проводил эксперименты с бациллами натуральной оспы, вел побочные исследования по теме, так сказать. Всего, в секретных лабораториях он проработал около трех лет и подавал неплохие надежды. Однако во время рядового квартального обследования, штатные психологи CDC выявили у него некоторые психические отклонения. Стюарт был отстранен от работы, и вернулся на прежнюю должность в Школу Роллинса. Некоторое время за ним вели наблюдение, но странностей не обнаружили, а недавно он просто исчез и этим никто не озаботился. Как и что было дальше, соответствующие службы разбираются, ну а последствия его экспериментов мы можем наблюдать каждый день в прямом эфире. Этот больной на всю голову доктор объявился в Нью‑Йорке. В туристической компании он забронировал для себя одиночный полет над городом и, убив в воздухе пилота, распылил над мегаполисом зараженную вирусом черной оспы мелкую металлическую пыльцу, не менее двадцати стограммовых стеклянных пробирок. После этого, видимо, не справившись с управлением летательного аппарата, он врезался в ближайшее здание. Сумасшедший, что с него взять.

— И чем события в Америке могут угрожать нам?

— Практически ничем. Вирус натуральной оспы, она же черная оспа, известен человечеству с давних пор, и методы борьбы с ним известны. Так что хочу заверить всех россиян в том, что опасность им не грозит. На границах стоят санитарные кордоны. Все люди, прилетающие из‑за океана, проходят проверку, и пока ни одного заболевшего не выявлено. А если таковые обнаружатся, то они, так же как и все, кто вступал с ними в контакт, будут изолированы от общества в карантине. Пока же, мы рекомендуем россиянам воздержаться от поездок в Соединенные Штаты, да и в Европу на некоторое время лучше не ездить.

За Макаревичем выступил Мансуров, который подтвердил его слова и объявил, что у государства имеется вакцина, и ее достаточно. За ним примерно в том же духе высказался Розен, который подробно рассказал, как должна лечиться оспа. Метисазон в течении недели два раза в день, противооспенный иммуноглобулин внутримышечно, антибиотики, детоксикация организма и плазмаферез. В общем, он дал расклад по всем видам лечения и говорил профессор настолько уверенно и убедительно, что ему хотелось верить. А вся вместе дружная тройка государственных чиновников выражала мнение президента, и властной верхушки. Все будет хорошо и ни о чем беспокоиться не стоит, граждане страны могут спать спокойно, правительство на чеку, а глава МЧС лично на границе с полосатым жезлом стоит и всех потенциальных больных вылавливает. Вполне предсказуемые и логичные речи, так что устав от потоков пустой болтовни, я прокрутил сюжет немного вперед, до того момента, когда ведущий, наконец‑то, обратился к четвертому участнику.

— Ну, а теперь, хотелось бы услышать пессимиста, который утверждает, что опасность грозит не только Америке, но и нам. Иван Владимирович, вы ведь раньше работали на оспенной фабрике в городе Загорске и, не понаслышке знаете насколько опасен этот вирус. Какова была ваша должность?

Телевизионщик посмотрел на старого полковника, который взял в руки микрофон, посмотрел на людей в зале, и ответил:

— Технолог по производству. Что это за должность, понятно, и благодаря своему положению я был допущен ко всем секретам такого объекта, как Загорская оспенная фабрика, где вирус не только производился, но и модернизировался. Поэтому я имею некоторое понятие о том, что же сейчас происходит в Америке и хотел бы выразить свою точку зрения.

— И что вы можете сказать телезрителям относительно происходящих событий?

— Я хочу сказать, что сейчас в деле не просто вирус черный оспы, а вирус‑модификант.

— Не может этого быть! — вскрикнул Розен. — Чушь!

— Давайте дадим возможность высказаться вашему оппоненту, — успокоил профессора телеведущий и снова обратился к Волжанкину. — Чем вы можете подкрепить ваши слова?

— Логикой. Как вы понимаете, я не допущен к секретной информации, но у меня есть голова на плечах, и знания. Черная оспа — заразная вирусная инфекция, которая поражает только людей. Это общеизвестный факт. И самая опасная разновидность этого вируса Вариола Мэйджор, при которой смертность достигает от тридцати до девяноста процентов. — Волжанкин посмотрел на Розена и спросил: — Я все правильно говорю?

— Да, — нехотя подтвердил зампредседателя Научного Совета.

— И при заражении человека оспой, а к ней восприимчив каждый, кто не имеет прививку, если его не лечить, больной умирает на восьмой‑пятнадцатый день. Верно?

— Это так, — снова согласие профессора.

— Тогда скажите, чем вы объясните мне то, что больные умирают уже на четвертый день, даже те, кто имел прививку, и им ничто не помогает, ни ваш хваленый метисазон, ни мощные антибиотики, ни плазмоферез, ни ультрафильтрация, ни введение коллоидных растворов? Американская медицина, без преувеличения, наверное, самая лучшая в мире, но и она ничего не может противопоставить вирусу. До сих пор нет ни одного человека, кого бы предъявили как пережившего пятый день, а количество зараженных людей, каждый из которых становится вибриононосителем, растет в геометрической прогрессии. А вы тут перед всей страной в прямом эфире соловьями разливаетесь, что все в порядке. Хватит, господа, приехали! Теперь уже долго ничего в порядке не будет.

— Паникерство!

— Бред!

— Выведите старого дурака из студии!

На Волжанкина посыпались упреки его оппонентов, а древний дед невесело ухмыльнулся, и взмахнул ладонью:

— Заткнитесь уже. Не можете ответить на мой вопрос, так молчите.

— Иван Владимирович, каков ваш прогноз?

Ведущий к чему‑то прислушался, может быть к словам режиссера, которые звучали в его наушнике, подобно старику, махнул рукой куда‑то в сторону, и заинтересованно посмотрел на Волжанкина. А тот, видя, что ему не спешат затыкать рот, сказал:

— Нас ждет самое страшное бедствие, какое только накрывало человечество. Дай‑то бог, чтобы я был простым выжившим из ума стариком и ошибался в своих прогнозах. Но это вряд ли, и я вам говорю, что болезнь уже здесь, она в России. Это тридцать‑сорок лет назад, можно было просто перекрыть границы и создать карантинные зоны. А сейчас, благодаря высокой транспортной интенсивности и скорости, с какой по планете перемещаются люди, вирус не локализовать.

— Допустим, что вы правы, чисто гипотетически, разумеется. Что необходимо знать о болезни и как спастись?

— Требуется крепко‑накрепко усвоить, что вирусная инфекция передается воздушно‑капельным путем и через кожу, и бактерии могут жить сами по себе, в частичках кожи, не менее полугода. А чтобы спастись, придется уходить в горы, леса, труднодоступные места и прятаться в подземных бункерах. Не подпускать к себе никого и не выходить к людям до тех пор, пока не истлеют и не сгорят последние трупы мертвецов, и вирус не сожрет всю свою кормовую базу, до которой он дотянулся. Ничего другого посоветовать не могу.

— На этом…

Сюжет оборвался, и я, не желая смотреть диск дальше, выключил воспроизведение. Сорок минут видеонарезки для начала просмотра вполне достаточно. Ничего особо ужасного я не увидел, наверное, кадры с неприглядной смертью дальше пойдут, на диске больше девяти часов записей, так что еще успею себе настроение испортить. А сейчас, когда я немного отвлекся и окончательно стряхнул сонную одурь, можно, хотя бы приблизительно, прикинуть место для будущего форпоста Кубанской Конфедерации на побережье Атлантического океана. И хотя некоторую предварительную работу по этому вопросу я уже провел, еще раз на карту посмотреть и в справочники заглянуть никогда лишним не бывает.

На экране ноутбука появилась карта Пиренейского полуострова и, выхватывая названия населенных пунктов, мой взгляд заскользил по окоему береговой черты от Гибралтарского пролива до Бискайского залива. Кадис, Уэльва, Фару и Лиссабон отпадают сразу, слишком близко эти некогда густо населенные людьми города, а теперь пустынные руины, от Гибралтара. Смотрю дальше. Фигейра‑да‑Фош, Порту, Виго, Камамбадос и Мурос, неплохие места, но на них сосредоточусь только в том, случае, если не найду ничего лучше.

Продолжаю изучать карту. Самые крупные приморские города от мыса Фистерра до границы Испании и Франции это Ла‑Корунья, Хихон, Сантандер и Сан‑Себастьян. Именно в одном из этих населенных пунктах, по моему предварительному плану, будет основан феод графа Александра Мечникова. И если сложить все факторы, которые на меня влияют: удобство гаваней, промышленный потенциал того или иного населенного пункта до наступления Черного Трехлетия, расстояние до Гибралтара, климат, гидрографию и ресурсную базу, то наиболее приемлемый вариант, конечно же, Ла‑Корунья, административный центр одноименной провинции автономного сообщества Галисия. Благоприятный климат, даже зимой в тех местах, температура воздуха никогда ниже десяти градусов по Цельсию не опускается. Вокруг богатые сельскохозяйственные угодья и сады, невдалеке горы, а в океане и Бискайском заливе превеликое количество рыбы, так что голодать мой отряд в любом случае не будет.

Но самая главная причина, по которой меня интересует Ла‑Корунья, это то, что помимо всего прочего, до Черного Трехлетия данный город был еще и индустриальным центром. Чую, что найдется там чего взять. Ведь были же до прихода чумы заводы и фабрики: нефтеперерабатывающие, текстильные, алюминиевые и судостроительные, которые спускали на воду новейшие ракетные эсминцы класса Ф‑100. И что еще в плюс, рядом находилось несколько фабрик оружейной компании «La Coruna» по производству патронов и стрелкового вооружения: пистолетов, автоматов и штурмовых винтовок, а на другой стороне залива от Ла‑Коруньи располагалась военно‑морская база Ла‑Ферроль. Остальные бонусы, такие как аэропорт, развитую транспортную инфраструктуру и угольные шахты, в расчет можно не брать, вряд ли что‑то сохранилось, хотя при желании, как показала практика, восстановить можно многое.

Понятно, что в тех местах я не бывал, да и вообще, нога наших воинов, пока не ступала на берега атлантического побережья Испании и Португалии, и мы не можем знать точно, как там обстоят дела. Однако радиоэфир в Галисии чист, так что вряд ли там кто‑то серьезный уцелел и сохранил достижения цивилизации. А от заводов и фабрик Ла‑Коруньи, наверняка, хоть что‑то, но осталось, а я, позабытое испанцами и ставшее ничейным имущество прихватизирую и пристрою к делу. Благо, от диктатора получено добро, не сдавать трофеи государству, так что можно не стесняться. Это мне вроде привилегии, как графу и первому заморскому колонизатору. И хотя такую милость еще придется отрабатывать, за мной не заржавеет, так вдоль берегов Европы прошвырнусь, что никому мало не покажется.

Рука водит мышкой, и одна страница текста сменяет другую. Снова заглядываю в карты, опять читаю, сравниваю промышленный потенциал и подсчитываю количество жителей на 2013‑й год в той или иной провинции, автономном сообществе или комарке (районе). Так коротаю время до вечера, и отрываюсь от ноутбука только тогда, когда возвращаются разогретые солнцем жены с детьми и приходит время ужина, который будет устроен на свежем воздухе. И спустя еще полчаса, в окружении близких людей и боевых товарищей, во главе длинного стола я сижу под навесом на палубе, принюхиваюсь к аппетитному запаху шашлыка, который готовится на корме, прислушиваюсь к веселым голосам и смотрю на большие южные звезды над головой.

Вроде бы все идет как надо. Но нет‑нет, а мои мысли все одно возвращаются к предстоящей разведке испанских берегов. И до отказа заполненный знаниями о провинции Ла‑Корунья и автономном сообществе Галисия, мозг работает четко, не хуже компьютера, обрабатывает весь массив накопившейся информации, и планы подходов и отходов, налетов и поисков, выстраиваются в единую неразрывную цепочку, где каждое звено это некое действие. И если бы не мое обещание Лиде и Марьяне сегодня вечером не покидать их и быть рядом, я бы снова вернулся к ноутбуку и отпечатал готовый приказ на высадку в районе Ла‑Коруньи с подробной росписью всех мероприятий для каждой отрядной группы. Впрочем, до Гибралтара путь не близкий, еще успею этим делом заняться, и не просто так, а еще и бойцов в работу включу, пусть изучают свой будущий дом и место несения службы. А пока, пользуясь моментом, пусть отдыхают, да и я с ними заодно, за хорошее начало похода и нашу удачу, бокал‑другой винца пропущу.

Глава 4. ВМБ «Гибралтар». 17–18.06.2066

Сказать, что на военно‑морской базе Кубанской Конфедерации «Гибралтар» наше судно встретили с радостью, значит, не сказать ничего. Как только «Аделаида» пришвартовалась к причалу, и был спущен трап, на берегу выстроился почетный караул из морпехов в черной парадке, а позади бойцов скопилось все, совсем не малочисленное, население этого дальнего форпоста.

Первым на причал должен был сойти я. И как только моя фигура показалась на трапе, как над причалом разнесся радостный рев сотен глоток:

— Мечник, вернулся!

— Братва, ура‑а‑а!

— Ничтяк!

— Живем!

— Не забыли про нас!

Хм, странно! Откуда такие восторги? Понимаю, что личность я известная и яркая, себя и свои заслуги перед государством принижать не стоит. Настоящий герой ККФ как он есть, который достоин праздничной встречи, тем более что именно мой отряд, в свое время, отбил у банды анархо‑коммунистов эту базу. Но восторга, конечно же, я не ожидал. Ну, приехал. И что с того? Все равно через пару деньков по своим делам уйду.

Впрочем, на тему несколько необычного поведения личного состава ВМБ «Гибралтар» я долго не размышлял. Так, мысли вскользь, пока по трапу шел.

Я спустился вниз. На мгновение остановился на свежем темно‑сером бетоне причальной стенки и, разглядев стоящего перед строем морпехов коменданта базы капитана первого ранга Александра Семенова, направился к нему, доложился о прибытии, и тот, неожиданно, крепко обняв меня за плечи, произнес:

— Тезка, рад тебя видеть! Реально, рад!

— Да, в чем дело? — высвободившись из хватки Семенова, спросил я. — Что у вас здесь происходит?

— Пошли, — он потянул меня в сторону города, — все расскажу.

— Обожди, — я кивнул на лайнер за моей спиной, с которого спускались воины отряда. — Если ничего срочного нет, то давай я сначала людей определю, а потом мы с тобой потолкуем.

— Идет! — согласился комендант. — Через два часа встречаемся на вершине скалы, у меня там штаб. Куда людей поселить и где имущество сложить, Тимошин покажет.

Комендант направился на скалу, где находился его КП, а ко мне подскочил Антон Антонович Тимошин, мой протеже, лысоватый мужичок в военно‑морском кителе с погонами капитан‑лейтенанта, который на базе «Гибралтар» занимался тем же самым, что и у меня в отряде, то есть, ломал, строил и руководил рабочими бригадами. Сосредоточенный главстроитель быстро показал мне жилой квартал и подземные складские казематы. И спустя полтора часа, определив наши семьи на временное житье‑бытье в аккуратные одноэтажные домики, которые ровными рядами были выстроены на месте развалин военного городка, я направился в штаб.

Пока занимался делами отряда, а затем поднимался по дороге наверх, смог осмотреть базу, и пришел к выводу, что работа здесь проделана просто огромная. Кругом новый асфальт, жилые дома, казармы, служебные здания, гаражи и четкий внутренний порядок: в ключевых точках караулы стоят, по улочкам патрули ходят, а личный состав передвигается только строем. В общем, внешне база напоминает идеальную военную часть, где‑нибудь рядом со столицей Конфедерации.

Но самое интересное, ожидало меня на вершине скалы, где на территории аэродрома я обнаружил капониры с самоходными артиллерийскими установками 2С19 «Мста‑С», которых в зоне моей видимости было целых шесть штук. Так мало того, помимо них, здесь же находилось два сто миллиметровых орудия МТ‑12. И наверняка, это не все, что имеется в запасе у Семенова, который ведет торговлю с Балтийским морем, и за нефтепродукты получил от гатчинцев почти всю артиллерию 9‑й гвардейской бригады ВС РФ. Теперь ВМБ просто так не взять, хотя, сколько ходил, нигде не видел серьезного зенитного прикрытия, и это единственный явный недостаток базы «Гибралтар».

— Любуешься?

Услышал я голос Семенова, который подошел ко мне со спины.

— Конечно, — кивнув на мощный ствол САУ, который выглядывал из укрытия, ответил я. — Такую махину я всего‑то пару раз видел. На сколько она бьет?

— Двадцать пять километров накрывает без проблем.

— Значит, пролив на замке?

— Точно так. Недавно береговую РЛС восстановили, так теперь ни одна металлическая лоханка мимо нас не проскочит. Чуть что не так, всех на дно пустим. С Балтики в два рейса всю артиллерию переправили, какую нам гатчинский глава Марков за нефтепродукты отдал. А это шестнадцать САУ «Мста‑С», пятнадцать противотанковых ракетных комплексов «Штурм‑С», шесть орудий МТ‑12 и шесть РСЗО «Ураган». Так что за оборону я теперь спокоен. Правда, для «Штурмов» и «Ураганов» ракет нет, и со снарядами не шибко жирно. Но в целом, все путем, и чтобы пяток фрегатов или пару крейсеров раздолбить, боезапаса нам хватит.

— Молодцы. — Посмотрев на здоровяка Семенова, я спросил: — Что у вас здесь происходит? Что за дикие встречи? Вроде бы дисциплина на уровне, а на причале какая‑то анархия царила.

Комендант кивнул на взлетно‑посадочную полосу:

— Пройдемся?

— Давай прогуляемся.

Не спеша, мы двинулись по бетонке к штабу Семенова, и он сказал:

— Устали люди, Саня. Сильно устали. Пятнадцать месяцев здесь сидим, а смены нам нет. Бойцы и прикомандированные специалисты пашут на базе как проклятые, и многое сделали. Но они ведь не железные. Новости из дома приходят тонким ручейком, а с той поры, как ты на Балтику направился, ко мне только два небольших транспорта приходило. Один полсотни дармоедов привез и продовольствие, а второй две тысячи комплектом одежды и сотню вольнонаемных работяг из вчерашних крестьян. В общем, люди начали думать, что их бросили на произвол судьбы, а тут известие, что «Аделаида» идет, роту «черных беретов» везет, и больше семисот человек из отряда Мечникова. Ясен пень, это праздник, особенно для тех, кто послезавтра, вместе с полезными грузами и балтийским золотом, на лайнере в Конфедерацию отправится. Понимаешь теперь, почему тебе все рады?

— Коли такое дело, то да, ваша радость становится объяснимой.

Мы прошли в штаб коменданта, трехэтажное отреставрированное здание, которое раньше было общежитием пилотов. На первом этаже находились службы управления. На втором проживал взвод охраны коменданта, который на базе выполнял функции военной полиции. А сам Семенов занял третий и, расположившись за массивным круглым столом в его кабинете, стены которого были увешаны морскими и наземными картами, с кучей красных отметок на них и мелкими подписями, я заметил:

— Хорошо здесь, все по рабочему.

— Не без этого, — комендант бросил на меня пристальный взгляд и сказал: — Думаю, нам с тобой надо сразу о делах наших скорбных переговорить, чтобы потом вопросов не возникало, что и откуда взялось.

— Можно. Но давай так. Сначала ты со мной информацией делишься, а затем я с тобой. Идет?

— Без проблем. Что ты хочешь знать?

— Что ты успел сделать за пятнадцать месяцев и на что я могу рассчитывать, если обращусь к тебе за помощью?

Семенов прищурил левый глаз, помолчал, пошевелил своими широкими богатырскими плечами, и начал:

— Итак. За базой, без учета тех людей, кто прибыл на «Аделаиде», числится тысяча шестьсот человек. Двести пятьдесят морских пехотинцев, полсотни артиллеристов и тридцать бойцов охранного взвода. Остальные люди — это прикомандированный гражданский персонал, вольнонаемные специалисты, женщины из местных и их детишки. Отремонтированы станция РЛС, судоремонтные доки и электоподстанция, а городок ты сам видел, развалины и ветхие строения до фундамента снесли, и все здания по новой построили. Кроме артиллерии и некоторого количества техники, имею два грузопассажирских судна, один танкер, два БДК и яхту. В общем, что ты здесь оставил, то и есть, а с Черного моря только один сухогруз и прислали. За то время, что я являюсь комендантом базы, предпринял только одну экспедицию вдоль средиземноморских берегов Испании и посетил Балеарские острова. Общие впечатления таковы, что кругом царит полный мрак. По берегам тысячи дикарей кочуют, вроде российских «беспределов», города разрушены, и мы нашли только два места, где имеет смысл провести мародерку. Одно, это Картахена, там авианосец «Принц Астурийский», вместе со всей своей палубной авиацией, на приколе догнивает. Другое, военно‑морская база Барселоны, где находится около двух десятков вспомогательных и гражданских судов и среди них спущенный на воду в 2012‑м году универсальный десантный корабль «Хуан Карлос Первый». С виду военный транспорт выглядит хорошо, и есть надежда, что хотя бы некоторые его части не погнили и его можно попробовать подшаманить и до пролива дотянуть.

— А чего сразу разведку не провел?

— Пытался. В районе Валенсии десант высаживал, и семь человек потерял. При этом морпехи две сотни местных уродцев завалили. Но толку‑то с того? Дикарей, начиная от Альхесираса, сотни тысяч по всей бывшей Испании и Португалии бродит, а у меня каждый боец на счету, так что рисковать ими, я не могу.

— Ясно. Как дела с берберами?

— Как‑то смутно. Нефтепродукты и стройматериалы они нам продают, но на более тесное сотрудничество не идут, сами себе на уме и постоянно у меня моряков сманить пытаются.

— Это ожидаемо, — усмехнувшись, я продолжил задавать вопросы: — А с балтийцами что?

— Толком и не знаю. У гатчинцев наши послы сидят, и они все дела крутят. Я от них только пушки и боеприпасы получил, а так, связи с ними нет, наша радиостанция до Питера не добивает, и получается полная хрень. На Балтику идет караван, кстати сказать, завтра третий вернется, и с ним твой фрегат, и на сухогрузе путешествует спецкурьер с персональным охранником и радистом. Он получает у дипломатов информацию, привозит сюда, а после этого шифровкой сбрасывает в Краснодар. Затем, получает ответные шифровки, и следующим караваном везет их в Гатчину.

— Какая‑то неудобная схема. Дурацкая…

— А я что сделаю? — Семенов поджал плечами. — Выполняю приказ.

— В столицу про такую систему связи сообщал?

— Да, но реакция нулевая. И само общение с Краснодаром это отдельный разговор, полнейшая неразбериха и хаос. У меня начальников знаешь сколько?

— Сколько?

— Пять человек: представитель Генштаба, куратор от госбезопасности, наблюдатель из администрации Симакова‑старшего, представитель ГосДумы и заместитель командующего КЧФ. Все сидят в столице и фары не врубают, что с этим самым «Гибралтаром» делать. Бросить жалко и обеспечить трудно, у всех бюджет на годы вперед распределен. Каждый сбрасывает кучу инструкций, а когда о помощи прошу, то все молчат, или друг на друга ссылаются. Просил технарей, а прислали разнорабочих из беженцев. Дал заявку на дополнительный контингент солдат, а получил два взвода новобранцев из строительного батальона. Сам понимаешь, что у меня после этого на душе делается. В итоге, забил на всех, живу своим умом и делаю что могу.

— Ничего, может быть, вскоре все изменится. По крайней мере, надеюсь на это.

— А я уже перестал надеждами питаться, и усвоил одну простую истину, что пока кого‑то наверху петух в задницу не долбанет, про базу никто не вспомнит. И хорошо еще, что ты появился, глядишь, по линии ОДР что‑то пробьешь.

— Конечно, постараюсь тебе подсобить. Но и ты мог бы подсуетиться.

— Как?

— Связался бы со своим отцом, а тот всем своим кланом тебе такую поддержку обеспечил бы, какую даже государство дать не сможет.

— Не вариант. Он сказал, что я сам в историю с базой влез, и разрулить ее должен самостоятельно.

— Суровый у тебя батя. — Помедлив, я поинтересовался: — Кстати, как мой фрегат и команда? Не шалят воины?

— Нет. Они сами по себе. Караваны к гатчинцам сопровождают, и ладно, а в перерывах между конвоями вдоль африканского побережья ходят, мародерствуют и местных жителей отлавливают. Вольница, которая только тебе и подчинится, а со мной, как с комендантом базы, весь экипаж «Ветрогона» сугубо официален и от меня держится на расстоянии.

Переварив полученную от Семенова информацию, я сказал:

— Ну, что тебе сказать, тезка. Все не так уж и плохо, как оно могло бы быть. Теперь на пару работать станем, и тебе полегче будет. Какие ко мне вопросы имеются?

— Вопрос имею только один, из которого выльются все остальные. Каковы твои дальнейшие планы?

Кивнув на одну из подробных морских карт на стене, которая шла от мыса Фистерра до мыса де Пенас, я ответил:

— У меня приказ основать форпост на побережье Атлантического океана, и я выбрал Ла‑Корунью, а если быть точнее, то городок Ла‑Ферроль который расположен напротив него через залив. «Ветрогон» вернется, загружу на борт разведку, укомплектую экипаж фрегата и гайда, вдоль берега. Посмотрю, что в Галисии творится, и начну зачистку местности, а дальше по обстоятельствам. Сложится все в тему, осяду на одном месте и семьи перевезу, а нет, значит, начну поиск другой хорошей бухты, которая мой отряд приютит.

— Ты прям как викинг, — Семенов улыбнулся.

— Определенные параллели провести можно. И пример с них взять не грех. Они, помнится, от Скандинавии на Сицилию ходили и смогли на острове свое королевство построить. А мы не хуже, и колонизацию нам провести гораздо проще, ведь не на драккарах в море выходим, а на стальных кораблях. И в бой идем не с мечами и луками, а с автоматами, пулеметами и минометами.

Согласно покивав головой, комендант сказал:

— Из столицы получен приказ, всячески тебе содействовать. Что от меня потребуется?

— Людей не попрошу, а вот кое‑что из техники и стройматериалов мне будет необходимо. Кроме того, трофейные суда и корабли, которые будет необходимо отремонтировать, к тебе пригонять стану.

— Думаешь, что‑то найдешь?

— Уверен. Самые новые испанские военные корабли, ракетные эсминцы класса Ф‑100 и корветы «Метеор», все в Ла‑Корунье строились и, хотя порт приписки у них Рота, на ВМБ Ла‑Ферроль они проходили постоянную проверку электроники и всего судового оборудования. Вдруг, во время чумы там кто‑то завис? Кроме того, надо Канарские острова, Порту и Лиссабон посетить, там хоть что‑то, но должно было остаться.

— А Франция, Англия и Германия?

— Пока не до того. Необходимо осмотреть все, что рядом находится, и на ноги крепко встать, а только после этого к дальним европейским берегам присматриваться.

Слово за слово, мы с Семеновым о многом переговорили, снова вернулись к вопросу, что ему не хватает людей, и комендант спросил:

— Что‑нибудь посоветовать можешь?

— Могу. Ты помнишь, со мной сицилийцы были?

— Помню, — каперанг наморщил лоб.

— Так вот, они почти все уцелели, и сейчас находятся у себя на родине, «Аделаида» их в Поццалло выгрузила.

— И ты предлагаешь…

— Именно, посылай в провинцию Рагуза БДК и вербуй стрелков, своего рода колониальную пехоту, которая будет за деньги и блага цивилизации против твоих врагов сражаться. Навербуешь себе хоть батальон, хоть два, и вот тебе подмога. Кроме того, пока в Альянсе неспокойно, можно проникнуть в Адриатическое море, а там у меня знакомый король есть, который повоевать любит. И если ему предложить стоящее дело и хорошую долю, то он подраться не откажется.

— Как я до этого сам не додумался?

— Не знаю, наверное, у нас менталитет разный.

Разговор вновь пошел по второму кругу, каперанг опять вспомнил гадских столичных чиновников, и я решил, что пора возвращаться к своим людям. Однако в этот момент к Семенову вошел молодой связист, который протянул ему бланк шифрограммы из Краснодара. И прочитав ее, комендант поднял на меня взгляд и сказал:

— Вот и все, не успели мы «Аделаиду» обратно в Новороссийск отправить.

— В Альянсе драка закипела?

— Да. Турки сообщают, что между двумя сильными эскадрами на траверзе мыса Кормакити, в нескольких милях от Кипра идет жестокий морской бой. Адмиралы и генералы решают, кому быть Лордом‑Маршалом, силы противников равны, и отступать никто не желает.

— К тому все и шло, а для тебя это только плюс, люди домой не уезжают, и ты можешь «Аделаиду» использовать.

— Пожалуй, ты прав.

Покинув штаб Семенова, я спустился вниз, и вечер провел со своими воинами и теми людьми, кто ранее у меня служил, а теперь на базе как вольнонаемный труженик проживает. На берегу разожгли костры и, как встарь, мы сидели вокруг них, выпивали и разговаривали за жизнь. Кто и как устроился, сколько у кого детей, какие планы на жизнь, и что нового в Конфедерации. Самый обычный мирный треп, который расслабляет, и помогает понять, чем бойцы дышат. И расспросив своих бывших воинов и рабочих, я узнал, что база живет своей особой жизнью, и далеко не все стремятся вернуться в Конфедерацию. Ну, а чего? Тем людям, кто здесь работает и служит, платится двойное жалованье, и они имеют полное обеспечение продовольствием и одеждой. С ними их семьи, девушки с Мальты, захваченные нашим отрядом во время набега, и местные испанки, которых набрали во время зачистки Альхесираса. У многих бойцов уже дети от смешанных браков и, по большому счету, жизнь у них сложилась неплохо.

Так пролетели первые сутки пребывания отряда на ВМБ «Гибралтар». А к полудню второго дня в порт вернулся состоящий из трех судов балтийский конвой. Первое судно, пустой танкер «Звезда Вифлеема». Второе, грузопассажир «Ставрос», который привез на базу дополнительные боеприпасы для артиллерии и золото от лидера ГВО Маркова. Третье, наш фрегат «Ветрогон», который выглядит достойно, борта не битые, скорость нормальная и с маневрами капитан не оплошал, к причалу тютелька в тютельку притерся.

Танкер и сухогруз уже давно не мои, а государственные. И что они привезли, в подробностях, меня не интересует. В моей ответственности фрегат и, конечно же, я поспешил на него подняться, и принял доклад кавторанга Скокова о том, что на корабле все в порядке. Затем, мы расположились на ходовом мостике и, за кружечкой чая, начали обсуждение наших дел.

— Ну, что, Максим Сергеевич, — посмотрев на командира фрегата, лысого и загорелого крепыша, в шортах, майке и войлочных тапочках на босую ногу, произнес я, — хвались успехами.

— Я бы похвалился, — усмехнулся Скоков, — но особо нечем. На испанский берег высадиться не могу, десантной партии нет. А на африканском берегу, три раза прибрежных жителей отлавливал и в Алжире продавал. Но ты сам понимаешь, это прибыток не большой, и хорошо еще, что нас Семенов снабжает, да конвоирование транспортов на Балтику неплохо оплачивают, а то бы мы совсем затосковали.

— Когда Ла‑Манш и Зундский пролив проходил, проблемы были?

— Ни разу. Скандинавы нас не трогают, и мы в них не шмаляем. К Вильгельмсхафену не приближаемся, а в Ла‑Манше несколько раз ловили зашифрованные радиопереговоры англичан.

— Как состояние фрегата?

— Хорошее. Машины не насилуем, а весь мелкий ремонт сразу делаем, запас запчастей есть, и оборудование имеется.

— Что с боеприпасами?

— Полные артпогреба.

— Мою радиограмму из Краснодара получал?

— Да, полтора месяца назад, как раз, перед тем как с конвоем уйти.

— И что?

— На обратном пути из Балтийского моря, отклонился от курса и прошелся от Сантандера до Ла‑Коруньи. На берегу не заметил ни единой живой души, хотя пару раз мы наблюдали дымы, то ли от костров, то ли от печей. В гавани не заходил, но из того, что увидел, могу сказать, места в Галисии для поселения такие, что лучше не придумаешь. Рай на земле, много зелени, красивые пейзажи, реки, горы и большое количество заброшенных поселений.

— Вот и я так подумал.

Скоков одним большим глотком допил чай, и сам задал вопрос:

— Когда в поиск выходим?

— Если экипаж фрегата после конвоя не устал, то завтра с утра и пойдем.

— С экипажем норма. Никто не перетрудился, реального дела давно не было. Так что сегодня в ночь, мои моряки с бабами оттянутся, а в десять часов утра, все как огурчики будут. За ночь как раз проведу бункеровку топливом, и продовольствие загружу, так что после полудня уже в океан выскочим.

— Тогда решено. В десять утра выходим в поиск.

Глава 5. Испания. Ла‑Ферроль. 26.06.2066

После соединения с экипажем «Ветрогона», мой отряд, без учета женщин и детей, стал насчитывать четыреста сорок два человека. И перед тем как отправиться в первый поиск, в течении ночи я провел разбивку всего личного состава на боевые группы и службы. Планы на это в голове давно крутились, и имелся опыт предыдущего нашего похода по морям и океану, так что ничего нового не выдумывал и управился с этим делом быстро, а офицеры уже были готовы к новым перестановкам, и восприняли их с пониманием.

В итоге, сложилась следующая структура отряда. В экипаже фрегата, вместе с людьми Скокова, Игначом и его артиллеристами, Кумом и связистами, а так же семью механиками и пятью штурманами, выпускниками НГМА, сто пятьдесят четыре человека. Все штаты были забиты под завязку, и после этого «Ветрогон» был готов к выполнению практически любых поставленных перед ним задач.

Дальше, Служба Тыла, которую возглавили мои жены, благо опыт управленца у каждой имелся. Одна долгое время военным отрядом командовала, а другая, по мере сил, целый год за компанией «Мечников и сын» присматривала. Под их совместной командой три медика, сорок пять мастеров разных специальностей, преимущественно строители и механики, пара компьютерщиков, три оружейника, два агронома и десять бойцов охраны. Всего, в этом отрядном сегменте шестьдесят шесть человек.

После Службы Тыла, пришел черед перестановок в боевой части отряда, в которой, вместе со мной, оставалось двести двадцать два бойца. И посовещавшись с наиболее авторитетными в отряде и близкими ко мне офицерами, я разделил воинов на две части. Первая составила Группу Огневой Поддержки, вобравшую в себя все минометы и автоматические гранатометы. Вторая, конечно же, разведка, в количестве десяти групп по пятнадцать человек в каждой, которые были разбиты на условные роты, одна под командой Серого, другая под руководством Крепыша.

Так, были решены первичные организационные вопросы и, погрузив на борт фрегата половину тяжелых огневых средств, роту Серого и нескольких спецов из строителей и оружейников, «Ветрогон» вышел в поиск. Мы никуда не торопились, шли все время вдоль береговой черты, изучали обстановку, и вчера легли в дрейф на траверзе города Ла‑Корунья, точнее сказать, безлюдных развалин этого провинциального центра, в котором пятьдесят три года назад проживало более двухсот тысяч человек.

Надо сказать, что зрелище заросших деревьями и густым кустарником руин уже не впечатляло. Пейзаж воспринимался совершенно обычно и, глядя на изломанный каменный клык, торчащий на мысу, полукруглую стену маяка Геркулес, я сравнивал то, что видел, с моими старыми картами. Пока, все совпадало, город находился именно там, где он и должен был находиться, а океанские пляжи, с чистым песком, в самом деле, выглядели просто восхитительно.

Первое мое желание было естественным, отдать приказание на немедленную высадку разведки. Однако пришлось повременить, так как вдоль всего побережья под водой находилось множество металлических объектов, остовы погибших рядом с берегом кораблей. Значит, на фрегате в гавань не войдешь, по крайней мере, до тех пор, пока фарватер не почистишь. И хотя можно было попробовать высадить десант на мотоботах, мы со Скоковым решили пока повременить, и двинулись дальше, к следующему мысу, на котором раскинулся город Ла‑Ферроль, между прочим, родина такого одиозного и неоднозначного человека, как диктатор Испании Франсиско Франко.

Фрегат проскочил через залив на северо‑восток, и замер возле узкой горловины, которая вела в длинную просторную гавань. И снова прохода нет, из воды торчат, поросшие ракушками и водорослями, корпуса крупнотоннажных судов. Рисковать своим единственным кораблем, чтобы проникнуть в Ла‑Ферроль по морю, мы, конечно же, не могли, и следуют команды Скокова: «Полборта влево!» и «Малый вперед!»

«Ветрогон» продолжает свое движение вдоль береговой черты. Мы огибаем мыс, и третья остановка происходит через несколько миль, в трех кабельтовых от развалин очередного маяка, который находится на мысе Приор. Здесь и решаем произвести высадку десанта, который пройдет к Ла‑Ферролю по суше чуть меньше десяти километров, войдет в него с тыла, и проверит город на наличие жителей и потенциальных опасностей, таких, например, как радиация или химическое отравление воздуха, воды и земли.

Разведывательную партию я решил возглавить сам, хотя как командир всего отряда, должен бы был находиться на борту фрегата. Однако хотелось дела и имелось огромнейшее желание первым посмотреть на место предстоящей колонизации. И дождавшись утра, в два рейса, на двух мотоботах, больших шлюпках с движком, четыре группы разведки высадилась на пляжи мыса Приор. Все происходит очень быстро, народ у нас бывалый, и в седьмом часу утра, начинается продвижение от берега в сторону Ла‑Ферроля.

Кругом заросли и молодой тисовый подлесок. Вокруг никакого следа присутствия человека, тропки, по которым мы двигались сплошь звериные, а следы на них, принадлежат оленям, косулям и диким кабанам. Это то, что видят и подмечают люди, но помимо нас, в разведке принимают участие оба разумных пса‑мутанта, которые не чуют рядом запаха человека. Для нас это очень хороший признак, и уже через два часа, выйдя на относительно неплохо сохранившуюся дорогу, километрах в полутора от города, я почти уверен в том, что людей мы в ближайшее время не обнаружим. Но только я об этом подумал, как вдалеке, дальше по дороге, которая уходит вглубь материка, вспыхнула стрельба.

Как и положено, разведгруппы сразу же рассредоточились и приготовились к отражению возможной атаки. Но бой, в котором участвовало от семи до десяти автоматов, шел далеко, на нас никто не нападал, и я подозвал к себе Серого.

Лейтенант присел со мной рядом и спросил:

— Да, Мечник?

— Со своей группой выдвигайся на шум стрельбы. Посмотри, что там происходит. В драку не ввязывайся. Как только будет информация, сразу же сообщай.

— Понял.

— Рация у тебя нормальная?

— Да.

— Тогда, — я кивнул на мощного волкодава, который крутился неподалеку, — бери с собой Лихого, и вперед.

Разведчики Серого и белый в рыжих подпалинах пес растворились в зелени подлеска и, двигаясь вдоль остатков автомагистрали, которая на моих картах была отмечена как С642, направились в сторону не утихающего боя. А основные силы поисковой партии, преодолев расстояние до окраин городка, вошли на его территорию и, держа под прицелом руины, из которых неизвестно что могло появиться, продираясь сквозь густой кустарник, с возвышенности, стали спускаться к порту.

Кругом запустение, мы идем осторожно, и из того, что вижу, я делаю для себя некоторые выводы. Первый, очевиден, в городе никто не живет уже минимум лет двадцать пять, а то и больше. Второй, когда‑то, на этих руинах шли ожесточенные бои. Кто и с кем рубился понять нельзя, но почти все уцелевшие стены побиты осколками снарядов небольшого калибра, минами и попятнаны пулями. Третье, найти на развалинах Ла‑Ферроля что‑то стоящее будет проблематично, здесь мародерничали до нас, причем, неоднократно, видны старые раскопы, взломанные подвалы и в нескольких местах, из черепов умерших во время чумы людей, сложены небольшие пирамидки.

Занятые осмотром близлежащих домов, мы спускаемся к океану. Причалы почти все разбиты, а изломанные временем и ржавчиной стрелы грузовых кранов перекошены и напоминают колодезные журавли, в какой‑нибудь позабытой богами деревне. На берегу валяются корпуса нескольких военных кораблей, судя по всему, корветов, водоизмещением около двух тысяч тонн, и патрульных океанских кораблей. Портовые постройки, как и городские здания, порушены и, в общем‑то, ловить здесь нечего.

Но все равно, по какой‑то причине, это место мне нравится, я хотел бы здесь жить, и уже начинаю прикидывать, как промерить глубины по фарватеру и расчистить порт. Видимо, слишком много в последнее время я думал об этом городке, и теперь, признать тот факт, что это, может быть, не самое наилучшее место для форпоста ККФ на берегах Атлантики, просто не хочу. Впрочем, а где сейчас лучше? По всему побережью такая же разруха, так что выбирать особо и не из чего.

— Командир, — с «Багульником» за спиной, ко мне подходит связист из «ветеранов» отряда, — Серый на связи.

Взяв гарнитуру радиостанции, говорю:

— Мечник на связи!

— Это Серый, — слышу я четкий голос своего лейтенанта. — Нахожусь примерно в шести с половиной километрах от города. В трехстах метрах от себя наблюдаю бой. Человек семь местных мужичков, по виду нормальных, с автоматическими огнестрелами, прикрывают около полусотни гражданских, женщин и детишек. Они сидят в придорожных развалинах, видимо, какой‑то кемпинг с автозаправкой. Против них больше сотни дикарей, по виду, натуральные зверьки в лохмотьях, кричат по своему «мумба‑юмба», трясут кулаками и огненными стрелами собираются руины поджечь.

— С дикарями собаки есть?

— Всего пара.

— А с оружием что?

— Только сабли, мечи, ножи и луки.

— Как думаешь, кто победит?

— «Зверье», конечно.

Прикинув, что к чему, и подумав, что рано или поздно мне все равно придется собирать сведения об окрестных землях и племенах, которые их населяют, я спросил:

— Серый, ты одной своей группой дикарей уработать сможешь?

Короткое молчание и ответ:

— Да. Они беспечные, меня не видят, и кучкуются в двух местах. По лесу могу вплотную подойти и всех за пару минут положить.

— Действуй. Выручи местных жителей, пока их не спалили к такой‑то маме, и на всякий случай блокируй их, чтоб не разбежались, а мы через два‑три часа подойдем.

— Понял. Начинаю работу. Отбой связи!

Лейтенант отключается, а я поворачиваюсь к связисту и отдаю приказ:

— Сбрось координаты местонахождения Серого на фрегат. Пускай высылают резервную группу и переводчика.

— Есть!

Звуков выстрелов не слышно, океанский прибой, лес и развалины гасят шумы идущего за городом боя. Но я и так знаю, что Серый справится, слишком опытен лейтенант и его воины, прошедшие поход в Калмыкию, Средиземное море, рейд на Кипр и беготню по Сицилии. Так что дикарей прихлопнут, а местных жителей осадят на месте, и вскоре у меня будет возможность потолковать с ними по душам. И пока Серый выполняет поставленную перед ним задачу, а с «Ветрогона» тем временем высаживается еще одна разведгруппа, вместе с переводчиком из жителей Альхесираса, которого мне предоставил Семенов, основные силы отряда продолжают осмотр порта и города.

Внутри выброшенных на берег кораблей запустение и груды ржавчины. Топливные резервуары порта пусты и от нефтепродуктов даже запаха не осталось. Постройки несут на себе отметины минувших сражений и пожаров, но кое‑что все же уцелело. Например, казармы Северного полка береговой обороны и учебные корпуса военно‑морского училища выглядят неплохо. Причалы битые, но пара из них сможет принять на себя тушу фрегата. Так что не все так плохо, как мне показалось в начале, и если разобрать развалины, то можно начинать строительство форпоста.

После осмотра порта, возвращаемся в город, и двигаемся к окраинам. Но идем не так как пришли, а по соседнему району. Вокруг все та же самая неприглядная картина запустения и разрухи. И вдруг, идущий рядом со мной Умный ощерился, шерсть на его загривке встала дыбом, и он глухо зарычал. Воины насторожились, стволы автоматов и пулеметов обшаривают местность, и вскоре появляется тот, из‑за кого волкодав беспокоится. Метрах в ста от нас, в просвете между улочками, мелькнула быстрая черная тень. Это была большая пантера, неизвестно как оказавшаяся на развалинах. Всего на миг, она застыла на месте, обнажила свою клыкастую пасть, лениво зевнула и, прежде чем кто‑то успел в нее выстрелить, юркнула в заросли и исчезла.

Больше в Ла‑Ферроле ничего не произошло. Отряд вышел в лес, по окраине обогнул развалины, встал на след группы Серого и через час мы были на поле боя, где все оказалось именно так, как докладывал лейтенант. Изрытая ямами и промоинами щебенка старой автомагистрали, извилистой лентой, уходящая на восток. Слева большой овраг с отвесными склонами, а перед ним несколько ветхих строений, в одном из которых находятся местные жители. Немного в стороне, валяются разбросанные по траве нелепо изломанные тела дикарей. А дальше по дороге, перекрывая ее, вдоль обочины сидят воины Серого.

Полуденное летнее солнышко катится своим чередом по безоблачному синему небу. В придорожных зарослях птички поют, а в густой зеленой траве шуршат мелкие животные. В развалинах ни одного движения, а мои верные помощники, разумные псы, ведут разведку, и беды для нас не чуют. Воины отряда рассредоточились вокруг кемпинга. Мы никуда не торопимся, ждем подхода подкреплений и переводчика. И когда вскоре появляется резервная группа, я вызываю к себе Диего Миронеса, чернявого паренька, лет восемнадцати, который уже год вместе с женой проживает на базе «Гибралтар» и русский язык знает не хуже родного.

Моя инструкция для переводчика проста. Белый флаг над головой и сто пятьдесят шагов прямо по дороге в сторону развалин. Пусть потолкует со своими сородичами и даст им информацию о нас. На все про все ему сорок минут. Условия наши просты, полное разоружение и подчинение, в этом случае испанцы остаются жить. В случае отказа, отряд предпринимает ночной штурм, берет для допроса пару пленных, а остальных пускает в расход.

Диего понял меня правильно. Из РД за спиной, он торопливо достал белую рубаху, намотал ее на длинную палку и, что‑то выкрикивая на родном языке, поспешил к развалинам. В него не стреляли, и переводчик беспрепятственно вошел в кемпинг. А спустя тридцать восемь минут, все так же с импровизированным флагом над головой, словно настоящий миротворец, Миронес снова вышел на дорогу. Следом за ним показались люди, шесть молодых мужчин, скорее даже юношей, с поднятыми вверх руками и длинными складными ножами на поясе, три десятка женщин и девушек, и тридцать два ребенка в возрасте до двенадцати лет. Одеты все, включая самых маленьких детей, примерно одинаково, перетянутые портупеями серые брезентовые штаны, такие же куртки, высокие кожаные сапоги, а на головах зеленые или черные банданы. Татуировок замечено не было, взгляды, конечно, настороженные, но осмысленные. Для меня это показатель того, что люди передо мной адекватные, и потому я встречаю их с миром.

Сразу беседу проводить не стал, время в запасе имеется, и торопиться никуда не надо. И как только воины собрали оставшееся в развалинах оружие, выстроив спасенных и тут же плененных испанцев в колонну, отряд вернулся к берегу. Местные жители двигались хорошо, видно, что привыкли к большим переходам и, не смотря на то, что среди них было несколько раненных, и многие имели истощенный вид, через два часа, двигаясь по уже известным тропам, мы оказались на пляжах мыса Приор.

Здесь нас ждали, и рядом с маяком уже был разбит временный лагерь. По мысу оборудованы пулеметные и минометные позиции, так что незамеченным к нам никто не подойдет. И как только по дороге прошел крайний разведчик, бойцы ГОПа перекрыли ее минами МОН‑50.

Солнце начинает клониться к ровной линии горизонта, на море штиль, и океанские волны еле слышно накатываются на берег. Сегодня отряд поработал хорошо, мы обошлись без потерь, и многие воины расценивают это как добрый знак. Я думаю, точно так же, но не расслабляюсь и, приняв доклад с фрегата о том, что все в порядке, отправляюсь к местным жителям, которых необходимо опросить. Однако сразу это сделать не получается. Бойцы кормят испанцев нашими армейскими рационами и, глядя на то, с какой жадностью они поглощают пищу, особенно повидло, чернослив, сахар и шоколад, я не имею никакого желания их дергать, и отхожу в сторону, туда, где под стеной маяка, на плащ‑палатку скинули трофейное вооружение. Здесь уже находится бывший капитан ВБР Панкратов, среднего роста сорокапятилетний брюнет в светло‑коричневой горке. Оружейник уже при деле, он фанат оружейной тематики и, перебирая автоматы испанцев, рассматривает их так, как ювелир крупный алмаз, внимательно, сосредоточенно и с большим уважением.

— Как успехи, капитан? — обращаюсь я к Панкратову. — Что‑нибудь интересное увидел?

— Все интересно, майор, — отвечает он. — Взято четырнадцать автоматов трех разных моделей, и ни с одной из них раньше я дела не имел.

— Ну, хоть понимаешь, что к чему?

— Да.

— Тогда и мне расскажи, что за раритеты к нам в руки попали.

— Вот, — Панкратов показывает мне оружие, которое держит в руках, кургузый автомат с длинным стволом и узким магазином, — раритет, именно такое правильное слово, можно сказать, глядя на этот пистолет‑пулемет. Называется он «Rexim Favor» и, судя по тому, что приклад у него складной, а под стволом пристегнут штык, это оригинальный вариант, который был выпущен на местной оружейной фабрике «La Coruna» больше ста лет назад партией в пять тысяч стволов. Калибр этого автомата девять миллиметров. Емкость магазина тридцать два патрона. Темп стрельбы шестьсот выстрелов в минуту. Вес около четырех килограмм без магазина. Из достоинств быстросменный ствол, а из недостатков то, что он ненадежен и сложен в использовании.

— В общем, барахло, — подытожил я.

— Именно, хотя турки его немного модернизировали и одно время в своих войсках использовали.

— Ясно.

В руках капитана оказался следующий автомат, и он продолжил:

— Еще более древняя и ценимая любителями вещь. Пистолет‑пулемет «Labora», который выпускался испанцами еще до начала Второй мировой войны. Калибр девять миллиметров. Вес четыре с половиной килограмма. Темп стрельбы семьсот пятьдесят выстрелов в минуту. Емкость магазина тридцать шесть патронов. Про достоинства и недостатки ничего сказать не могу, помню только, что он в производстве дорогой.

— Дальше…

Не выпуская из рук «Labor», который оказался у испанцев в единственном экземпляре, капитан кивнул на плащ палатку, где лежали одинаковые коротыши, дырчатый ствол сантиметров пятьдесят в длину с прямым магазином, пистолетной рукояткой и сложенным металлическим прикладом. — Очередное чудо испанского оружейного гения пистолет‑пулемет «CETME C2». С семидесятых годов прошлого века использовался испанской полицией. Калибр девять миллиметров. Вес меньше трех килограмм. Темп стрельбы шестьсот выстрелов в минуту. Емкость магазина тридцать патронов. Оружие как оружие, не самая распространенная модификация пистолета‑пулемета «CETME».

— Понятно.

Больше спросить Панкратова мне было не о чем. И покинув его, я вернулся к местным жителям, которые уже закончили прием пищи, и начали разжигать костры. Присев на нагретый жарким солнцем плоский продолговатый камень, немного в стороне, пару минут наблюдал за ними. Рядом крутился Диего Миронес и, подозвав его, я спросил:

— Кто у твоих соотечественников старший?

— Его нет, — Миронес сделал виноватое выражение лица. — Они бежали из города Мелида, что за горами Кареон. Но их несколько раз догоняли дикари, и те, кого вы сегодня спасли, это лишь маленький осколок племени в семьсот пятьдесят человек.

— Ладно, нет старшего, и не надо. Без него обойдемся. — Ткнув пальцев в двух ближайших ко мне людей, пожилую женщину, с необычным для испуганной крестьянки проницательным и умным взглядом, и курчавого темноволосого паренька рядом с ней, висок которого был украшен большой фиолетовой шишкой, я приказал: — Этих двоих сюда позови.

Женщина и юноша оказываются передо мной, становятся рядом с камнем, и что‑то говорят. Диего сразу же переводит:

— Господин майор, они благодарят вас за спасение.

— Как их зовут?

Произносить ответные любезности я не намерен, а сразу перехожу к делу. Для начала надо пообщаться с этими людьми, а только потом решать, как к ним отнестись. А то, мало ли, вдруг, они какие‑нибудь сектанты‑живодеры, которые похуже дикарей. Мы с такими гражданами чикаться не станем, чуть, что‑то не так, продадим их на африканский берег, и проблема решена.

— Иза Моралес, — представилась женщина.

— Родриго Перейра, — вторил ей паренек.

— Кто мы такие они знают?

— Да, — кивнул Диего Миронес, — я все объяснил.

— В таком случае скажи им сразу, что начнут запираться или лгать, я это сразу пойму, и накажу. А если будут сотрудничать, то жизнь их продолжится, и может быть, сложится вполне неплохо.

— Мы все понимаем.

Произнесла Иза, и я решил, что именно с ней мне и придется вести основную беседу.

— Откуда вы?

— В основном из Мелиды, но несколько детей и две женщины из Палас‑де‑Рей.

Достав из планшетки карту Галисии, я раскинул ее перед Моралес.

— Что это понимаешь?

Иза гордо вскинула подбородок, и тонким сухим пальцем, указала на места, откуда пришла их группа.

— Вот здесь мы жили, а рядом Палас‑де‑Рей.

— Диего сказал, — я посмотрел на переводчика, — что вы покинули Мелиду из‑за дикарей, и вас было семьсот пятьдесят человек. Это правда?

— Так все и было.

— Каким было твое положение в вашем обществе до бегства?

Секундная заминка, и ответ:

— Жена военного вождя.

— Где сейчас остальное ваше племя?

Паренек резко сжал кулаки и промолчал, а женщина, глаза которой подернулись мутной пеленой, больше ничем не выдала своего волнения и почти ровным тоном произнесла:

— Половина людей погибла, а кто уцелел, тот в лесах прячется.

— Кратко, расскажи историю вашей общины.

— После Великого Ужаса, три городка: Арзуа, Мелида и Палас‑де‑Рей, более или менее уцелели, рядом были горы и люди смогли продержаться до той поры, пока чума не ушла. Выживших было немного, всего несколько сотен, но по сравнению с другими комарками, наш район еще легко отделался. Поначалу жили старыми запасами, а когда они закончились, стали охотиться и налаживать сельское хозяйство. У нас были коровы, хорошие фруктовые сады и овощи на полях. От мародеров мы отбились, и хотя нефтепродукты вскоре закончились, а техника стала грудой бесполезного металлолома, мы все‑таки выжили. Со временем, через пару лет, наладилась связь с побережьем, Ла‑Коруньей и Ла‑Ферролем, и общины, в обмен на продовольствие, даже получили от них немного бензина и дизтоплива. Но потом, на приморские города налетели пираты, которые выжгли все, до чего только дотянулись.

— Пираты? — заинтересовался я. — Кто такие? Откуда?

— Это случилось лет тридцать назад, я тогда была еще совсем маленькой девочкой. На побережье пришли Люди Океана, которые пережидали чуму на воде, и за многие годы они так привыкли к этому образу жизни, что иначе жить уже и не хотели. У них было много военных кораблей и сильный десант, и именно они уничтожили почти все прибрежные поселения в Галисии и в соседней Астурии. Эти убийцы взяли все, что хотели, сожгли города и ушли, и хотя с той поры про них ничего неизвестно, земли вдоль океана долгое время были необитаемы. Подробностей той войны я не знаю, это мой муж военным делом интересовался и молодежь вокруг него, а мне это без надобности.

— Хм, Люди Океана, значит? Продолжай дальше.

— Рассказывать нечего. Жили тихо и мирно, работали на полях и детей растили. И так продолжалось до той поры, пока восемь лет назад не появились неоварвары, которые пришли с реки Эбро. Наши мужчины вооружились старым оружием, вышли к ним навстречу, и разбили их в пух и прах. Однако на следующий год они появились вновь. Снова мы победили, но вскоре к той волне, что катилась на нас от Сарагоссы, присоединилась еще одна, от Саламанки. Нас становилось все меньше, люди начали уходить к океану, на север, в Бурелу и Фос, или на запад, в Виго и Понтеведру. Дикари наступали, и наша община была последней, кто покинул родину. Мы решили идти к Ла‑Ферролю и Седейре, но вышли поздно, и неоварвары повисли на нас словно охотничьи псы на диком секаче. И пока взрослые мужчины, во главе с моим мужем, прикрывали женщин и детей, все остальные беглецы рассеялись на мелкие группы и бежали. Дальше вы все знаете, нашу группу догнали, и мы готовились к гибели, а ваши воины нас спасли.

— Вы, наверняка, договорились о точке сбора. Где вы будете должны встретиться с другими отрядами?

— А зачем вам это знать?

Посмотрев в ее светло‑карие глаза, я усмехнулся.

— Опасаетесь, что вас и ваших соплеменников сделают рабами? Правильное опасение, госпожа Иза Моралес. Мир переменился и стал опасен. Никому доверять нельзя, и если вы не хотите отвечать на мой вопрос, то и не надо. Рано или поздно, основные силы дикарей доберутся в эти места, прочешут побережье и все окрестные горы, и ваши соплеменники, которых найдут, погибнут мучительной смертью. Хотя, некоторые счастливчики могут успеть спрятаться под моим крылом в Ла‑Ферроле, который я намерен превратить в крепость. Можете идти к своим кострам. Пока отдыхайте, а завтра еще раз поговорим, более подробно и обстоятельно.

Женщина и паренек, опасливо оглядываясь на меня, в сопровождении Диего, ушли, а я еще раз посмотрел на карту, сложил ее и спрятал в планшетку. Все мысли были сосредоточены на завтрашнем дне, который будет посвящен поиску в Ла‑Корунье и ее окрестностях. Что же касается участи спасенных людей, то, как с ними поступить, я пока не определился, слишком мало информации об их жизни и внутриобщинном устройстве. Однако в любом случае, убивать этих беженцев и издеваться над ними никто не собирается.

Глава 6. Испания. Ла‑Ферроль. 30.06.2066

Разведка прибрежной зоны бывшей провинции Ла‑Корунья продолжалась четыре дня. Наши группы излазили весь берег в радиусе тридцати пяти километров от места первой высадки. В глубине материка было обнаружено немало такого, что нас могло заинтересовать, и рейд отряда, в любом случае, не был напрасным. За это же время нашлись еще две группы беженцев из общин, которые ранее проживали за Кареонским хребтом. И можно было сказать, что все, что мы намечали сделать, отрядом было проделано. И дабы окончательно определиться с нашими дальнейшими планами относительно создания форпоста, я собрал небольшой военный совет командиров отряда.

Сошлись мы на берегу, на моем временном командном пункте в развалинах маяка на мысе Приор. Состав отряда не полон и присутствуют не все, но и тех, кто рядом, для кворума хватает. Рядом испытанные боевые товарищи: Скоков, Игнач, Кум и Серый, и это не просто статисты, которые слепо выполняют мои приказы, а командиры, способные сами разрабатывать планы и претворять их в жизнь. Поэтому мнением таких людей я дорожу и считать их обычными исполнителями, с моей стороны, было бы большой глупостью.

— Итак, камрады, — оглядев своих офицеров, которые расположились на лежанках из травы, раскиданных вдоль внутренних стен маяка, я открыл совет, — разведка проведена, и пора решать, что мы будем делать дальше. Я предлагаю остановиться на развалинах Ла‑Ферроля, но перед принятием окончательного решения хочу услышать ваше мнение.

Первым отозвался капитан «Ветрогона»:

— Основать здесь поселение можно, бухта хорошая и вчера был найден фарватер, так что фрегат хоть сегодня к причальной стенке поставлю. Однако дикари все ближе к побережью и на следующий год нам придется с ними драться. Отряду может не хватить на это сил.

Следом свое слово сказал Игнач:

— Техники нет, чтобы развалины расчищать, и рабочих рук не хватает. Где взять и то и другое, вот самый главный вопрос, а все остальное решаемо и это место ничем не хуже любого другого.

Дальше высказался Кум:

— Согласен, проблема в нехватке людей. Отвлекать воинов на работы в городе нельзя, а делать их все равно придется. Что же касается моей службы, то стационарную береговую радиосвязь с «Гибралтаром» налажу за три‑четыре дня, оборудование для этого у нас в запасе имеется, а радиовышки на военно‑морской базе все еще стоят.

Оставался Серый, который пожал плечами, и сказал:

— Думаю, что Мечник понимает, чего хочет добиться, и в своей голове уже представил, как и какими силами будет построен форпост. Поэтому мне сказать нечего, а наоборот, хотелось бы услышать нашего командира, и только тогда уже вставить свое слово. Если есть серьезная задумка и конкретные договоренности с «Гибралтаром», то я только «за», а если все наобум делается, конечно же, «против».

Выслушав офицеров, я решил, что пора приоткрыть им некоторые свои планы, про которые никому из них раньше не говорил и держал их при себе:

— В общем, други, я вас понял, и дабы развеять ваши опасения, пришла пора кое‑что разъяснить. Первый вопрос, это оборона форпоста. Нам может не хватить бойцов, и это чистая правда. Но вскоре эта проблема будет решена, по крайней мере, частично. Через неделю с «Гибралтара» на Сицилию, под руководством Семенова, отправится небольшой караван из двух БДК, который произведет вербовку племенных воинов провинции Рагуза на службу ККФ. Всего, комендант наймет два батальона пехоты и, попутно, заберет на «Гибралтар» роту Джузеппе Патти, который прибудет к нам на помощь, так что мы получим еще больше сотни стволов. Второй вопрос, техника, и он тоже решаем. С «Гибралтара» нам перешлют десяток тракторов, пару автокранов и несколько дизель‑генераторов, не навсегда, конечно, а на время, но и это немало. Плюс к этому, как дополнение, будет кое‑что из стройматериалов, в основном цемент. Третий вопрос, это люди, не профессиональные строители и инженеры, они у нас имеются, а чернорабочие, которые станут таскать кирпич и бетон месить. Эта проблема кажется неразрешимой, так как взять рабочих нам попросту негде. Местных жителей очень мало, неволить их я не хочу, а добровольно с нами останется меньше половины. Ну, а с дикарей, даже если этих упырков в плен захватить, ничего хорошего не выйдет. Правда, имеется еще африканский берег, и та же самая Сицилия, но чтобы отловить крупную партию людей нам придется совершать экспедиции на большие расстояния от побережья. Это возможно и на проведение подобного рейда нам сил хватит. Но зачем в форте африканцы и сицилийцы, которых придется держать под жестким контролем, кормить и обучать своему языку? Незачем.

— И что ты надумал? — спросил Скоков.

— Идем на Балтику.

На мгновение молчание и новый вопрос капитана фрегата:

— Боевой поход или торговля?

— По обстоятельствам. Мы прекрасно знаем, что у шведов есть рынки рабов. Это один из вариантов добычи людей. Кроме того, имеется бывшая Сестрорецкая Рабочая Республика, где не все жители довольны своей жизнью. Хотя, по сведениям наших дипломатов в Гатчине, московские каратели еще полгода назад ушли к себе домой, и быт граждан СРР понемногу налаживается. Считаю, что можно попробовать сманить людей из Сестрорецка и по‑тихому вывезти их с собой на поселение в нашем владении.

— Как вольных колонистов?

— Разумеется, это же свои люди.

— А на чем их перевезем, фрегат ведь не резиновый?

— На «Аделаиде». Если мы с вами сейчас примем окончательное решение основать в Ла‑Ферроле форпост, то уже завтра утром, с нашими семьями на борту, нагруженный техникой и стройматериалами, лайнер выйдет в океан и направится к нам. Через четверо суток он будет здесь, и после разгрузки, не откладывая задуманное на потом, фрегат и «Аделаида» сразу же пойдут на Балтику.

Скоков посмотрел на лейтенантов, одобрительно покивал головой и согласился:

— Слушай, Мечник, а ведь это все реально.

— Будем надеяться, что да, а иначе туго нам придется.

— Да чего там сомневаться, все получится. Может быть, не сторгуемся со шведами. Ладно. Не выгорит дело в Сестрорецке. Пусть. Тем же питерским повольникам предложи новые земли, где погулять можно и красочно теплый морской берег распиши, пойдут с нами и долго думать не станут. При этом никого из них дикари не смущают, лишь бы мы им боеприпасы подбрасывали, и хабар по справедливой цене принимали. Это же можно такие дела завертеть…

Видя, что кавторанг разошелся, я остановил его:

— Про большие дела и светлое безоблачное будущее позже поговорим, а пока решаем за день сегодняшний. Кто за то, чтобы остаться в Ла‑Ферроле?

Проголосовали единогласно, все четверо «за». Командиры отряда в очередной раз убедились в том, что новоиспеченный граф Мечников понимает, что делает и просчитывает свои шаги, и были готовы выполнять мои приказания дальше.

— Раз все решили, — продолжил я, — то начинаем работу. Максим Сергеевич, — взгляд на Скокова, — швартуй фрегат к причалу, нечего ему в океане болтаться.

— Как и сказал, уже сегодня буду у причальной стенки.

— Игнач, ты своими артиллеристами и Группой Огневой Поддержки начинаете готовить оборону порта Ла‑Ферроль. Оборудуй позиции для минометов и гранатометов, и прикидывай места для постановки минных полей. На ближайшие пару месяцев, до возвращения «Ветрогона» и «Аделаиды» с Балтики, мы будем держать за собой только десять квадратных километров бывшей военно‑морской базы. А город станем рассматривать как боевое предполье.

— Понял, — согласный кивок пластуна.

— Кум, — следующий приказ для связиста, — до отхода «Ветрогона» в поход, восстанови местную радиоточку, чтобы гарнизон мог с «Гибралтаром» и нами общаться. Ты говорил, что в несколько дней уложишься. Это реально?

— Да.

— Добро. Серый, теперь ты.

— Готов, — отозвался командир роты разведки.

— На Балтику пойдет рота Крепыша, а твоя, соответственно, останется здесь. Поэтому, начинай более подробную разведку местности и наноси на карту все, что нам может пригодиться. Подробные карты провинции и городов у тебя уже есть, так что не ленись, и каждый брошенный заводик или мастерскую на учет бери. Плевать, что развалины, под ними подвалы имеются, а в них может оказаться все что угодно.

— С местными жителями, если таковых встретим, как себя вести?

— Нейтрально, предлагай к нам перебираться, но особо не настаивай. Кстати, из тех беглецов, кто у нас останется, можешь к себе в проводники несколько человек взять. Я видел, какими завидущими глазами молодежь на твоих ветеранов смотрела, так что выбирай кого угодно, за тобой любой пойдет.

— Псов с собой заберешь?

— Только Лихого, а Умный здесь останется.

— Все ясно. Вопросов больше не имею.

— В таком случае, товарищи офицеры, расходимся. Что делать вы знаете, а рабочие вопросы будем решать по мере их поступления.

Командный пункт опустел. Я отдал приказ охране паковать вещи и готовиться к маршу на Ла‑Ферроль, а сам отправился к испанцам, которые все так же, находились на пляже. Беженцы, которых скопилось более ста пятидесяти человек, увидели среди моих воинов суету и уходящие в море мотоботы, и тоже задергались. Это было объяснимо. Общением я испанцев не баловал, поблажек не давал, своими мыслями и планами на их счет не делился и, конечно же, они беспокоились за свою жизнь, в которой не было ни ясности, ни определенности.

Я подошел к толпе, которая сгрудилась в одном месте. Рядом со мной встал Диего Миронес, который все время находился рядом со своими соотечественниками, и я начал говорить:

— Внимание! Кто еще не знает, я граф Кубанской Конфедерации Александр Мечников. Среди вас нет старшего, и нет единого мнения о том, что делать дальше, поэтому я обращаюсь ко всем сразу. Отныне земли бывшего автономного сообщества Галисия принадлежат нашему государству, и мой отряд решил здесь поселиться. Вы, местные жители, и я даю вам возможность выбора, который невелик. Вы можете уйти, и вам вернут ваше оружие и вещи. Или же, если имеется желание, оставайтесь с нами. Выбирайте, воля и смерть от дикарей, которые в следующем году уже будут здесь. Или же подчинение мне, клятва на верность, и жизнь под защитой нашего оружия. Кто остается с отрядом, налево. Кто уходит сам по себе, направо.

Развернувшись и отойдя в сторону, я остановился метрах в десяти от толпы, которая зашумела, заспорила, и минуты через три‑четыре разделилась на две неровные части. Одна, маленькая, человек в тридцать, готова была уйти. Другая, в которой собралась основная масса людей, оставалась со мной. Честно говоря, я ожидал, что испанцы разделятся поровну. Но видимо, большинство беглецов четко осознавали, что для выживания необходимо подчиниться и принять власть иноземца, то есть мою, и решили остаться.

— Диего, иди сюда.

Окликнул я переводчика, который всматривался в лица уходящих на свободу людей так, как если бы хотел запомнить их навсегда.

— Да, командир?

— Отныне, ты старший над всеми своими соплеменниками.

— Так точно, — армейский ответ и согласный кивок головы. — Что мне делать?

— Основное требование. Если я или мои заместители дают тебе приказ, твои люди его исполняют безоговорочно, без выкрутасов, хочу или не хочу. Ничего сверхъестественного от вас требовать не станут, и женщин обижать не будут, так что за это не беспокойтесь. Далее. Никаких сношений с людьми за пределами нашей базы без нашего разрешения. Это будет расценено как измена и подготовка к мятежу. Кроме того. Учите русский язык, потому что мы испанский учить не хотим и территория нашего форпоста отныне земля ККФ. И последнее. Поговори с людьми насчет того, где можно поискать старые станки и технику. Да, и вообще, объясни им, что выживание нашей общины, это и их выживание, а мое благополучие так или иначе, но и на них скажется.

— Понял, командир. Беженцы примут все ваши условия, они хотят жить, и надеются на то, что со временем станут полноправными членами вашего общества. А насчет поиска всяких полезных вещей из древних времен Золотого Века, с вами два человека поговорить хотели.

— Вот это уже интересно. Сейчас мы снимемся с пляжа и двинемся к Ла‑Ферролю, и по дороге я с ними переговорю.

Спустя полчаса длинная колонна людей, две разведгруппы и беженцы, покинула пляж мыса Приор, и по хорошо натоптанной тропе двинулись к нашей будущей базе. Скорость продвижения, из‑за малолетних детей, была не очень высока, и никуда не торопясь, я шел в центре колонны и беседовал с теми, кто желал со мной переговорить.

Первым собеседником оказалась Иза Моралес, которая сообщила о том, что может указать на несколько схронов с оружием и продовольствием, которые ее муж готовил для беженцев в расположенных на востоке горах Ксистраль и на побережье океана. Что лежит в тайниках, в подробностях, ни она, никто другой точно не знали. Но в том, что в одном из них находится не менее двух сотен автоматических винтовок «CETME» модель С, калибра 7.62мм, которые до чумы использовалась солдатами испанской морской пехоты, Иза была уверена. Кроме того, она попросила выделить ей сопровождение до городка Седейра, который находился в тридцати пяти километрах от Ла‑Ферроля. Именно там должны были сойтись все мелкие группы беженцев из Мелиды, и Моралес надеялась на то, что не только ее группа спаслась от дикарей, но и кто‑то еще смог достичь океана.

Конечно же, я согласился выделить ей сопровождения, а места схронов, нашим разведчикам должен был указать, оказавшийся ее племянником, Родриго Перейра. В общем, жизнь, определенно, опять меня баловала, за спасение людей я получил небольшой бонус, и это было просто замечательно.

После разговора, Иза Моралес присоединилась к беженцам, а Диего Миронес подозвал второго человека, желающего мне что‑то сообщить. Этот собеседник, среднего роста плотный мускулистый брюнет, лет сорока, в обычной для местных жителей брезентовой горке, представился как альмугавар Роберто, без обозначения своей фамилии. Лично мне, слово альмугавар не говорило ни о чем. Однако, увидев, с каким почтением на этого мужика посмотрел Диего, я спросил переводчика:

— Что такое альмугавар?

— Раньше, во время Реконкисты, так звали горцев из Каталонии, Арагона и Наварры. Они вооружались дротиками и короткими мечами, и ходили в разведывательные рейды на территорию мавров. Очень сильные и злые воины были. Я даже немного их древнюю боевую песню помню: «Мы вынесем усталость, дожди, снег и жару. И если сон настигнет нас, как кровать мы будем использовать нашу землю. И если мы проголодаемся, то съедим сырое мясо. Проснитесь! Вперед! Быстро и неотразимо, словно молнии, нападайте на вражеский лагерь, где много добычи! Вперед альмугавары — воины гор! Давайте пойдем туда, чтобы накрошить мяса, ибо дикие звери голодны всегда».

— Ну, а к данному человеку, — кивнув на Роберто, спросил я, — это прозвище, какое отношение имеет?

— Сейчас альмугавар это определение высокопрофессиональных наемников, которые в одиночку бродят по всей Испании от одного редкого поселения людей к другому и за немалую плату предлагают свои услуги. Очень крутые ребята, которых все боятся и уважают, а дикари их просто ненавидят, потому что они уничтожают этих тварей без разбору не щадя ни женщин, ни детей.

— И откуда ты про них столько знаешь?

— С детства мечтал альмугаваром стать. Прибиться к какому‑нибудь одиночке в ученики, и пойти с ним по всему Пиренейскому полуострову бродить.

— Теперь твой интерес становится понятным. Ну, что же, спроси этого вольного наемника, как он в этих краях оказался, почему к нашей разведгруппе вышел и чего желает сообщить.

Переводчик задал альмугавару вопрос, и тот ответил:

— Полтора месяца назад меня наняли жители городка Арзуа, которые с дикарями воевали, и когда их разбили, по автостраде А‑9, я увел группу беженцев на соединение с людьми из Мелиды. Невдалеке от Ла‑Коруньи встретил ваших воинов, людей бросить не мог, мое слово крепкое, и сдался вместе с ними. Здесь встретил мелидцев, значит, моя миссия выполнена, и теперь я хотел бы наняться в ваш отряд.

— Странно, а я считал, что ты хочешь информацией поделиться.

— Возьмешь на службу, многое тебе расскажу, не пожалеешь.

— Что умеешь и сколько хочешь получить?

На ходу, наемник принял горделивое выражение лица и произнес:

— Я воин и умею все. А в оплату хочу хорошее оружие. — Он указал на мой «абакан», который висел за спиной, и «стечкин» на портупее. — Килограмм золота ежемесячно, патронов, сколько мне надо, еду с твоего стола, и двух женщин, каких сам выберу.

— Да, ты с претензиями, наемник, — усмехнулся я и, окинув его смешливым взглядом, ответил: — Нет, в твоих услугах мы не нуждаемся.

— Проверь меня сначала! Ты просто не знаешь, какой я рукопашник и сколько в моей голове ценной информации, которая может тебе пригодиться!

Как раз в этот момент, на небольшой придорожной полянке с чистым источником, отряд остановился на привал и, скинув с плеча автомат, я махнул рукой немного в сторону, на открытое пространство, и сказал:

— Пойдем, проверим, каков ты в деле, а то языком трындеть, как правильно говорится в одной древней присказке, не мешки ворочать.

— Неужели сам выйдешь? — удивился альмугавар.

— Выйду.

Наемник скинул куртку и, последовав за мной, ухмыльнулся и произнес:

— Если победа будет за мной, то берешь меня на службу, ровно на год со всеми моими условиями.

— Только женщин тебе не обещаю, они не рабыни.

— Идет.

— Конечно, идет, вот только если я выиграю эту схватку, то ты станешь моим рабом. На один год. И все двенадцать месяцев, будешь мне служить за еду, кров и одежду.

— Принимается, — на миг, заколебавшись, все‑таки согласился Роберто.

Видя, что намечается схватка, вокруг пятачка, метров десять на десять, где мы с альмугаваром остановились один напротив другого, сгрудились зрители, вперемешку беженцы и разведчики. Какое никакое, а развлечение, в котором местные жители могут посмотреть на схватку нового владетеля Ла‑Ферроля с «легендарным» наемником. Ничего, пускай полюбопытствуют, мне чужое внимание не мешает, а осрамиться я не боюсь, так как реально сильней Роберто, который, наверняка, боец знатный, но до уровня большинства моих воинов ему еще расти и расти.

Диего Миронес отошел от нас в сторону и, резко взмахнув рукой, что‑то выкрикнул, видимо, просигналил начало схватки. Однако мы с Роберто кидаться в бой не спешили, а мерялись взглядами. Глаза в глаза, кто сильней. Так проходит не менее минуты и, наемник не выдерживает первым. Он делает три быстрых мелких шажка, приближается ко мне и, подпрыгнув в воздух, пытается достать меня правой ногой в голову. Чего‑то подобного я от него и ожидал, отступил в сторону, и сделал шаг в направлении его полета. И как только, ловко перекатившись по траве, он вскочил на ноги, отработал классическую боксерскую «двоечку» — левой в челюсть, правой в корпус. Мои удары достигли цели, и Роберто зашатался. Однако сразу вырубить противника у меня не получилось, то ли удар в челюсть смазал, то ли наемник слишком крепкий орешек. И он отмахнулся от меня простой открытой ладонью, которая с такой силой по моей левой щеке прошлась, что от боли и неожиданности я отпрыгнул назад.

— А‑а‑а!

Над полянкой разносится крик альмугавара и он бросается на меня. Но снова я отступаю в сторону, и подсечкой, сбиваю взбешенного и потерявшего над собой контроль Роберто наземь. Наемник снова вскакивает, и в этот раз летит на траву от сильного прямого удара ногой в грудь Я чувствую, как под моим берцем проминается грудная клетка наемника, и понимаю, что теперь он встать не должен, по крайней мере, в ближайшие пять минут точно, и оказываюсь прав. Роберто уже не до схватки и, прижимая к телу ладони рук, он нелепо раззявил рот, и пытается вобрать в себя воздух.

— Командир, вы его не убили? — спрашивает обеспокоенный Миронес.

— Не должен, я меру знаю, так что он сейчас отлежится и снова пойдет.

И действительно, вскоре альмугавар смог встать сначала на карачки, затем на колени, а там и во весь рост поднялся. Правда, тут же и согнулся, потирая ушибленную грудь. Привал к тому времени как раз закончился и вместе с переводчиком, подойдя к Роберто, я поинтересовался:

— Как ты, воин?

— Нормально, — с трудом, выдохнул он.

— Наш договор в силе?

— Да. Все по чести было. Проиграл, и слово свое сдержу.

— Ну, тогда пошли потихоньку, и пока идем, ты мне расскажешь, где бывал, и что видел. Мне ведь интересно, как у вас тут люди живут.

Глава 7. Заморское владение ККФ. Форт Передовой. 14.07.2066

Вот уже третий день подряд, наша маленькая флотилия, фрегат и лайнер собираются покинуть форт Передовой (именно такое новое имя, на совете командиров отряда, получил родной город диктатора Франсиско Франко Боэмунде). Однако каждый раз что‑то происходило и останавливало нас. Сначала в одном из топливных танков «Аделаиды» обнаружилась небольшая течь. Дизтопливо попадало в балластные танки и, конечно же, пока дырку не заделали, ни про какой выход в океан думать было нельзя. К вечеру все сделали и были готовы отправиться в путь. Но к тому времени вернулись наши поисковые отряды. Одна группа, ходила в горы, и притянула крутой хабар, а помимо этого добыла три десятка ручных низкорослых лошадок, беспризорно бродящих на пастбище невдалеке от городка Вилальба. Другая разведгруппа, сопровождала Изу Моралес, которая совершила путешествие в Седейру, и привела в наш лагерь дополнительно сто девятнадцать человек из местных жителей. Пришлось еще один день потратить на разбор и сортировку трофеев и с людьми разбираться.

Вроде бы все, пора грузиться на борт фрегата и двигаться на Балтику, но снова не сложилось. Сегодня рано утром случилась мелкая неприятность, которая опять нас задерживает. Один из рабочих экскаваторов, во время работ вблизи временного командного пункта базы, бывшего центрального учебного корпуса военно‑морского училища испанских ВМФ, повредил антенну радиосвязи. И теперь, пока Кум со своими подчиненными ее не починит и не проверит, а это займет минимум три часа работы, мы останемся на месте.

Впрочем, мне это даже на руку, успею разгрести некоторые мелкие проблемы, уточню пару вопросов и к походу лучше подготовлюсь. Поэтому, будучи уже готовым покинуть мой новый дом, я позавтракал в кругу семьи, в очередной раз, в пятый или шестой, проинструктировал жен относительно того, что им необходимо сделать на базе в мое отсутствие и, закинул на плечо автомат, отправился в обход по базе.

Первым делом навестил место утреннего происшествия, покореженную ржавую вышку, с приемо‑передающей антенной на вершине, и убедился в том, что ее ремонт дело отнюдь не такое быстрое, как мне думалось. Кум со своими людьми работает быстро и на совесть, что есть, то есть, но дай‑то боги, чтобы свой труд они закончили хотя бы часам к пяти‑шести вечера.

Ладно, что будет, то и хорошо, продолжаю движение, и метров через пятьдесят, войдя в другое крыло училища, навещаю склад с добычей наших поисковых отрядов. Здесь застаю двух офицеров. Первый, капитан в отставке Панкратов, который, как‑то совершенно незаметно, в добровольно‑принудительном порядке, стал исполнять обязанности кладовщика базы. Второй, Игнач, которому, как самому хозяйственному из воинов, я поручил решить, что из добычи и наших товаров можно погрузить в грузовой трюм «Аделаиды» для бартерного обмена на Балтике.

Капитан и мой лейтенант о чем‑то сильно спорили и, незаметно подойдя к ним со спины, я спросил:

— В чем дело?

Оба офицера резко обернулись, и на вопрос ответил Игнач:

— Мечник, группа, которая тайники жителей Мелиды потрошила, кое‑что из оружия притянула, и я хочу его забрать для обмена со скандинавами. А капитан, — пластун кивает на Панкратова, — уперся и утверждает, что оно нам самим пригодится.

— Что за оружие? Автоматические винтовки «CETME» модель С, про которые вчера столько разговоров было?

— Да, они самые, двести штук, а помимо них еще и полтора десятка пистолетов‑пулеметов «Star Z84». Все стволы рабочие.

— «Star Z84» это девятимиллиметровые коротыши с откидным прикладом, которые для спецназа производились?

— Они самые.

— А что с боеприпасами?

— На винтовки десять тысяч, а на автоматы шесть.

Быстро подсчитав количество боеприпасов на один ствол, я уточнил у Панкратова:

— Получается, что на одну винтовку приходится полсотни патронов, а на автомат по четыреста?

— Все так, — подтвердил капитан.

— Как использовать «восемьдесят четвертые» я еще понимаю, боезапас небольшой, но и не мизерный. А зачем нам «CETME» без патронов?

— А вдруг еще какой‑нибудь склад найдем или сами выпуск боеприпасов наладим?

— Нет, здесь до нас все разграбили, и если оборудование и автомашины еще найти можно, да и оружие встречается, то с патронами в Испании полный «швах!». Мы под свои калибры пока ничего придумать не можем, а ты говоришь про натовские. В общем, так, «Star Z84» оставишь на складе, пригодятся, а все автоматические винтовки и боеприпасы к ним, начинайте грузить на «Аделаиду».

— Есть!

Недовольно скривившись, Панкратов отправился готовить оружие, а Игнач посмотрел ему вслед и усмехнулся:

— Блин! Натуральный оружейный фанатик, уцепился за эти никчемные стволы как за родные, и ни в какую, не отдам, говорит, и все тут. Не часто таких типов встретишь.

— Редкий человек, и сейчас, на базе, такой как раз и нужен, — согласился я с казаком, и спросил его: — Товары на обмен целы? В «Гибралтаре» ничего не потеряли?

— Конечно все в сохранности. За грузом люди Крепыша присматривали, а у них не забалуешь.

— Отлично. Давай еще раз по списку пройдемся.

— А список‑то, невелик. Пистолеты «макарова», то самое штампованное барахло, что на КОФе потоком производят, двести пятьдесят штук, и к ним двадцать пять тысяч патронов. Винтовки испанские, что сейчас у Панкратова отбили, и боеприпасы к ним. Водки туапсинской полторы тысячи бутылок и питьевого спирта пятьдесят десятилитровых канистр. Табака самого дешевого пять тысяч пачек. Сахара пять тонн. Дизельного топлива сможем около ста пятидесяти тонн из танков скинуть и бензина около трехсот литров в двадцатилитровых канистрах. Все остальное мелочевка, стеклянные бусы для туземных вождей, позолоченные «наганы» с полусотней патронов на ствол, кинжалы под старину, медикаментов немного и витамины в таблетках. В общем, товаров мало, собирались‑то в спешке, да еще и спиногрызы из беженцев на шее повисли, а значит, часть припасов приходится на них списывать.

— Не заморачивайся, — я взмахнул рукой, — все наживное. Вот закончится в Альянсе грызня, и закажем с родины товаров, сколько надо, а пока и этого хватит, и на людей, и на торговлю, и на то чтобы топливо для судов окупить. Ладно, грузи оружие и патроны, а я дальше по базе пошел.

Я развернулся к выходу, но Игнач придержал меня за плечо и произнес:

— Командир, вопрос есть.

— Какой?

— Личный.

Видя, что бравый казачина чем‑то смущен, я подбодрил его:

— Говори, братан. Мы с тобой на пару из таких передряг живыми выскакивали, что тебе можно спрашивать все, что в голову взбредет.

Игнач как‑то неловко пошевелил своими длинными руками, видимо, не знал, куда их деть, встряхнул головой и спросил:

— Мечник, а как это сразу с двумя женщинами жить?

Помедлив, я цыкнул зубом, обдумал этот непростой и неожиданный вопрос, и ответил:

— Поначалу, это как‑то немного странно и непривычно. Все время подвоха или скандала ожидаешь, а в спальню к одной из жен почти тайком проскальзываешь, чтобы другая не заметила. А потом, все становится на свои места, женщины договариваются, у каждой появляются свои дела, и большинство внутрисемейных вопросов с повестки дня снимаются, как не актуальные. Жены сами между собой меня разделили, и теперь не я к ним в спальню прихожу, а они ко мне. За столом сидим вместе, дети общие, а в семье гармония, любовь и порядок, которые достигаются за счет того, что тепла и внимания хватает всем. Что в будущем будет, само собой, не знаю, а пока все обстоит именно так. А ты чего спрашиваешь, тоже вторую жену решил взять?

— Ну да, — Игнач покачал головой, — мне девка из местных приглянулась. Вчера ее увидел, и как током меня шибануло. Полчаса ходил, мало что соображал. А теперь думаю, что мы уходим в поход, а когда вернемся, она уже с другим может быть. Нехорошо получится.

— А девушка о твоей симпатии знает?

— Пока нет. Я про нее у Изы Моралес узнавал. Беженка из Палас‑де‑Рей, зовут Анна, восемнадцать лет, полгода назад стала вдовой, на руках годовалый ребенок, родственников нет. К жинке своей подошел, и она не против второй женщины в семье, по крайней мере, на словах. Вот и размышляю, рисковать мне или нет.

— Кто не рискует, братан, тот не пьет шампанского, так что мой тебе совет, если он тебе нужен. Сейчас заканчиваешь погрузку, идешь к этой самой девушке, на которую запал, и через три часа, вместе с ней, я жду тебя в штабе.

— Зачем?

— Объявлю тебя и ее, мужем и женой.

— А если не сладится у нас?

— Разведу вас, и будет она снова свободная женщина.

— Так, а как же я с нею общаться буду?

— Как с Изой Моралес говорил, через Диего Миронеса, который всегда рядом с беженцами находится. Так что ты не тушуйся, объясни ему свою ситуацию, как она есть, а он все уладит и подскажет, что тебе надо сделать и сказать.

— Благодарю, Мечник.

— Удачи!

Взмахнув рукой, я вышел на улицу, двинулся дальше по базе, и следующее место, какое посетил, это расчищенный от мусора плац перед бывшими казармами Северного полка береговой обороны Вооруженных Сил Республики Испания, где происходило кое‑что интересное. На камнях плаца были расстелены два больших куска ткани, скрепленных между собой тонкими тросиками. Рядом лежали длинные стропы, обшитое кожей сиденье и небольшой движок. Вокруг всего этого добра ползал очень сосредоточенный альмугавар Роберто, а вокруг него стояли, и пересмеивались, наши разведчики.

Сразу вспомнилась моя беседа с этим непоседливым испанским наемником, которая состоялась после нашей рукопашной схватки. Тогда, Роберто рассказал мне много интересного и забавного про свои путешествия по Испании и Португалии. Про горные твердыни Страны Басков, которые стерегут и оберегают немногочисленные поселения этого народа, и о Мадридской Республике, несколько лет назад погибшей под ударом огромной орды неоварваров. Про историю первых наемников, которые произошли от военнослужащих испанской армии, а точнее, от бойцов Четвертой воздушно‑десантной бригады «Альмугавар». И про местных дикарей, которые по своим повадкам очень похожи на российских, но не так активно используют собак и, по сравнению с «беспределами», просто сопливые хулиганы рядом с профессиональным бойцом. И про нетронутый город Фонсаграда в горах Мейра, в восьмидесяти пяти километрах по прямой от нас. И про забытые людьми заводы и склады с древней техникой, какие он неоднократно встречал в своих странствиях по всему Пиренейскому полуострову.

В общем, о многом мы тогда говорили, и в самом конце беседы, ближе к вечеру, я его спросил, а как же так получилось, что, не имея техники, он так быстро и далеко путешествовал от одного поселения людей к другому. Тогда, альмугавар хитро ухмыльнулся и объяснил, что у него имеется мотопараплан, то есть параплан с двигателем, и не простым, а спиртовым. Что это такое, я себе представить смог, древние киношки про планеристов и парашютистов смотрел. Однако, как может самостоятельно летать парашют с человеком, пусть даже на нем имеется движок, понять мне было сложно.

Роберто говорил, говорил, и опять говорил, и в итоге, осознав, что я его восхищения воздушной стихией не разделяю, и теория полетов меня не интересует, сказал, что его летательный аппарат спрятан в горах Кареон, и отпросился у меня сходить на разведку, дабы доставить разобранный мотопараплан в форт. Мне в наемнике интереса особого не было, а большинство его историй мной и другими офицерами отряда воспринимались как побасенки, которых мы на своем веку столько наслушались, что сами их не одну сотню рассказать можем. И рассудив, что держать альмугавара не стоит, я его отпустил и, взяв двух молодых парней из городка Арзуа, Роберто направился на юг.

Отсутствовал наемник неделю, а сегодня в ночь его звено вернулось и, теперь, немного передохнув с дороги, он готовит свой аппарат к показательному полету. Судя по всему, собрать мотопараплан он сможет не скоро, так что до отхода «Аделаиды» и «Ветрогона», полет я, скорее всего, не увижу. Хотелось спросить альмугавара, когда он взлетит. Но переводчика рядом не было, объясняться с Роберто на пальцах не хотелось, и я отправился к причалам.

Сперва поднялся на борт «Аделаиды», и потолковал с Мастером этого судна каперангом Чиркиным. Затем навестил Скокова и с ним часок скоротал. После этого, ближе к полудню, проверил нашу санчасть. А там вернулся в штаб и утвердил план Крепыша по обороне базы. В такой суете прошло три часа после моего посещения склада, и со своей избранницей, стройной черноглазой девушкой, которая была очень красива, но вид имела весьма печальный, появился Игнач. Ребенка с будущей второй женой казака не было, наверное, временно, отдала кому‑то на попечение.

Через переводчика, в присутствии более сотни бойцов и такого же количества беженцев, сошедшихся к штабу, я поинтересовался у пластуна и Анны об их желании быть вместе. И после того, как все присутствующие услышали от казака и испанки слово «да», как полномочный представитель ККФ в бывшем автономном сообществе Галисия и верховная власть на территории форта Передовой, я объявил их мужем и женой. Все прошло быстро, просто и без лишних церемоний, но при этом все остались довольны.

С этого момента Игнач уверен в том, что у него не уведут женщину, в которую он влюбился. Сама Анна, обрела защитника и мужа, на которого может опереться. Личному составу и беженцам было на что посмотреть, что отметить, и о чем подумать. А что касается меня, то, на мой взгляд, это событие пограничный момент, который делит все наше пребывание на испанской земле, на «до» и «после». Еще вчера, мы чувствовали себя на этом берегу гостями, а сейчас я понимаю, что дороги назад нет, эта земля роднится с нами и просто так уже не отпустит. Возможно, на мне сказывается мимолетное и несколько сентиментальное влияние момента, но это вряд ли, слишком сильна во мне уверенность в том, что большинство событий в мире происходит не просто так.

Молодожены отправились в семью Игнача, знакомиться с его первой женой и детьми, а я, проводив их взглядом, принял работу Кума, в ударные сроки восстановившего антенну и, проверяя связь, переговорил с «Гибралтаром». От Тимошина, который остался на ВМБ за старшего начальника, узнал, что у Семенова на Сицилии все в порядке. Дополнительных приказов на мое имя не приходило, а значит, можно выступать в поход.

Прошел еще час. Время пятнадцать ноль три. Я в очередной раз попрощался с женами и, взяв УКВ‑радиостанцию, скомандовал:

— Всем офицерам! Говорит Мечник! Личному составу, убывающему в поход на Балтику и экипажам судов, через десять минут быть на борту. Время пошло!

Беготня, четкое движение людей, одни из которых устремляются на фрегат и лайнер, а другие группируются на причалах. Воины и их женщины перекрикиваются, но продолжается это недолго, так как ровно через десять минут трапы судов поднимаются, и мы отчаливаем.

Стоя на ходовом мостике фрегата и глядя на дорогих мне людей, которые остаются на берегу, я вызвал капитана лайнера Чиркина:

— «Аделаида» на связь!

— На связи!

— Иван Иваныч, момент соленый, давай громкую музыку, такую, чтоб сердце стонало и пело.

— Какую именно?

— Твою любимую: «Прощайте скалистые горы».

— Сделаем!

Фрегат и лайнер все больше отдаляются от причалов и входят в фарватер, и тут, с «Аделаиды» грянула, заказанная мной песня, которая почему‑то, пошла с последнего куплета: «Нелегкой походкой матросской, иду я навстречу врагам. А после с победой геройской, к скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут и плачут, и плещут на борт корабля. Но радостно встретит, героев Рыбачий — родимая наша земля. Но радостно встретит, героев Рыбачий — родимая наша земля».

Не могу сказать, что меня пробило на слезу, этого не было. Но в сердце что‑то защемило, а в душе, на короткое время, поселилась легкая грусть, которая, наверняка, пройдет лишь тогда, когда мы отдалимся от берега миль на пять, и полной грудью вдохнем свежий океанский ветер Бискайского залива. Так начинался наш поход на Балтику, очередное приключение и испытание для всех его участников.

Глава 8. Королевство Швеция. Охус. 21.07.2066

Итак, мы покинули наш форпост на испанской земле и, погрузив на «Аделаиду» взятые в Краснодаре товары и некоторые трофеи, которые предполагали сменять у шведских викингов на рабов, отправились на Балтику. Уходили с легким сердцем, потому что все у нас получалось так, как мы хотели. Связь с «Гибралтаром» была налажена, и началась постройка первых укреплений на военно‑морской базе Ла‑Ферроль, ныне форт Передовой. Наши семьи находятся под защитой и охраной роты Серого, не голодают и нужды ни в чем не испытывают. А находившееся в далекой кубанской столице начальство, отрядом вполне довольно и, как обычно, все наши действия одобряет и считает верными.

Фрегат и лайнер шли хорошо известным маршрутом, через Бискайский залив и пролив Ла‑Манш, вдоль европейских берегов, в Северное море, а дальше Зунд и море Балтийское. Все было нормально, и никаких приключений с нами в пути не случалось. И только одно событие немного выбило меня и всех офицеров отряда из нормального походного ритма. На четвертые сутки похода, проходя в нескольких милях от Дувра, наши радисты, в этом месте постоянно сканирующие основные радиочастоты, поймали четкий сигнал с берега, что характерно, не зашифрованный и передаваемый на хорошем английском языке, без примесей арабских, африканских и индийских диалектов.

Радисты сразу же посадили за рацию нашего штатного переводчика с «инглиша», бывшего моряка Средиземноморского Альянса Тедди Аргайла. И спустя двадцать минут, когда сигнал резко ослаб, а затем и вовсе пропал, он предоставил мне полный перевод того, что услышал. Я прочитал его записи один раз, затем второй, и спросил Аргайла:

— Ты все правильно перевел?

— Да, командир. Тот, кто выступал, говорил очень четко и внятно. К тому же радисты Кума вели запись, и в паре мест я с ней сверялся, так что если мне не верите, то найдите другого переводчика и он все подтвердит.

— Я тебе верю, Тедди, но слишком эта речь неожиданна. Можешь быть свободен.

Переводчик хотел что‑то сказать, но сдержался, и вышел из моей каюты, а я еще раз прочитал кусок большого выступления некоего Квентина Дойла, который называл себя главнокомандующим Армии города Рединга.

«Белые люди великой страны Британия! К вам обращаюсь я в этот переломный для нашей многострадальной родины час испытаний! Будьте подобны стали, слушая мой голос, и готовьтесь к великой битве, ибо наступил час, когда мы, истинные англосаксы, должны доказать свое право на жизнь и отвоевать себе место под солнцем!

Вспомните, потомки героических бриттов, англов, саксов, скоттов, кельтов, пиктов и римлян, как нас предали продажные политиканы и алчные фабриканты, которые допустили расовое смешение народов, нашествие в Британию инородных культур и рост числа инородцев. До прихода чумы, эти презренные выродки, искали материальных благ, вели войны за рубежом, бомбили Афганистан, Сербию, Ливию и Ирак, допускали и пропагандировали аборты, разрушали собственную культуру, возвышая чужую, и поощряли половые извращения, которые вели к извращениям духовным. Так вымирала и вырождалась наша нация, которую сначала подсадили на иглу потребления, а затем привели ее к краху, который был неизбежен, а чума лишь ускорила разрушение прогнившего мира. Так проклянем же имена тех тварей, кто предал свою расу и нацию!

Вы можете спросить, почему ты, наш лидер, говоришь нам прописные истины, ведь мы все это знаем? И я вам отвечу. Наверное, потому, что вскоре, вместе с нашими воинами, я выйду на бой против мавров герцога Бирмингемского Магомеда и индийцев из Кембриджской общины, и это моя речь к народу, может оказаться последней. Знайте, я от своих слов не отступлюсь, и мой белый мундир главнокомандующего, каждый из вас увидит в боевых порядках армии Рединга, и может так случиться, что я погибну. Но войско белых людей все равно победит, даже не взирая на то, что против одного нашего воина выйдет пять или шесть вражеских.

Мы не сдадимся, и будем бороться за свою свободу и Великую Британию до последнего вздоха. Мы на своей земле и она нам поможет. А знание того, что тысячи наших соотечественников, которые ждут освобождения, сейчас томятся в рабских оковах на рудниках Бирмингема и мануфактурах Ноттингема, должно укрепить нас. Станем биться не жалея себя и победим! Помните об этом! Отринем все, так называемые, „общечеловеческие“ ценности, вспомним, кто мы такие есть и, очистившись молитвами к Богу, пойдем в бой! Я верю, что придет наш час, и мы освободим свой любимый остров от ига черных и серых паразитов! Победа будет за нами и миг нашей немеркнущей славы близок! Вперед братья!»

Такие вот дела творятся на острове Британия. Люди выжили, разделились по национальному и расовому признаку, и продолжают сокращать свою численность в войнах за веру и расу. Знакомая история, которая рано или поздно происходит в любой многонациональной стране, где проживают хотя бы два равноценно сильных народа или культурные общины. Великобритания, подобно многим другим европейским странам, допустила в свои пределы иммигрантов и дала им равные с коренными жителями права, а после чумы поплатилась за это. Впрочем, точно так же, как и Москва, где после Черного Трехлетия, до прихода к власти диктатора Степанова происходили многочисленные кровавые разборки на национальной почве. И Скандинавия, где во время гражданской войны культ «Асатру» истребил всех азиатов и негров. И по имеющимся у меня сведениям, северные язычники их так лихо уничтожали, что третий по величине город в Швеции, Мальме, в котором проживало большое количество иммигрантов из Африки и Азии, до скального основания выжгли. В других местах, наверняка, про толерантность тоже никто особо не вспоминал, но этого я, наверняка, знать не могу, про что в курсе, про то и говорю.

Ладно, что происходит в Англии дело десятое. Кое‑что из не предназначенной для нас речи Квентина Дойла мы узнали, и нам этого хватает. Вмешиваться в конфликт, на чьей‑либо стороне, нашему отряду смысла не было, и мы двинулись дальше. Вполне может так случиться, что когда‑то, полученная при проходе пролива Ла‑Манш информация нам пригодится, а пока я возвращаюсь к основной цели нашего путешествия.

Во время своего первого похода на Балтику, который произошел больше года назад, в районе Мальме, мы вступили в бой с местными викингами, и за счет своего огневого и технического превосходства нанесли им сокрушительное поражение. Тогда, из числа нападавших было захвачено несколько пленных, и один из них, по имени Эрик Тролль, очень хорошо болтал по‑русски и, за водку и сохранение ему жизни, охотно делился с нами своими знаниями об окружающем его мире. От него мы узнали, что номинально, на территории Швеции правит король Никлас, но на деле, территория его владений ограничена развалинами Стокгольма и окрестностями. На всех иных шведских землях правят вольные ярлы. Один из них, серьезный феодал Ульф из Кристианстада был вождем Эрика и тот, нахваливал своего правителя, как только мог. И в связи с этим, первым человеком, интерес к которому мы хотели проявить в Скандинавии, конечно же, был именно ярл Ульф.

Другие варианты тоже рассматривались, благо, информации о положении дел на территории Швеции, благодаря сотрудничеству с гатчинцами и нашим балтийским дипломатам, накопилось немало, так что выбор был. Однако мы шли не в разведку, а за людьми, которые должны были стать строителями и рабочими форта Передовой, и значит, в первую очередь нас интересовали большие рынки, на которых продают рабов. Таких населенных пунктов было всего три. Первый, само собой, город Стокгольм, к которому на фрегате соваться не стоит, так как подходы к шведской столице узкие и нас в них можно легко зажать и уничтожить. Второй — Карлстад, находящийся в глубине материка. И третий — портовый городок Охус, невдалеке от Кристианстада, нынешняя ставка ярла Ульфа.

Само собой, мной и офицерами отряда, как наиболее для нас удобный и близкий, был выбран последний вариант. Кроме того, про нас там знали. Зундский пролив рядом, и отпущенный на волю Эрик Тролль уже давно должен был известить о нас своего ярла. И через него передать мое письмо королю Никласу, в котором я объяснял правителю Швеции, кто мы такие есть, и намекал на то, что агрессия по отношению к нам будет иметь для него и всех скандинавских феодалов не очень хорошие последствия. Судя по тому, что движение караванов в Гатчину происходило без неприятностей, и попыток как‑то задержать наши суда не было, мое послание до адресата дошло, король все понял правильно и ярлы получили рекомендацию не тревожить конвои Кубанской Конфедерации. Раз так, то пришла пора наладить со скандинавами более тесные отношения, для начала торговые, а там, как фишка ляжет.

К городку Охус, который до наступления Черного Трехлетия, славился тем, что именно здесь производилась знаменитая водка «Абсолют», фрегат и лайнер подошли ранним утром. Движение к берегу шло «малым ходом». На мачтах у нас висели стандартные знаки Международного Свода Сигналов, обозначающие наши мирные намерения, и ажиотажа или паники, мы не вызвали. Думаю, скандинавы нашего прихода ожидали.

В порт сразу входить не стали, и сначала суда остановились от него в паре миль. Мы со Скоковым осмотрели старые причалы, и кавторанг подал звуковой сигнал судовым горном, который должен был привлечь внимание местных жителей, и он его привлек. Вскоре к борту фрегата прижалась шестивесельная шлюпка, в которой обнаружился наш старый знакомец здоровяк Эрик Тролль, который еще с несколькими воинами ловко взобрался по штормтрапу на борт «Ветрогона».

Все викинги были одеты примерно одинаково, мягкие удобные сапоги из кожи, полотняная одежда, а поверх нее кольчуги и латы, самые настоящие, а не какая‑то там бутафория. Из оружия имелись однолезвийные топоры, короткие мечи, у каждого пистолет в кобуре, а у двоих я увидел за плечом автоматы. Как позже мы узнали, нас встречали самые лучшие воины ярла Ульфа из Кристианстада, об этом можно было судить по наличию огнестрелов.

Я вышел встречать гостей на вертолетную площадку, и Эрик, лишь только увидел меня, улыбнулся широкой улыбкой и выкрикнул:

— Добро пожаловать в Швецию, капитан Мечников! Рады приветствовать тебя и, от имени верного королевского ярла, храброго и мудрого Ульфа из Кристианстада, приглашаем тебя к нам в гости.

— Мое звание теперь майор, — сразу поправил я Эрика. — И я буду рад навестить знаменитого и славного воителя шведской земли ярла Ульфа. Для того, собственно, и прибыл. Однако имеется ли в порту пара хороших причалов, которые смогут принять не только фрегат, но и более крупное судно?

Викинг посмотрел на лайнер, о чем‑то спросил одного из воинов рядом с собой, и ответил:

— Это не проблема.

— Тогда, прошу лоцмана подняться на ходовой мостик, и если есть потребность, то и переводчика, а остальных проводят в кают‑компанию.

В сопровождении наших воинов, викинги отправились на небольшой фуршет, а Эрик спросил:

— Чего так долго к нам в гости ехал?

— Так получилось. А что, заждались?

— А то, мой ярл после твоего письма к королю уже полгода в замке сидит и никуда надолго не отлучается. Ну, и меня, конечно же, не отпускает и рядом с собой держит. — Викинг наклонился ко мне поближе и поинтересовался: — Ты водку привез?

— Да.

— Тогда я вдвойне рад тебя видеть, а то после вашей «Георгиевской» меня от самогона воротит, а на мед вообще смотреть не могу.

Спустя сорок минут наши суда стояли у древних причалов. В сопровождении одной разведгруппы, верных телохранителей Арсена и Мустафы, разумного пса Лихого, и викингов, с подарками, я сошел на берег. Здесь нас окружил почетный полусотенный эскорт из самых крепких и здоровых вояк дружины ярла, и по мощеной каменными плитами широкой дороге, миновав новые деревянные причалы с двумя десятками драккаров, мы направились на высокий холм за городом. Шли недолго, около двадцати минут, и оказались перед весьма неплохим замком, с высокими стенами из железобетона и четырьмя мощными квадратными башнями из скального камня, по виду, гранита, хотя я могу и ошибаться. Эрик называл дом ярла борг, но мне определение замок как‑то ближе, так что использую его.

По мосту, перейдя глубокий ров, наша процессия вошла на просторный замковый двор. Викинги из дружины и мои воины остались на месте, а я, через чувства Лихого, удостоверившись в том, что опасность нам не угрожает, с телохранителями и Эриком двинулся в покои местного властителя.

Ярл Ульф встретил нас в зале здоровенного пятнадцатиметрового жилого донжона, где на первом этаже проходили его пиры с ближними товарищами. Слева и справа вдоль прямых гладко стесанных стен стояли широкие столы и лавки. А у дальней стены, которая была завешена гобеленами, напротив входа, в резном деревянном кресле, сильно напоминающем трон, в окружении нескольких советников, бывалых вояк в броне и при оружии, сидел ярл. Первое мое впечатление от увиденного было неплохим. Откат в прошлое, конечно же, во всей обстановке и в вооружении местных бойцов, виден сразу же. Однако Ульф, несколько полноватый мужчина лет сорока с суровым лицом, в расшитом золотыми нитками «парадном» суконном плаще, с гривой длинных русых волос, спадающих ему на плечи, реально был похож на ярла из древних кинофильмов и внушал уважение.

«Хм, что оно дальше будет, непонятно», — ухмыльнулся я сам себе. И чеканя шаг, вместе с Арсеном и Мустафой прошел между столами к трону Ульфа из Кристианстада. Остановка, легкий кивок головой и я произнес:

— От имени Кубанской Конфедерации и от себя лично, приветствую тебя славный ярл Ульф из Кристианстада. Меня зовут Александр Мечников, я офицер на службе государства и дальний разведчик, а с недавних пор еще и владетель немалой провинции на территории бывшей Испании с титулом графа. По нынешним временам, учитывая слабую заселенность планеты, мы с вами почти что соседи. И я прибыл в Швецию, дабы установить с вами дипломатические и торговые отношения.

От меня снова легкий кивок подбородком и ожидание.

Ярл окинул меня с ног до головы оценивающим пронзительным взглядом, и ответил на почти чистом русском языке, без участия переводчика (Ульф долгое время был посланником короля Никласа в Прибалтике, а его лучшие воины всегда находились при нем):

— Искренне рад видеть тебя граф Мечников в моем скромном жилище. Я слышал о тебе и читал твое письмо к королю, и мои слова, это не просто речь еще одного вольного ярла, но и мнение повелителя всей Швеции.

«Ну да, — подумал я, — твой король если хотя бы десяток ярлов из сорока трех поднимет, то и это много». Разумеется, этого я вслух не сказал, а продолжил слушать Ульфа:

— Ты и твои стальные корабли, проделали дальний путь. Не желаешь ли отдохнуть с дороги?

— Нет, уважаемый владетель Кристианстада. Сначала дела, так у нас заведено, а только потом отдых и развлечения.

— Конечно, когда есть настоящий фрегат и имеется топливо, путешествовать по опустошенному «чернушкой» миру, достаточно просто.

В голосе ярла слышалась ничем не прикрытая зависть, и я в очередной раз подумал о том, что с викингами надо быть осторожным. А то кто его знает, сегодня все ровно и ярл нам улыбается, а завтра политика может резко измениться. Вдруг, у них к кораблям отношение такое же, как у настоящих цыган к чистокровным лошадям? Не хотелось бы оказаться в роли облапошенного и обворованного человека.

Впрочем, думки это в голове, а на слух мне оставалось только развести руками и сказать дежурную фразу:

— Так уж сложилось.

— Да‑да.

Ульф со мной согласился и, как бы случайно, бросил взгляд на телохранителей за моей спиной, которые держали в руках подарки, и были готовы выложить их перед троном. Намек был истолкован верно и, щелкнув пальцами, я произнес:

— Перед тем, как перейти к делам, позволь ярл преподнести тебе небольшие и скромные дары.

Арсен и Мустафа моментально выступили вперед и раскинули на деревянном полу, который еле слышно пах приятным сосновым ароматом и лаком, два ковра, в каждом из которых лежали мои подношения для местного властителя. В одном были десять красивых, сделанных под старину, кинжала, и десять понтовитых, с позолоченными рукоятками револьверов системы Нагана в открытых кобурах. В другом лежали патроны для пистолетов, тысяча штук в аккуратных коробках.

На этом все. Излишне баловать будущего торгового партнера не стоило. И как показали дальнейшие события, я поступил совершенно верно. Даже такая мелочь, как десяток огнестрелов с приличным боезапасом, это уже немало, так что мой дар был встречен благосклонно.

Глядя на новенькие «наганы», ярл масляно улыбнулся, что‑то прошептал своим сотоварищам у трона и, кивнув на боковой выход из донжона, предложил мне прогуляться. Я согласился, и вскоре, оставшись вдвоем, мы прохаживались по стене замка, смотрели на порт, где стояли у причалов «Ветрогон» и «Аделаида», и осторожно прощупывали один другого.

— Скажи честно, майор, — после получасового обмена общими фразами, ярл все же решил вывести меня на откровенный разговор, — зачем ты к нам прибыл?

— Так ведь уже сказал, — сделав самое простецкое выражение лица, ответил я, — торговля и налаживание связей.

— И разведка?

— Это как водится, сами должны понимать, что без этого никак.

— И все же ты что‑то недоговариваешь…

— Нет, я честен. От вас таиться, нужды нет.

— Допустим, что это так. Что ты хочешь купить и что выставишь на продажу?

— Продавать стану пистолеты и автоматические винтовки, боеприпасы, выпивку, табак, сахар и немного нефтепродуктов. А покупать буду здоровых и сильных мужиков, которые могут хорошо работать. Помимо этого меня интересует техника, транспорт, трактора и электроника.

— Сколько тебе нужно рабов?

— Минимум пятьсот человек.

— Много… Ты прибыл вовремя, у нас завтра ежемесячная ярмарка начинается, но больше чем двести, может быть, двести пятьдесят работяг ты не купишь. Насчет остального, не знаю. Товар у тебя, конечно ходовой и ценный, но с техникой и электроникой у нас не густо, почти все во время гражданской войны изничтожили.

— Ничего, я еще в Калининград зайду и у гатчинцев побываю, там людей и технику доберу. — Помедлив, теперь уже я обратился к Ульфу с вопросом: — Ярл, хочу спросить. А почему вы в Северное море не выходите, а только по Балтийскому гуляете?

— Что тебе сказать, майор. Ты человек в наших краях новый, и ничего не знаешь о Людях Океана.

— Как же, в Испании о них слышал. Говорят, приходили огромным флотом к берегам, все взрывали, и людей в рабство забирали.

— Вот‑вот, они самые. У нас они тоже побывали, и такие бесчинства творили, что мой отец перед смертью, призвал меня к себе и заставил поклясться никогда не выходить в Северное море. У других воинов, кто родителей имел, та же самая история. Не знаю, почему старики так боялись и до сих пор боятся Людей Океана, они молчали и молчат. А сам я их не видел, и только в молодости издалека на развалины Бергена смотрел.

— Это в Норвегии?

— Да.

— И что Берген?

— Там выжженное ядерным оружием ровное каменное плато, которое ночами светится.

— Ярл, а что про Людей Океана известно, кроме того, что их стоит бояться?

— Практически ничего. Никто не знает, сколько у них кораблей и где их стоянки, а драккары ослушников, которые выходили в Северное море, пропадали без вести, и назад ни один не вернулся. В итоге, всеми владетелями Швеции, Норвегии, Дании и Герцогства Альта было решено запретить проход через Зунд. Одно время, даже думали мин в проливе накидать, но как‑то не сложилось. Ярлы, кто этим должен был заниматься, перегрызлись между собой, и во время боя склад с минами взорвали.

— И когда мой фрегат появился в районе Мальме, ваши воины решили, что мы Люди Океана?

— Нет, — Ульф отрицательно помотал головой. — Люди Океана первым делом обстреляли бы берег из орудий, а ты мирно шел, и рыбаков в проливе не трогал. Наши воины подумали, что ты беспечный заблудившийся дурак, и поэтому решили взять тебя на абордаж.

— Странно, Эрик Тролль мне про Людей Океана ничего не рассказывал.

— Молодой потому что. Для него это всего лишь детская страшилка, которую старики своим внукам на ночь рассказывают. Ужасный флот океанцев уже двадцать девять лет не видели и люди стали о них забывать.

— Долгий срок, — протянул я.

— Нормальный, — поморщился Ульф. Затем, по приятельски хлопнув меня по плечу и, кивнув сторону порта, он сказал: — К черту этих Людей Океана. Пошли к тебе на корабль, покажешь мне его, а заодно и некоторые торговые дела обговорим. А то, знаешь ли, меня огнестрельное оружие сильно привлекает. Понимаю, что все ты мне не продашь. Но хотя бы часть автоматов и пистолетов я бы хотел получить. И давай это обговорим сейчас, пока ярмарка не началась, и мои соседи‑ярлы сюда как стая воронов не слетелись.

— Без проблем! Вперед!

Мы с ярлом сошли со стены и спустились к морю. После этого с экскурсией прошлись по фрегату, а вечером в замке случилась такая грандиозная пьянка, какой у меня уже очень давно не было. И пока две разведгруппы десантной отрядной партии в полном составе, во главе со мной, и несколько моряков с «Ветрогона», квасили в жилище Ульфа и с местными викингами дружеские отношения налаживали, остальные бойцы отряда демонстративно заняли оборону в порту, а артиллерийские установки «Melara» нацелились на замок. Дружба и партнерство, это все хорошо. Но бдительности ослаблять нельзя, отряд находится на чужой территории, и остается только вспоминать слова бывалых мариманов, которые говорят: «Safety first», что значит, «Безопасность, прежде всего», и уяснить, что они правы.

Глава 9. Королевство Швеция. Охус. 22–23.07.2066

Начало ярмарки в Охусе я пропустил. Мучался жестким похмельем, лечился свежим местным пивом и корил себя за то, что вчера повелся на разводку Эрика Тролля в споре, кто больше выпьет. В итоге, я проиграл, и за это отдал викингу два ящика водки и две канистры питьевого спирта. Алкоголя не жаль и о проигрыше не сожалею, гулять, так гулять, а вот потерянного времени назад не вернешь, это факт. И я, в очередной раз, зарекся злоупотреблять таким коварным напитком как водка.

Впрочем, потерял я не очень много. Ярмарка в Охусе проходила восемь‑десять раз в год, и каждый раз длилась минимум три дня. В первый день люди съезжались, распаковывались, приценивались к товарам своих соседей, и торговли в этот день, как таковой, не было. Все основные движения начинались на второй день, и заканчивались на третий. Так что моя временная отстраненность от дел ни на что не повлияла. Тем более что рядом со мной были помощники, ветераны, которые ходили еще в Дебальцево, куда мы водили конный торговый обоз, кстати сказать, тоже на ярмарку, и они, естественно, знали как вести дела и что нам требуется.

К вечеру мне стало легче, головные боли отпустили, мозг прояснился, и я собрал офицеров на малый совет, своего рода, подведение итогов нашего пребывания на скандинавском берегу.

Первым высказался командир БЧ‑4 и дал расклад о торговых сделках, которые нам завтра стоит провернуть:

— Людей мы купить сможем. Шведы регулярно ходят в морские походы к финнам, немцам и полякам. Ну, и между собой частенько дерутся. В итоге, живой товар имеется постоянно, и хотя его не так уж и много, но двести крепких мужиков, как и говорил ярл Ульф, мы купим. Расходы при этом будут незначительными, один «макаров» с боезапасом за одного человека, отличный бартер для любого купца, перепродающего хабар лихой дружины, вернувшейся из весеннего похода.

Прихлебывая крепкий чаек, я спросил:

— С рабами понятно. Что здесь помимо людей продают?

Кум пренебрежительно усмехнулся:

— Мелочевку всякую с древних времен, продовольствие, самогон, медовуху и пиво, много отличного холодного оружия и доспехов, полотно и кожи, немного мехов, обувь и одежду. В общем, стандартный набор средневекового государства с поправкой на Черное Трехлетие.

— Прикупить что‑то можно?

— Только если обувь для личного состава форта. Больше я ничего не заметил, хотя завтра еще купцы подъедут, может быть, у них что‑то особенное будет.

— Сколько всего людей на ярмарке?

— Больше трех с половиной тысяч. Из них воинов около трехсот и ярлов трое.

— Ясно, — посмотрев на Игнача, я обратился к нему: — Что у тебя?

— Нормально. Ты вчера договорился с Ульфом о продаже ему части оружия, сахара и алкоголя. В полдень из замка прибыл его казначей, забрал свой товар и отсыпал мне всю оговоренную сумму в золоте.

— И что получилось?

— Только с этой сделки, мы уже окупили дорогу, а товаров ушла лишь пятая часть. Из них половину я рекомендую оставить до Калининграда, и Гатчинского Военного Округа, а то там торговать будет нечем.

— Так и сделаем, — согласился я.

За Игначом слово взял командир «Ветрогона», который озаботился сбором информации о Людях Океана и сделал об этом краткий доклад:

— В общем, так, что касательно Людей Океана. Среди местных стариков, то есть тех, кто старше сорока пяти — пятидесяти лет, страх перед океанцами очень велик, можно даже сказать, что он в них впитался на уровне инстинктов. Однако очевидцев нашествия, которое случилось почти тридцать лет назад, не обнаружено. Смертность в этих краях большая, все лихие воины уже давно у своего Одина пируют, и выжили только бонды, местные крестьяне, которые в море принципиально не выходят. Поэтому все, что я узнал, это слухи, пересказы через десятые уста и домыслы, которые за десятилетия превратились в такую чушь, что поверить в нее очень сложно.

— Это получается, что про океанцев, по‑прежнему, толком, ничего не известно?

— Точно так. Хотя мы знаем, что они грабили побережье Испании и, скорее всего, ходили походами в Средиземное море. Они уничтожили Берген, и долгое время находились в Северном море, расстреливали все прибрежные города, уничтожали портовую инфраструктуру и забирали с собой людей. Это факты, а все остальное лишь предположения и байки шведских стариков.

Посмотрев в безмятежные лица своих офицеров, я спросил:

— Что относительно Людей Океана думаете?

— А чего нам за них думать? — ответил Кум. — Тридцать лет Людей Океана никто не видел, так что с этой стороны угрозы ждать не приходится. Наверное, они давным‑давно ушли в другое место, а в Атлантике шторма случаются, и корабли у водных кочевников год от года только старели. Значит, они где‑то утонули, или осели на постоянное место жительство.

— Поддерживаю Кума, — мотнул головой Скоков. — Когда начнем активную разведку берегов Европы и Западной Африки, вот тогда надо будет смотреть в оба и не зевать.

Игнач с Серым промолчали, а я согласился с мнением командира «Ветрогона» и Кума:

— Хорошо, океанцами голову забивать не станем. Но сбор информации не прекращать. Пока мы здесь, продолжайте искать очевидцев, которые видели налетчиков и их корабли, а я еще раз переговорю с Ульфом, может быть, он кого‑то из сведущих стариков найдет. Еще вопросы для обсуждения имеются?

— Да, у меня, — приподняв правую руку, сказал Серый. — Мы тут с парнями по ярмарке прошлись и узнали, что в последний день проводятся кулачные бои. Разреши, мы выйдем?

— А смысл?

— Ну, удаль свою и мастерство покажем. Для отряда реклама хорошая будет.

— Сколько наших бойцов желает выступить?

— Пока пятеро, но если воины узнают, что ты разрешение дал, то человек двадцать наберется.

— Ладно, пусть выйдут. На этом все?

— Нет. Ко мне викинги из вольных отрядов подходили и просили с тобой поговорить. Они желают у нас послужить. Как им ответить?

Подумав, я решил:

— Скажи, что посторонних в отряд не берем. Но на следующий год мы будем производить поднаем бойцов для войны против испанских неоварваров, и один батальон среди скандинавов наберем.

— А сроки?

— Называй конец апреля. У них в это время сбор дружин, а мы как раз к этому моменту и подойдем.

На этом совет был окончен, и офицеры разошлись по своим делам. Я спокойно отоспался, а на утро следующего дня, взяв охрану, вместе с Кумом и присоединившимся к нам Эриком Троллем, отправился бродить по ярмарке, которая проходила на расчищенной площадке за городком, всего в ста метрах от моря.

Для начала мы прошлись между общими торговыми рядами, посмотрели на местных вольных людей и себя показали. Ничего особо интересного из товаров не присмотрели, зато поели свежих горячих пирогов с рыбой. Потом, не спеша, снова стали бродить по ярмарке, и надолго зависли у оружейников, а к двум часам, вышли к торгу рабов. Торговля здесь шла ни шатко, ни валко, если кого в первые дни и покупают, то красивых женщин в наложницы, и детей до десяти лет, из которых в будущем можно вырастить покорных слуг. Нас же, как я уже неоднократно говорил, интересуют рабочие руки, которые, как правило, распродаются вечером второго дня и на третий, так уж здесь повелось.

Мы обошли загоны, где находились рабы, а продавцы, видя нашу заинтересованность и, конечно же, зная, кто мы такие, начали наперебой нахваливать свой товар:

— Эй, рус! Подходи к нам!

— Нет, к нам! У нас самые здоровые и красивые люди!

— Не слушай их ярл! Ко мне иди!

Услышав от Эрика перевод этих выкриков, я усмехнулся, наклонился к Куму и сказал:

— Давай показывай, что здесь и как.

Связист кивком обозначил, что понял меня и, указывая рукой на загоны, начал давать расклады:

— Всего, людьми торгуют восемь купцов. Те, кто слева, нам не нужны, не наш контингент, а двое в центре и трое справа мужиками торгуют.

— Откуда люди?

— Пара десятков человек местные, которые сами себя за долги продают. Еще полсотни мужиков из бывших подданных Аландского ярла Карла из Марианхамина, которого недавно соседи разбили, а после этого все его островные городки разграбили. Потом еще столько же мужчин из Финляндии выставлено, был поход и, вроде бы, где‑то неподалеку от Турку, в лесах племя зачистили. Кроме них есть немцы из Бельгарда и поляки из‑под Гданьска.

Я прошелся от одного купца к другому, посмотрел в одинаково тусклые серые лица живого товара, отметил битые спины, синяки под глазами, крепкие мозолистые руки мужиков, и бросил за спину:

— Покупай всех, кто не калека.

— А если у кого‑то здесь семьи будут? Например, у тех же немцев, шведов или финнов, которых вместе с близкими хватали?

— Действуй как обычно, то есть, по обстоятельствам. Если человек реально не тупица и не дармоед, то возьми и семью. Молодежь подрастет, и с нами на равных будет.

— Уяснил.

Оставив командира БЧ‑4 торговаться с купцами, я направился обратно в порт. И когда вышел за пределы ярмарки и увидел причалы, то меня ожидал неожиданный сюрприз. Возле одного из новых деревянных пирсов стоял не очень большой пароход, водоизмещением около девятисот тонн. На его корме развевался трехцветный флаг, поверху широкая красная полоса с белой башней в уголке, в середине узкая желтая полоска, а понизу широкая синяя. Насколько я знал, это флаг бывшей Калининградской области, а ныне независимой прибалтийской республики. Интересно, каким ветром сюда калининградцев занесло? Поторговать решили или какой‑то иной повод? Хотя, чего голову ломать, если все можно все узнать.

По узкой прямой тропе, я направился прямиком к причалу с пароходом, и пока шел, быстро собирал в кучу все, что знал о Калининграде.

Чума обрушилась на город и область вокруг него, как и на всю страну, неожиданно. Население этого самого западного субъекта Российской Федерации оказалось предоставлено само себе, и каждый выживал, как мог. И если ориентироваться на примерные данные, которые мне были доступны по югу России, согласно которым, после трех лет чумы, в среднем, уцелел один человек из пятидесяти, то можно предположить, что из девятисот пятидесяти тысяч граждан Калининградской области выжило около двадцати тысяч. Чтобы вновь начать жить по старому, как люди Золотого Века, которые имели возможность каждый день кушать и смотреть телевизор, этого количества людей вполне хватало. Однако, как и везде, сделать это было совсем не просто.

Во‑первых, требовалось вытащить выживших людей из болот, лесов, подвалов, подземных бункеров и укрепленных поселков, где они окопались и никого к себе не подпускали. Во вторых, был нужен лидер или хотя бы несколько деятельных людей, которые бы озаботились объединением людей. В третьих, имелись мародеры, которым было плевать на все и вся, и борьба с ними, в любом случае, отнимала у калининградцев немало времени, сил и средств. Ведь диагноз вор, насильник и убийца, совсем не значит, что эти люди дураки. Поэтому криминал старался закрепляться на территориях бывших военных частей, баз и складов, и значит, чтобы их уничтожить, кровушки полить требовалось много, а умирать после чумы желающих было немного. В четвертых, возникал вопрос обеспечения людей продовольствием. В пятых, заботясь о будущем, было необходимо уберечь имеющиеся на территории области заводы, фабрики и предприятия, а для этого требовался элемент из грамотных и технически подкованных людей. Сколько их уцелело на двадцать тысяч? Не очень много, сие есть факт. В шестых, опять же, как и везде, за годы, что человек прятался в чащобах, многие населенные пункты стали непригодны для жизни. Где‑то розлив нефтепродуктов случился, где‑то пожар бушевал, а в иных местах, зараженные люди, которым оставалось жить всего пару деньков, напоследок погуляли.

Разумеется, я не знаю точно, что и как происходило на территории бывшей Калининградской области. Мои рассуждения строятся на основе собственных знаний относительно того же самого периода и событий в Краснодарском крае и Ростовской области. И при желании, продолжать перечислять факторы, которые мешали людям выползти из дикости, можно долго. Но я отметил основные, и дабы понять ситуацию этого хватит. А теперь подхожу к тому, что из себя представляет Калининградская республика на нынешний 2066‑й год.

Населения в анклаве чуть больше шестидесяти пяти тысяч человек. Основные населенные пункты вытянуты в нитку по всей территории республики: у моря новая столица, портовый город и ВМБ Балтийск, а далее идут Гвардейск, Черняховск и Нестеров. Все остальные городки и большие поселения или заброшены, или на их развалинах стоят небольшие укрепленные хутора, живущие за счет раскопов из руин. Регулярных сухопутных воинских формирований нет, но каждый гражданин республики имеет оружие, как правило, огнестрельное, хотя по сведениям наших гатчинских дипломатов, в последние годы ощущается серьезный недостаток боеприпасов.

Из промышленности более или менее на ходу судоремонтный завод номер 33 в Балтийске и пара небольших мастерских на руинах Калининграда. Плюс к этому имеется законсервированное на древних заводах оборудование и станки. Несколько лет назад был восстановлен один из блоков Калининградской ТЭЦ‑2, и теперь у анклава имеется электричество. В связи с этим, налаживается добыча нефти, месторождения которой имеются на территории республики, и делаются попытки построить нефтеперерабатывающий заводик. Еще, у калининградцев есть флотилия из четырех вооруженных пароходов (единственная военно‑морская часть) и около десятка парусных рыболовецких шхун. Кроме того, по слухам, где‑то спрятано пять или шесть небольших кораблей Краснознаменного Балтийского флота, класса МПК‑МРК и один БДК, кажется, «Королев». Однако эти древние корабли никто не видел, и для меня это пока только недостоверная информация.

В общем, Калининград все еще жив и смог пережить Эпоху Хаоса. Но есть один фактор, который мешает этому анклаву твердо встать на ноги и спокойно развиваться. С запада, чуть ли не каждый год, на него накатываются конные летучие отряды поляков, вольница аграрных общин, которая объединяется в сильные ватаги и ищет на Руси добычи, рабов и славы. И мне совершенно ясно, что на отражение агрессии со стороны братьев‑славян Калининградская республика расходует немалую часть своих сил. И пока эта проблема не решена, о прогрессе и восстановлении цивилизации ей думать затруднительно.

За такими размышлениями я вышел на причал и остановился у трапа парохода, который назывался «Главстаршина Михайлов». Здесь, я посмотрел на носовое и два кормовых орудия, все одного калибра 76 миллиметров, и настороженных моряков с «калашами» в руках, с опаской посматривающих на раскинувшуюся в поле веселую ярмарку, и удовлетворенно цокнул языком. Видно, что на борту парохода порядок и что такое дисциплина потомки балтийцев знают. Значит, действуем по уставу.

— Эй, матрос, — окликнул я вахтенного у трапа, — старшего вызови!

— Дежурный по кораблю на выход!

Вахтенный обернулся назад и вызвал свое начальство. Прошло с полминуты, и у трапа появился низкорослый военный моряк в широкой белой фуражке, с непомерно большим «крабом», и кителе с погонами мичмана. На миг он замер, посмотрел на мои черные погоны майора ГБ, и пока он думал о том, откуда в Швеции русский офицер, я небрежно козырнул и представился:

— Майор Мечников, Отдел Дальней Разведки при ГБ Кубанской Конфедерации! Хочу переговорить с вашим командиром!

— Мичман Макаров, — дежурный козырнул в ответ, — Калининградская республика. Командира парохода и дипломатов на борту нет, и пока они не вернутся из замка местного ярла, на борт вас пустить не могу, — мичман помедлил, и добавил: — товарищ майор.

Дежурный исподлобья, быстрым взглядом окинул стоящих за моей спиной до зубов вооруженных бойцов абордажной команды «Ветрогона», затем искоса посмотрел на фрегат, метрах в двухстах слева от парохода и, на всякий случай, положил ладонь руки на расстегнутый клапан кобуры. Наверное, он ожидал от нас какого‑то подвоха, а может быть, просто был излишне нервным человеком, так что, успокаивая его, я взмахнул над головой раскрытой ладонью и произнес:

— Все путем, Макаров. Я вечером вернусь. Бывай!

Отвернувшись от парохода, я направился вдоль причалов к «Ветрогону». Вскоре оказался на месте, и здесь встретил еще одного своего прошлогоднего знакомца. У трапа фрегата стоял среднего роста стройный старик, не смотря на летнюю жару, в черной кожанке, вроде тех, что революционные командиры и политработники таскали году эдак в 18‑м прошлого столетия. Это был бывший Верховный Комиссар Сестрорецкой Рабочей Республики Яков Алексеевич Плетнев, которого вместе с другими беженцами мы случайно спасли от смерти.

— Что, Яков Алексеевич, — подойдя к старику, спросил я его: — не пускают тебя на борт?

— Нет.

Плетнев повернулся ко мне и расплылся в улыбке.

— Меня на ваш пароход тоже не пустили. Ты, какими судьбами здесь?

Комиссар сразу же помрачнел.

— Беда у нас, вот и бегаем по всей Балтике, помощи ищем. Увидел ваш корабль, от посольства отделился и сразу сюда, поговорить хочу.

— Разговор, я так понимаю, важный?

— Для меня чрезвычайно серьезный, а для вас не знаю, вы ведь люди прохожие, сегодня здесь, а завтра в океане.

— Ладно, пошли ко мне в каюту, там и переговорим.

Спустя десять минут мы расположились один напротив другого за адмиральским столом. Стюард Жора принес нам холодный лимонад и, сделав глоток слегка кисловатого освежающего напитка, я обратился к Плетневу:

— Начнем, пожалуй?

— Да.

— Тогда с начала. Весной прошлого года мы передали вас в руки ваших друзей калининградцев. Что с вами было дальше, и как вы оказались на другом конце Балтийского моря?

Наморщив лоб, Плетнев сосредоточился и начал излагать краткую историю своего жизненного пути за минувшие полтора десятка месяцев:

— Если, по сути, то в Калининграде, а если быть точнее, то в Балтийске, нас ждали. Там вся власть в руках депутатов Республиканского Совета, который состоит из представителей всех городков анклава. А над Советом стоит выборный генеральный секретарь, многим обязанный Сестрорецкой республике. Поэтому нас и приютили. По прибытии, мне дали небольшую должность при местной управе охраны правопорядка, и я стал милиционером. Жизнь в Калининградской республике понемногу налаживалась, все шло своим чередом, да вот беда…

Плетнев прервался и я спросил:

— Поляки?

— Они самые, пшеки поганые! В этом году еще по зиме нас тревожить стали. Генсек объявил сбор ополчения, и мы прогнали вражин. Но уже в мае они снова налетели, все поля конями вытоптали, и чуть было, Черняховск не сожгли. А дальше хуже, старые шайки не уходят и города в осаду берут, а к ним на помощь постоянно подкрепления подходят. Совет Республики собрался на экстренное совещание, и было решено разобраться с налетчиками раз и навсегда. Нам самим на это сил не хватит, это понятно, и тогда возникла идея призвать на помощь соседей и наемников. Снарядили два посольства, пару пароходов отправились в Гатчину, к Старику и питерским повольникам, а наш к Ульфу, который некогда в Балтийске целый год жил и в Сестрорецке не раз бывал. Так я оказался здесь.

— А меня вы зачем навестить решили?

— На всякий случай, вдруг, вы чем‑то нам помочь сможете?

— Вообще‑то, через пару дней я к вам и так собирался направиться. Поторговать думал. Но раз у вас такие дела творятся, и серьезная война намечается, то даже и не знаю, стоит ли?

— Стоит. Мы уже знаем, что вы здоровых мужиков покупаете, а у нас как раз пленных немало. Можем сторговаться. А насчет безопасности не переживайте. В Балтийске все спокойно.

— Да, при чем здесь спокойствие, Яков Алексеевич. Я опасаюсь, как бы в вашу войну не втянуться. А то ведь у меня хлопцы такие, только крикни, что «наших бьют», и они сразу за автоматы хватаются.

— Так это и хорошо, — усмехнулся Плетнев.

— Вам да, а мне чужая война пока не нужна. Подумать надо.

Плетнев встал и, чуть кивнув, сказал:

— Пойду я, пожалуй. А вы, Мечников, приходите вечером к нам в гости. С главой нашей дипломатической миссии поговорите, он товарищ интересный и умный, и многое вам предложить сможет, если вы нам помочь согласитесь.

— Я зайду.

Комиссар вышел. Его проводили к трапу, а я задумался. Свободное время у меня имеется, а под рукой рота высокопрофессиональных разведчиков. Помощь калининградцам укрепит дружественные связи между мной и ими, и это хороший задел на будущее. Данный прибалтийский анклав весьма богат ресурсами и техникой, а людей, напротив, имеет не очень много. Значит, если правильно себя повести, то за помощь, с балтийцев можно кое‑что получить, например, автомашины, трактора, станки и прочее оборудование.

Решено, завтра заканчиваю свои дела в Охусе, и иду на Калининград. Насчет войны пока не знаю, ввязываться или нет, это на месте посмотреть надо, а поторговать с местными властями в любом случае можно. Опять же разведку провести надо бы, пока такая возможность имеется.

Глава 10. Калининградская Республика. Мамоново. 29.07.2066

После удачного торга в Охусе, я все же сговорился с главой Калининградской дипломатической миссии на поход к их берегам. Мне было обещано, что торговля у меня будет хорошая. А товары, которые я смогу купить или обменять, одними военнопленными поляками, коих было не так уж и много, меньше сотни человек, не ограничатся. Слова дипломата были услышаны и, по окончании ярмарки и кулачных боев, в которых мои воины показали себя во всей красе, мы погрузили двести пятьдесят рабов, в большинстве своем мужиков, которых купили в Охусе, на борт «Аделаиды». В качестве попутчиков, взяли с собой несколько калининградцев, среди которых был Яков Алексеевич Плетнев, и покинули гостеприимное владение ярла Ульфа из Кристианстада.

Переход через море проходил хорошо, без штормов и происшествий, и через тридцать девять часов наша маленькая эскадра прибыла в порт Балтийск. Со швартовкой проблем не было, причалы были хорошие и, вскоре, вместе с Плетневым, я отправился в здание Республиканского Совета, где встретился с самым главным здешним начальником, генеральным секретарем Андреем Левченко.

Оказавшийся моим ровесником генсек, высокий и немного сутуловатый брюнет в форме капитана первого ранга военно‑морского флота РФ, о нас уже знал, с радиосвязью у балтийцев дело обстояло неплохо, и встретил нас радушно. Обстановка в анклаве была сложная, так что ходить вокруг да около, ни Левченко, ни я не стали. Мы оба придерживались жизненной позиции, что дело, прежде всего, и поэтому общий язык нашли очень быстро.

— Нам нужна ваша помощь, майор Мечников, — без долгих подходов, начал Левченко.

— Какая? — задал я резонный вопрос.

— Поляки наступают по всем направлениям. Три дня назад они осадили Нестеров и предприняли очередную попытку штурма Черняховска. Разумеется, все наши отряды ополченцев были направлены туда, а ляхи, падлюки такие, два часа назад, еще одним сильным отрядом, в котором не менее трехсот пятидесяти всадников, внезапно атаковали Мамоново и захватили его.

— Где это? Мне названия ваших населенных пунктов ни о чем не говорят.

— Ну да, конечно. — Генеральный секретарь Республиканского Совета раскинул на столе передо мной карту бывшей Калининградской области и пальцем указал на поселок, который находился через залив напротив Балтийска в нескольких километрах от моря. — Смотрите, вот это Мамоново.

Я раскидал ситуацию на составляющие. Все дружины местных воинов, за исключением нескольких десятков бойцов в Балтийске и взвода моряков из охраны складов ВМБ, сейчас находятся далеко от побережья, ведут бои в районе Черняховска, и оторваться от противника, при всем своем желании, не могут. Поляки этим воспользовались, видимо, есть у них стратег или толковый человек, понимающий, что к чему, и начали наступление вдоль моря. И теперь получается, что, взяв Мамоново, они могут пробиться к Калининграду, а самое главное, к ТЭЦ‑2, после уничтожения которой анклав лишится электричества. Так мало того, если враги получат подкрепления и двинутся к Куршскому заливу, то они разрежут анклав на части. В таком случае, все, тушите свет и сливайте воду. Даже если республика получит добровольцев из Гатчины и наемников из Скандинавии, и отобьется, то все равно, после этого налета поляков, подняться ей будет очень сложно.

— Как пал укрепленный поселок? — спросил я генсека.

— Точно неизвестно, но видимо, охранники расслабились и их застали врасплох. В этом поселке людей мало живет, а нападений на него уже лет десять не было. К тому же, половина ополченцев, вместе с основными силами, была отправлена вглубь материка.

— В Мамоново что‑то важное есть?

— Нет. Поселение сместилось на территорию рыбзавода, и все люди проживают в его бывших корпусах и цехах, а оборудование оттуда давно перевезли в Балтийск, так что сейчас это обычный приграничный форпост.

— Что потребуется от меня?

Оторвавшись от карты, я вопросительно посмотрел на Левченко. Генсек, в свою очередь, взглянул на Плетнева, и попросил его выйти, а когда бывший комиссар СРР, без споров, покинул кабинет начальства, сказал:

— Необходимо перекрыть дорогу от Мамоново на Калининград и, совместно со всеми нашими наличными силами, организовать оборону покинутого поселка Ладушкино. До подхода первых подкреплений из Гатчины требуется продержаться всего три дня. Конечно, вы можете уйти в море, наши проблемы вас напрямую не касаются, но мы просим вас о помощи. Окажите нам поддержку, а за нами не заржавеет.

— Руины Ладушкино, говорите. Хм! Мое мнение таково, что надо не обороняться, а самим атаковать и отбить Мамоново.

— Чем!? — Левченко, словно птица крыльями, всплеснул руками. — Мы можем собрать только сорок‑пятьдесят бойцов, и у вас, насколько я знаю, вместе с экипажем фрегата, максимум полторы сотни активных штыков наберется. Двумя сотнями воинов атаковать укрепленный поселок, в котором почти вдвое большее количество вражеских бойцов, вооруженных огнестрельным оружием, чистой воды самоубийство. Была бы у нас техника на ходу, тогда да, это реально, но пока в республике с топливом не очень хорошо, и единственные два рабочих БТР‑80 находятся в районе Нестерова. Больше у нас ничего нет, а что на складах пылится, то восстанавливать надо.

— Берусь отбить Мамоново всего лишь пятью своими разведгруппами, — вновь посмотрев на карту, решил я.

— Вы так уверенно об этом говорите, майор, что хочется вам верить. Вашему отряду это, действительно, по силам?

— Не в обиду вам будет сказано, но насколько я успел понять, в военном деле у вас упадок. Боевые действия ведутся между вашими ополченцами и польскими, ни те толком воевать не умеют, ни ваши, потому что регулярной армии нет и с народонаселением не густо. Так что поселок мы захватим, это точно. Однако имеется один немаловажный вопрос, который хотелось бы решить прямо сейчас.

— Если это в моих силах, он будет решен.

— Мой отряд отобьет Мамоново, и будет держать его трое суток. От вас были слова, что за республикой не заржавеет, и хочется сразу определиться в том, что мы за свою работу получим.

— Майор, вы рассуждаете как настоящий наемник.

— Я им был, и это время для меня даром не прошло. Итак, что вы можете нам дать?

— Назовите цену.

— Плетнев вам уже сообщал, что мы колонизируем берега Испании?

— Сообщал.

— Значит, вы понимаете, что мне требуются автомашины, трактора, строительная техника, станки и тяжелые орудия с боеприпасами.

— С тяжелым оружием и боеприпасами у нас самих плохо, почти все в смутные времена после чумы угробили. С бронетехникой тоже беда, а вот со станками, автомашинами и тракторами, думаю, что поможем. Конкретных цифр пока не назову, но клянусь, что если вы сдержите свое слово и отобьете Мамоново, то мы отблагодарим вас достойно.

— А кораблика из состава КБФ у вас не найдется?

— Нет у нас кораблей!

Лицо Левченко моментально превратилось в каменную маску, а глаза превратились в узкие щелочки. Увидев такую реакцию на, казалось бы, невинный вопрос и, не желая затрагивать конфликтную тему, я с ним согласился:

— Нет, так нет. Если дадите несколько единиц техники, то мы с вами разойдемся как друзья. Впрочем, дело пока не сделано.

— Это точно. Когда вы намерены отправиться в Мамоново?

Взглянув на свои наручные часы, я сказал:

— Сейчас 16.00. Пролив между Балтийском и Косой чист, так что ближе к вечеру фрегат пройдет в залив. На траверзе Мамоново «Ветрогон» высадит десант, и уже к полуночи мы атакуем поляков.

— Помощь нужна?

— Конечно. Требуются проводники, которые хорошо местность вокруг поселка знает, и грамотный лоцман, знающий подходы к берегу и все окрестные мели.

— Будет лоцман, и проводниками обеспечим.

— Отлично.

Пожав один другому руки, мы обсудили с генеральным секретарем некоторые текущие вопросы, и я его покинул. На фрегате собрал командиров отряда и, после короткого военного совета, отдал приказ готовиться к ночному десантированию на побережье и налету на занятый противником укрепленный поселок.

Далее, все покатило по накатанной и отработанной колее: подготовка к боевому выходу, инструктаж, расспросы проводников и подгонка снаряжения. К вечеру фрегат вышел из Балтийска в море, проскочил залив, и к полуночи, все пять групп абордажной партии высадились на берег. На побережье поляков не обнаружили, Лихой все проверил, и мы совершили беспрепятственный марш к Мамоново. Вблизи поселка залегли в густом кустарнике, двумя полукружьями окружавший это поселение, и стали вести разведку.

Ничего особенного Мамоново из себя, не представляло. Идущая вдоль моря, изрядно побитая ямами дорога, наполовину щебень, и наполовину грунт. Вблизи древней дороги, строения древнего рыбзавода. Несколько зданий, перестроенных в общежития и укрепления, которые защищали Калининград с западного направления. До вчерашнего полудня здесь находилось два десятка ополченцев и около сотни крестьян вместе со своими семьями. Теперь же, в поселке поляки, которые налетели неожиданно, сходу захватили две бетонные оборонительные башни у дороги и ворота. Жителей и ополченцев, конечно же, перебили, хотя местные женщины, может быть, все еще живы.

Выключив и опустив прибор ночного видения, я подождал, пока глаза привыкнут к темноте, проморгался и осмотрелся. Группы готовы к бою, перебраться за стену не проблема, по высоте они всего‑то два с половиной, максимум, три метра, колючая проволока давно сгнила, а некогда глубокий ров, давным‑давно оплыл и зарос бурьяном. В общем, ничего особенного придумывать не надо, и мой план прост. Тихое проникновение в поселок и резня налетчиков. Одной роты Серого для этого дела хватит и не надо никаких лобовых атак, которыми здесь поляки и местные жители балуются.

— Первая группа на исходной позиции! На северных воротах серьезная баррикада, пятнадцать поляков и два ПКМа! Противник ведет себя расслаблено, так что в поселок прорвемся без проблем!

— Вторая на месте! Перед нами стена, рядом никого!

— Докладывает третья! Дорогу на Бранево перекрыли! На южных воротах десяток ляхов и пулемет! Баррикады нет, имеем возможность, вражеский блокпост за полминуты положить!

— Четвертая под стенами! Тихо!

Доклады поступили один за другим. Разведка окончена, значит, пора действовать. Моя рация прижимается к губам, палец жмет на клавишу передачи сигнала и я командую:

— Вторая, четвертая и пятая, проникают через стены! Первая, когда начнется бой, входите в поселок! Третья, поляки будут отступать через вас, валите всех, чтобы не один не ушел! Колыч, если уверен, что охрану на воротах тихо сделаете, то работайте! — краткая пауза и ключевое слово: — Начали!

Вокруг меня, из темного ночного подлеска, поднимается пятая разведгруппа из роты Серого и, пригнувшись к земле, короткими перебежками, воины устремляются к стенам укрепленного поселка Мамоново. Я двигаюсь следом, рация цепляю на портупею, автомат в руки, и вперед.

В поселке перед нами тишина, и только в центре, вроде бы кто‑то поет или подвывает. Нас никто не заметил, собак поляки еще вчера перебили. Мы подходим к стенам, и один за другим, помогая друг другу, тихо и незаметно для противника, перебираемся внутрь. Передо мной двое бойцов. На миг, мой «абакан» возвращается за спину, я наступаю на подставленные ладони воинов, подпрыгиваю, цепляюсь за шершавый верх стены, и переваливаюсь внутрь. Снова автомат в руках, ноги полусогнуты, и сразу же шаг вперед, за мной идут другие бойцы, так что задерживать движение нельзя.

Пятая группа, разбившись на тройки, по узкой улочке, молча движется к большому серому зданию, наверное, одному из производственных корпусов рыбзавода, который жителями Мамоново был переделан под общежитие. Темными тенями мы скользим между каких‑то пустых складских помещений, и вскоре, через пару минут, оказываемся у входа в жилое здание. Здесь на входе стоят трое поляков. Под светом большой масляной лампы, висящей над кирпичным крыльцом, их видно очень хорошо, а так как мы от них всего метрах в восьми, то их еще и слышно. Они перешучиваются и весело посмеиваются. В руках у них автоматы, самые обычные советские АКСы, на поясных ремнях пистолеты, разгрузки на груди набиты боеприпасами, и вид наши противники имеют чрезвычайно бодрый и уверенный.

— Чи‑чи!

Сигнал для моих воинов разносится в ночной тишине. Все трое охранников, одновременно, поворачиваются на шум, и тут же, с пробитыми головами, дружно валятся наземь.

— Щелк! Щелк! Щелк! Запоздало слышится лязганье затворов ВСС, которых у нас, кстати сказать, на всю роту только пять стволов, и два из них в пятой группе, в которой самые лучшие отрядные снайпера.

Охрана жилого корпуса снята. Я выхожу на свет лампы, и первым проникаю за дверь общежития. За мной следом двигаются телохранители и остальные бойцы, и мы оказываемся внутри большого просторного помещения. На полу, вдоль обитых светлым деревом стен, на топчанах, нескольких кроватях и на полу, спят люди, больше пятидесяти мужчин. В воздухе стоит густой запах перегара, грязных ног, человеческого пота и чего‑то жженного. За этим помещением есть еще несколько комнат и, по проходу между койками и топчанами, я направляюсь туда. Пока иду, позади меня начинается резня спящих поляков.

Шаг. Пять. Десять. Двадцать. Вместе с Арсеном и Мустафой я оказываюсь в аккуратной жилой комнате, в которой, судя по домашней обстановке и детской кроватке в углу, раньше жила семья. Здесь по центру стоит широкий стол, а за ним четыре человека, которые расположились вокруг полупустой пятилитровой пластиковой канистры с какой‑то мутной жидкостью. Они меня не видят, выпивают и, беседуя на родном для себя языке, о чем‑то громко и азартно спорят.

Вроде бы больше никого. Но нет, из‑под стола на меня смотрят две пары испуганных глазенок. Присматриваюсь, это совсем молоденькие девчонки, лет по пятнадцати. У каждой под глазами огромные фингалы, а волосы на голове, как огнем припалены и клоками торчат. Они стоят под столом на коленях и из одежды на них только какие‑то обрывки трусов на поясе. Видимо, поляки здесь разврат устраивали.

В это время, позади нас, в основном помещение, кто‑то вскрикнул и один из поляков за столом обернулся. Он увидел нас, встряхнул головой и наморщил лоб, наверное, пытался сообразить, кто мы такие.

— Работаем! — отдал я приказ я телохранителям.

Быстрый рывок вперед, и приклад автомата ломает челюсть поляка. Первый противник в сегодняшнем бою повержен. Тут же, полуоборот влево, и сильный удар с ноги в лоб второго. Двух других противников валят Арсен и Мустафа. Хорошо сработали, чисто, и даже то, что позади нас был шум, на все происходящее особо никак не повлияло. Опытные бойцы пятой разведгруппы завалили всех своих противников без стрельбы, и я со своими охранниками в деле поучаствовал.

Наклонившись под стол, я посмотрел на девчонок, и произнес:

— Вылезайте.

Прикрывая руками, молодые, еще недозрелые груди, которые были покрыты пятнами синяков, пошатываясь, обе пленницы выползли из‑под стола. Арсен нашел в углу какое‑то покрывало, кинул им, и когда они в него закутались, я спросил:

— Вы местные?

— Да‑а‑а, — запинаясь, ответила одна.

— Поляков в поселке много?

— Много, сколько точно, мы не знаем. Нас здесь, в общежитии, захватили, а потом не выпускали никуда.

Спрашивать у девчат, чем они здесь занимались, смысла не было, и так все понятно. Как происходил захват поселка им тоже неизвестно и, приказав им оставаться на месте, я направился на выход.

Разведгруппа, зачистив первый жилой блок, направилась к следующему. И в этот момент, вблизи южных ворот вспыхнула сильная перестрелка. После такого, скрывать свое дальнейшее присутствие в Мамоново, смысла больше не было. Бойцы перебегают к следующему зданию, в котором ночуют налетчики, и здесь нас встречают плотным огнем из нескольких автоматов.

— Суки! — кричит кто‑то. — Мишку задели! Падлы!

— Всем в укрытия! Гранатами противника выбивать! — командую я.

Воины прячутся за хозпостройками и по глубоким ямам, которых на территории поселения много. Возня, суета, бойцы заряжают в ГП‑25 ВОГи и через минуту, одновременный залп десяти подствольников накрывает старое здание заводской конторы. Большинство окон в нем заложены кирпичом, но гранаты находят проемы, влетают в дверь, и несколько смертоносных продолговатых цилиндров все же попадают внутрь помещений.

Взрывы встряхивают здание, вход заволакивает пылью и дымом и новая моя команда:

— Вперед!

Как на полигоне, прикрывая друг друга, подгруппы, подкатываются к стенам, и в бойницы первого этажа летят теперь уже ручные гранаты. Новые взрывы внутри, и начинается штурм. Два пулеметчика, поливая из «Печенегов» перед собой выбитую дверь, входят внутрь. Автоматчики от них не отстают. И глядя на все происходящее со стороны, я знаю точно, что полякам внутри хана. Они не успели сориентироваться и нападения не ожидали, и за это поплатились.

— Третья группа, — по рации обращаюсь я к бойцам, которые перекрывали налетчикам пути к отступлению на юг, — что у вас?

— Все в норме, — отвечает мне Колыч. — Ворота взяли тихо, никто и пикнуть не успел. Но потом нас от ближнего здания заметили, и стрельба поднялась.

— Поляки на прорыв шли?

— Нет. Сидят в здании, и отстреливаются.

— Закидайте их гранатами.

— Понял!

— Остальные группы, как дела?

Пятисекундное молчание и доклады:

— Первая, норма! Северные ворота наши! Сопротивление подавили, свою часть поселка зачистили!

— Вторая, отработали без потерь!

— Четвертая, взяли два жилых корпуса! Имеем двоих раненных, один тяжелый!

В общем, я был доволен. Однако работа еще не завершена, в одном из корпусов все еще сидят налетчики, и я вновь прижал к губам рацию:

— Не расслабляться! Всем группам еще раз осмотреться и повторно зачистить территорию!

После штурма конторы в поселении все затихло. И только спустя пару минут, от южных ворот донеслись раскаты взрывов, автоматные и пулеметные очереди, а еще через пять минут, Колыч доложил, что пал последний опорный пункт поляков в Мамоново. После этого, к зданию конторы, где я все это время оставался, начали сводить выживших налетчиков и чудом уцелевших жителей поселка. И к девяти часам утра, набралось сорок девять пленных, в большинстве своем, контуженных гранатами, и только пять человек мамоновских женщин. За ночь мы потеряли два человека убитыми, и семь воинов было ранено. По сравнению с отрядом ляхов, потери у нас мизерные. Но все же, на душе было как‑то муторно. Поляки, лично мне, не враги, а убитых воинов отряда я знал давно, и у одного из них осталась семья. Конечно, жена и двое детей погибшего бойца одни не останутся, и сам убитый прекрасно знал, на что идет, и сознательно выбрал своим путем по жизни военную тропу. Однако была в его смерти и моя вина.

Впрочем, долго я себя не корил, помянул павших, присел на ступени конторы и, стал смотреть на кучку поляков, которые с заведенными за шею руками, под присмотром автоматчиков, сидели на потрескавшемся бетоне и ждали решения своей участи. Надо было подумать, что делать с пленными, и именно в этот момент ко мне подошел Серый, который командовал атакой от северных ворот. Лейтенант кивнул на поляков, и спросил:

— Как с ними поступишь?

— Пока не знаю, — ответил я. — Думаю.

— Мечник, — Серый на миг замялся и, недобро прищурив взгляд, посмотрел на налетчиков, — меня к тебе бойцы прислали.

— Что‑то случилось?

— У нас нет. Просто парни прошлись по жилым блокам, посмотрели на местных жителей и ополченцев, которых поляки перебили, и просят не брать эту шваль с нами в Испанию. Конечно, мы тоже не ангелы, всякое случалось, но эти, — Серый снова кинул на пленных злой взгляд, — в поселке как мясники потрудились. С такими людьми у нас дружбы не будет.

— Видать, серьезно ляхи здесь напакостили?

— Это точно. Калининградцы говорят, что раньше, они людей щадили и к себе уводили, а в этом году, как с цепи сорвались, никого не щадят.

— Я тебя понял Серый. Воинам скажи, что ни одного пленного поляка из Калиниграда брать не станем.

— Понял.

— Вот и хорошо. Что у нас по трофеям?

— Шикарно, — лейтенант расплылся в довольной улыбке, — Лошадей почти четыреста голов взяли, автоматов больше двухсот, винтовок и карабинов полторы сотни, пистолетов с полсотни, да пулеметов пятнадцать штук. Правда, почти все оружие сильно битое, зато боеприпасов много.

— Надо будет узнать у поляков, откуда у них такое изобилие.

— Узнаем.

Прерывая нашу беседу, вновь заработала рация. Доложился южный дозор:

— Мечник, видим полсотни конников, выходят из леса на проселок километрах в пяти от Мамоново.

— Пропустить! Мы их на воротах положим! — Сказав это, я встал и обратился к Серому: — Поднимай воинов. Пойдем гостей встречать.

Глава 11. Калининградская Республика — Балтийское море. 06.08.2066

Утро начиналось с криков капитана первого ранга Чиркина.

— Осторожней, маму вашу! На оттяжках, не спать, шаромыжники! Утконосы гребаные! Мыши чернобыльские! Кучка папенгутов в оранжевых касках! Грузчики, если вы мне палубу или борта помнете, я вам задницы на британский флаг порву!

На «Аделаиду» шла погрузка техники и транспорта, который мы, за нашу работу в Мамоново, получили от властей Калининградской республики. Естественно, командир лайнера, переживал за свое любимое судно и, заметив, что один из контейнеров, кажется, с металлообрабатывающими станками, ударился о леера основной палубы и погнул их, он высказал по громкой связи все, что думал о работе портовых грузчиков. Благодаря этому его услышал весь Балтийск. А поскольку, даже без мата, старый морской волк мог опустить ниже плинтуса практически любого индивида, то послушать его собралось полгорода.

Я в этот момент, за всем происходящим наблюдал с ходового мостика «Ветрогона». Здесь же находились Скоков, делающий прокладку на переход к Систа‑Палкино. И наш гость, генеральный секретарь Республиканского Совета Андрей Левченко, с которым мы уже третий день были на «ты», и считались если не друзьями, то хорошими приятелями и партнерами по бизнесу, точно.

Мы с генсеком стояли у планширя, попивали отличнейший чаек, с моих плантаций, смотрели на то, как на соседнем причале ведутся погрузочные работы, и вели неспешную беседу. Через пару часов «Ветрогон» и «Аделаида» выйдут в море, и когда мы с Левченко в следующий раз увидимся, неизвестно.

— Хух! — выдохнул генсек, прислушиваясь к шуму порта за окнами ходового мостика. — Вроде бы замолчал ваш грозный Чиркин.

— Похоже на то.

— Итак, вы уходите.

Он продолжил прерванный разговор, который шел у нас до того, как началось сольное выступление командира лайнера.

— Да, у вас побывали, небольшую помощь оказали, что нам причиталось, получили, поторговали, и пора дальше двигаться, — согласился я с Левченко.

— Жаль, я думал, что вы с нами в Польшу сходите.

— А чего мы там не видели? Дикость, аграрные общины на руинах городов и поселков, племенных вождей, или хваленых польских конников, которых четыре сотни в Мамоново положили? Нам там делать нечего, потому что подобное положение дел, за редким исключением, сейчас по всей земле.

— Ну, хотя бы ради добычи могли бы повоевать?

— Не думаю, что трофеи будут серьезные. Все лучшее вооружение, какое у поляков сохранилось, они своим воинам в этот поход собрали. А укрепленные польские городки взять будет тяжело. Техники у вас нет, да и если бы она была, то по лесным тропам и разбитым дорогам, на расстояние в сто километров, перетащить ее сложно. Выходит, что многого вы не добьетесь.

— А депутаты нашего Совета, считают иначе.

— Андрей, — я посмотрел в глаза Левченко, — твои советники и депутаты Республиканского Совета могут считать как угодно, а я смотрю на все происходящее по факту. У поляков людских резервов больше, по вооружению вы равны, и если сойдетесь в битве на их территории, то, скорее всего, понесете серьезные потери и будете вынуждены отступить.

— Но ведь надо ляхов наказать, за то, что они у нас творили!? — гневно вскрикнул генсек.

— Конечно надо, — сделал глоток чая, я утвердительно кивнул подбородком и добавил: — Но мой отряд здесь ни при чем. Это ваша война и я не могу тратить несколько месяцев своей жизни на то, чтобы принять в ней участие. Своих проблем и забот, знаешь ли, выше крыши. Кроме того, я считаю, что мстить полякам и наказывать их, необходимо по уму, а не так как вы, собрались толпой и вперед, двигаемся по следам вражеской конницы на юг.

— В общем‑то, ты прав.

— Я знаю что прав. Когда в поход выступаете?

— Планируем через неделю, как только последние скандинавские дружины подойдут. С помощью добровольцев из Гатчины осаду с Черняховска вчера сняли, и поляки отступили. Теперь сами контратаковать можем.

— И сколько у вас сил за границу республики выступит?

— Наших девять сотен, добровольцев четыреста бойцов и викингов столько же. Получается тысяча семьсот воинов. Плюс к этому двенадцать минометов и восемь полевых орудий. Никогда мы еще таких сил не собирали.

— Хочу вам пожелать удачи. Однако повторюсь, организация для войны у вас слабенькая. Более серьезная подготовка нужна и проведение целого ряда разведывательных мероприятий.

— Ладно, замяли тему, — поморщился Левченко. — Лучше еще раз обговорим наше дальнейшее экономическое сотрудничество.

— Давай. В чем нуждается ваш анклав?

— Машинные масла, боеприпасы для орудий, противопехотные мины, медикаменты и продукты, которых у нас нет, сахар, чай и пищевые консерванты. Это основное. Расплачиваться можем старой техникой, сырой нефтью, драгоценными металлами и янтарем.

— Без проблем, как только на Средиземном море установится мир, и на Балтику пойдет караван, так сразу же организую первую поставку.

После этого, разговор сам собой, вновь перескочил на скорый поход республиканцев против поляков, а там, через полчаса, закончилась погрузка контейнеров на лайнер. И убедившись в том, что все его обязательства передо мной выполнены, Левченко откланялся, пожелал нам счастливого пути и сошел на берег.

Мы со Скоковым остались вдвоем. Командир фрегата продолжал свой труд навигатора, а я связался с Чиркиным и, уточнив у него сроки, когда лайнер будет готов покинуть причалы ВМБ Балтийск, повернулся к кавторангу и сказал:

— Отход через сорок минут.

— Чего так долго? — пробурчал Скоков.

— Иван Иваныч говорит, что хочет контейнера надежней закрепить, а то мало ли, вдруг, сильное волнение моря, и их за борт снесет. Обидно было бы, такой ценный груз потерять.

— Это правильно. К выходу в море готовиться надо на совесть. — Скоков, отвалился от штурманского стола и, разминая затекшую поясницу, сделал пару наклонов вправо и влево. — Саня, что у нас в итоге после захода в этот анклав?

— Хорошо зашли. Скинули все свои товары без остатка, получили награду за бой в Мамоново и польские трофеи сменяли. Так что теперь имеем два десятитонных грузовика, шесть легковых автомобилей, пять тракторов и пятнадцать грузовых контейнеров, набитых станками и всякой полезной строительной техникой, такой как дрели, отбойные молотки, перфораторы, сварочные аппараты и компрессоры. В дополнение ко всему этому получили немало золотишка в украшениях и слитках, и пять пятидесятикилограммовых мешков с крупным и отлично обработанным янтарем.

— Вместе с тем, что у скандинавов на ярмарке выручили, прибыток знатный имеем.

— Это так. Теперь к гатчинцам в гости сходим, наберем людей из Сестрорецка и повольников питерских, и двинемся домой.

— Хм, для тебя Передовой уже домом становится?

Обдумав слова Скокова, я сказал, как если бы подвел под очередным этапом своей жизни некую черту:

— Действительно, форт уже родным местом считаю.

— А как же Краснодар?

— Это родина, а дом там, где близкие и дорогие для меня люди, жены и дети. Кстати, Максим Сергеевич, а ты сам, почему до сих пор, не женат?

— Не знаю, — Скоков пожал плечами. — Пока гулящими девками обхожусь. После развода с первой женой, желания завести полноценную семью, почему‑то, не испытываю.

— Ты заканчивай гулять, пора о будущем задуматься.

— А какое оно, наше будущее? Мародерство на развалинах мира и строительство укреплений на всяком свободном берегу?

В голосе командира «Ветрогона» мне послышалась некоторая усталость и разочарование в жизни, и я ему ответил:

— Мародерство и строительство это только начало, Максим Сергеевич, и основа для рывка вперед. Наша основная цель — обеспечить будущее своих детей и сделать хоть что‑то, чтобы родное государство стало чуточку сильнее. Вот к чему мы должны стремиться. Понимаю, может быть, мои слова высокопарны. Однако вспомни свой родной Новороссийск, где люди имеют возможность ходить по городу без оружия, и сравни его с Ла‑Коруньей, в которой только дикое зверье по руинам бегает, да одинокий человечек с ломом и лопатой иногда пробежит. Нам с тобой выпало жить в кошмарном мире, и мы с тобой могли бы тупо жрать в три горла, грабить соседей и трахать любую понравившуюся нам девку из местных жителей. Но мы думаем о будущем, и когда‑нибудь, Передовой станет не просто дальним форпостом ККФ, а полноценным городом. Местом, где наши потомки будут хозяевами, и может быть, даже настоящими наследными дворянами новой империи.

— Вот это ты сказанул, Мечник, — кавторанг согнал с себя упаднический настрой и добродушно улыбнулся. — Прям агитатор‑пропагандист. Говори честно, где таких речей нахватался?

— Скрывать нечего. Это мое понимание слов Симакова‑старшего, когда он первую сотню верных людей дворянством награждал.

— Эх, что же с миром делается. В феодальный строй скатываемся.

— Он и раньше феодальным был, что ни клан, так аристократы, владеющие землей, предприятиями и людьми. Правда, выглядело это немного иначе, но смысл‑то, один и тот же. Все эти процессы на планете сотни раз до нашего появления на свет происходили и, как говорится, нет ничего нового под нашим Солнцем.

— Мечник, а как ты думаешь, сможет Илья Симаков императором стать?

— Уверен в этом. Армия и госбезопасность за него горой, а территориалы всегда за того, у кого сила. Промышленники довольны растущими оборотами и доходами, торговые кланы немного поворчат, но власть императора примут, а самое главное, народ видит, что при диктаторе может спокойно жить, и поддержит его сына. А ведь еще и юные симаковцы имеются, которые с детства приучены к мысли, что их благополучие полностью зависит от того, чьим именем они себя называют. Пока, это всего лишь подростки и юноши, которые ходят строем под барабанный бой по площадям городов ККФ и три раза в год выезжают на подготовку в военные лагеря гвардейских бригад. Но через четыре года, как раз к тому времени, когда Илья оденет на себя императорскую корону, они станут реальной силой. Так что, кто имеет на плечах голову, тот все подмечает, уже сейчас о своем будущем думает и к Симаковым поближе пристраивается.

На ходовом мостике заработала радиостанция, и мы услышали голос Чиркина:

— «Ветрогон», это «Аделаида». Готовы к отходу.

Иван Иванычу ответил Скоков:

— «Аделаида», начинаем отшвартовку. Курс вдоль береговой черты на север. Идем в Систа‑Палкино. Все без изменений.

Командир «Ветрогона» сыграл «Аврал!», и поднял весь свой экипаж. По палубе фрегата забегали матросы боцманской команды, на причале засуетились, скидывающие с кнехтов швартовые концы, портовые рабочие, и спустя двадцать минут оба наших судна отвалились от причальных стенок. Мы прошли мимо скандинавских драккаров и пароходов калининградского флота, которые привезли в Балтийск гатчинских бойцов, и вскоре оказались в море.

Форштевни кораблей резали синюю водную гладь, на радарах было чисто, и я собрался отправиться к себе в каюту. Однако меня вызвали в радиорубку. На связь вышли наши дипломаты в ГВО, и у них было некое срочное сообщение.

Разумеется, проигнорировать соотечественников я не мог. Поэтому, спустившись с ходового мостика палубой ниже, я расположился в удобном кресле возле вахтенного радиста, одел на голову наушники, взял в руки микрофон и приготовился к переговорам с дипломатами.

Надо сразу пояснить, что в последние десять дней, мне уже дважды приходилось общаться с главным представителем ККФ в Гатчине Германом Фокиным, и впечатление он на меня произвел двойственное. С одной стороны, человек грамотный и службу тянет без нытья. А с другой стороны, по какой‑то причине, он считал, что может давать мне советы, с кем и чем отряд должен торговать. Пока, слава всем богам, до конфликта не доходило, дипломат сидит в Сяськелево, а я нахожусь в море. Но когда мы с ним встретимся, а это случится очень скоро, мне придется объяснить ему, что майор ГБ и дворянин Конфедерации, вполне спокойно может обойтись без рекомендаций со стороны гражданского служащего, и сам прекрасно знает, как и что ему делать.

— Мечников, вы на связи? — услышал я в наушниках голос Фокина.

— Да, Герман, — произнес я в микрофон. — Что у вас случилось?

— Майор, проблема нарисовалась, так что слушайте мои рекомендации. Прекращайте торговлю, немедленно покидайте территорию Балтийского моря и уходите на свою базу.

Подробных разъяснений не последовало, и я сказал:

— Изложите причины такой рекомендации и только тогда я смогу определиться в своих дальнейших планах.

— Этой ночью из сухого дока Сестрорецкого судоремонтного завода был угнан восстановленный корвет бывшего Балтийского флота Российской Федерации «Стерегущий» и сгорели причалы, возле которых стояли пароходы и шхуны из эскадры СРР. Москвичи на ушах стоят, рвут и мечут, виновными объявляют гатчинцев, и дело чуть ли не к войне идет. Поэтому, вам нельзя здесь появляться. Люди диктатора Степанова могут решить, что ваша эскадра причастна к похищению корабля, а в конфликт с ними нам влезать никак нельзя, у меня на этот счет очень подробные инструкции.

От таких известий я даже немного растерялся. Как это угнали корвет? Ладно, мой фрегат, он был захвачен в бою, и уведен от причалов, а тут из сухого дока боевой корабль стырили. Хотя, если вспомнить известные мне основные ТТХ «Стерегущего» и представить себе его крайнюю стоянку, то в принципе, украсть этот корвет не так уж и сложно. Особенно, если к такому мероприятию хорошо подготовиться.

Итак, корвет «Стерегущий», проект 20380, на текущий момент. Что я о нем знаю? Введен в строй в 2008‑м году, то есть, относительно новый корабль. Затем, до шестидесятого года находился где‑то в Выборге. После, его перетянули в Сестрорецк и долгое время ремонтировали. Длина корпуса около ста метров. Водоизмещение чуть больше двух тысяч тонн. Силовая установка четыре дизеля, марку не помню. Мощность больше двадцати трех тысяч лошадиных сил. Максимальная скорость 25–27 узлов. Дальность хода около четырех тысяч миль. Экипаж сто человек. Имеется какая‑то РЛС и БИУС «Сигма». Из вооружения стомиллиметровая артиллерийская установка А‑190 и две однотипные с теми, что у нас на фрегате, АУ‑630М. Торпед, вертолета, мин и зенитно‑ракетного вооружения, конечно же, нет. По сравнению с «Ветрогоном», корвет слабоват, но в целом, корабль отличнейший, особенно по нынешним временам.

— Мечников, почему молчите? — услышал я голос Фокина.

— Со связью что‑то, — отозвался я. — Давайте конкретику. В каком состоянии угнанный корвет? Кто его у москвичей украл и имеется ли на борту боезапас? В общем, дайте мне самые подробные сведения, какими вы владеете.

— Зачем? У вас имеется моя рекомендация изменить курс и вернуться в свое владение. Этого должно быть достаточно.

— Слушай, дипломат, ты не просто с офицером общаешься, а с майором ГБ. Вы чего там, в Гатчине, в отрыве от дома, совсем берега потеряли? Я задаю тебе вопросы, а ты отвечаешь. Иначе, дождешься, завтра я буду в Систа‑Палкино, меняя лошадей, быстро доберусь до Сяськелево, найду тебя и так измудохаю, что ты навек инвалидом останешься. И что самое важное, никто за тебя не заступится. Ты меня понял!?

Короткое молчание и недовольное согласие дипломата:

— Да. Однако предупреждаю, о вашем нежелании прислушиваться к мнению полномочного представителя Конфедерации в ГВО я буду вынужден доложить в столицу.

— Ясно. Теперь переходи к подробностям.

— Кто украл фрегат точно неизвестно, а вся имеющаяся у меня информация пришла через разведку главы гатчинцев Маркова. Сегодня в ночь на судоремонтном заводе случился пожар. Его, само собой, кинулись тушить. А следом причалы с пароходами и парусниками полыхнули. Весь народ, вояки, рабочие и жители, туда помчался, и к утру все потушили, а когда осмотрелись и стали ущерб подсчитывать, то в сухом доке не обнаружили корвет, который вскоре должен был выйти в море на ходовые испытания. Москвичи и полицаи стали разбираться, что к чему, и недосчитались тридцати семи корабельщиков с завода и их семей. В общей сложности, пропало полторы сотни человек. Видимо, их похитили угонщики, которые устроили пожар, под шумок наполнили сухой док водой, и спустили корвет на воду.

«Ага, как же, — подумал я, при этих словах дипломата, — не стали бы пираты, которые корабль воруют, семьи мастеров красть. Самих корабельщиков, это да, вполне могли застать на рабочем месте и вместе с корветом увести, а вот родственников их, по всей рабочей слободке выискивать, это слишком обременительно. Скорее всего, мастера корабль и увели, или же вступили в сговор с некими лихими парнями из тех, кого московские каратели генерала Шарипова в окрестных лесах не добили».

— Что насчет боезапаса на корвете?

— Я не знаю, слышал только, что тестовые снаряды загружались.

— Все с вами ясно, ни хрена вам толком неизвестно, господин Фокин. Вы где сейчас находитесь, в военном лагере «Сяськелево»?

— Да.

— Рядом кто‑нибудь из местных офицеров разведки имеется?

— Вы хотите с ними пообщаться?

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Это противоречит всем инструкциям!

— Фокин, сейчас вершится дело государственной важности, а ты чинишь препятствие госбезопасности. Живо, ближайшего офицера зови, а не то я сам на их частоты выйду. Мне это сделать недолго, но ведь не хочется тебя подставлять. Действуй, родной, и тебе зачтется. Вперед!

— Ладно.

Мое ожидание продлилось три минуты сорок семь секунд, это точно, я время засекал. И по прошествии этого срока, я услышал знакомый мне голос, офицера гатчинской разведки Мартина Виролайнена, вместе с которым в прошлом году от Балтики до Москвы добирался:

— Мечник, здорово бродяга! Когда у нас будешь? Ждем тебя в гости.

— Здравствуй Мартин. Насчет гостей, пока погодить надо. Что в Сестрорецке происходит?

— Ты корветом интересуешься? — разведчик сразу ухватил суть вопроса.

— Ну да.

— Его рабочие завода угнали.

— Так я и думал. С чего корабелы взбунтовались?

— Вроде бы угнетали их, а несколько человек даже расстреляли.

— Ваши уши там не торчат?

— Нет. У нас с москвичами сейчас мир и взаимопонимание. По мелочи грыземся, конечно, но всерьез соседям не пакостим.

— А куда корабельщики могли направиться?

— Не знаю, Балтийское море большое и шхер в нем много.

«Что‑то темнит Виролайнен, хотя, правильно делает, я ему не сват, не брат, а представитель иностранного государства, которое Гатчинскому Военному Округу, пока всего лишь только торговый партнер».

Примерно такие мысли пронеслись в моей голове. И объяснив Виролайнену, что пока в Гатчине не появлюсь, мол, опасаюсь конфликта с москвичами, я быстро закруглил общение, и из радиорубки вернулся на ходовой мостик.

— Свистать всех наверх!

В азарте выкрикнул я, появляясь на боевом посту.

— Ты чего, Мечник!? С головой порядок!?

Скоков резко вскочил с командирского кресла. А я, быстро дав командиру «Ветрогона» расклад на все, что произошло в Сестрорецке, спросил его:

— Как профессионал морского дела, что скажешь?

— Далеко корвет не ушел. Ты знаешь, и я знаю, что топлива на нем, наверняка, немного, слишком тяжело его из Москвы тянуть. Значит, корабль надо искать в пределах ста миль от Сестрорецка. Пароходы и шхуны москвичей из‑за пожара пока на приколе стоят, но те же гатчинцы, «Стерегущий», по любому искать станут. Однако у нас имеется два преимущества, скорость и радар. Так что шансы найти корвет, мы имеем хорошие, пятьдесят на пятьдесят. — Скоков хлопнул ладонью по переборке и завершил: — Мое мнение такое, надо искать корабль, и плевать на всех. Кто первый встал, того и тапки. Найдем «Стерегущий», на месте решим, что с ним и его командой делать, а нет, значит, немного топлива потратим и проведем учения по поиску и перехвату вражеского судна с механическим двигателем. Ты глава отряда, окончательное решение за тобой, а я все сказал.

— Сергеич, ты прекрасно понимаешь, в каком направлении я думаю. Надо рискнуть, потратить время и поискать «Стерегущий». Корветы, да еще после ремонта и в хорошем состоянии, на дороге не валяются, так что доставай карты Финского и Рижского заливов, и начнем прикидывать, где этот корвет может прятаться.

Глава 12. Балтийское море. Остров Гогланд. 08.08.2066

«Кто ищет, тот всегда найдет» — гласит древняя истина, которая к нашей эскадре имеет самое непосредственное отношение. Мы вели поиск беглого корвета «Стерегущий», и нашли его. При этом сил затрачено было совсем немного и нам не пришлось, словно гончим псам, рыскать по всему Финскому заливу и обыскивать каждую крохотную бухточку, в которой мог спрятаться этот, относительно, небольшой корабль.

Когда наши суда находились в двадцати трех милях к югу от острова Гогланд, на радаре «Ветрогона» появилась отчетливая отметка, смещающаяся в бухту Лимонникова, которая находилась с западной стороны острова и имела глубины до пятнадцати метров, то есть, для стоянки корвета была вполне пригодна. Мы с командиром фрегата, одновременно переглянулись, кажется, наша цель обнаружена. И Скоков, оставив тихоходную «Аделаиду» позади, уверенно направил свой фрегат к Гогланду.

В четырех с половиной милях от бухты, отметка на радаре слилась с очертаниями берега, значит, судно причалило. От гатчинцев мы знали, что остров необитаем, а все что на нем имелось интересного и ценного, например, оборудование радиолокационной станции и некоторые приборы с пункта электронной разведки Краснознаменного Балтийского Флота, было давным‑давно расхищено сестрорецкими коммунарами и ими. В общем, искать там нечего, место, в плане обогащения, совершенно бесперспективное, да и хороших причалов не имелось. И почему экипаж беглого «Стерегущего» выбрал для стоянки именно это место, а не какое‑то иное, было не совсем ясно. Но тогда меня и Скокова это не волновало, нас гнал запах добычи, а все вопросы всплыли позже.

«Ветрогон» вошел в бухту Лимонникова на восемнадцати узлах. Наши орудийные расчеты были готовы открыть немедленный огонь и подавить любое сопротивление. А абордажные команды Серого, приготовились к быстрому захвату корвета. Однако когда мы обнаружили «Стерегущий», этот боевой корабль выглядел весьма жалко и неприглядно. Правым бортом, окрашенный в шаровый цвет, корвет навалился на древний полуразрушенный причал. На нем не было ни одного движения, а артиллерийские установки находились под чехлами. И только шевелящиеся заросли на берегу и фигурки людей на руинах какого‑то поселка, убегающие вглубь острова, говорили о том, что здесь не случилось истории в духе «Летучего Голландца», когда судно есть, а экипаж на нем по неизвестной причине отсутствует. В данном случае, причин для бегства сестрорецких корабелов и их семей было немало, и гадать, почему они бросили корабль и скрываются в дебрях, было попросту некогда. Требовалось, как можно скорее, захватить корвет, а только потом разбираться в происходящих событиях.

Вплотную к берегу подойти не получилось, причальная стенка, на которой завис «Стерегущий», была единственной более или менее уцелевшей. В связи с этим, пришлось срочно спускать на воду мотоботы, и действовать только абордажной командой. Мы проделали все быстро и четко, опыт за плечами воинов имелся солидный, так что уже через пятнадцать минут, после того, как «Ветрогон» замер на месте, десантники высадились на причал. Одна группа заняла оборону и отсекла пирс от развалин поселка, а вторая, во главе со мной и Лихим, который чуял, что не все люди сбежали на берег, поднялась на борт корвета.

Не расслабляясь, под прикрытием автоматчиков, которые держали на прицеле каждый проем в корпусе корабля, по внешним скоб‑трапам, я поднялся на сигнальную площадку и уже через нее проник на не очень большой и просторный ходовой мостик «Стерегущего». За мной последовали телохранители и пара воинов. Я огляделся и у стойки репитера гирокомпаса, расположенной справа от кресла командира корабля, заметил среднего роста мужичка лет тридцати пяти в темно‑синей матросской робе и смятой серой кепке на голове.

— Дядя, ты кто? — направив на него автомат, спросил я мужика в кепке.

— А вы? — хриплым и немного простуженным голосом, вопросом на вопрос, отозвался он.

Глядя на человека передо мной и оценив его бодрое и небоязливое поведение перед стволом «абакана», у меня появилась твердая уверенность в том, что все складывается отлично и, невольно улыбнувшись, я произнес:

— Я первый спросил.

Мужик тоже улыбнулся, выставил перед собой покрытые грубыми мозолями широкие ладони, и ответил:

— А я инженер из Москвы, прислали в командировку рулевое устройство корвета на ходовых испытаниях отрегулировать, а тут ночной пожар, и бунт корабельщиков из Сестрорецка. Когда мятежники вышли в море, я в румпельном отделении прятался, но меня обнаружили. Убивать, слава богу, не стали, но и за своего не держали.

— Тебя как зовут?

— Станислав Петрович.

Опустив автомат, я присел на место командира корабля, и отдал команду начинать зачистку и осмотр корвета, а сам, вновь сосредоточил внимание на пленнике, и стал более подробно расспрашивать его о том, что происходило в Сестрорецке. Московский технарь, Станислав Петрович, по фамилии Реутов, человеком в общении оказался легким. Рассказал все что знал, и не просто, скупо изложил факты, мол, шел, упал, очнулся, гипс, а еще и свои выводы сделал. В общем, сообразительный мужик мне попался, так что все кусочки мозаики, под общим названием «Угон корвета», быстро сложились вместе, и я смог сделать для себя некоторые выводы.

Итак, насколько я знал, в прошлом году, в Сестрорецкой Рабочей Республике произошел переворот, который повлек за собой оккупацию и аннексию этого анклава войсками Всероссийского диктата, столицей которого был город‑герой Москва. На начальном этапе, новая власть повела себя чрезвычайно жестоко, и давила малейшие намеки на сопротивление. А когда жители Сестрорецка и окрестных населенных пунктов взвыли и начали готовиться к всеобщему восстанию, появился посланец московского диктатора, некий Киреев, который выслал карателей за пределы бывшей СРР и вместо них привел солдат из обычных воинских частей.

Новый район Московского государства начал приходить в себя. Но дело в том, что пролитая кровь просто так не забывалась. От рук бойцов из карательного батальона генерала Шарипова, погибли многие близкие родственники рабочих судоремонтного завода, на котором восстанавливался корвет «Стерегущий». Корабельщики затаили на новую власть зло, и сами себя постоянно подогревали разговорами, что вот, мол, кончилась наша воля, и когда завершим ремонт корабля, вышлют нас в Москву и станем мы рабами, а наших женщин и детей чуркам поганым раздадут.

До поры до времени, слова были только словами. Но однажды, несколько рабочих, посидели, подумали и, наверное, под выпивку, решили, что им по плечу угнать корвет, и на нем доплыть до незаселенных земель, где они будут свободны и счастливы. Сподвижников, которые увлеклись этой идеей, заговорщики нашли среди других трудяг завода, благо, почти все они были друг другу зятьями, сватьями и кумовьями. И как только представился удобный момент, на заводе случился пожар и, пользуясь всеобщей неразберихой, рабочие сбежали.

Что было дальше, совершенно ясно. Корабелы люди мастеровитые и технически грамотные, спору нет, и устройство корабля, который они чинили несколько лет подряд, знали на «отлично». Однако они не были моряками, и сложилась дурацкая ситуация, как у того человека, который досконально знает автомашину, но никогда на ней не ездил. Вот так и здесь получилось, наполнили водой сухой док и благополучно вышли в залив. Все просто замечательно. Но куда дальше рулить, если читать морские карты толком никто не умел, а топлива в танках корабля всего‑то ничего, только на неполный цикл ходовых испытаний?

В итоге, беглецы решили направиться в Калининград. Другой вариант, Гатчина, отпал по причине того, что она слишком близко от Сестрорецка. Рабочие снова увидели перед собой какой‑то путь, воспрянули духом и, с массой мелких приключений, больше двух суток на среднем и малом ходу выходили из Финского залива. До тех пор, пока топливо не иссякло. На последних каплях драгоценного горючего, корвет повернул к ближайшему берегу, к острову Гогланд, и тут на радаре «Стерегущего», кстати сказать, «Фуркэ‑2», появился «Ветрогон». Естественно, кто‑то из нетвердых духом беглецов, крикнул про погоню. Сразу же поднялась паника, о нормальной швартовке никто уже не думал, и как только корвет, правым бортом навалился на разбитый причал, все его пассажиры, толпой ломанулись на землю, и теперь скрываются в густых лесах и зарослях острова. Такие вот дела.

На расспросы Реутова я потратил полчаса. За это время корабль был осмотрен сверху донизу, ловушек или растяжек с гранатами, разумеется, обнаружено не было, а экспертная комиссия из командира и офицеров «Ветрогона» признала корвет годным, для того чтобы снова выйти в море. Однако, как всегда это бывает, имеется ряд вопросов, которые необходимо решить прямо здесь и сейчас. И приказав вывести нашего пленника на причал, я закурил, и задумался.

Вопрос первый, политический. Официально, корабль принадлежит Всероссийскому диктату, и правитель этого государства, Степанов, его потерю просто так не оставит. Беспокоит ли меня возможный гнев столь важного человека? Пожалуй, что да, но не очень сильно. С Москвой наша Конфедерация в дипломатические сношения официально еще не вступила, хотя мы про них знаем, и они про нас тоже, так что достать москвичам наш отряд пока нереально. В будущем, они могут попытаться как‑то меня наказать, но вряд ли из этого что‑то выйдет.

На минуту, я представил себе, как это могло бы быть. Один диктатор, в данном случае, московский, связывается с другим, с кубанским, и говорит примерно следующие слова. Дружище, у меня корвет украли, и к этому причастен твой офицер Саша Мечников. Верни корабль и накажи этого наглого майора.

Что ему ответит Симаков или его наследник Илья? Немного зная диктатора и будущего императора, ответ этих людей могу спрогнозировать. Мил человек, никакого корвета у нас нет. А если бы он и имелся, то с чего ты решил, что имеешь на него права? Он долгие годы принадлежал Сестрорецкой Рабочей Республике, которую ты незаконно аннексировал, так что твоя власть в Балтийском регионе не легитимна, и мало чем подтверждена. Да, и вообще, изначально, «Стерегущий» строился как боевой корабль Российской Федерации, а все анклавы на территории России, ее наследники. Значит, воины ККФ, на корвет имеют такие же права, как и твои. В связи с этим, не обессудь, корабль у тебя увели, и можешь про него забыть. Прощай друг, соси лапу!

Конечно, подобные беседы, таким образом, не проходят. Но в том, что по смыслу, ответ Симаковых будет именно таким, и меня не сдадут, я уверен. Опять же, после пожара на причалах возле судоремонтного завода, серьезного флота у московских властей теперь нет, и появится он не скоро. И про то, что корвет у меня, если грамотно себя повести и не оставить за собой следов, еще долгое время никто не узнает. Тихой сапой, мы перетянем его в Передовой, при нужде, в «Гибралтаре» изменим силуэт надстройки, и если глубоко не копать, то концов потом не найти.

Второй вопрос, тесно связан с первым. Что делать с незадачливыми угонщиками, то есть с бывшими рабочими Сестрорецкого судоремонтного завода? Бросить их на острове, значит дать понять всем заинтересованным в судьбе корвета сторонам, что мы здесь были, и именно отряд Мечникова прибрал себе «Стерегущий». Как я уже сказал ранее, допускать этого нельзя. И пока рядом с Гогландом нет гатчинских морских буксиров, которые появились у них сразу после наших поставок в этот анклав нефтепродуктов, или уцелевших московских плавсредств, например, рыболовецких шхун, эту проблему необходимо решить.

Как это сделать? Вариантов моих действий очень немного. Один, простой и надежный, но, на мой взгляд, глупый. Можно высадить на берег своих головорезов, пустить вперед Лихого, за световой день прочесать небольшой остров, который по размерам всего чуть более двадцати квадратных километров, и прикончить всех обнаруженных людей. Затем, прикопать трупы в каком‑нибудь глубоком овраге, и навсегда про них забыть. Для меня это неприемлемо, поскольку в лесах Гогланда сейчас сидят не какие‑то там сектанты‑сатанисты и не дикари с повернутой психикой, а нормальные русские люди, которые перепуганы и трясутся за жизнь своих семей.

Поэтому, будет использован другой вариант. Я пошлю в лес Реутова, и пусть он объяснит беглецам, что с Гогланда сбежать невозможно, продовольствия здесь нет, а помощи от кого‑либо со стороны, можно ждать очень и очень долго. Если все выйдет, по‑моему, то состоятся переговоры между мной и теми, кто у судоремонтников за старших, и я постараюсь убедить их переселиться в Испанию. Думаю, они согласятся, и обоим сторонам будет хорошо. Корабелы обретут относительную свободу, и удаленность от ненавистной им власти, которая убивала их родню. А я получу мастеров, которые смогут начать восстановление разрушенного Людьми Океана судостроительного завода в Ла‑Ферроле.

Кажется, с двумя основными проблемами я определился, и можно приступать к осуществлению своих планов? Нет. Имеется третий весьма важный вопрос. Топливный. Раз уж мы забираем корвет, то, конечно же, должны его заправить, а на наших судах, «Ветрогоне» и «Аделаиде», запас топлива не велик. После всех наших перемещений по Балтийскому морю, горючего в обрез хватит только на обратную дорогу домой. Произвести бункеровку негде, так что надо думать, как не только трофей к дому доставить, но и самим добраться. Сходу этот вопрос я решить не смог. Требовалась консультация специалиста, и я вызвал к себе в помощь Скокова.

Кавторанг появился быстро, любовно осмотрел боевой пост, подержал в руках аккуратный штурвальчик руля, постоял у обесточенного радара и, прислонившись спиной к переборке, повернулся ко мне. Видя, что он готов к разговору, я спросил:

— Сергеич, если фрегат поделится топливом с корветом, куда мы дойти сможем?

Скоков прищурил левый глаз, что‑то быстро подсчитал и ответил:

— До Ла‑Манша дотянем, а там все, стоп машины.

— Нормально, — подытожил я, и сказал: — Поступим вот как. Подбери для «Стерегущего» команду, назначь командира и переведи на него две группы абордажиров. После этого снимай корвет с причала и выводи на середину бухты. Проведи бункеровку, проверь и проверни все корабельные механизмы и, без промедления, отправляй его к острову Готланд. Люди там сейчас не живут, а гавани тихие и спокойные. Пусть «Стерегущий» нас там ожидает.

— Все сделаю, до вечера управлюсь. Но мы разве не идем вместе с корветом?

— Нет, придется в Систа‑Палкино зайти. Мы изначально шли за людьми, а набрали только половину.

— А как же москвичи?

— Плевать. Они, наверняка, уже знают, кто в действительности угнал у них корабль, а наше присутствие в Гатчине, отведет от нас все подозрения. По любому, у москвичей в ГВО агентура имеется, которая доложит своему начальству, что Мечник на берегу, с ним лайнер и фрегат, а корвета нет.

— Твоя логика ясна. Но как домой возвращаться будем, если с горючим напряг?

Закурив еще одну папиросу, я потянул время, обдумал вопрос Скокова и высказал свою точку зрения:

— Не доходя до Ла‑Манша, разделимся. «Аделаида» пойдет к Испании, а «Ветрогон» и «Стерегущий», затаятся в удобной гавани и будут ждать прихода танкера из «Гибралтара». От Ла‑Манша связь с домом уже устойчивая, и через ретранслятор в Передовом мы сможем пообщаться с Семеновым. Надеюсь, он нас не кинет.

— Не должен, комендант «Гибралтара» человек чести. Вот только схема с разделением судов, мне не очень нравится.

— Сам понимаю, что она далека от идеала, но по‑другому никак не получается. «Аделаиду» задерживать нельзя, на ней люди и груз, а боевые корабли и экипажи, к ожиданиям привыкли.

— А если топливо на всех поровну поделить?

— Еще хуже расклад. Все суда дойдут до Бискайского залива и встанут. И придется танкера ждать не двум кораблям, а трем.

— Да, иначе домой никак не добраться. — Командир фрегата отлепился от переборки и сказал: — Пойду я, пора снимать «Стерегущий» с причала.

— Давай. Если что, я на берегу, с угонщиками общаюсь.

— Хочешь их с нами забрать?

— Есть такая мыслишка в голове. Пока в Гатчине будем, запрем их на «Аделаиде», а когда опять в море выйдем, тогда и выпустим.

— Ты их сначала из леса вымани.

Скоков ухмыльнулся. Я усмехнулся в ответ и сказал:

— Выманю. Главное, слова правильные подобрать, чтобы люди добровольно из чащобы вылезли, а у меня они найдутся.

Мы с кавторангом спустились на причал. Он занялся корветом, а я подозвал к себе Реутова и Серого, который находился неподалеку. Два человека встали рядом со мной, и сначала я обратился к москвичу:

— Станислав Петрович, ты жить хочешь?

— Само собой, — посмотрев на меня исподлобья, пробурчал инженер.

— А то, что домой ты теперь попадешь не скоро, понимаешь?

— Да.

— Тогда обращайся ко мне по‑свойски — командир.

Реутов помедлил, и почти прошептал:

— Понял, командир.

— Теперь ты с нами, и вот тебе первое задание. Сейчас идешь в лес за поселком, находишь людей, кто с корвета сбежал, и дословно, без отсебятины, передаешь им мои слова. Готов запоминать?

— Угу, — инженер сильно мотнул головой, с которой чуть не упала его кепка.

— Скажешь, что майор Кубанской Конфедерации, граф Мечников, приглашает всех беглецов от тирана Степанова и его кровавых приспешников, переселиться на его земли в Испании. Работа, хороший заработок, безопасность и уважение прав личности гарантируется. Даю в том свое слово и обещаю, что каждый хороший работник будет иметь возможность получить гражданство ККФ. На принятие решения и выход из леса им дается три часа. При желании с их стороны, могу обсудить все вопросы один на один с теми людьми, кто у них вожаками числится. Запомнил?

— Да, — Реутов, было, повернулся к лесу, но вновь посмотрел на меня, и спросил: — А если они не согласятся выйти?

— В таком случае, в лес войдут мои воины, и они станут не свободными людьми, на службе графа Мечникова, а бесправными рабами. У них имеется шанс начать жизнь заново, с чистого листа, так пусть не упустят эту возможность.

Пленный инженер побрел через развалины поселка в лес, и стоящий рядом Серый, кивнув ему вслед, задал вопрос:

— А мне что делать?

— Возьми всех свободных воинов, кого Скоков к делу не приставил, и демонстративно, с пулеметами и автоматами наперевес, выдвигайся на окраину деревни. Угрожающих телодвижений не делайте, а просто расположитесь на привал. Покажите, что вы не новобранцы какие‑то и не бандиты, а регулярная воинская часть.

— Так может быть, нам тогда погоны нацепить?

— А они у нас имеются? — искренне удивился я.

— Ну да, бойцы увидели, что тебе черные погоны таскать не в падлу, и всем личным составом отряда, перед погрузкой на лайнер, в Новороссийске себе полные комплекты нашивок, шевронов и все воинские знаки отличия прикупили.

— Раз так, то цепляйте погоны. Лишними они не будут.

— Есть!

Четко козырнув, бывший гвардеец Четвертой бригады, убежал собирать бойцов. И дело завертелось. Спустя полтора часа, корвет был снят с причала и оказался на чистой воде. Его борта и надстройку дополнительно осмотрели, и непоправимых повреждений обнаружено не было. Все шпангоуты и набор корпуса целы, а вмятины и глубокие царапины в металле, можно отрихтовать в «Гибралтаре».

Вскоре, началась перекачка части топлива с «Ветрогона» на «Стерегущий». И в то же время, из леса появились первые беглецы из Сестрорецка. Сначала, это были три мужика, именно те люди, кто и затеял мятеж на СРЗ и всю операцию по угону корвета. Люди они были простые, несколько косноязычные, но понятливые. Я объяснил им кто таков и чего ожидаю от них. Они почесали затылки, посмотрели на воинов Серого и на лес, позади себя, осознали, что на острове находятся в ловушке, и приняли мои условия.

Ближе к вечеру, все наши дела в бухте Лимонникова были успешно завершены. Корвет «Стерегущий», вторая боевая морская единица флота графа Александра Мечникова, с новым экипажем, двинулся на юго‑запад, к острову Готланд, где будет ждать фрегат и лайнер. А «Ветрогон» и «Аделаида», обогнули Гогланд, и направились на восток, к основному порту Гатчинского Военного Округа Систа‑Палкино. Еще один день нашего похода в Балтийское море подходил к концу, и нам все еще фартило.

Глава 13. Северное море. Полуостров Валхерен. 28.08.2066

Высокие словно горы, темно‑грязные волны Северного моря, налетали одна на другую, и сталкивались в неистовой вечной борьбе. Мощный шквалистый ветер, рвал и сметал все, до чего только дотягивался, подхватывал с морских гребней огромные клочья бурой пены и бросал ее на серую надстройку фрегата. И порой казалось, что хаос грозной стихии будет бушевать вечно, а два наших судна, фрегат «Ветрогон» и корвет «Стерегущий», будут оторваны от берега. И беспомощные стальные корпуса кораблей унесет в бескрайние водные просторы, и они останутся в них навсегда.

Впрочем, это только кажется. Мы люди в морском деле уже опытные, не первый шторм пережидаем, и знаем, что летние бури редко длятся дольше суток. Чаще всего, они продолжаются шесть‑семь часов, так что вскоре, наверняка, море должно успокоиться. Снова выглянет ласковое августовское солнышко, и мы продолжим свое спокойное стояние в порту, разрушенного временем, безлюдного города Флиссенген, расположенного на южной оконечности полуострова Валхерен, невдалеке от входа в пролив Ла‑Манш.

Заложив руки за спину, я стоял у иллюминатора адмиральской каюты, посматривал на буйство стихии, вспоминал минувший второй поход на Балтику и размышлял о нашем теперешнем положении.

Шестнадцать суток назад, на острове Гогланд, нами был обнаружен и прихватизирован корвет «Стерегущий». После этого он направился подальше от бывших российских берегов, а лайнер и фрегат двинулись в гости к гатчинцам. Суда шли экономным ходом и ранним утром следующего дня оба наших судна пришвартовались в порту Систа‑Палкино.

«Ветрогон» в этих местах уже знали, у экипажа на берегу имелись знакомые, а у меня были хорошие отношения с самым главным начальником в ГВО Марковым, который больше известен под уважительным прозвищем Старик. Естественно, мы ожидали, что нас встретят с распростертыми объятьями, и окажут всемерное содействие в деле вербовки питерских повольников и беженцев из Сестрорецка на переселение в форт Передовой. Однако мы обломались, и причиной тому была неожиданная болезнь Старика, который свалился в жестокой лихорадке. Для местных жителей и властей это событие было основным, так как Марков символ их образа жизни, вождь и величайший человек в мире, примерно то же самое, что товарищ Сталин для большинства жителей СССР в 1953‑м году. А ну как, умрет такой человечище? Думали обычные граждане ГВО. Что будет с Гатчинским Военным Округом без Старика? Размышляли поселковые старосты и военные. Кто займет его место? Ломали себе головы офицеры и основные управленцы анклава.

В общем, всем было не до нас, и наша миссия никого не волновала. Желаете людей навербовать? Пожалуйста, у нас свободная страна. А вот с торговлей пока никак, не имеем соответствующих распоряжений свыше.

Ну, нет, так нет. Пришлось нам самим крутиться и бегать. Мои лейтенанты разъехались по поселениям ГВО, а я, проездом через Сяськелево, двинулся к Питеру и посетил лагеря поисковиков. Все прошло неплохо, вербовка велась по привычным и отработанным еще в Невинномысске схемам, так что рассказывать особо нечего. Приехали, толкнули пару речей, про счастливое житье‑бытье на новом месте, засели в ближайшем питейном заведении и ведем отбор кандидатов. Сутки в одном месте, сутки в другом, просуетились и добились, чего хотели.

Поставленная перед нами задача была выполнена, и через шесть дней, провожаемые дипломатом ККФ в Гатчине Германом Фокиным, который оказался нормальным мужиком, но чрезмерно зацикленным на инструкциях, «Аделаида» и «Ветрогон» снова вышли в море. В питерских лагерях‑поселениях и приморских городках ГВО, мы набрали больше четырехсот человек, в основном, рабочих, плюс, некоторое количество вольных стрелков, и теперь могли спокойно начать возвращение домой.

В целом, походом я был очень доволен. Мы удачно поторговали, набрали немалое количество людей, которые станут поселенцами на моих землях, наладили торговые связи с Калининградом и ярлом Ульфом из Кристианстада, и добыли хороший боевой корабль. Удачно сходили, и единственное, что несколько омрачало отбытие эскадры к испанским берегам, это болезнь Старика, которого я глубоко уважал, но, к сожалению, так и не увидел. Впрочем, по сведениям Фокина, он пошел на поправку и вскоре должен вернуться к делам своего анклава. Дай боги ему здоровья, хороший человек.

Итак, мы снова были в море. Дошли до острова Готланд. Здесь к нам присоединился «Стерегущий» и, подгадав удобное время, под покровом ночи, дабы не привлекать к себе внимания скандинавов, три наших судна прошли Зундский пролив и оказались в Северном море. Резкий поворот на Ла‑Манш. Движение вдоль европейских берегов. И позавчера мы расстались с «Аделаидой».

Лайнер пошел к Передовому, а «Ветрогон» и «Стерегущий», связавшись с домом и, обозначив свои координаты, пришвартовались к весьма хорошим и крепким причалам порта Флиссенген, расположенного на полуострове, а может быть уже и острове, если дамбу с материком размыло, Валхерен. Через радиостанцию форта было отправлено сообщение в «Гибралтар» о том, что нам требуется горючее, и Семенов обещал незамедлительно выслать к Валхерену танкер с топливом и один БДК для прикрытия. Все шло так, как и должно было идти, и теперь нам оставалось только ждать подхода транспортных судов и развлекаться обследованием ближайших окрестностей. Достопримечательностей рядом никаких, и уцелевших зданий в городе практически нет, наверное, и здесь когда‑то побывали загадочные Люди Океана. Взять в Флиссингене нечего, людей нет, и заняться нечем. Самое время для отдыха и безделья.

Отойдя от иллюминатора, я упал на широкую адмиральскую кровать. На миг пожалел о том, что не взял в поход Лиду, на столике рядом развернул к себе ноутбук, и включил воспроизведение DWD‑диска о пришествии чумы. Иногда я смотрю два‑три сюжета из этой видеонарезки, радуюсь тому, что мои предки пережили это ужасное время, и снова забываю про диск. Для меня это своего рода подзарядка, посмотрел, прочувствовал эпоху, задумался, и пошел дальше своими делами заниматься.

Крайний раз я включал просмотр «чумной темы» две недели назад и сразу посмотрел целых три сюжета.

Первый, был выступлением главы МЧС Российской Федерации для центральных каналов телевидения. Он рассказывал всей стране о том, как надо оказывать первую медицинскую помощь заболевшим чумой людям, и уверял, что бояться вируса совершенно нечего. В Государственном Научном Центре Вирусологии и Биотехнологии «Вектор», который находится в городке Кольцово Новосибирской области, уже разработали уникальную и спасительную сыворотку, которую миллионами доз производят на фармакологических фабриках. Скоро все будет, как и прежде, зашибись. Всем гражданам РФ вколят чудо‑лекарство, и начнется распрекрасная житуха, так что главное не паниковать и соблюдать спокойствие. Сам же главный спасатель России, как мне показалось, находился в это время где‑то глубоко под землей. Один раз на заднем фоне студии, просторного и ярко освещенного зала, промелькнул человек в оранжевом рабочем комбинезоне и каске, на которой висел шахтный фонарик, а на боку красовалась белая надпись: «Метрострой».

Второй сюжет был взят непосредственно из интернета, существовала когда‑то такая информационная паутина, которая позволяла людям общаться между собой. И некоторые видеоматериалы, скачанные из этой сети, сохранились до наших времен. То, что было показано, снимал медик, прикомандированный к одной из многих так называемых «ликвидационных команд». Усталый врач, тусклым и еле слышным голосом комментировал свою съемку в переполненных трупами и зараженными людьми больницах, где не было врачей, и время от времени отдавал команды своим подчиненным, что им делать. Вооруженные бойцы «команд ликвидации», затянутые в глухие прорезиненные ОЗК, какую‑то одноразовую одежду из пленки и противогазы, хватали всех подряд, покрытых гнойниками и коростами заразы, уже умерших и пока еще живых людей, которых вытаскивали на улицу и словно дрова грузили в большегрузные бортовые автомашины. Затем, вся эта биомасса, назвать как‑то иначе обрубки из гнилой человеческой плоти, назвать было трудно, вывозилась за город, насколько я понял, дело происходило где‑то под Москвой, вываливалась в глубокий промышленный карьер и заравнивалась бульдозерами.

В конце сюжета, возле еще одной больницы, врач на минуту отделился от вооруженных и настороженных «ликвидаторов», отошел в сквер рядом, и здесь на него напала толпа молодых длинноволосых подростков в цветастой одежде, которые кричали, что он фашист. Молодежь была пьяна, а может быть, находилась под кайфом. С врача содрали маску противогаза и какая‑то ярко накрашенная девчонка лет пятнадцати с большими гнойными пустулами на лице, длинными крашенными ногтями содрала эту заразу с себя и размазала ее по лицу оператора, остолбеневшего от такого происшествия. Толпа визжащих как стадо бандерлогов подростков, унеслась вдаль по широкому опустевшему проспекту, а врач, недолго думая, вынул из кобуры на поясе пистолет, стандартный «макаров», и выстрелил себе в висок. Камера упала. Почти сразу же ее подобрала рука, затянутая в зеленую перчатку, и съемка прервалась.

И последнее, что я посмотрел в прошлый раз и на чем остановился, был экстренный выпуск новостей. Очень короткий, но емкий. Был показан окруженный танками и бронетехникой аэропорт «Домодедово» на который приземлился белоснежный и красивый самолет президента РФ. К нему незамедлительно подъехал кортеж из черных автомобилей, на большой скорости вылетевших прямо на взлетно‑посадочную полосу. Появилась вооруженная и нервная охрана в бронежилетах и с автоматами в руках. Из одного членовоза вышел глава государства и начал подниматься на борт самолета. Рядом с журналистами, которые снимали все происходящее с края поля, появился изрядно подвыпивший капитан полиции, лет около сорока в засаленном кителе, который погрозил вслед начинающему разбег «борту номер один» кулаком и прокричал несколько злых матерных слов.

Потом произошло то, чего я не ожидал. На взлетку выехал танк Т‑90, который на большой скорости врезался в переднюю стойку шасси самолета. Картинка после этого была красивая, горящие обломки на поле и клубы черной гари, поднимающиеся к чистому синему небу. Тут же зазвучал закадровый голос диктора, извещающий страну о том, что больше новостей не будет, так как в телестудии осталось только три человека и все они больны. Гибель президента страны, который пытался улететь в неизвестном направлении, кажется, на один из безлюдных островов Тихого океана или на Шпицберген, все телезрители, кто еще жив, видели. А где находится премьер‑министр или хоть какая‑то властная структура государства, лично он, диктор‑дублер Российского телевидения Костя Кулешов не знает, и знать не желает.

Такая вот видеоподборка, благодаря которой потомки выживших в чумном апокалипсисе, могут посмотреть на катаклизм, подкосивший великую цивилизацию прошлого без всяких прикрас и сделать для себя некоторые выводы. Лично я, их сделал. Люди того периода жили в плену многочисленных иллюзий и придуманных страхов, и считали, что их мир незыблем. Они пугали себя фильмами про апокалипсис, и почти никто всерьез не задумывался о том, что это может стать реальностью. Обыватели кушали попкорн, балдели от комедий с закадровым смехом, думали о кредитах, бухали, кололись наркотой, нюхали кокаин, и мечтали о какой‑то там гламурной жизни. А когда пришел час реального испытания, не жалея, бросить все нажитое и поступить правильно, то есть уйти из города в леса или горные теснины, смогли очень немногие. Люди, в подавляющем своем большинстве, утратили волю к жизни, иллюзии стали воспринимать как реальность, всей душой впитали в себя искусственные модели поведения, а тряпки и барахло стали ценить больше жизни, и за это поплатились.

Власть не смогла сдержать болезнь, медицина была бессильна, правоохранительные органы превратились для заразившихся людей в злейших врагов, и все наносное ушло. Стали не важны бумажные деньги несуществующих государств, банковские облигации и акции огромных корпораций. Ни к чему людям оказались золото, серебро, платина и бриллианты. И символы престижа, телефоны со стразами, платья и костюмы от модных кутюрье и кредитные карточки с большими суммами денег, не помогли своим владельцам выжить в новом для них мире. Произошел откат в прошлое, и вновь наверх поднимались не те, у кого папа с мамой имеют большие связи, а настоящие лидеры нового времени.

Конечно, я многое утрирую и упрощаю, и стараюсь не делать акцента на ордах неоварваров с больной психикой, сатанистах и прочей мрази. Считаю, что подобные общества это последствия апокалипсиса, которые будут нам аукаться еще очень долго, даже не десятилетия, а века. Это все тоже, рано или поздно, отойдет в прошлое, и я считаю, что будущее за нами, за такими государствами как Кубанская Конфедерация, Всероссийский диктат, Калининградская республика или Гатчинский Военный Округ. Мы должны подняться над дикостью и вновь возродить цивилизацию, с поправками на новые жизненные реалии. Затем, пройдет много лет и, скорее всего, мы станем такими же, как и наши предки, из времен, так называемого Золотого Века, но это произойдет очень не скоро, и пока, враги внешние и внутренние, не дадут нам забыть в каком мире мы живем.

Впрочем, чего это меня на философию потянуло? Сплошная тоска. Собрался посмотреть продолжение видеонарезки из прошлого, значит, этим и займусь, пока время свободное имеется.

И только я хотел подвести курсор мышки к треугольнику «Play» на проигрывателе, как включилась лежащая на коврике рядом с кроватью укэвэшка и голосом командира фрегата произнесла:

— Мечник на связь!

— Слушаю, — взяв в руки радиостанцию, ответил я. — Что случилось? Очередные радиопереговоры англичан поймали?

— Нет. На шестнадцатом международном канале идет сигнал бедствия. Стандартное «мэйдэй», наверное, какой‑то прибор запись крутит.

— Далеко?

— Радисты говорят, что сигнал очень четкий, значит, это совсем рядом, в пределах десяти‑пятнадцати миль, а на радарах все чисто, не единой отметки. Приказания будут?

— Да. Соблюдайте радиомолчание, ловите пеленг этой станции и поднимайте артиллеристов, мало ли что.

— Понял.

Кум отключился. Желание смотреть сюжеты апокалиптического содержание пропало и, отключив ноутбук, я направился на обход корабля. За этим делом скоротал два часа. Побывал на мостике и послушал сигнал бедствия. Прошелся по кубрикам абордажиров. Заглянул в кают‑компанию, где плотненько перекусил, а там, часам к двум дня, погода настроилась, шторм утих, как на заказ, развиднелось и потеплело, а настойчивое механическое «мэйдэй» из эфира пропало, да так странно еще, на полуслове оборвалось.

Времени у нас в запасе много и, вооружившись, я взял две группы бойцов и отправился на берег. По словам командира БЧ‑4 Кума, пеленг на тех, кто просил о помощи, указывал точно на Зютеланд. Поселение, которое располагалось к северо‑западу от приютившего нас Флиссенгена. И чем черт не шутит, прогуляемся вдоль берега, глядишь, кого‑то и найдем, а нет, так и не надо, пробежимся по песочку и разомнемся, отдохнем на природе и обратно на «Ветрогон» вернемся.

Воины растянулись тройками вдоль пляжа и начали движение в сторону Зютеланда. Впереди бежал Лихой, самый лучший наш следопыт. Прогулка была в радость, засиделись уже на корабле и, меся ботинками песок, я смотрел на мусор, который был выброшен на сушу. Огромные стволы лиственных и хвойных деревьев, водоросли, масса старых полусгнивших досок, вездесущий полиэтилен и непотопляемые смятые пластиковые бутылки, которые, кто знает, может быть, носятся по волнам уже лет сорок и никак не потонут. Да и ладно, мусор есть мусор, порой нас привлекало нечто иное, кучки мертвых рыбешек, дельфин с разбитой головой и пара небольших тюленей. Поистине, природа может быть жестокой.

Мы шли вдоль берега и рассматривали все это нагромождение плавучего материала, который своей корявостью и дикими формами, не давал замылиться взгляду и, отвлекал от всех забот и проблем, и наш поиск напоминал променад, хотя бдительности воины не теряли. Все было спокойно. Но когда мы отмахали от Флиссенгена чуть больше четырех километров, бегущий по пляжу Лихой подал голос. Разумный пес что‑то обнаружил, и с двумя тройками воинов, под прикрытием остальных бойцов, занявших круговую оборону по берегу и пляжу, я направился к нему. Здесь все то же самое, что и вокруг, разбитые в щепки стволы деревьев, кусок древней рыболовецкой сетки и пластик. Лихой стоял на одном месте, над большой грудой бурых водорослей, и быстро раскидав это нагромождение из морской травы, мы обнаружили под ней мертвого человека.

На вид, утопленнику было лет сорок, брюнет с короткой прической, аккуратная бородка клинышком и тонкие усики. Одет этот человек был в рваный термогидрокостюм красного цвета. И умер он, скорее всего, от самого обычного переохлаждения. Его обыскали, и на теле была обнаружена запаянная в пластик стопка бумаг, все на английском языке, а значит, по возвращении на корабль, у штатного отрядного переводчика Тедди Аргайла будет работа.

Мертвеца закопали невдалеке от пляжа и двинулись дальше. Прошли еще с полкилометра, и обнаружили нанизанный на острый ствол дерева, стандартный спасательный плот типа ПСН‑10, а вокруг него еще трех человек, двух мужчин и одну женщину в спасательных пробковых жилетах. Документов или бумаг при этих людях не оказалась, и единственная вещь, которая привлекла внимание, это небольшой разбитый приборчик в плотике, тот самый, который выдавал в эфир сигнал «мэйдэй». Дальнейшие поиски никаких результатов не принесли, хотя мы дошли до самого Зютеланда.

Оставаться на берегу не стали. Вернулись на фрегат, и ближе к полуночи, я вызвал к себе Тедди Аргайла и передал ему бумаги. Без промедления, переводчик взялся за дело, и вскоре я узнал, кем же были найденные нами на берегу мертвецы.

Оказалось, что это разведка, посланная главнокомандующим Армии Рединга Квентином Дойлом в Европу для поиска союзников в борьбе против негров и индийцев. Бумаги первого мертвеца были документами, своего рода мандатами, на всю группу из шести человек, которые должны были перебраться на материк.

Путешествовали англичане на моторном катере, построенном в городке Чатем. Вышли в море, а тут шторм, и полный провал миссии. Как итог, порванный резиновый плот, четыре трупа на берегу и еще два неизвестно где. В том, что мертвы все, лично я, был уверен почти на сто процентов, если бы хоть кто‑то уцелел, мы бы его нашли.

Тедди Аргайл вчитывался в скупые строки документов, и о чем‑то напряженно размышлял, а для меня, все было предельно ясно, и я мог твердо заявить, что дела анклава под названием Армия Рединга, очень и очень плачевны. Факты на лицо.

Разведка на материк была организована просто отвратительно и крайне непрофессионально. Катер утоп, а люди, которых мы обнаружили, к путешествию подготовлены не были. Оружия при них не обнаружено, и только у одного была расстегнутая кобура под пистолет. Одежда на всех очень простенькая и отнюдь не камуфляж или добротные туристические образцы. И все посланники Квентина Дойла имели вид весьма истощенных людей. Как‑то это все несерьезно, и больше напоминает не разведку, а миссию отчаяния и последнюю попытку сделать хоть что‑то, ради своего выживания. Вывод прост, англосаксы в дикость не скатились, но они к этому близки.

Как это коснется меня? Пожалуй, что никак. Про мертвецов и радиосообщение Квентина Дойла, в Краснодар, конечно же, сообщу. Но конкретных приказов по налаживанию контактов с Армией Рединга, наверняка, не получу. Значит, все останется на мое усмотрение, а оно таково, что связываться с англосаксами, смысла нет, и тратить ресурсы на то, чтобы выйти с ними на связь, не стоит. С той поры, когда радиостанция «Ветрогона» впервые поймала радиосигнал из Рединга, мое мнение не изменилось.

— Больше в документах ничего? — спросил я переводчика.

— Нет, командир, удостоверения личности на бумаге, даже без фотографий, и предписание.

Тедди оторвался от бумаг и посмотрел на меня. В глазах этого рыжего двадцатичетырехлетнего парня, был какой‑то непонятный для меня вопрос, который он никак не решался задать. Однако забивать себе голову проблемами Аргайла я не стал и, кивнув на дверь, сказал:

— Можешь идти отдыхать.

Переводчик, было, привстал, но снова опустился в кресло, и выдохнул:

— Командир, отпусти меня.

— Куда?

— На остров. В Армию Рединга.

— А тебе что, у нас плохо?

— Не в этом деле. В свое время, когда я попал к вам в плен, вы меня пощадили, и я стал среди вас почти своим человеком. Но все же, моя родина это Англия, хоть я и родился на Кипре.

— Ну, и как ты себе представляешь путешествие к Редингу?

— Высадите меня на берег, где‑нибудь в районе Портсмута, а дальше я сам.

Обдумав предложение Тедди Аргайла, я пришел к выводу, что его рвение можно использовать с пользой для нашего отряда и краснодарского начальства. Переводчики с английского языка у меня и помимо Тедди имеются, правда, похуже, чем он, но это не критично. Силком держать его рядом с собой, смысла нет, а если дать парню рацию, автомат и немного припасов, к Редингу он пройдет, все же не первый год с нами по морям и пустошам шарится, многому научился и бойцом стал неплохим. В итоге, мне не придется тратиться на полноценный разведывательный рейд вглубь Британии, по крайней мере, пока. А имеющий отличную мотивацию Аргайл, который желает попасть на историческую родину предков, скорее всего, сможет добраться до Рединга, выжить и добыть полезную для меня информацию.

— Обговорим это позже. — Я поймал взгляд переводчика и слабины в нем не заметил. — Но в принципе я не против твоего решения. Свой долг за жизнь, перед нашим отрядом, ты отработал полностью и теперь можешь сам за себя решать.

— Благодарю, командир.

Аргайл резко встал, одернул мягкую фланелевую матросскую робу, и покинул мою каюту. Я посмотрел ему вслед, и взглянул на часы. Без трех минут полночь. Еще один день прошел. Он принес новые заботы и на двадцать четыре часа приблизил наше возвращение домой.

Глава 14. Заморское владение ККФ, форт Передовой. 13–14.09.2066

В порт форта Передовой, флотилия из четырех наших судов вошла сегодня в полдень.

Один за другим, корвет «Стерегущий», фрегат «Ветрогон», танкер «Звезда Вифлеема» и БДК «Черноморец» проходили по фарватеру и швартовались к причалам. На все про все было потрачено около часа времени. И в окружении своих близких, друзей или просто хороших знакомых, воины моего отряда из состава балтийской экспедиции и моряки с ВМБ «Гибралтар», рассосались по всему форту. На сегодня работы прекращаются. У нас праздник, граф со своей верной дружиной, с добычей, вернулся домой.

До вечера, люди будут находиться в своих жилищах, кто в бараках, кто в домах, а иные в самых обычных армейских палатках на двадцать человек. А когда начнет темнеть, на берег залива вытащат большие длинные столы, будет жариться мясо, и воины отряда смогут отведать домашней стряпни и свежего хлеба, покушать овощей, салатов и фруктов, отведать молодого вина с местных виноградников и выпить немного водочки. Девяносто процентов населения форта: рота Серого, моряки, наемные специалисты, испанцы, сицилийцы из роты Джузеппе Патти, рабы из Скандинавии и набранные в Питере и Гатчине люди будут веселиться. А другие десять процентов, в которые входят рота Крепыша, ГОП и пара дежурных офицеров, потянут на себе всю караульную и дозорную службу.

Эх, погуляем! Но только ночью, а пока, все мое внимание сосредоточено на семье. Так что, как и все, поцеловав и обняв дорогих моему сердцу женщин, Марьяну и Лиду, и своих детей, с причала я отправился в мой дом, и изобразил приятное удивление тем фактом, что теперь живу не в общежитии, а в отреставрированной трехэтажной вилле, метрах в двухстах пятидесяти от порта.

Боевые подруги, которые крепко взяли в свои руки хозяйственное управление Передового, озаботились устройством семейного гнезда и приготовили для меня сюрприз. Разумеется, я не мог их расстроить и рассказать о том, что разумный пес Лихой, гордо шествующий рядом со мной, может общаться со своим единоутробным братом Умным. И поэтому их мужчина знает обо всем, что происходит в его семье, даже о том, что Лида беременна и очень по этому поводу переживает.

В моем случае, молчание — золото!

Не спеша, я прогуливался по своему новому дому. Осматривал каждую комнату, одобрял работу строителей, давал советы и рекомендации по отделке того или иного помещения, и всячески расхваливал довольных моим вниманием к их труду жен. Затем, я привел себя в порядок, и состоялся обед в семейном кругу. Время провели просто замечательно, под мои расспросы за жизнь и поведение детей, и комплименты моим красавицам. Серьезных тем старались не касаться, и благодаря этому, всего за час, я так отдохнул душой, что разом сбросил все напряжение, которое скопилось во мне за время похода на Балтику.

Однако сколь не продляй приятные моменты, рано или поздно они заканчиваются. До вечера еще несколько часов, а меня не было в форте два месяца. И не обо всем происходящим в моих владениях я мог узнать через разумных псов или радиосвязь. Так что, дабы завтра день не был похерен, уже сегодня, надо разобраться с самыми срочными делами и переговорить с командиром ВМБ «Гибралтар» Александром Семеновым.

Покинув виллу, я двинулся по территории форта. Ко мне тут же присоединились Крепыш, Панкратов и бывший совладелец краснодарского «Нефтемаша» Зубков.

Все вместе мы прошлись по стройке. Я проинспектировал работы по расчистке портовых развалин, посмотрел на временные жилища для наших людей и укрепления по периметру форта. Все, что я видел, мне нравилось. Объем работ был проделан большой, а с прибытием людей с Балтики, темпы строительства серьезно возрастут, и уже к зиме мы будем под крышами и за оборонительными стенами. Дела идут хорошо и, конечно же, я не мог не похвалить Зубкова, который завязал с пьянками, перестал синячить и вспомнил о том, что он управленец каких поискать. Ясно, что если бы не стоял у Ярослава Петровича за спиной постоянный надсмотрщик, в лице Крепыша, он бы сорвался. А так, пока он под присмотром, инженер делает свою работу на совесть, жизнью вполне доволен и подсчитывает золото, которое по окончании трехлетнего контракта увезет на родину. Пусть мечтает, мы его здесь оженим, и останется он в форте на постоянной основе.

Оставив довольного Зубкова на стройке, мы посетили склады, и Панкратов показал добытое за минувшие месяцы при мародерках добро. Ничего такого, чтобы сильно привлекло мое внимания, я не заметил. В основном, у кладовщика скопились самые разные образцы древнего стрелкового оружия, позеленевшие от времени боеприпасы, некоторое количество электроники и небольшое количество золотых и серебряных украшений. Не велика добыча, но это не оттого, что места здесь для поиска бедные, а по той причине, что рота Крепыша и ГОП занимались охраной форта, обустройством огневых позиций и разведывательными рейдами по району. Ну, ничего, сейчас сил у нас прибавилось. Рота Серого возьмет на себя охрану Передового. Сицилийцы Джузеппе Патти начнут закрепляться в развалинах деревушек, вокруг бывшего Ла‑Ферроля. А воины Крепыша, полсотни питерских поисковиков‑повольников и десяток местных парней начнут настоящую работу по добыче трофеев. То‑то будет дело.

Со складов, вместе со своим лейтенантом, я двинулся на командный пункт форта, все так же расположенный в здании военно‑морского училища. И когда мы остались с Крепышом вдвоем, я сказал:

— Хвались братка.

Крепыш раскинул передо мной карту Ла‑Ферроля с окрестностями и начал доклад:

— Мне хвалиться особо нечем. Что‑то серьезное сделать просто‑напросто сил не хватало. Хотя, разведку проводил и обследовал весь участок побережья до гор Ксистраль на востоке и развалин городка Карбалло за Ла‑Коруньей на западе. Все места старых заводов, фабрик и складов отмечены на картах автономного сообщества Галисия.

Посмотрев на карту и представив, сколько воинам Крепыша пришлось пройти, я уважительно произнес:

— Серьезная работа проделана. Альмугавар вам помогал?

— Кстати, насчет него. Мужик хваткий и помощь оказывает огромнейшую. Местность вокруг знает превосходно, а на мотопараплане своем, чудеса творит. Чуть погода спокойная, он уже в небесах, окрестности патрулирует и ведет разведку местности.

— Значит, мотопараплан, вещь хорошая?

— Еще бы. Нам бы таких десяток, и жизнь себе конкретно облегчили бы. Мечник, может быть, есть вариант этот вопрос как‑то через Краснодар решить?

— Попробовать можно. В этом летательном аппарате, ничего сложного нет. Парашют пошить особым кроем, и движок к нему притулить надежный, а остальные мелочи мы в своих мастерских прекрасно сделаем. И здесь даже не надо Еременко беспокоить или еще кого‑то из начальства. Дам инструкции Калуге. Он закажет все, что требуется, на столичных предприятиях, и при первом же удобном случае, мы получим части мотопараплана.

— Хорошо бы.

— Что по опорным пунктам в городе и вокруг?

Крепыш снова сосредоточился на карте и карандашом стал отмечать места будущих наблюдательных пунктов и острогов.

— На выходе из бухты Ла‑Ферроль, в самом узком ее месте, были две маленькие деревушки: Сан‑Фелипе и Ла‑Пальма. Там необходимо поставить минометные батареи и по взводу сицилийцев посадить.

— Так, продолжай.

— Вокруг самой бухты еще четыре деревеньки. В случае, если противник нас обойдет, дикари там местные, или кто‑то из океанских просторов на берег десантируется, из них можно вести обстрел порта и наших кораблей. Значит, по любому, придется держать эти развалины под наблюдением. Это еще полтора взвода, половина сицилийцы, половина местные испанцы, и в каждом таком месте надо по крепкому доту поставить.

— Одобряю.

— Теперь сам город. Он слишком большой, весь его не удержать и на развалинах много ключевых точек. Пока, я вел патрулирование основных проспектов Кастела и Тринчейра, и держал дозоры в самых высоких сохранившихся зданиях. Теперь, предлагаю оборудовать стационарные наблюдательные посты. Места для этого следующие: выезды из города по автострадам N‑651, AC‑116, AP‑9, гостиница «Ферроль», отель «Валенсия» и площадь «Эль‑Каудильо». На большее сил не хватит.

— Неплохо все разметил, — согласился я с лейтенантом. — Однако есть один минус.

— Какой?

Лицо Крепыша немного покраснело. Было заметно, что своей работой он доволен и, видимо, посчитал, что где‑то допустил серьезную промашку. Но мое замечание касалась не обороны.

— Братка, я тебя инструктировал насчет того, что мы пришли в эти края навсегда?

— Да, — лейтенант согласно мотнул головой.

— Тогда что это за чепуха с местными названиями? Пора все под себя переделывать.

— А как?

— Просто. — Взяв из рук Крепыша карандаш, я начал черкать по карте. — Была площадь «Эль‑Каудильо», стала имени Николая Симакова. Деревушка Сан‑Фелипе, отныне зовется Выселки. Ла‑Пальма будет Новоселово. В общем, в таком вот духе. До чего дотянулись и под контроль взяли, сразу переименовываем, а то привыкнем к чужому, да так оно и останется. Понял?

— Понял. Это единственное замечание?

— Да, больше пока не имеется.

— Хух! — выдохнул лейтенант. — Я уж думал, что‑то серьезное…

— А это не шутки, братка. Я серьезен, как никогда. Именно из таких мелочей, как переделка всего местного житья‑бытья и названий поселков, и состоит успех нашей колонизаторской миссии. Пострелять всех врагов и удержать форпост мы сможем, но помимо этого, надо врасти в эту землю корнями. Представь, проходят годы, а ты своим внукам рассказываешь, как оборонял деревню Мугардос, и они тебя не понимают. А когда речь идет о Новокубанске, рассказ воспринимается четко и ясно. Вот к чему надо стремиться самим и испанцев со всеми остальными подстраивать.

— Уяснил.

— Вот и ладно. Теперь, давай перейдем к приоритетным целям. Где можно хороший хабар добыть?

— А нам это к спеху?

— Да. Семенов вчера сообщал, что средиземноморцы между собой собираются мирные переговоры провести и если они договорятся о прекращении огня и разделе территорий, то «Аделаида» вернется на родину. Попутно и мы свое добро переправим. Времени есть месяц, так что давай думать.

— Ну‑у‑у, — почесав затылок, протянул Крепыш. — Сведения от местных жителей я собирал, все как ты и приказал. И вариантов имеется много, а вот какой лучше, сказать сложно. Дай время, я свои записи переворошу, карты посмотрю и тогда ответ дам.

— Хорошо, — хлопнув боевого товарища по плечу, я добавил: — Ты отлично поработал, братка, растешь как командир и руководитель. В форте порядок, народ не распустился и дисциплина на уровне. Молодца!

Лейтенант хотел что‑то сказать, но я подмигнул ему и вышел. Следующее место, которое я хотел посетить, это расположение нашей радиостанции. Идти далеко не надо, поднялся этажом выше, и оказываешься в вотчине Кума. Кстати сказать, он тоже не отдыхает, навестил семью, и уже на своем основном боевом посту, подчиненным мозги вкручивает.

— Связь с «Гибралтаром» есть?

Входя в просторную комнату связистов, спросил я Кума.

— Да, — ответил он.

— Время, без пяти минут шесть, у меня разговор с Семеновым.

— Сейчас обеспечим.

Радисты защелкали тумблерами на аппаратуре, подкрутили настройки, проверили связь, дали мне понять, что можно разговаривать и, взяв в руки микрофон, я сказал:

— Это Мечник! Семенов, ты уже на месте?

— Привет Саня, слышу тебя хорошо. Рад тому, что ты еще жив и здоров, — услышал я в ответ бодрый голос каперанга.

— Я этому тоже рад. Здравствуй тезка. Что в Средиземном море творится?

— Ты сразу к делам…

— А чего тянуть? Вот увидимся в живую, тогда можно и за жизнь поговорить, а пока давай, по сути.

— Ясно, по сути, так, по сути. В Средиземноморском Альянсе на время тишина. Адмирал Чейни сотоварищи не смог Первого Лорда‑Маршала свалить, а тот, в свою очередь, не может задавить мятежников, так что сейчас обе стороны зализывают раны и ведут переговоры. Дальше, сам понимаешь, если наступит мир, мы снова получим торговую тропу на родину, а если нет, продолжим здесь сами по себе куковать.

— А на родине что?

— В ККФ все тихо. И единственная новость, какая тебе будет интересна, это то, что Кара, еще в прошлом месяце начал наступление на Харьков. У него четыре тысячи наемников, много минометов, и почти тысяча добровольцев с Дона. Так мало того, он договорился с крестоносцами, которые в Грайвороне стоят. А у них, как я слышал, после прошлогодних боев все еще не меньше трех тысяч стволов. Вряд ли, наемники и Рыцари Христа сатанистов задавят, но все может быть.

— Это точно, всякое случается. Как ты там, на базе? Что планируешь делать?

— Планов много Саня. Хочу попробовать испанский авианосец распотрошить и «Хуан Карлоса Первого» к себе на базу перетянуть. Стрелков теперь хватает, так что могу проводить серьезные операции на побережье.

— Сицилийцы не шалят?

— По мелочи, в рамках дозволенного, пара драк и пьянок, виновные наказаны. Однако, что это мы все обо мне. Ты ведь из похода вернулся, да еще и с прибытком. От меня помощь требуется?

— Помощь нужна, есть такое дело. Трофей мой, корвет, надо подремонтировать и, если имеется возможность, то хорошо бы сделать так, чтобы он сам на себя похож не был.

— Силуэт изменить хочешь?

— Да. Переделайте надстройку и артиллерийские башни, наварите дополнительные полосы металла вдоль борта, ну и антенны можно немного перекомпоновать.

— Сделаем. Не проблема. Когда пришлешь корвет?

— Завтра вечером отправлю твои корабли в «Гибралтар», и он с ними пойдет.

— Новое название корвету давать будешь?

— Как только что‑то придумаю, так сразу, а иначе, зачем в конспирацию играть, если «Стерегущий» останется «Стерегущим» да еще со своим родным бортовым номером.

— Верно. Сам‑то, когда ко мне в гости приедешь?

— Не знаю, как получится.

Еще полчаса мы обсуждали с Семеновым самые разные вопросы по важным для нас темам. В конце концов, обговорили все, что хотели, и я снова оказался в своем новом доме. Голова была забита десятками вопросов, касающихся будущего нашего форта. Но жены подхватили меня под руки, с шутками и смехом, заставили переодеться, и всей дружной счастливой семьей мы отправились на праздник, который удался на славу. Было много вкусностей и музыка самых разных жанров, выпивка и танцы, костры до небес, много хороших речей и тостов, ну и, конечно же, драка, без этого никак.

С гулянки я ушел ближе к полуночи. Со мной вместе Мара. Другая жена, Лида Белая, отправилась укладывать детей. Сообразить, что сегодня ночью я принадлежу первой супруге, было нетрудно и, не задавая Марьяне лишних вопросов, мне оставалось только идти с ней под руку туда, куда она меня вела.

Мы прошли по коридорам виллы, оказались в левом крыле, в котором, кстати сказать, я еще не был, поднялись на второй этаж, и здесь обнаружилась шикарная семейная спальня. Помещение примерно восемь на восемь метров, на стенах ковры и излучающие мягкий желтоватый свет лампы, на полу цветастые толстые паласы, левее от основного входа душ, а напротив, покрытая белоснежными простынями, кровать, на которой вполне спокойно могли бы отдыхать человек пять‑шесть.

— Вот это да, — протянул я, осматривая любовное гнездышко.

— Для начала неплохо, — супруга наклонилась ко мне и, поцеловав в краешек губ, добавила: — Со временем здесь небольшой бассейн будет, и мебель появится.

— Шикарно, — я притянул Марьяну к себе. — Но без тебя, милая женушка, это место не смотрелось бы.

— Я сейчас, — она высвободилась из моих объятий, — душ приму и к тебе. Ложись.

Раздевшись, я бухнулся лицом в подушку, утонул в ней и, к своему стыду, чуть было, не заснул. На короткий миг накатило расслабленное состояние, глаза закрываешь и будто на волнах качаешься. Не ожидал от себя такого, и вот было бы неудобно, если бы Мара пришла, а ее, по всем понятиям, соскучившийся по женской ласке, супруг, дрыхнет без задних ног. Однако она появилась раньше, чем я вырубился, и конфуза мне удалось избежать.

Жена присела на край кровати. И посмотрев на нее, красивую женщину в воздушно‑прозрачной ночной рубашке, весь сон с меня слетел. Я обнял ее за талию, наклонил послушное и желанное тело к себе, и поцеловал Марьяну в мягкие полные губы. После долгой разлуки, этот поцелуй был для меня как стакан чистой воды для страждущего человека, выбравшегося из пустыни. А когда при этом, всем своим телом я чувствовал тело жены, то чувства меня просто переполняли, какая‑то смесь из похоти, нежности, любви и глубокой привязанности, сдобренная огромной порцией эндорфина, кажется, именно так называется гормон счастья.

На секунду, поцелуй прервался, и Мара слегка уперлась мне горячими ладонями в грудь.

— Саша, нам надо поговорить.

— Это так срочно, что раньше никак нельзя было?

— Моменты неудобные.

— А сейчас, значит, удобный? Отставить, женщина. Все потом расскажешь.

Остановиться было выше моих сил. Я вновь привлек к себе жену, закрыл ее губы очередным поцелуем, а мои жадные руки заскользили по желанному телу. Податливая жаркая женщина охнула, учащенно задышала и забыла про все свои вопросы. Она выгнулась на меня, ее грудь, набухшими твердыми сосками, прошлась по моей и, вцепившись пальцами в мои плечи, она прошептала:

— Как же я соскучилась… Милый… Любимый…

Я ничего не ответил. Просто не мог. Не было таких слов, какими я мог бы передать все свои ощущения в этот сладостный миг. Башню снесло напрочь, а запах женщины пьянил и дурманил похлеще любого алкоголя и толкал только вперед. Мы сплелись в единый неразрывный клубок, и большая часть ночи прошла в каких‑то ослепительных вспышках наслаждения, никакого иного определения подобрать не могу. Вроде бы все. Хватит. Устал. А брошу взгляд на жену, и снова хочется поцеловать ее, обнять и прикоснуться к гладкой шелковистой коже.

На время пресытившиеся любовной игрой, мы заснули часов в шесть утра. Однако выспаться мне не удалось. Уже через час, шаловливые пальчики Марьяны начали играть с моими волосами на груди и, открыв глаза, я произнес:

— Любимая, дай еще полчасика поспать. Прошу тебя.

— Надо же… Давно ты меня так не называл. Все больше милая, дорогая или как‑то еще. А любимой, всего‑то, семь раз за всю нашу совместную жизнь.

— А ты считала?

— Да, когда такое слово редкость, его, невольно, начинаешь ценить. — Жена провела язычком по припухшим искусанным губам, встряхнула шикарной гривой спутанных черных волос, с сожалением, посмотрела на свой интимный ночной наряд, порванный в клочья и разбросанный по кровати, и сказала: — Я сейчас уйду, дел по хозяйству много, но перед этим мы с тобой должны поговорить.

Понимая, что теперь Марьяна не отстанет, я повернулся набок, левой рукой облокотился на подушку, и мотнул головой:

— Готов.

Жена, секунду помедлила и выдала:

— Лида беременна.

Подобного известия я ждал еще вчера, но оно, по какой‑то, неизвестной для меня причине, озвучено не было. Сам я намеков не делал и женщин не торопил, и вот, наконец‑то, узнал то, что как отец будущего ребенка был должен узнать.

— Я этому рад, — сказал я Марьяне и расплылся в широкой улыбке. — Но почему мне об этом сразу не сказали?

— Вот об этом я и хочу поговорить. Саша, что ты знаешь о прошлом Лиды?

— Очень немногое. Жила в сельском поселении где‑то на Ставрополье. В четырнадцать лет была захвачена в плен и продана какому‑то упырку. Через полгода Лида его убила и сбежала, прибилась к ватаге повольников из Невинномысска, прославилась как хороший боец и, со временем, поднялась до командира отряда. Лида не любит это время вспоминать, а я с расспросами в душу не лезу. Мне с ней так же хорошо, как и с тобой. Рядом с вами я оттаиваю, и мне этого хватает. Вас, по‑моему, тоже все устраивает.

— Настоящий мужчина, — как диагноз, выдала Мара. — Только о себе думаешь, главное, чтобы секс был и внутреннее душевное равновесие в тонусе поддерживалось, а что у жен на душе, это тебя не волнует.

— Ну, какой есть, — улыбнулся я и спросил: — В чем суть твоей претензии и всего этого разговора?

— Это не претензия, Саша. Просто, тебе надо кое‑что знать про Лиду, а сама она это рассказать не может, то ли стыдится своего прошлого, то ли стесняется. Боевитая женщина, настоящая валькирия‑красавица, но все же женщина.

— Что там, в ее прошлом? Великая тайна или мерзости какие‑то?

— Не то чтобы. Самая обычная для диких земель история. Поселок, где Лида жила, разграбила шайка бандитов. Родных перебили, а ее изнасиловали, и продали в рабство. У нее был один хозяин, который каждую ночь девчонку к себе в постель тянул, а она уже была беременна от насильников. В итоге, случился выкидыш, а когда Лида прикончила своего мучителя и через пару лет смогла показаться нормальным медикам и пройти обследование, ей сказали, что, скорее всего, она никогда больше не забеременеет. Для нее, на тот момент, это почти ничего не значило. Лида ходила в походы, искала убийц своей семьи, но они и без ее помощи сдохли. Дальше, ты знаешь, запись в твой отряд и ваши отношения, которые для нее значат очень много. Она ведь, по сути, в душе совсем еще девчонка, которая в жизни, кроме смерти, крови и зла, не видела ничего, а тут ты нарисовался.

— А чего я?

— Как же? Молодой, красивый, сильный и обходительный мужчина. — Марьяна улыбнулась. — Герой без страха и упрека. Соблазнитель. Сразу в койку ее не потянул, а с уважением к девушке подошел. Естественно, она не могла устоять.

— Ты из меня Дон Хуана не делай. Само все получилось, — я усмехнулся. — Ближе к теме, милая моя. В чем проблема?

— А проблема, дорогой ты мой, в том, что Лида хотела от тебя ребенка, но понимала, что это невозможно. И тут, нате вам, беременность. Ей выпал счастливый билет, один шанс из, может быть, миллиона, и сбылось то, о чем она уже целый год мечтает. Ты можешь это себе представить?

— Более или менее…

— Вот в том‑то и дело, что более или менее. Поэтому я с тобой и разговариваю. Лиду надо оберегать и не ничем не нагружать. Про секс с нею забудь, относись предупредительно и сегодня же поговори один на один. Расскажи, как ты ждешь совместного ребенка и счастлив, и всячески ее поддерживай. Запомни, муженек, от тебя требуются внимание и предупредительность. Минимум стрессов и никаких проблем со стороны. Работа и дела остаются за дверями нашего дома, а здесь мир, покой и счастье.

— В общем, разъяснения понял, а инструкции усвоены. Все сделаю как надо. Не переживай.

Моя рука, по привычке, опустилась на высокую и красивую грудь жены, и я снова почувствовал возбуждение. Однако она игриво улыбнулась, покачала головой, и встала.

— Для следующей ночи силы побереги.

Сказав это, Марьяна отправилась принимать водные процедуры, а я, закинув руки за голову, откинулся на спину и, глядя в белый потолок, начал размышлять о том, как построю разговор со своей второй женой, про которую я только что узнал немного нового. Предстоящему рождению очередного Мечникова или Мечниковой, я рад, тут вопросов быть не может. Но то, что у Лиды имеются некоторые проблемы со здоровьем, меня сильно беспокоит, так что, не откладывая дела в долгий ящик, необходимо уже сегодня переговорить с нашими докторами и проконсультироваться с ними по этому вопросу. В остальном же, Марьяна права, заботы должны оставаться за стенами этого дома, а здесь пусть правят мир и любовь.

Сонное состояние, тем временем, совершенно улетучилось и, одним рывком, я соскочил с кровати. Хватит бока вылеживать. Пора заниматься делами, а отсыпаться потом буду.

Глава 15. Заморское владение ККФ форт Передовой. 20.09.2066

«В целях оптимизации…»

Мои пальцы замерли на клавиатуре ноутбука. На мгновение я задумался о том, что хотел напечатать, стер предыдущие слова и начал новую запись.

«Для более эффективного руководства…»

Снова остановка. Опять очищаю лист и, подперев голову ладонью, тяжко вздохнул. Затем, так и не подобрав хорошее начало для моего проекта, выключил ноутбук. Все! Устал!

Я встал из‑за стола. Прицепил к портупее УКВ‑радиостанцию и покинул штаб форта. На крыльце, на мгновение, остановился, вобрал в себя полную грудь свежего морского воздуха, и направился на прогулку вдоль причала. Половину дня я был занят тем, что пытаюсь печатным текстом изложить свое видение колониальной политики ККФ, дабы переслать этот меморандум на родину, моему начальнику генерал‑майору ГБ Еременко. Но пока ничего хорошего не выходит, и все у меня как у той собаки складывается, все понимаю, а сказать ничего не могу. Трудно правильно сформулировать свои мысли так, чтобы каждое слово находило отклик и понимание в головах и душах высокопоставленных чиновников Конфедерации и столичных генералов. А самое главное, надо составить бумагу таким образом, чтобы в итоге, она была прочитана диктатором и, воспринята им не как еще один интересный или забавный документ, а как руководство к действию.

Вчера, я вновь общался с комендантом ВМБ «Гибралтар» Семеновым. И капитан первого ранга, в очередной раз посетовал на то, что у него слишком много начальников, которые совершенно не понимают того, в каких условиях он находится. Каждый из них шлет ему инструкции и указания, но при этом, никто не желает помочь базе провиантом, специалистами, оружием и обмундированием. Упорный Семенов бомбардирует столицу Кубани радиограммами, и требует прислать ему с ближайшим транспортным конвоем грузы, которые необходимые для нормального существования ВМБ. А в ответ получает лишь ссылки на кого‑то, кто вообще не имеет никакого отношения к военному флоту, а порой, даже не знает о том, что у ККФ имеются заморские владения на территории Пиренейского полуострова.

Естественно, с подобным положением дел мириться нельзя. Пренебрежение, с каким чиновники и высшие военные чины Кубани относятся к нуждам ВМБ «Гибралтар» сказывается не только на ней и ее гарнизоне, но и на моем владении. Недостаток чего‑то жизненно важного, тех же самых медикаментов или простой обуви у Семенова, понижал боеготовность «Гибралтара», который оказывал мне поддержку. И поразмыслив над нашим не самым легким положением, я пришел к выводу, что надо что‑то менять, а то чего‑то какая‑то фигня выходит. Мы тут расширяем территорию Конфедерации, грудью защищаем ее самые западные рубежи, а на нас ноль внимания. Правда, воевать нам пока особо не с кем. А конвои из дома не идут по причине гражданской войны в Средиземноморском Альянсе. Да и лично у меня никаких проблем с поставками из дома не будет, так как я сам по себе, а по официальной линии подчиняюсь только Отделу Дальней Разведки. Однако интересы «Гибралтара» это и мои интересы, так как цели у нас с Семеновым одни, выжить в чужом для нас краю и быть достойными представителями нашего государства на берегах Испании.

В общем, решил я попробовать как‑то сломать порочную практику подчинения ВМБ «Гибралтар» сразу нескольким государственным структурам. И погоняв в голове мыслишки, понял, что должен сделать. Но перед этим задал себе резонный вопрос. А на кого я смогу опереться? Конечно же, на своего патрона и покровителя генерала Еременко. Он вхож к диктатору, его слово на самом верху кое‑что значит, и начальник ОДР при ГБ может перевести «Гибралтар» на баланс нашей структуры. Вот только его старания должны иметь мотивацию и какую‑то личную заинтересованность, а иначе, генерал суетиться не станет. В этом, зная Еременко уже немалое количество лет, я был уверен. И именно для этого начал составлять свой проект, в котором предлагал, ни много и ни мало, а реформировать Отдел Дальней Разведки при ГБ ККФ и добавить ему функции управления всеми заморскими колониями (таких пока только две).

Для рядовых обывателей это событие пройдет незамеченным. Ответственные за «Гибралтар» чиновники и военные, скинув с себя этот хомут, скорее всего, вздохнут с облегчением. А Еременко получит дополнительные обязанности. Так это будет выглядеть со стороны. Но дело в том, что не всегда заморские колонии будут для государства обузой. Рано или поздно мы окрепнем, а укрепрайонов и фортов, вроде моего, станет больше. И тот, кто сейчас возьмет в свои руки нити управления «Гибралтаром» и Передовым, имеет все шансы, в будущем возглавить какое‑нибудь Имперское Министерство по Делам Колоний, и получить такую власть, влияние и силу, какой в государстве будет обладать не больше пяти‑семи человек. Ведь настанет тот день, когда дальние колонии, станут иметь свои доходы, администрацию, армию и флот, а у кого есть сила и деньги, с тем всегда считаются.

Конечно, это все должно произойти не очень скоро и превращение генерал‑майора Еременко, который пока даже не подозревает о моем рационализаторско‑реформаторском проекте, в министра, времени займет немало. Но ведь и империей мы пока не стали, хотя мыслим уже вполне по имперски. Так что, распишу я свои мысли и отправлю их в Краснодар, начальство похмурится, почитает мои измышления и, наверняка, сообразит, к чему я клоню. Мне в этом отношении повезло, начальник у меня не дурак и вторые смыслы в каждом деле и поступке выискивает. Так что, мне остается только составить грамотный план с более или менее четким его обоснованием, а что дальше выйдет только время и покажет.

За размышлениями я сделал небольшой круг по форту, и снова вернулся к штабу. На некоторое время остановился и подумал о том, что надо бы сходить на наш полигон, под который отвели находящиеся неподалеку от порта развалины одной из улиц, кажется, она носила название Луиса Сеаны. Впрочем, это не важно. Сейчас там проходят тренировки наших воинов, сицилийцев Джузеппе Патти и питерских поисковиков. Еще день‑другой и мы начнем серьезно зачищать все окрестные территории и вести сбор всего, что можно продать на родине или же нам в обиходе пригодится. Но перед этим, необходимо провести хоть какое‑то подобие боевого слаживания.

Было, я уже развернулся вправо, в сторону полигона, но меня задержал вид быстро снижающегося к земле мотопараплана, большого парашюта с еле слышно работающим спиртовым двигателем. Это из очередной разведки вернулся альмугавар Роберто. Увидев меня сверху, испанец резко замахал рукой, наверное, таким образом, он старался привлечь мое внимание. И быстрым шагом я направился на площадку, метрах в трехстах от штаба, на которую приземлился наемник.

Подскочив к уже твердо стоящему на земле заметно взволнованному Роберто, я спросил его:

— Что случилось!?

Наемник что‑то быстро произнес по‑испански и, конечно же, я его не понял. Он наморщил лоб и, взмахнув рукой куда‑то в сторону окраин Ла‑Ферроля, сказал:

— Там. «Зверьки». Много. Мужчины. Идут туда‑сюда. Не знаю.

Достав из планшетки на боку карту, я развернул ее и, вопросительно кивнув Роберто, спросил:

— Где?

Палец испанца уперся в точку, километрах в тринадцати‑пятнадцати от Ла‑Ферроля и он пояснил:

— Понтедеум.

В это же время подскочил переводчик Диего Миронес, и вскоре я узнал, что местные неоварвары, около трехсот рыл, почти все вооруженные исключительно холодным оружием, вышли к развалинам населенного пункта Понтедеум, расположенного примерно посередине между Ла‑Коруньей и Ла‑Ферролем. Что дикари делают в «наших» землях, не загадка. Они ищут, чем бы поживиться и где бы человеченки вкусной добыть, а то дичина и фрукты это хорошо, но все же не то. Без такого деликатеса как мясо цивилизованных людей, нормальный дикарь среди соплеменников считается чем‑то вроде недочеловека.

Ну, что тут скажешь? Неоварвары пришли за добычей, а у меня под рукой больше четырехсот головорезов, которым не очень интересно сутки напролет бегать по развалинам города и, вскидывая автоматы, имитировать выстрелы. Бойцы жаждут дела и добычи, ведь «зверьки» пустые не ходят, и хоть что‑то ценное с них снять, всегда можно и, в общем, что делать, вопрос не стоял. Конечно же, надо уничтожить дикарей. И не просто так, всех до единого, чтобы никто не ушел, а еще и пленных захватить, которые смогут про жизнь и порядки в племенах местных «зверьков» рассказать. А то, так сложилось, что наши знания о противнике базируются только на рассказах беженцев из Мелиды и историях альмугавара Роберто.

Решение принято. Я вызвал к себе офицеров, провел с ними короткое совещание, и спустя полчаса, во главе сводного отряда, выступил в сторону Понтедеума. Со мной рота Крепыша в полном составе, полсотни питерских поисковиков, старшим командиром, над которыми, стал самый авторитетный среди них человек сорокалетний Витя Блинов, десяток испанцев и два взвода сицилийцев. Против трех сотен чуваков с копьями, луками и мечами, эти силы чрезмерны, и пяти разведгрупп Крепыша, для уничтожения «зверьков», хватило бы. Однако моим воинам необходимо крепить боевое братство с наемной колониальной пехотой Джузеппе Патти и питерцами, а это дело, для подобной цели, подходит очень хорошо.

До окраин Понтедеума дошли быстро, часа за два. И могли бы спокойно продвигаться дальше, навстречу дикарям, но попалось отличнейшее место для засады, глубокий и широкий овраг метров двести пятьдесят по длине с большими колючими зарослями вдоль обрыва. Место, для предстоящего боя, или бойни, это уж кто и как назовет, было признано идеальным. Вперед выдвинулась одна из моих разведгрупп, которая должна заманить дикарей в ловушку, а остальные четыре начали занимать оборону в зеленке поверх правой стороны оврага. Сицилийцы и поисковики ушли влево и вправо, и готовились к тому, чтобы уничтожить оставшихся в тылу «зверьков», которые возможно, не полезут в низину всем скопом.

С противником нас разделяло где‑то километра полтора. Было необходимо подготовить засаду, и пока разведчики, которым предстоит изображать из себя испуганную дичь, через руины шли навстречу неоварварам, наши радиоминеры, вдоль склона, закладывали мины ОЗМ‑72, а стрелки размечали сектора стрельбы.

За этими делами совершенно незаметно пролетело около двадцати минут, и моя рация произнесла:

— Рус вызывает Мечника!

— На связи! — ответил я командиру передовой группы разведчиков.

— «Зверьков» около трехсот пятидесяти душ, огнестрелов мало, собак нет! Сейчас они после привала встают и собираются выдвигаться в сторону Ла‑Коруньи! Мы готовы начать!

— Начинайте!

Сразу после моих слов, с другой окраины поселка Понтедеум к нам прилетели отголоски сильнейшей стрельбы. По звуку, били все стволы группы Руса, два ПКМа, один «Печенег», один РПКС, три АКМа, две СВДС и семь АКСов. Представив, в каком положении сейчас оказались любители человеченки и что они чувствуют, когда их накрыл шквал огня, я усмехнулся, и отдал команду приготовиться к бою.

Радиоминеры замели за собой следы, замаскировали провода полевки, идущие к электродетонаторам ОЗМ, соединенных в общую цепь, для одновременного подрыва, поправили неосторожно примятую траву и покинули низину. По верху оврага, словно волна прошлась. Всколыхнулась сочная зелень кустарника, раздалось пара негромких окриков, покашливание, сопение и вмиг все замерло. И, пожалуй, в этот момент, даже пытливый взор какого‑нибудь Натаниэля Бампо, по прозвищу Следопыт, из романов Фенимора Купера, не сразу заметил бы в этом месте присутствие более шестидесяти до зубов вооруженных мужчин. А когда бы он нас обнаружил, то было бы поздно, ему уже прострелили бы голову.

Я посмотрел влево от себя. Здесь, с автоматами в руках, пристроились Мустафа и Арсен. Перевел взгляд назад, где, высунув язык, лежал Лихой. Затем вправо, где расположился радиоминер с подрывной машинкой. А еще чуть дальше, виден простой холмик среди кустов, это один из снайперов в накидке, которая обшита полосками зеленой материи, под цвет окружающей нас растительности. Все воины готовы к бою, осталось только дождаться дикарей, и они не промедлили. Шум перестрелки быстро приближался, наверное, «зверьки» сильно разозлились на Руса и его бойцов за неожиданное и дерзкое нападение и, не давая группе разведчиков ни секунды передышки, пытаются ее догнать. Ну‑ну, давайте. Чем ближе вы к нам, тем ближе к вам старуха с косой.

Перед самым оврагом шум выстрелов затих, и только протяжные и гневные крики испанских неоварваров, которые были слышны совсем рядом, свидетельствовали о том, что действие разворачивается так, как и было запланировано загодя. И через минуту, появились наши разведчики, которые бежали по устилавшему дно низины грязно‑серому щебню вперемешку с землей. И глядя на них сверху, я подумал о том, что нелегко парням пришлось, хотя, на мой взгляд, дело им было поручено не особо трудное. Распаренные лица бойцов говорили о том, что они бегут на пределе своих сил. У одного из пулеметчиков с ПКМом в руках, отсутствовал короб, у пары автоматчиков в оружии не было рожков, а два воина были легко ранены и передвигались с помощью товарищей. О чем это говорит? Правильно, о том, что у разведчиков Руса не было времени на перезарядку оружия, и они не отступают, а драпают во всю силу своих ног и легких.

Сделав себе отметку, после боя, разобрать ход всего боестолкновения группы Руса с дикарями, я проводил взглядом крайнего разведчика, который обернулся назад, выпустил из АКСа полрожка в сторону входа в овраг, и бросился догонять своих товарищей. Только боец отскочил с места, где стоял, как в его следы, еле заметно отпечатавшиеся в грунте, вонзилось сразу несколько белооперенных стрел.

«Сильны дикари! — уважительно подумал я о противнике, наблюдая за всем происходящим. — Вон как стрельбу ведут, быстро и точно. Умельцы!»

Только мелькнула эта мысль, как показались наши противники. В первой волне, она же основная, их было не менее полутора сотен. И все как на подбор, худые, словно гончие псы, костистые высокорослые мужики от двадцати пяти до тридцати пяти лет, одетые в плохо выделанные шкуры и кожу. В руках у половины из них были самодельные мечи и сабли, наверное, отбитые вручную арматуры или рессоры, а у второй половины имелись луки и пращи. По виду, нормальные дикари, но двигаются чрезвычайно быстро, как профессиональные бегуны‑спринтеры, скорость хорошая, а на бородатых мордах видна непоколебимая уверенность в том, что они догонят разведчиков, которые, наверняка, сильно их в числе убавили.

— Давай!

Повернувшись к радиоминеру, выкрикнул я. Тот, машинально мотнул головой и ударил по красной кнопке, уже боеготовой подрывной машинки.

— Тах‑х! Тах‑х! Тах‑х!

Один за другим продолговатые цилиндры противопехотных мин вылетали из щебня и земли. На краткое мгновение они зависали в воздухе и взрывались. Сотни стальных шариков смертельным вихрем пронеслись по низине, и прежде чем впиться в один из склонов, многие из этих металлических убийц насквозь прошивали одежду и тела дикарей. Эхо взрывов затихло почти сразу, в долю секунды стал слышен посвист шариков, а затем, над оврагом повис дикий вой задетых начинкой мин людей.

— Огонь!

Перекрывая эти полные смертельной тоски и непереносимой боли выкрики, скомандовал я, и вскинул к плечу автомат. Но стрелять не стал, хотя позиция у меня была удобная. Просто, глядя на свалку из окровавленных человеческих тел внизу, я вдруг осознал, что мое непосредственное участие в бою сейчас просто не требуется. Желающих пострелять в моем отряде много, а один автомат командира всего подразделения, именно сейчас, ничего не решает, ибо добить дикарей дело даже не минут, а тридцати‑сорока секунд.

Подтверждая мои думки, рота Крепыша накрыла противника сетью из пулеметных и автоматных очередей. Свинцовый шквал прокатился по телам мертвых и раненых неоварваров‑каннибалов. Огненно‑оранжевые росчерки бронебойно‑зажигательных пуль калибра 7.62 мм, которые так любят использовать пулеметчики гвардии ККФ, рвали тела врагов и иногда даже подкидывали их вверх. Красивое зрелище, разумеется, когда смотришь на все происходящее со стороны, как зритель или рефери.

После опустошения одного рожка или пулеметного короба, у кого какое оружие, стрельба прекратилась. Боеприпасы стоит беречь, они денег стоят, а главное, их запас в форте хоть и велик, но все же ограничен, так что опытные бойцы разведроты зря не шмаляли.

— Провести контроль!

Снова мой голос, пробиваясь сквозь пахнущую кровью, дерьмом, травяным соком и паленой шерстью, сизую пороховую дымку, разнесся над оврагом, и вспомнились слова одного американского генерала, который говорил, что любит запах напалма по утрам. Какой же он кретин или же пустобрех. Хотя, если генерал сидел где‑нибудь подальше от передовой, то да, отчего бы и не принюхаться к некоторым экзотическим ароматам.

В овраг начали спускаться бойцы, которые должны были добить «зверьков», из тех, что могли бы уцелеть, а я по рации вызвал командиров других отрядов:

— Это Мечник! Джузеппе на связь!

— Слушаю! — сразу же отозвался Патти.

— Что у тебя?

— Норма. За оврагом было около десятка раненых дикарей, троих взял в плен, а остальные уже перед вратами ада, готовятся предстать перед своим главным начальником и судьей.

— Понял тебя! Проведи зачистку территории и выходи в поселок! — Краткое молчание и вопрос к Блинову: — Питерцы, что у вас!?

— Все хорошо! — откликается поисковик. — Лагерь этих чертей чистим! Тут трупаков, е‑к‑л‑м‑н, больше сотни! Классно твои воины сработали!

— Это и понятно! Заканчивай работу и оставайся на месте! Поищи выживших, и двух‑трех «зверьков» как языков возьми, в форте их колоть будем.

— Ясно! Жду вас здесь!

Снова я посмотрел в изрытый взрывами и покрытый трупами овраг. Убитых среди своих воинов, мы, тьфу‑тьфу, пока не имеем. Уничтожен немалый по численности отряд дикарей и все воины отработали на оценку «хорошо». Теперь вечером они не будут, как вчера, сидеть каждый в своем углу, а скорее всего, соберутся вместе и первую совместную победу отметят. Нормально. Так и должно быть. Жизнь продолжается.

Глава 16. ВМБ «Гибралтар». 25.11.2066

С того боя вблизи развалин поселка Понтедеум, во время которого мы расколотили отряд дикарей, нас никто не тревожил, хотя прошло более двух месяцев. Все это время было насыщено самыми разными событиями, хорошими и не очень, а дни до отказа были забиты делами. Мы обживались в форте, отстраивались в пределах территории, которую объявили своей, расширялись и присматривались к расположенной в предместьях Ла‑Ферроля тепловой угольной электростанции «Эндеза Термик», которую собирались починить. Между прочим, труба этой ТЭЦ, давным‑давно упавшая наземь, когда‑то была одной из самых высоких в мире, 356 метров. Конечно, пока нам хватает береговых и корабельных дизель‑генераторов, но рано или поздно, потребление электричества возрастет, и о будущем надо думать уже сейчас.

Кроме хозяйственных забот и дел, продолжалось изучение земель вокруг нас. Бойцы роты Крепыша и поисковики вели разведку автономного сообщества Галисия на расстояние до ста километров от форта, а я с моряками в это время готовился к новому выходу в океан. Ведь что бы у нас здесь не творилось и не происходило, а основную нашу задачу, исследование побережья Европы с меня никто не снимал. Так что, хочу я того или нет, а надо было вновь покинуть семью и, день ото дня, все более отстраивающийся Передовой, грузиться на фрегат и пускаться в путь.

Однако перед началом большого поиска, мы должны были навестить «Гибралтар», куда, после замирения враждующих сторон в Средиземноморском Альянсе, наконец‑то, прибыл долгожданный транспорт с родины, который привез нам почти все, что мы заказывали. Как грузополучатель, я был обязан проверить все доставленные на мое имя товары и припасы. Затем, под роспись капитану судна из Новороссийска, принять груз, дождаться его перегрузки на «Ставрос» и, вместе с корветом «Ловкий», который раньше назывался «Стерегущий», отправить транспорт в форт Передовой. Схема несколько сложная и неудобная, но присланное с Черного моря судно имело класс «река‑море» и не было предназначено для выхода в океан, особенно в осенне‑зимний период. А насчет приемки груза лично мной или кем‑то из моих замов, изначально настаивало начальство из столицы, так что совсем избежать бюрократии, у нас пока не получалось. Но с другой стороны, это гарантирует порядок и защищает наш груз от воровства.

Новое путешествие началось двадцать второго ноября. «Ветрогон» вышел из бухты Ла‑Ферроль, которую в последнее время стали все чаще именовать Добрая Гавань, и выскочил в Атлантику. Переход к Гибралтарскому проливу прошел быстро, фрегат вошел в бухту Альхесирас, пришвартовался к причалу военно‑морской базы, и я отправился в гости к Семенову.

Комендант ВМБ, который не встретил меня лично, в это время находился в своем штабе. Откинувшись на спину, он полулежал на мягком диванчике, а молодая и симпатичная девчушка в белом халатике, в это время делала ему перевязку правой ноги. Насколько я знал, во время недавнего похода вдоль средиземноморских берегов Испании, каперанг лично поучаствовал в боестолкновении с местными дикарями и получил пару ранений. К счастью для него, они были не очень серьезными, хотя и болезненными.

— Салют тезка!

Поприветствовал я коменданта «Гибралтара».

— А‑а‑а, Мечник, — морщась от боли, протянул каперанг. — Проходи, сейчас поговорим.

Расположившись в кресле рядом с Семеновым, я наблюдал за тем, как ловко делала свою работу медсестра, и когда, закончив, она вышла из помещения, спросил офицера:

— Как ранение получил?

— Одним из первых в Картахене на берег сошел. В городе, вроде бы все чисто было, а как только за работу принялись, тут‑то «зверьки» со всех щелей и полезли. Сицилийцы и морпехи смогли их удержать, а потом и подальше от порта отогнать, но я все равно под свинцовые пули пращи попал.

— Ну, хоть не зря бились? Хабар взяли?

— Ха! — усмехнулся Семенов. — Взяли. «Принца Астурийского» и еще несколько судов до винтиков распотрошили и за трофеи, которые мы отправим на Кубань, мне будет объявлена благодарность диктатора и пожаловано дворянство. Информация верная, из администрации Симакова сегодня ночью прилетела.

— Неплохо. Что же ты такого на этом древнем авианосце добыл?

— Четыре штурмовика «Харриер‑2», два вертолета «Си Кинг», корабельные радиолокационные системы и кучу запчастей. Понятно, что все или ржавое или битое, но кое‑что из этого в дело все‑таки пойдет. — Поддерживая руками раненую ногу, каперанг удобнее примостил ее на диванчике, и сказал: — Впрочем, давай о деле поговорим.

— Конечно. Что на транспорте для меня прибыло?

— Тебе по списку?

— Разумеется.

Семенов кивнул на стол.

— Слева твои бумаги лежат. Сам все посмотри, а то мне на одной ноге прыгать сложно.

В моих руках оказался список того, что было прислано отряду с родных берегов, и я начал читать. Обмундирование для бойцов колониальной пехоты и поисковиков, две тысячи комплектов камуфляжа, майки, носки, нижнее белье, обувь, рюкзаки, спальные мешки и разгрузки. Сухпайки, сорок семь тысяч рационов. Патроны для пулеметов и автоматов, почти два миллиона. Автоматы АКС, пистолеты, гранаты, мины, сигнальные и осветительные ракеты. Медикаменты и алкоголь, соль и сахар, табак и чай, витамины в таблетках, консервы и концентраты. Двигателя и парашюты для мотопарапланов, десяток радиостанций «Багульник», аккумуляторы и многое другое. В общем, я получил почти все, что заказывал у своего начальства и теперь предстояло проверить груз.

— Удовлетворен?

Спросил меня комендант, после того, как я вернул бумаги на стол.

— Да.

— А вот я нет.

— Что, опять тебя кинули?

— Можно и так сказать. Только половину из того, что просил, прислали. Правда, мне намекнули, что вскоре все изменится. «Гибралтар» собираются передать в подчинение Отделу Дальней Разведки. Ты постарался?

— Немного.

— Если все срастется как нам с тобой надо, то с меня простава и стол.

— Договорились.

— Отсюда сразу на разведку пойдешь?

— Да, пора уже.

— И с чего начнешь?

— «Ловкий» и «Ставрос» к Передовому двинутся, а я с фрегатом от Кадиса до Ла‑Коруньи пройду и повнимательней к берегам присмотрюсь. Затем, сделаю короткий перерыв, и направлюсь в Германию, а оттуда к берегам Англии. Сначала хочу в районе Вильгельмсхафена высадиться и посмотреть, кто там такой борзый живет, что во всех, кто вблизи его берегов появляется, из орудий стреляет. Дальше в Портсмуте погуляю, у меня там рядышком разведчик в Рединге сидит, наверняка, если жив, информации добыл. Ну, а потом Франция, и ее портовые города: Брест, Лорьян, Сен‑Назер, Нант, Ла‑Рошель, Руайян и так далее. Думаю, что месяца три‑четыре на все это потрачу, и начальство от отряда надолго отстанет.

— От меня помощь кораблями потребуется?

— Один БДК и танкер с топливом через месяц.

— Дам. Но не бесплатно.

— Баш на баш?

— Точно так. Мне продовольствия на зиму не хватит и обмундирования. Опять же, если пять радиостанций оставишь, и немного боеприпасов, то они мне очень пригодятся.

— Договоримся, — согласился я с комендантом. — Присылай на причал Тимошина, мы с ним все уладим.

— Вот и хорошо, а то я уж, было, затосковал.

— Ничего, тезка, прорвемся. Нам, как говорится, зиму бы пережить, да весну выстоять, а там полегче будет. — Семенов снова поморщился от сильной боли в ноге, его лоб покрылся испариной, и я встал. — Ладно, господин будущий дворянин. Пойду я груз принимать, а ты отдыхай.

Я направился на выход, и Семенов сказал мне вслед:

— Кстати, с этим транспортом, армейский майор прибыл, дипломатический представитель на ВМБ. Старый не оправдал надежд, все время болел и бухал, так что нового прислали.

— И что? — я обернулся.

— Майор этот, говорит, что знаком с тобой. Зовут его Миронов.

— Имя Максим, широкоплечий, лет тридцать пять, челюсть квадратная?

— Он самый.

— Наш человек, ему можно верить. В Донском царстве работал и в Воронеже.

Покинув коменданта, оставшуюся половину дня, вместе с Тимошиным, я занимался приемкой, перегрузкой и сортировкой груза. Освободился только к вечеру, вернулся на фрегат, и меня посетил Максим Миронов. Этому человеку я был рад, в прошлом мы с ним не раз пересекались, и нам было что вспомнить. Но про былые деньки и похождения разговор шел недолго. Новый гибралтарский дипломат, которому предстояло налаживать более тесные отношения с Алжиром и сицилийскими вождями, а помимо этого еще и координировать работу по Балтийскому региону, не задержался, уточнил несколько вопросов по моему пребыванию в Калининграде и сошел на берег. Но перед этим он оставил мне флэшку забитую записями новостных и документальных телепередач кубанского телевидения.

Снова оставшись один, я больше трех часов потратил на просмотр новостей и фильмов, и ничуть об этом не пожалел. В Конфедерации и за ее пределами вершились интересные дела, про которые я, конечно же, знал. Но одно дело, слышать об этом из радиопередач, сбрасываемых из «Гибралтара», а совсем другое видеть все происходящее на экране и наблюдать за поведением людей, многие из которых мне были знакомы. Например, часто мелькал мой родственник, однорукий Кара, он же Мясник, про которого полуторачасовой фильм сняли, точнее сказать, про поход его наемных соединений из Дебальцево к Харькову.

Армия Бурова и добровольцы с Дона двигались от Дебальцево вперед без остановок до самого Изюма. Там сатанисты встретили их силами до трех тысяч воинов, которые оставили на развалинах города небольшой заслон, в то время как основные силы попрятались по лесам и приготовились к тому, чтобы донимать наемников неожиданными наскоками с тыла. Однако Кара человек не простой, он имеет одну отличительную черту, которая ему всегда помогала, а именно, старый однорукий вояка быстро учился на своих ошибках. Прошлого, не очень удачного похода, чтобы приспособиться к тактике Внуков Зари ему хватило, и он готовился к тому, что действия начнут развиваться именно таким образом. Поэтому, наемное войско не стало биться лбом в оборону сатанистов, а обстреляло руины химическими боеприпасами и, напялив на себя противогазы, вошло в город. Где Буров достал такое количество защитных средств, не уточнялось, но совершенно понятно, что наемникам их подогнали наши военные, для которых сатанисты тоже враги, и они бы сами с ними повоевали, но диктатор решил, что все можно сделать чужими руками.

Однако возвращаюсь к Каре, который взял руины Изюма и перебил несколько сотен врагов. После этого, не давая Внукам Зари сориентироваться, скорым маршем, оставив позади себя заслон из самых неопытных и, потому, на его взгляд, бесполезных бойцов, Буров рванулся на Балаклею. Через двое суток он овладел очередным скопищем развалин, разгромил пару мелких вражеских отрядов, и устроил классическую минно‑артиллерийскую засаду на тех, кто был позади его армии и пытался ее догнать. Наемники сделали все четко и грамотно, встретили армию противника мощнейшим огневым налетом и противопехотными минами на тропах в леса, и не понесли никаких потерь. Полный успех! Даже наши гвардейцы отметили победу наемников, а попавшие в плен израненные сектанты, не успевшие слинять в чащобы, проклинали Бурова на все лады, призывая на его голову всех демонов ада.

От Балаклеи наемники пошли на Харьков, который считался столицей Внуков Зари. А ему навстречу устремились Рыцари Христа, к тому моменту уже находившиеся вблизи Козачьей Лопани. Стремительным рывком, бывший областной центр был взят с двух сторон и вот тут‑то, Кару и его временных союзников ждало разочарование. Их совместные удары пришлись в пустоту. Сатанисты просто исчезли, а против крестоносцев и Бурова осталось лишь недобитая южная группировка Ромбов. Все остальные сатанисты, воины, женщины и дети ублюдков, считающих себя детьми Люцифера, покинули земли бывшей Харьковской области и, судя по следам, которые распутали следопыты, уходили они на запад, в сторону Киева и великой славянской реки Днепр. На месте осталось большое количество добычи и множество принесенных в жертву рабов, перед смертью долго мучавшихся на алтарях с пентаграммами и перевернутыми крестами.

Если бы Буров решил догнать беглецов, мигрирующих из Харькова, он имел бы шансы отсечь от основного потока Внуков Зари один или два клана. Однако он был не сам по себе. Его воины получили трофеи, и на этом успокоились. Крестоносцы, впрочем, тоже не горели желанием продолжать эту войну вдали от своего дома, слишком велики были потери в их рядах. И только полторы сотни фанатиков из «патриаршего спецназа», решили преследовать сатанистов, но далеко от основных сил они не ушли. На вторые сутки Рыцари Христовы попали в засаду и приняли бой. Потери у сатанистов были большие, но и туляки все полегли. Освежеванные и распотрошенные тела христианских воинов, которых развесили на опорах старого моста через реку, были обнаружены спустя всего несколько дней в районе Краснокутска. Таким образом, арьергардные отряды Внуков Зари давали понять своим противникам о том, что не следуют за ними гнаться. Это поняли все и больше за сатанистами, погони не было, по крайней мере, явной.

Так закончилась эта война, и на этом моменте завершился документальный фильм под незатейливым названием «Освобождение Харькова». Все остальные новости и фильмы, тоже представляли немалый для меня интерес. Но более всего привлекла внимание подборка репортажей, которая заставила снова задуматься о будущем нашей колонии и вернуться к делам форта Передовой.

Репортажи, снятые Мариной Алексеевой касались организации «юных симаковцев» и поэтапной системы подготовки молодежи ККФ к современной жизни. Чем‑то это все напоминало мне подготовку пионеров, комсомольцев, бойскаутов и эсэсовцев, причем от каждой такой структуры из прошлых времен, на мой взгляд, диктатором и его приближенными, было взято все только самое наилучшее.

Итак, этапы. Первый, разумеется, отбор. Каждый современный пионер, должен был пройти медицинскую комиссию, около двух десятков разнообразных психологических тестов и собеседование. На основе этого делалось заключение о том, что он из себя представляет. Все кандидаты имели хорошее здоровье и нормальные мозги без отклонений. Это являлось непременным условием для вступления в ряды «юных симаковцев», которых вырывали из привычной для них жизни и, на добровольных началах, с разрешения родителей, помещали в спецшколы с особым режимом.

Второй этап, идеологическая обработка. Всему молодняку в возрасте от восьми до двенадцати лет вдалбливали в головы, что только жесткая власть одного человека может позволить жить им самим и их близким в относительной безопасности и не голодая. Самые лучшие учителя, психологи и агитаторы Конфедерации работали с мальчишками и девчонками, крутили им кинофильмы с кадрами про суровые реалии за границами нашего государства, а потом еще и экскурсии в приграничные анклавы устраивали. Кто через шесть месяцев безоговорочно принимал позицию и догматы учителей, тот оставался «симаковцем», а редкие единицы, из тех, кто всегда сам себе на уме, брались на заметку, и с ними занимались по особой программе. Кем станут эти одиночки, умалчивалось. Однако думаю, что такую молодежь забирала себе госбезопасность и разведка, там индивидуалисты, идущие по жизни своим путем, всегда нужны.

Третий этап начинался через год. «Юных симаковцев» делили на отряды и, помимо обычной учебы, три раза в год, на один месяц, подростков отправляли в лагеря гвардейских бригад, где из них делали настоящих воинов. В фильме была показаны две недели из жизни «симаковцев» в полевых условиях, и эти четырнадцать дней сильно напомнили мне мое КМБ в Четвертой гвардейской бригаде, тогда еще батальоне, так как учили подрастающее поколение на совесть. Изучение стрелкового оружия, минометов и артиллерийских систем. Тактика в лесу, поле, предгорьях и болотах. Ежедневные физические нагрузки. Стрельбы, при которых не жалели боеприпасов. Минно‑подрывное дело. Управление автотранспортом и бронетехникой. Рукопашный бой с оружием и без него. Физические упражнения на выносливость, силу и бесстрашие. Ориентирование на местности. Медицинская подготовка. Преодоление водных преград. Ведение допросов. Выживание в дикой местности. Диверсионная и антипартизанская подготовка. Психология. Боевые действия в составе отделения, взвода и роты. Ну и так далее. И это все в будние дни, а в выходные спортивные мероприятия и соревнования между учебными взводами.

Четвертый этап, он же последний, касался только юношей и девушек от пятнадцати лет. С ними снова занимались учителя и идеологи, которые внушали им чувство легкого превосходства над всеми иными гражданами Конфедерации. Молодым людям говорилось, что они лучшие и за ними будущее, они сильнее и крепче своих сверстников, имеют более глубокие познания по тем или иным предметам и для них открыты те двери, которые, порой, закрыты перед другими. Парни и девчонки оглядывались и понимали, что учителя, большинство их которых, кстати сказать, прибыли непосредственно из поместий Николая Симакова, правы. Они на голову выше своих сверстников, и любой их них имеет право обратиться непосредственно в администрацию диктатора, где «юных симаковцев» воспринимали всерьез, а их одногодки, будь они хоть из самых крутых семей Конфедерации, про это даже думать не смеют. Впрочем, спеси и глупого самодовольства в «симаковцах» не было, так как даже намеки на эти нехорошие качества, в той или иной мере, присущие любому человеку, давились сразу же. И каждый из юных воспитанников спецшколы знал, что хотя он и крут, но и на него управа найдется, и все свои знания и силы он должен направлять на служение обществу, а не на показуху и дешевые понты.

По достижении совершеннолетия, то есть, семнадцати лет, подготовленные в гвардейских учебных лагерях и спецшколах молодняк шел в армию, флот, госбезопасность, на государственные заводы‑фабрики или же уходил в свободный полет. Но при этом, никто из воспитанников не терял связь со своим выпуском и наставниками. Им прививали настолько глубокие чувства товарищества, что просто так про них забыть было нельзя.

Пока, имеется лишь один поток, выпущенный на волю всего месяц назад в количестве полусотни человек. Он был пробный и показал себя очень хорошо, так что, равняясь на него, спецшколы появились не только в столице, но и в других регионах ККФ, но не больше одной в пределах одного района. Это так сказать, кузница кадров для нашей будущей элиты, которой, по определению, много быть не может. И учитывая, что эта кузница кует только для одного человека, то совершенно понятно: «Симаков — наш рулевой!» и «Победа будет за империей!»

Теперь спрашивается, а чем сюжет про «юных симаковцев» привлек мое внимание? А тем фактом, что школы‑то у нас до сих пор нет, а она нужна. Отправлять своих детей на родину, ни я, ни мои воины не станем. Но позволить им расти самим по себе, и довольствоваться домашним образованием, мы тоже не можем. Значит, необходимо собственное учебное заведение, в котором будут проходить обучение наши отпрыски. Что для этого нужно? Не так уж и много, крепкое здание, которое строители форта смогут возвести на основе одного из старых испанских фундаментов, в течении месяца‑двух, учебники, хорошая программа и учителя.

Все решаемо, но только нельзя это дело оставлять на потом, и я им займусь сразу же по возвращении из рейда. Здание школы построим, учебники закажем на родине, а учителей из своих людей наберем, благо, хороших кадров в форте на это хватит.

Впрочем, более серьезно на эту тему подумаю позже, а сейчас пора отправляться на радиоузел ВМБ «Гибралтар» и, пока имеется возможность, напрямую пообщаться со своим далеким краснодарским начальством. Имеются у меня к Еременко некоторые вопросы. В частности, почему не прибыли огнеметы, которые я заказывал для форта, и где обещанные мне еще полтора месяца назад УКВ‑радиостанции для разведки.

Глава 17. Германия. Окрестности Нордена. 20.01.2067

Определенно, вести разведку берега в зимнее время года гораздо легче, чем летом, когда все покрыто зеленью. Вот только погода нас не очень балует, и часто приходится отсиживаться в бухтах. Это потеря времени, да и скучно. Но ничего, торопиться нам некуда, обследование побережья идет своим чередом, и уже имеются некоторые результаты.

Основной, конечно же, это информация о том, что на атлантическом берегу Испании, людей нет. Не сохранилось ни одного цивилизованного анклава. Хотя следы деревень, еще пять‑шесть лет назад стоящих на берегу океана и живущих рыболовством, находили не раз. Судя по обнаруженным следам, всех жителей этих небольших поселений уничтожили дикари, так что получается, мы опоздали.

Второй результат, касался непосредственно нас, жителей форта Передовой. Мою общину колонизаторов интересовала добыча, техника из старых времен, которую можно было бы использовать, или золото и ювелирные украшения, новая валюта разрушенного катаклизмом мира. Однако мы видели только развалины городов, где необходимо вести серьезные раскопки, на проведение которых не было ни средств, ни рабочих рук. И только в паре мест, нам сопутствовал успех. В Фигейра‑де‑Фош был обнаружен хорошо сохранившийся корпус нефтеналивного танкера водоизмещением сорок тысяч тонн. Когда‑нибудь, мы перетянем его к себе в Добрую Гавань и попробуем отреставрировать. Другое место, развалины крохотного городка, невдалеке от Порту. Там был найден практически целый судоремонтный завод для крупнотоннажных судов. Сухие доки были в целости, имелись грузовые краны, которые можно демонтировать и отремонтировать в нашем форте, превосходные станки и, лежащее на складах, оборудование. Как этот завод уцелел, и почему не подвергся ничьему разграблению или обстрелу с кораблей Детей Океана, остается загадкой, но факт на лицо, имеется возможность восстановить свой СРЗ.

Такие вот результаты сорокадневного разведывательного поиска от Гибралтарского пролива до форта Передовой. Произведено двадцать девять десантных операций на берег. Осмотрены сотни населенных пунктов и три раза бойцы абордажной команды, в этот раз рота Крепыша, вступали в жестокие бои с местными дикарями. Потерь отряд не понес, расходы на топливо и моторесурс фрегата нам возместят, и в целом, поиск оценивался мной на оценку «хорошо». Хоть мы и не нашли боевых кораблей или анклав людей, с которыми бы имелась возможность поторговать, сходили не зря.

По возвращении в форт, несколько дней отдыхали. Была произведена смена абордажной команды, бункеровка фрегата топливом, загрузка припасов и, в дополнение к переводчикам с английского и испанского, на борт был взят знаток немецкого языка. В прошлом, обычный рабочий из Краснодара Григорий Иванович Людке, которого мне, наверное, чтобы посмеяться, дал генерал‑майор Еременко.

Кстати, насчет переводчика. По идее, этот сорокалетний дядька, этнический немец, вроде бы, должен был знать язык своих далеких предков. Но, к сожалению, проверить его знания раньше не получалось. Мы собирались в большой спешке, и всем было не до того. А позже, Григорий Иванович слился со строителями и как‑то технично выпал из поля зрения офицеров отряда. Вспомнили о нем лишь за неделю до похода в «Гибралтар», когда планировали посещение Вильгельмсхафена, и тут выяснилось, что Людке знает всего три‑четыре сотни слов на немецком языке. И хорошо еще, что мы вовремя спохватились, и все то время, что фрегата не было на базе, бывший заводской рабочий усиленно наращивал свой словарный запас и ежедневно бегал вместе с разведкой кроссы по десять километров. Думали, что от перенапряга он помрет. Но Людке выжил и выдержал все нагрузки. И по заверениям Серого, который отвечал за его подготовку, немец знал уже не менее четырех с половиной тысяч слов. Кроме того, он мог поучаствовать в поиске разведчиков на германский берег.

Ладно, возвращаюсь к походу. Фрегат был готов, люди тоже, припасы имелись, и снова мы вышли в Атлантический океан. Погода нас не радовала, но и не задерживала. Постоянное волнение водной стихии не более трех баллов, ветерок не сильный, температура воздуха от минус восьми градусов по Цельсию до минус пятнадцати, а осадков практически нет. И только когда вчера вечером «Ветрогон» подошел к берегам Германии, и в районе города Норден лег в дрейф, с неба посыпался снежок. Для разведчиков это то, что нужно, можно работать, и я собрал своих офицеров на совет.

Основных вопросов на повестке дня было всего два, мы их обсуждали уже неоднократно, так что долго не рассусоливали.

Вопрос первый. Что мы знаем о Вильгельмсхафене? В далеком прошлом этот приморский город был одним из крупнейших портов и военно‑морской базой Германии ВМС на Северном море, и административно относился к Земле Нижняя Саксония. Промышленности особой не имелось. Но хорошим дополнительным источником дохода для этого города и его жителей было то, что он являлся крупным перевалочным центром для нефтепродуктов по всей Европе. То есть, рядом с Вильгельмсхафеном были огромные полуподземные хранилища, в которых перед приходом чумы находились не тысячи, а миллионы тонн сырой нефти, которую, даже через пятьдесят‑шестьдесят лет, при желании, можно переработать в дизтопливо, бензин или масла.

Что сейчас происходит в Вильгельмсхафене, точно, мы не знаем. В позапрошлом году, при переходе на Балтику, ближе к вечеру, «Ветрогон» останавливался невдалеке от этого порта. Ночью, с берега нам подавали непонятные световые сигналы. А затем, когда мы начали давать ответную световую морзянку и обратились к береговым жителям на международных радиочастотах, по «Ветрогону» открыли сильный минометно‑артиллерийский огонь, к счастью, неприцельный. Фрегат ушел без повреждений, и с тех пор к этому порту не приближался. Чтобы понять простую истину — гостям здесь не рады, нам хватило одного обстрела. Однако на основе этого случая можно сделать некоторые выводы. Люди на берегу живут цивилизованные. Они имеют электричество и артиллерию, но у них отсутствуют радиолокационные станции, которые могли бы нащупать фрегат. Это все очевидно.

Дальше, вопрос второй. Как мы должны действовать? У нас имеется приказ провести разведку европейских берегов, и мы ее проводим. К самому Вильгельмсхафену, естественно, соваться не станем, это было бы огромнейшей глупостью. Значит, как все нормальные герои, из тех, кто выжил, мы пойдем в обход.

В трех милях от места стоянки фрегата, расположены развалины Нордайха, пригорода города Норден. Пользуясь прикрытием снегопада, на берег будут высажены четыре разведывательные группы из роты Серого и одна останется на «Ветрогоне» в качестве резерва. После десантирования, задача разведки следующая: две группы занимают оборону в Нордайхе и прикрывают точку высадки, она же место эвакуации, а две другие, вместе со мной и Лихим, обходя городок Судерле, совершают марш от Нордена к окраинам Вильгельмсхафена. Расстояние до базы местных любителей пострелять по морским целям, примерно тридцать километров. Нам необходим язык из местных жителей для получения достоверной информации и не более того, и если он попадется нам раньше, чем мы достигнем Вильгельмсхафена, то это и хорошо, а нет, придется топать до конечной цели. В бой вступать нам не рекомендуется, тихо пришли, и так же тихо ушли, нечего на чужой территории отсвечивать.

Все, что требовалось обсудить, мы обговорили. И не взирая на ворчание офицеров, которые были против моего участия в этом разведывательном рейде, я отдал команду начать операцию. Так что уже через час, в первых предутренних сумерках, вместе с разведчиками, переводчиком Людке и верным разумным псом Лихим, высадился на берег.

Десантирование прошло нормально, мотоботы доставили нас к руинам Нордайха и, не обнаружив рядом ни одного человека, который мог бы за нами наблюдать, две разведгруппы, держа между собой дистанцию в полкилометра, двинулись на юго‑восток. С неба сыпал крупный снег, ветер почти стих, видимость была не более пятидесяти метров, температура воздуха минус десять. За развалинами Нордайха начинаются заросшие кустарником и деревьями поля и по небольшому бугорку, видимо, автобану времен Золотого Века, идет кубанская разведка, растянувшиеся в длинную цепь настороженные люди в белых маскхалатах и при боеготовом оружии.

До первого привала двигались три с половиной часа без остановок, до тех пор, пока не втянулись в старый густой лес. Большие хвойные деревья, какая‑то разновидность елей и сосен, были высажены ровными рядами, а между ними росла беспорядочная и густая молодая поросль. Тройки воинов растеклись вокруг небольшой полянки, невдалеке от остатков автобана, и здесь были обнаружены первые следы людей, два десятка поваленных стволов, которые были сложены аккуратной пирамидкой. Рядом, горкой, лежали пиленые чурки и, поворошив снег, мы нашли совсем свежие опилки и вдавленные в землю следы людей и некованых лошадей.

Понятно, невдалеке находится поселение, и для нас это то, что надо. Если появляется одна привязка к местности, то, отталкиваясь от нее, всегда легче работать дальше.

— Вперед!

Я отдал команду продолжить движение. Люди поднялись и, двигаясь уже вдоль дороги, а не по ней, белыми тенями заскользили по заснеженному лесу. Тихо хрустел под ногами прикрытый покрывалом из снега валежник. Воины двигались осторожно и постоянно останавливались, чтобы осмотреться. Торопиться в таком деле, как подход к возможному противнику, не стоит, тем более что на тропках между деревьями было обнаружено три волчьих капкана и одна замаскированная глубокая яма с острыми кольями понизу.

Через час, вернулся гуляющий сам по себе Лихой, который сообщил, что находится на нашем пути. Я приказал ускориться и уже через двадцать минут, обе разведгруппы находились на опушке некогда декоративного леса. Перед нами, метрах в двухстах пятидесяти, окруженная ровными квадратиками перекопанных огородов, небольшая деревушка на десяток дворов, отгородившаяся от мира высоким деревянным частоколом с крепкими металлическими воротами. Все это напомнило мне родину, поселок Лесной, где я вырос, и из которого в свое время сбежал. От воспоминаний, сразу повеяло чем‑то теплым, а к местным жителям появилась, пусть не симпатия, но легкое расположение, это точно.

В деревушке, тем временем, жизнь кипела и бурлила. Слышались голоса людей и мычанье коров. В одном из дворов гавкали домашние псы, а рядом с воротами, кто‑то бил молотком по металлу. Самая обычная суета, и если бы не парочка вооруженных автоматическими винтовками мужиков, в небольшой башенке, карауливших ворота, можно было в наглую войти в это поселение и узнать все, что нас интересует. А так, придется ждать.

— Как работаем, Мечник?

Ко мне подошел Серый.

— На первом этапе надо обойтись без крови и стрельбы. Ждем удобного момента, пока кто‑то сам из деревни не выберется. Вышли вторую группу на восточную дорогу, пусть ее перекроют.

— А может быть, сами в поселок сходим?

— Уже думал над этим, и мой ответ нет. Кто его знает, что у этих бюргеров в заначке имеется? Штурмовать деревню станем, только если языка не добудем. Терпение, мой друг, спокойствие и выдержка, нас эти качества не раз выручали и сейчас вытянут.

— Как скажешь, командир. Высылаю вторую группу на другую дорогу.

Удобного случая, чтобы взять языка, пришлось ждать долго. Почти четыре с половиной часа, что мы сидели в лесу, никто не выбирался за ворота. И только вечером, в первых сумерках, на восточную дорогу из поселка выехали запряженные справными и резвыми лошадками сани, в которых сидели два мужика. Это были те, кто нам нужен, вполне нормальные пленники, которых сразу никто не хватится, и я дал команду взять их.

Вторая группа сработала чисто, перехватила крестьян через два километра и вскоре, обойдя деревню, вместе с переводчиком, я находился в глубоком овраге, метров за триста от дороги. Сани были распряжены, довольные тем, что им не надо бежать, гнедые лошади хрумкали овсом, разведчики расположились вокруг, а связанные пленники сидели на своем транспортном средстве и, растерянно лупая глазами, наблюдали за людьми вокруг себя. В общем, все прошло, как надо и, посмотрев на оружие, изъятое у крестьян, отличнейшие штурмовые винтовки калибра 5.56мм HK G36, с приличным боезапасом на каждый ствол, я решил, что правильно сделал, приказав разведчикам отсидеться в лесу. Вроде бы, вокруг все мирно и спокойно, но если здесь селяне на прогулку с такими стволами катаются, то нас запросто могли располовинить, лишь только бы мы к деревне подошли.

Пленные немцы, два похожих один на другого мужика, лет под сорок пять, упитанные кабанчики с густыми черными усами, людьми оказались понятливыми и не глупыми. И когда Людке, с большим трудом, заикаясь и запинаясь, объяснил им, что нам требуется только информация, они согласились сотрудничать в обмен на жизнь. Это нормальный размен, который устроил обе стороны, и вскоре у нас завязалась весьма продуктивная беседа, в ходе которой я узнал все местные расклады.

Как выяснилось, во время чумы, в подземных бомбоубежищах базы германских ВМС в Вильгельмсхафене отсиделось почти две тысячи человек, в основном, морские пехотинцы и военные моряки. Они выбрались на поверхность в 2017‑м году и быстро сообразили, что над ними теперь совершенно никого нет и они сами по себе. Так что уже через пару месяцев после того, как были покинуты подземелья, они начали строить собственное государство. Для этого у них имелось все, кадры, техника, корабли, топливо и много продовольствия. Но так сложилось, что среди выживших была немалая прослойка курдов и турок. И те, кто пережил чуму, видели будущее возрожденного Дойчланда, совершенно по‑разному. Одни, коренные жители, говорили, что Германия должна принадлежать только одной нации, а другие, азиаты, считали, что она родина для всех и было бы неплохо снова жить на пособие. В итоге, случилась небольшая резня, и победили немцы, так как именно они, в большинстве своем, имели военную подготовку.

Будущее нового анклава должно было стать великим, и первые пятнадцать лет, у жителей Вильгельмсхафена, все шло просто замечательно. Анклав быстро окреп и расширялся, количество людей увеличивалось, появились связи с другими германскими общинами, и получилось собрать многое из того, что пригодилось бы немцам в будущем. И тут в гости к ним пожаловали Люди Океана, огромнейший флот из серьезных кораблей, который, не долго думая и не предлагая договориться или что‑то обсудить, тупо, закидал все побережье ракетами, утопил немецкие корабли и сравнял почти всю портовую инфраструктуру с землей. Жители германского анклава ответили, как могли, благо, им имелось, чем врагов встретить. Но на один немецкий снаряд или «Томагавк», с моря на Вильгельмсхафен обрушивалось десять, и германцам, которые попрятали большую часть своего имущества и припасов, пришлось отступить подальше от берега и сдать ВМБ неизвестному противнику.

Океанские бродяги простояли в Вильгельмсхафене около года, а затем ушли в неизвестном направлении. Приморские германцы, отсиделись в районе Ольденбурга и Бремена, вернулись и попробовали начать все сначала, но сделать это было уже сложно, хотя кое‑что у них осталось, например, немало оружия, артиллерия и запасы сырой нефти в огромных резервуарах, по какой‑то причине, не уничтоженных злыми налетчиками. Жизнь покатила дальше, анклав продолжил свое существование и не распался на части. Однако появилась новая напасть, дикари‑каннибалы, те самые двуногие животины с повернутой психикой, которых я знал под прозванием «беспределы» и «зверьки». Общины цивилизованных людей сдерживали тварей, как могли, но сказывался численный перевес неоварваров, их плодовитость и полное презрение к смерти и своей собственной жизни.

В итоге, не очень многочисленный приморский анклав, которому катастрофически не хватало людей, остался, наверное, единственным местом в Германии, где пока еще жили нормальные представители рода Гомо Сапиенс. Все остальные общины, по мнению пленных, уже пали под натиском «зверьков» или были близки к этому. Сейчас в Вильгельмсхафене и окрестностях проживает меньше тридцати тысяч человек. Они живут в страхе перед Северным морем и дикарями. Не строят поселений на берегу, и не проникают за пределы прямой линии, которую условно можно было бы провести между двумя городами Варель и Рорихмур, к востоку и к западу от Нордена. За этой чертой уже господствовали дикари.

Таково положение дел в анклаве Вильгельмсхафен, со слов мужиков из деревни, которая называлась Новый Линтельмарш. И теперь предстояло определиться, как к ним должен отнестись мой отряд и я лично. С одной стороны, имеется некрасивая позапрошлогодняя ситуация. Германцы подавали дурацкие световые сигналы, которые совершенно ничего не значили, а когда мы себя показали, они попытались нас утопить. За это надо наказывать. Но это объяснимо, нас приняли за Людей Океана, а у страха глаза велики, и только поэтому фрегат был обстрелян. И если посмотреть на все происходящее с другой стороны, в этом анклаве живут люди. Пусть они чужой крови и язык у них такой, что он кажется мне какой‑то дикой белибердой. Но все же, местные жители такие же, как и мои воины, а значит, могут быть полезны нам, точно так же, как и мы им.

— Так, кто вы, говорите, у вас сейчас за самого главного начальника?

Я посмотрел в глаза первого крестьянина, которого звали Валентин Шпек.

— Иоганн Лаш.

— Он как, нормальный человек? С ним договориться можно?

— Да‑да. — Шпек и его сосед Антон Майер, согласно закивали головами, и Валентин дополнил: — Я его лично знаю, он мой двоюродный брат, и мы как раз к нему в гости ехали. Хотели Иоганна на охоту пригласить и посоветоваться насчет весенних посевов.

«Ну да, анклав‑то маленький, все друг друга знают, вроде бы, все логично», — подумал я, принял решение и озвучил его:

— Валентин, езжай своей дорогой дальше, и передай Лашу, что офицер Кубанской Конфедерации, граф Александр Мечников, не держит на жителей Вильгельмсхафена зла за обстрел его фрегата. Мы все люди и всегда сможем договориться, поэтому я жду вашего старшего на переговоры, которые могут быть ему интересны, но не долго. Еще два дня я буду находиться на развалинах Нордайха, в порту, а потом уйду, так что если имеется желание пообщаться, жду Лаша в гости, а нет, так нет.

Валентин Шпек все понял верно. Ему вернули оружие и отпустили, а разведывательные группы, забрав с собой Антона Майера, который еще о многом мог бы нам поведать, двинулись обратно к морю.

Глава 18. Британия. Петерсхолд. 21.01.2067

Встреча с лидером немецкого анклава прошла как‑то странно и, можно даже сказать, что непутево.

Иоганн Лаш, пожилой брюнет в темно‑синем утепленном камуфляже, прибыл в Нордайх в тот момент, когда я уже хотел отдать приказ бойцам покинуть берег. Появился он не один, а под прикрытием минометной батареи, тайно разворачивающейся на окраине поселения, ее засек Лихой, и при поддержке пяти сотен вооруженных с ног до головы местных ополченцев. Видимо, немцы нас серьезно опасались, да и ладно, это их дело, хотят себя страхами тешить, пусть так, и будет, а я собирался им предложить всего лишь торговое сотрудничество, и не более того.

Увидев такое дело, что возможен конфликт, Серый приказал своим группам занять оборону в районе порта, и на самое высокое здание посадил артиллерийского наводчика. Он готовился к реальному бою, но я, почему‑то, был уверен, что мы с немцами разойдемся миром. Так оно и оказалось.

В сопровождении всего двух воинов, Лаш прошел через Нордайх и спустился к морю. Немцев встретили, отобрали у них оружие и проводили в развалины одного из домов, где я временно остановился. Место для переговоров, не самое лучшее, но другого на берегу не было. А большая глухая комната, на первом этаже трехэтажного дома, в которой горел жаркий костер, по крайней мере, защищала нас от промозглого морского ветра.

Глава местной общины остановился на входе, огляделся, чему‑то нахмурился и присел на бревно рядом с костром, как раз между мной и переводчиком. Следом появились его сопровождающие, расположившиеся справа и слева от него. Теперь можно было разговаривать, но никто не хотел начинать первым, и я, не торопясь, подвесил на треногу из арматуры, над костром, тяжелый чугунный чайник. После этого, вынул из кармана легкой, но теплой, синтепоновой куртки, портсигар, вынул тонкую турецкую папироску, и молча протянул Лашу.

— Найн, — немец мотнул головой.

«Понятно, не курит», — это слово я даже без перевода понял. После чего прикурил от веточки, выпавшей из костра, и спросил Лаша:

— Как поживаете, Иоганн?

Переводчик перевел мои слова, и тот ответил:

— Хорошо. Вы ждали меня для того, чтобы спросить об этом?

— Нет, конечно. Но надо же с чего‑то начинать наш разговор. Почему бы и не с этого вопроса…

— Что вам нужно на наших берегах?

— Ищу людей, с которыми можно торговать.

— Знаем мы эту торговлю, — недовольно пробурчал немец. — Сегодня товары привезли, а завтра с моря придет эскадра, которая все выжжет и наших людей в рабов обратит.

— Я не из Людей Океана, хотя, лукавить не стану, при возможности, могу и ограбить кого‑нибудь. Время такое.

— Вот то‑то же. Нам не надо ни с кем общаться. Давным‑давно, после нашествия океанских налетчиков, наши предки закрылись от всех и ограничили свои контакты с внешним миром, и теперь мы сами по себе.

— Ну и зря. Скоро, на вас насядут дикари. И что вы тогда будете делать?

— Сражаться!

— Это само собой. Но сколько ваш анклав продержится?

Раш помедлил, шмыгнул носом, протянул ладони к огню, погрел их, и произнес:

— Сколько надо, столько и будем оборону держать. У нас оружия и боеприпасов много, любую орду перемелем, засядем в Вильгельмсхафене, и никто нас оттуда не выбьет.

— Угу, до тех пор, пока будет что кушать и бойцы на ногах крепко стоять смогут. А потом все, ту‑ту, приехали. Вас голыми руками возьмут и на вертел, как цыпленка насадят.

— Ну, допустим, мы будем с вами торговать… Что вы можете нам предложить?

— То же самое, что и всем. В боеприпасах вы не нуждаетесь и оружие имеете, так что для вас будет интересно топливо, которого, даже если вы сумели наладить свою переработку старых запасов сырой нефти, у вас все равно немного, по крайней мере, техники я у вас не наблюдаю. Кроме того, одежда, продовольствие, медикаменты, алкоголь и табак.

— Это хорошо, — Раш согласно мотнул головой, и спросил: — А кто это все, про кого вы говорите? С кем у вас ведется торговля?

— Скандинавские ярлы, Калининград, Петербург, Алжир, Сицилия, да и мало ли еще кто.

— Значит, мы не одни сохранили прежний образ жизни?

— Нет. Многие уцелели.

— А наши люди уже думали, что все, кроме родного анклава и не осталось никого, весь мир под дикарями. Последний раз, с кем‑то со стороны, мы общались восемь лет назад. Тогда к нам из Ганновера приезжали торговать, а до них гонец из Гамбурга девять лет назад был, просил помощи воинами.

Немец снова задумался, и я поторопил его:

— Так что, поторгуем?

— А что вы хотите купить? Нам и предложить‑то, особо нечего.

Ухмыльнувшись, я вспомнил свои разговоры с нашим пленником Антоном Мейером, которого отпустили на свободу пару часов назад, и сказал:

— У вас золото имеется, да и оружие на продажу есть, ты ведь сам сказал, что в анклаве его много.

— Подумать надо.

Лидер анклава, вместе со своими, то ли охранниками, то ли советниками, встал и повернулся на выход, а я бросил ему в спину:

— Сегодня мы уходим из ваших земель. В начале апреля пойдем с караваном на Балтику, и к вам заскочим. Надумаешь с нами дело иметь, пусти в небо пять сигнальных ракет, мы их здесь оставим.

Раш передернул плечами и вышел, а мне оставалось только удивиться странному поведению этого человека. Другой на его месте, ухватился бы за идею торговли с руками и ногами, и попытался бы выжать из этого все, что только возможно. А этот гражданин нет, сам себе на уме, хотя наши пленники Майер и Шпек отзывались о нем, как о весьма умном лидере, при котором, за минувшие пятнадцать лет, численность населения анклава увеличилась втрое, и были решены многие проблемы. Почему он ведет себя как инфантильный дебил, мне было непонятно. Но голову я себе этим вопросом не забивал, других дел хватает, а впереди был рейд в Британию, где в районе Портсмута нас уже должен был ожидать Тедди Аргайл, встреча с которым назначена на промежуток с пятнадцатого по двадцать пятое января.

После ухода германского лидера, мы погрузились на фрегат, и «Ветрогон» взял курс на Ла‑Манш. По пути пытались зайти в Амстердам, но из этой затеи ничего не получилось. Гавань была настолько захламлена, что в нее даже на мотоботе проникнуть было проблематично, так что от этой затеи отказались. Остальные портовые города на нашем курсе, такие как Гаага и Кале, мы видели раньше и ничего интересного там не обнаружили. В общем, на момент, после встречи с Иоганном Рашем, нам пока не фартило, но впереди были еще берега Франции, да и Британию обследовать стоило.

Пару дней назад фрегат прибыл в Портсмут, где все обстояло точно так же как и везде. Разруха, заросли кустарников на руинах, дикие животные, протоптавшие себе тропы по проспектам и улицам, кучи древнего хлама и ничего интересного. От базы британских ВМС не осталось ничего, а от знаменитого военно‑морского госпиталя только один глубокий котлован, и все. Искать в этом месте было нечего. Сие есть непреложный факт.

Я ожидал, что в Портсмуте нас встретит Тедди Аргайл. Однако мой бывший переводчик отсутствовал. Можно было бы продолжить наш поиск, и Скоков предлагал зайти в близлежащий город Госпорт, где до чумы находилась одна из главных баз английского подводного флота и школа офицеров‑подводников, но я решил подождать до окончания отведенного Аргайлу срока, и не прогадал. Сегодня утром Тедди отозвался, и доложился, что вместе с еще несколькими людьми из общины под названием Армия Рединга он находится в Петерсхолде, небольшой деревеньке невдалеке от Портсмута. Его отряд блокировали «мавры» из Бирмингема, скоро ему настанет пендык, и если мне нужна добытая им информация, то надо оказать ему поддержку и поторопиться, а то негров полторы сотни против девяти белых.

Хм, что тут скажешь? Тедди знал меня хорошо, и понимал, что я его не брошу, сведения Аргайла меня интересовали, и поэтому я приказал роте Серого выдвигаться к Петерсхолду. Воины были готовы, соскучились уже по настоящему делу, а тут еще и враг новый, какие‑то там «мавры», которые смеют поднимать руку на белых людей. Мы, хоть и не нацисты, но разделение мира на «своих» и «чужих» в нас вбивалось крепко еще в гвардии, так что если сравнивать англичан и негров, то наш отряд, конечно же, за коренных британцев.

Собрались быстро. Снега в Британии не наблюдается, а вот сырость присутствовала почти всю зиму, так что одевались по погоде. Сошли на берег. Попрыгали. Готовы? Да! Пошли!

Марш‑бросок к окраине Петерсхолда и старинному полузавалившемуся замку на его окраине, где засели бойцы Армии Рединга и Аргайл, прошел быстро и без проблем. Шли ходко, так что уже к двум часам дня мы были почти на месте. Диспозиция следующая. Посреди небольшого молодого подлеска три каменные башни, метров по восемь в высоту каждая. Вокруг куски крепостных стен, продолговатый гостиничный комплекс и какие‑то непонятные постройки, вроде амбаров. Тедди со своими товарищами сидит в одной из башен, у них на всех три автомата, пара винтовок, несколько пистолетов и десяток самодельных ручных гранат. Против них рассредоточившиеся по всей этой территории негры, как доложил переводчик, элитная часть герцога Магомеда, спецбатальон «Черный Лев». Вооружены «мавры» превосходно, у всех автоматическое оружие, большое количество гранат, пистолетов и у каждого тесак, типа мачете. Насчет боевой подготовки противника судить пока рано, Аргайл с ними не сталкивался, а местные про них сказки рассказывают, мол, шибко крутые хлопцы. В любом случае, драка предстояла знатная, и мы подошли к делу всерьез.

Наши группы приготовились к бою заранее и шли осторожно. И за два километра от древнего укрепления, путь нам преградил заслон, а это о многом говорит, в частности о том, что противник настороже и не расслабляется. На заросшем кустами холмике перед нами, перекрывая удобный для нас подход к Петерсхолду, находилось семь человек с автоматическими винтовками и одним пулеметом. Лихой их почуял вовремя, метров за четыреста, обходить заслон заняло бы много времени, так что вперед пошли наши лучшие мастера скрадывания. Ну и я не удержался, тоже рванулся. По‑хорошему, не стоило бы, но что‑то потянуло меня в дело, и я подумал о том, что раз толкаю своих парней в драку и заставляю их своей шкурой рискнуть, то и сам в это бою поучаствовать должен.

Невдалеке слышались выстрелы из автоматов, видимо, «мавры» давили огневые точки «снежков», как они называли местных англосаксов, и готовились к штурму бастиона, где они засели. Думаю, что у нас есть в запасе минут двадцать‑тридцать, прежде чем они атакуют бойцов Армии Рединга. Этого времени хватит, чтобы уничтожить заслон и зайти в тыл к атакующим. Работаем!

Где ползком, а где‑то вприсядку и на карачках, я быстро приближался к заслону бирмингемцев. Двести метров до противника. Сто пятьдесят. Семьдесят. Тридцать. И вот, я уже в кустах колючих дикорастущих роз, рядом с небольшим холмиком. Справа и слева, еле заметно, шевельнулись кусты. Там тройка пластунов и мои телохранители с Лихим, которые тоже вышли на дело, один наш боец, на одного «черного льва». Работать будем холодным оружием, на бесшумные огнестрелы, среди густых кустов, надежды немного, а нам только раз смазать, и обладающий численным преимуществом враг будет знать, что рядом новый противник.

Вдруг, я почувствовал, что в мою сторону смотрят, наверное, один из «мавров» что‑то почуял. На несколько секунд я замер без движения и представил, что меня нет, а на моем месте сейчас просто мелкое животное, которое скользит по палой листве в поисках пропитания. Видимо, это сработало, снова пришло состояние покоя, и резким броском, мое тело послушно перекатилось по еле заметной канавке вперед. Я оказался в луже, которая была полна вонючей стоялой влаги. Вода моментально пропитала мою одежду и проникла к телу. Хотелось выбраться из этой противной сырости, но пошевелиться было нельзя, так как рядом я услышал гортанные голоса нескольких людей, разговаривающих на неизвестном мне языке. Противник очень близко. Из ножен на груди я достал тяжелый и удобный «взмах», отличное холодное оружие для любого разведчика. После этого очень медленно и осторожно приподнял голову и разглядел за кустом перед собой широкую спину, затянутую в черную одежду, вроде тех горок, что носят бойцы на Кавказе и тульские крестоносцы.

Вокруг себя я чувствую воинов моего отряда, и хотя не вижу их, понимаю, что пора встать и прикончить своего противника. Все сотни раз отработано на полигонах, и осечек быть не должно. Я резко встал. Пластуны и Арсен с Мустафой делают тоже самое. Два широких шага прямо через куст. Тело стремительно продавливает хлипкое препятствие, спина «мавра» прямо передо мной и я чувствую приторный мускусный запах врага. Левая рука закрывает негру рот. Голова в черном берете, прижимается к моей груди. А правая рука, с зажатым в правой руке ножом, бьет противника прямо в сердце. «Черный лев» несколько раз сильно дергается, кровь сочится через его одежду, и он падает наземь.

Быстрые взгляды вправо и влево. Все чисто, каждый сработал на совесть. И даже Лихой, с одного удара сбил своего противника с ног и разодрал ему горло. Хорошо все сделали, и я даю команду начать подход к основным силам бирмингемских вояк. Рота двинулась вперед, и вскоре мы оказались непосредственно у стен замка. Воины отряда рассредоточились, три группы начали обход оставшегося без прикрытия противника, который готовился к штурму, и целиком сосредоточился на развалинах. Мой план прост. Огневой шквал на небольшой дистанции, подавление и деморализация противника. Мы входим в замок, благо, стены дырявые, рвов и ворот нет, а после этого, не жалея гранат и боезапаса, уничтожаем «мавров».

Я поднес к глазам бинокль. Наши группы уже на позициях, пришли доклады от командиров подразделений и, еще раз оглядев поле боя перед нами, я прижал к губам рацию, и произнес:

— Начали! Работаем жестко! Пленных не брать! На рожон не лезть! Давите всех, кто не в крайней башне!

И понеслось. Все окрестные кусты буквально взорвались автоматными и пулеметными очередями. Смертоносный свинец устремился в спины негров, а следом в них полетели гранаты. Прошло две минуты боя, и противник круто умылся кровью, но не отступил и начал отвечать. Над моей головой прошелестели пули вражеского автоматчика. Осколки гранаты ударили по каменной кладке крепостной стены рядом, и я перекатом ушел в сторону от опасного места. Арсен и Мустафа следом. Наши воины тоже рассредоточились, и становилось понятно, что бой идет не совсем по тому сценарию, который я расписывал в своей голове. За считанные минуты противник понес большие потери, но он не растерян и о бегстве не думает, а начинает закрепляться в развалинах и отвечает. Видать, правы местные жители, перед нами, действительно, хорошие вояки. Но мы все равно лучше, и в любом случае сделаем их.

Снова я взял укэвэшку и скомандовал:

— Внимание! Это Мечник! Наступать только тогда, когда противник подавлен или бежит! Не жалеть гранат!

После этого, быстро переместившись к проему в замковой стене, где был выбит один из крупных камней и, пристроившись в этой импровизированной амбразуре, я начал стрелять по «маврам». «Абакан» выплевывал одну очередь за другой, и первого вражину, который затаился в промоине под противоположной стеной, я срезал в десяток патронов. Почти сразу же меня поддержали телохранители, и в три автомата, да с гранатами, которые постоянно кидались в замковый двор, пространство перед собой мы зачистили очень быстро.

Вытащив из разгрузки очередную РГД‑5, я выдернул чеку и по высокой дуге, перекинул гранату за угол донжона, в ту сторону, где только что заметил тусклый блик оптического прицела. Снайпер, что ли? Граната рванула хорошо, из башни высыпалось каменная крошка, из земли поднялось немного тяжелой грязной жижи, которая сразу же упала обратно, а из‑за угла выпал «мавр», в самом деле, со снайперской винтовкой.

Огонь противника был подавлен, мы находились в более выгодном положении, да и англосаксы нас поддержали. «Мавры» стали отвечать гораздо слабее, и я отдал приказ наступать:

— Пошли!

Разведчики поднялись и, прикрывая друг друга, тройками начали проникать в задымленный замковый двор. Моя тройка, последовала за ними, и уже внутри стала перемещаться вдоль левой стены. Нервы у каждого на пределе, шажки мелкие и быстрые, а голова вертится во все стороны и подмечает любую мелочь, какая только может помочь обнаружить противника. Все, происходит так же, как на полигонах и в других сражениях, где мы участвовали, сюрпризов нет, и пока отряд побеждает.

Впереди мелькнул темный силуэт. Автомат выплюнул короткую очередь, и стальные пули свалили очередного «мавра». Справа от меня, сразу же отстрелялся Арсен, который выкрикнул:

— Командир, двадцать метров вправо, кажется, подвал! В нем люди!

— Посмотрим!

Рывком, мы переметнулись от одной стены к другой и приблизились к темному проему под руинами какого‑то здания. Обошли его стороной, и тут из‑за большого серого булыжника поднялся вражеский боец. Горка его была измазана белой известкой, на голове под беретом цветастая бандана, расцветки «попугай», а так, негр как негр, черный, губастый, глаза навыкате, в руках ручной пулемет.

— Алла…!

«Черный лев» герцога Бирмингемского, прежде чем выстрелить, хотел что‑то выкрикнуть, но находящийся справа от меня Мустафа оказался быстрее. Он нажал на спуск раньше «мавра» и короткой очередью, не больше трех‑четырех патронов, вынес ему мозги, которые расплескались по усыпанной мусором земле.

«Молодец, Мустафа, — машинально отметил я, — раньше все больше холодным оружием работал, а теперь и стрелком хорошим становится».

— Не расслабляться — подбодрил я своих телохранителей и разведчиков, добивающих врага. — Быстрее двигайтесь! Не стоять!

— Что с подвалом делаем?! — спросил меня Арсен. — Там, вроде бы, шевелится кто‑то.

— Гранатами давим, само собой. Мустафа прикрывай! Арсен, на счет три! — Я достал очередную РГД и, выдернув кольцо, дал счет: — Раз! Два! Три!

Продолговатые металлические кругляши полетели в темноту подземелья.

— Да‑х‑х! Да‑х‑х!

Из подвала вылетело пылевое облако, ошметки человеческих тел и кусочки одежды. Мы почти сразу же спустились вниз и обнаружили шесть трупов, видимо, здесь был перевязочный пункт «мавров». Один из раненых все еще был жив, он вытянул из‑под своего тела пистолет и попытался в нас выстрелить, но Арсен всадил ему пулю между глаз и он затих.

— Чисто! — глядя влево, сказал он.

— Чисто! — держа правую сторону, подтвердил я.

На этом, лично для меня, бой был окончен. «Мавров» задавили, и когда производили зачистку замка, даже пяток пленных взяли. В целом, хорошо сработали, сказался профессионализм и боевой опыт роты Серого. Хотя без раненых не обошлось, семь человек легких, а двое навсегда останутся инвалидами, один без ступни, а у другого с предплечьем беда.

Тем временем из своего укрытия вышли Тедди Аргайл и выжившие в боестолкновении англичане. Я подошел к ним, поздоровался с переводчиком и оглядел людей из Армии Рединга. Первое впечатление не очень хорошее. Четыре мужчины и две женщины. Одеты, кто и во что горазд, в какие‑то, мягко выражаясь, бомжацкие лохмотья. Оружие старое и, судя по всему, не очень надежное, и только у одного в руках была новая автоматическая винтовка М‑16. Все изрядно истощены, впалые щеки, фигуры‑скелеты, а не люди. Но при этом, глаза горят радостным огнем, значит, не совсем все плохо.

— Командир, у меня важное послание от командующего Армией Рединга Квентина Дойла, — сказал Тедди.

— Вернемся на фрегат, там и разберемся, — ответил я и добавил. — Давайте на выход, а я пока пленными займусь. Сейчас быстро перекусите, и мы в Портсмут отойдем.

Аргайл и его братья по крови, через пролом в стене, покинули замок, а я с другим переводчиком, тоже, бывшим моряком Средиземноморского Альянса, подошел к стоящим на коленях «маврам».

— Кто командир? — обратился я к неграм.

Угрюмое молчание было мне ответом, а один из бирмингемцев плюнул в меня и кровавый сгусток слюны упал на штанину камуфляжа.

— Вот же козел, — усмехнулся стоящий рядом со мной Арсен и выстрелив пленному в голову.

Негр завалился на бок, пару раз дернул ногами, шумно выдохнул воздух, и затих. Ни хрена не геройская смерть, самая обычная, сдох, обмочился, и тело осталось на поживу дикому зверью.

— Повторяю свой вопрос. Кто среди вас старший? — снова спросил я.

Над понурыми черными курчавыми головами, уже без беретов, поднялась розовая ладонь. Затем, пленный, молодой парень лет восемнадцати, с очень растерянным взглядом, который он никак не мог сосредоточить на чем‑то одном, произнес:

— Среди нас командиров нет, все погибли, но я могу за всех сказать. Только не убивайте.

— Ты кто?

— Абдулла Питерсон, первая рота батальона «Черный Лев».

— Как здесь оказались?

— Поступила информация, что в Рединге появился человек с побережья, который обещал Дойлу помощь. Герцог приказал захватить его любой ценой для допроса. Наши агенты среди «снежков» попытались это сделать, но ничего не вышло. Тогда в дело вступили мы. Наш батальон обошел Рединг со стороны Лондона и перекрыл все дороги к Ла‑Маншу. Ждали долго и дождались. Сразу отряд белых уничтожить не получилось, мы в кулак долго стягивались, а потом вы появились.

— Много вас еще по окрестностям шарится?

— Почти две роты, примерно двести воинов.

Стоящий метрах в трех от Питерсона пленный, здоровяк, метра под два, неожиданно вскочил на ноги, выставил перед собой широкие ладони и бросился на него, наверное, хотел удавить своего чрезмерно говорливого товарища. Но дорогу ему заступил один из наших бойцов, который принял его на нож. Острая сталь вошла в тело негра, и очередной пленный был мертв. Обстановка к более серьезному допросу не располагала, а что я хотел знать, прямо сейчас, молодой пленный «мавр» озвучил.

— Этого, — я ткнул пальцем в Питерсона, — с собой берем. Остальных прикончить.

Отвернувшись от пленных, судьба которых была решена, я направился в заросли за замком. Где‑то неподалеку большая часть бирмингемского элитного спецбата бродит, и если принять с ними бой на их условиях, одними раненными мы не отделаемся. Нам такие расклады не нужны. Цель операции достигнута, Тедди Аргайл цел, и информация для Краснодара будет, так что пора хватать богатые трофеи и уходить.

Глава 19. Британия. Остров Уайт. 22.01.2067

Совсем тихо и незаметно покинуть некогда славный остров Британия не получилось. Идущие по нашему следу «мавры» были замечены в тот момент, когда рота Серого и люди из Армии Рединга уже поднимались на борт «Ветрогона». В двух километрах от порта, на развалинах Портсмута, появились небольшие разведывательные группы негров и, не желая принимать боя, я приказал отчаливать и уходить к острову Уайт, расположенному через небольшой проливчик напротив места нашей стоянки. Фрегат отвалился от потрепанной причальной стенки и развернулся на выход из залива принца Руперта. Напоследок, наши артиллерийские установки выпустили по паре снарядов в сторону бирмингемцев, которые спешили в порт, и кого‑то даже накрыли.

В море, пока отмылись и поужинали, наступила поздняя ночь. Напрягать ни себя, ни воинов, я не стал, после боя было необходимо дать отдых телу и расслабиться, а вот с утра пораньше, нарезал всем задачи, и вызвал к себе Тедди Аргайла. Рыжий переводчик, явился незамедлительно и вытянулся передо мной по стойке «смирно». С чего бы? Не иначе, ему хорошую психологическую накачку сделали и проинструктировали как себя вести, и теперь он уважение проявляет, чтобы потом попросить о помощи для своих соотечественников. Знакомые подходы, на Кавказе на них вдоволь насмотрелся. Сначала, ля‑ля, мир‑дружба‑жвачка, а потом раз, помоги братан, рискни своими людьми за красивые слова, а мы потом тебе в спину плюнем. Нет уж, на пустышку я вестись не стану, сразу ни на что не соглашусь, а сначала послушаю Тедди, разберусь с посланием Дойла, и только затем приму окончательное решение, помогать мне британцам или не стоит.

— Не тянись, — сказал я Аргайлу, и указал на кресло напротив себя. — Садись, говорить будем.

Тедди сел, встряхнул рыжими кудрями, и положил на стол пакет.

— Это личное послание Квентина Дойла, и мой перевод.

— Потом посмотрю, — я отодвинул бумаги в сторону. — Пока просто пообщаемся. Рассказывай все по порядку. Как в Рединг прошел? Как тебя встретили? И чем там люди живут? Излагай все кратко и постарайся обойтись без лишних словес, меня интересуют только факты.

Под моим пристальным взглядом, Аргайл, еле заметно, поежился, и начал:

— Когда меня высадили в Портсмуте, я решил, что наобум лезть не стану, а сначала присмотрюсь, что здесь и как. Поэтому к Редингу двигался осторожно, прошел через Винчестер, и прежде чем к людям выйти, несколько дней за ними наблюдал. В итоге, я был обнаружен, и меня повязали. Доставили в Рединг и там допросили, а когда убедились в том, что я не шпион бирмингемцев или индийцев из Кембриджа, то очень мне обрадовались. Люди в общине Рединга добрые, войны не желают и хотят жить в мире. Но на них постоянно потомки мигрантов из Африки и Азии накатываются, и за последние несколько лет, они почти заблокировали этот анклав. Командир, надо им помочь.

— Я тебе уже не командир, ты сам по себе, а насчет помощи, говорить пока рано. Продолжаем. Сколько людей анклаве?

— Точно не знаю, но не меньше сорока тысяч, последние свободные люди в Британии.

— Какую территорию они держат?

— Сам Рединг, точнее сказать, его руины, и несколько укрепленных деревень вокруг.

— Что с производственными мощностями?

— Плохо. Имеется пара мастерских и это все. Электричества и топлива нет, а без этого ничего не сделать. Правда, построено несколько ветряков, но их хватает только на подзарядку аккумуляторных батарей для радиостанций и обеспечение светом нескольких домов.

— С продовольствием, я так понимаю, тоже беда?

— Да. Поля за пределами Рединга подвергаются постоянным нападениям «мавров». И все, что у местных жителей есть, это огороды в пределах городских укреплений и несколько голов крупного рогатого скота, на этом все. Люди голодают, особенно, дети, которые не получают полноценного питания.

— А с оружием у них как?

Переводчик понурился и втянул голову в плечи.

— Все, что у местных бойцов в руках, это либо трофеи, либо старые запасы, которых практически не осталось. Пару лет назад они начали порох производить и делать самодельные ручные бомбы да самопалы, но против минометов и пулеметов, которые у «мавров» в большом количестве, такое вооружение не играет.

— Как сражения проходят?

— Каждую весну и осень, герцог Бирмингемский Магомед собирает армию, и она переходит в наступление на Рединг. Почти всегда, «мавры» действуют одни, но иногда и индийцев подключают. Местные жители стараются встретить врага на подступах, в районе одной из своих укрепленных деревень. Затем, армии противников рассыпаются на более мелкие отряды, и они рубятся до тех пор, пока у кого‑нибудь окончательно силы не иссякнут. Это продолжается, примерно, месяц, редко, два, и противники расходятся. Бирмингемцы собирают новое войско, а белые люди хоронят своих бойцов и восстанавливают укрепления.

— Понятно. Какое впечатление на тебя Дойл произвел?

— Это великий человек. В молодости он был рабом на мануфактуре в Ноттингеме. Смог бежать, нашел свободных людей, возглавил их, и семь лет назад, когда бирмингемцы перешли в наступление на юг, он создал Армию Рединга и с тех пор является ее главнокомандующим. Его неоднократно пытались убить, но Длань Господа прикрывает его. Он настоящий лидер, который поведет белых людей…

— Длань, говоришь, — прервал я Аргайла. — А ведь раньше, ты ни во что не верил, по крайней мере, не показывал это.

— Командир, я многое понял и стал совершенно другим человеком.

— Это заметно, — мои пальцы отбили дробь на столешнице, и я продолжил расспрашивать переводчика: — Как думаешь, сколько продержится Армия Рединга, без помощи из вне?

— Год, может быть, два.

— А как же слова Дойла о том, что враг будет разбит?

— Лидер не может показать своей слабости и неуверенности в завтрашнем дне, и он говорит то, что должен, а не то, что думает.

— Здравое суждение, Тедди. Значит, еще не полностью тебе мозг местечковой идеологией забили.

— Мне…

Аргайл хотел вскочить с места и возразить, но я взмахнул ладонью.

— Сидеть! Отвечать по существу!

— Ясно, — пробурчал переводчик.

— Какую помощь хочет получить Дойл?

— В первую очередь оружие, боеприпасы, топливо и продовольствие. Кроме того, нужны воины, готовые сражаться на стороне Дойла во имя освобождения острова от «мавров».

— Чем лидер Рединга может расплатиться?

— Золотом и драгоценностями, оплата для каждого воина вдвое больше, чем ставка в твоем отряде. Больше у них ничего нет, ни техники, ни оборудования, ни кораблей, ни самолетов.

— Угу. Что по остальным анклавам в Британии известно?

— Кроме Армии Рединга имеются еще три общины, каждая из которых сильнее и многочисленней белых людей. Самая дальняя, располагается где‑то в Шотландии, вроде бы, сплошь арабы и полукровки всякие. Про них мало что знаю, слышал только, что за ними Эдинбург и Глазго. Ближе, находятся Кембриджская община из индийцев и пакистанцев, которые смешались и стали одним целым. Их до пятидесяти тысяч вместе с рабами, и помимо Кембриджа, они держат за собой Норвич и Колчестер. Сильны тем, что имеют большие запасы вооружений, оставшихся от британской армии и стараются никого не пропускать в Лондон, где они ведут мародерку. Третий анклав, самый сильный и опасный, это Герцогство Бирмингемское, почти двести пятьдесят тысяч «мавров» и больше ста тысяч белых рабов. У них есть электричество и топливо, совсем немного, но у других его совсем нет. Сейчас в Бирмингеме восстанавливаются заводы, а в Ноттингеме новые мануфактуры строятся. Помимо этого негры владеют Ливерпулем, Честером и Петерборо. А перед тем, как мне отбыть к вам на встречу, поступила информация, что «мавры» добрались до Йорка, а в Кингстоне‑апон‑Халле обнаружены и ремонтируются морские суда.

— Какие суда? — сразу заинтересовался я.

— Точно никто не знает. Но вроде бы пара военных и несколько грузовых. Говорят, что в неплохом состоянии, и герцог Магомед хочет восстановить их и выслать в Северное море, к местам, где стояли нефтедобывающие вышки.

— Вот оно значит как. Не дурак этот самый герцог, или толковых советников рядом держит. Ладно, Тедди. Сейчас отправляйся к Серому. У него карты Британии, распишешь ему все местные дела в подробностях, и привяжете слова к местности.

— А когда я и мое сопровождение сможем вернуться на берег?

— В Рединг торопишься?

— Да, там моя новая родина.

— Ночью вас отпустим. Пройдем дальше вдоль берега, и миль через двадцать где‑нибудь высадим. Вы ведь не хотите по пути к Редингу с «черными львами» столкнуться.

— Нет, конечно. — Аргайл встал и спросил: — Что мне передать Квентину Дойлу?

— Пока, я не решил. Ответ будет уже сегодня вечером. Ступай.

Мой бывший переводчик, а ныне стрелок Армии Рединга, покинул каюту, а я крепко задумался.

Что мы имеем с гуся? Конечно же, шкварки. А что у нас в Британии? Полная попа для белых и негры с азиатами на подъеме, которые, с помощью рабов, начинают восстанавливать промышленность и уже заимели несколько судов. Кстати, это необходимо проверить, и если плавсредства, реально существуют, но их надо бы отобрать и присвоить. Подумаю над этим. А пока основной вопрос. Стоит ли связываться с Армией Рединга или не нет? Поторговать с британцами, в любом случае, можно. Особенно, если Дойл, действительно, сможет расплатиться за оружие, которое, я собираюсь выкупить у немцев или из испанских трофеев ему всякий отремонтированный хлам сдать.

Хм, пока все получается складно. Допустим, что задумка станет реальностью, торговля с Редингом срастется, и я получу некоторую выгоду на такой нехитрой спекулятивной теме. А дальше‑то что? Сказал «а», говори «б». Раз дал английским нацистам, которые хотят выжить и сохранить свою свободу, стволы, то помоги и бойцами, разумеется, не своими, а наемными. А кто у нас на эту роль подойдет? Да, кто угодно, сицилийцы, например, или викинги, если поближе бойцов искать. В общем, все возможно, и Квентину Дойлу с его людьми хорошо будет, и мне выгода, так как я получу золотой запас которого у меня не так уж и много, ибо отряд и стройка сжирают практически все наличные средства без остатка. Как правильно говорил Попандопуло из кинофильма «Свадьба в Малиновке»: если нет у атамана золотого запаса, хлопцы начинают разбегаться. И хотя мои воины не побегут, затягивать пояса они не должны.

Решено, сегодня же отпишу письмо Квентину Дойлу, и на апрель договорюсь о первой поставке вооружений для Рединга, такие дела затягивать не стоит, а то сегодня есть возможный партнер, а завтра его уже прихлопнули. Кстати, о письме, что же мне лидер белых людей пишет?

Я взял со стола оставленные Аргайлом бумаги и бегло их просмотрел. Английский текст, для меня значит почти столько же, сколько иероглифы китайцев, но почерк понравился, витиеватый и аккуратный. Взял второй лист, с переводом и, ничего нового для себя не узнал, Тедди сказал на словах все, что нужно. Слова почтения, радость оттого, что не все белые люди сгинули во Тьме, предложение сотрудничать и торговать, и в конце приписка, что Дойл на меня надеется и верит в то, что благословение Господне со мной. Ну‑ну, хорошо бы, если так. Однако если англичане христиане, то почему нигде нет упоминания самого Христа? Надо будет уточнить этот вопрос у Аргайла, а то после моего знакомства с Внуками Зари, опасаюсь я всех этих авраамистких культов.

В дверь каюты постучали, и на пороге появился Игнач, который занимался допросом пленного мавра.

— Не занят? — спросил казак.

— Входи.

Командир артиллерии фрегата, сел на место, где совсем недавно располагался Аргайл, устало, откинулся на спинку кресла и выдохнул:

— Упарился чего‑то. Негритенок этот, оклемался малость, и упираться стал, пришлось применить к нему некоторые не очень хорошие методы воздействия.

— И как результаты?

— Как обычно, за языком не успевают записывать. Уже тридцать листов исписали.

— Это хорошо. Потом сравним с тем, что Аргайл узнал, и сделаем свои собственные выводы.

— Точно, — лейтенант согласно мотнул головой, и объяснил свое появление в моих апартаментах: — Я чего сейчас зашел. Негритенок про флот их анклава кое‑что рассказал.

— Слышал, про это. Тедди про него краем уха у Дойла информацию словил. Конкретные сведения есть?

— Да. Питерсон говорит, что бывал в Кингстон‑апон‑Халле и сам эти корабли видел, и флотилия у «мавров» неплохая: два танко‑десантных корабля, три сухогруза, два танкера, один паром и несколько военных катеров в хорошем состоянии.

— Откуда столько? — удивился я.

— Вроде бы от Детей Океана. Они эти суда в порту прятали, наверное, думали со временем их забрать, но назад не вернулись, а за Кингстон‑апон‑Халле только сейчас всерьез взялись, и тут такой клад.

— Опять эти Дети Океана, никуда без них. Что за таинственные люди, непонятно.

— Мало ли кто. Может быть, американцы или ВМС Британии и Франции. Пока по морям и океанам носились, крыша у людей отъехала и давай стрелять во все, что на берегу шевелится.

— Скорее всего, так все и было. Но рано или поздно, с этим вопросом придется всерьез разбираться. Питерсон еще что‑то интересное поведал?

— Конечно. Про вооруженные силы своего герцогства, промышленность затронул и много еще всякого. Но основное, по‑моему, флот.

— Это и понятно.

В это время, на поясе Ингача сработала рация:

— Лейтенант, это карцер. На связь!

— Слушаю, — расслабленно отозвался Игнач.

— У нас проблема. «Мавр» кони двинул.

— Как!?

— Он в туалет попросился, мы его и развязали, а он, зараза такая, вскочил, и об переборку себе голову разбил. С одного удара насмерть.

Казак встал и, пожав плечами, произнес:

— Пойду разбираться.

— Давай.

Я покинул каюту вслед за Игначом, и отправился на ходовой мостик. Вместе со Скоковым обсудил предстоящий маршрут, и через пару часов, фрегат снова двинулся вдоль обезлюдевших берегов Британии.

Ночью мы высадили Тедди Аргайла и его новых товарищей в одной из удобных гаваней. Нагруженные боеприпасами и вооруженные трофейным оружием, захваченным в последнем бою, обнадеженные скорой помощью с материка, англичане уходили к себе домой, а «Ветрогон» повернул к Бискайскому заливу. Очередной этап нашего разведывательного поиска был окончен, и начинался следующий, во время которого нам предстояло обследовать берега Франции в районе Бискайского залива.

Глава 20. Заморское владение ККФ форт Передовой. 01.03.2067

Три дня назад фрегат вернулся в Передовой. Обследование берегов Франции ничего не принесло. Однако, в общем, разведывательный поход был удачен. Мы установили контакт с двумя анклавами, собрали некоторую информацию, которая в дальнейшем, нам обязательно пригодится, а отсутствие серьезных находок на побережье это тоже результат.

Моряки фрегата и бойцы абордажных команд получили короткую передышку и до сегодняшнего вечера все участники разведывательного поиска проводили время с семьями. Завтра у нас начинаются нормальные рабочие будни. Но перед этим мои заботливые женушки решили устроить небольшое пиршество для узкого круга лиц. Лично я, был не против. Днем, через Гибралтарский ретранслятор, пообщался с генерал‑майором графом Еременко, получил некоторые известия, и теперь находился в самом благодушном расположении духа, так что было желание повеселиться, и я пригласил в гости всех близких ко мне людей. И лишь только начало темнеть, приобретающая все более жилой вид вилла, наполнилась десятками празднично одетых веселых людей, офицерами отряда, управленцами форта, их женами, подругами и детьми.

Праздник удался на славу. Покушали и выпили, вспомнили прошлое и даже пару песен спели. Душевно посидели, компанейски, но как‑то так само собой сложилось, что женщины ушли наверх, осматривать дом и его обстановку, дети играли или уже спали, и за столом остались только мужчины. При этом никто не был сильно пьян и, естественно, разговор перескочил на текущие дела, проблемы и заботы. Оно ведь всегда так, на работе про отдых думаешь, а дома все наоборот. Я оглядел своих сотоварищей и сподвижников, расположившихся за широким и щедро накрытым столом. Все как один улыбаются, настроение у всех приподнятое, так что можно и поговорить, пока нас женщины не тревожат.

— Ну, что, у всех налито? — спросил я.

— Да!

— У всех.

— Тогда, — я приподнял стопочку, — предлагаю выпить за успех нашего дела.

Мы дружно опрокинули в себя алкоголь, хорошо закусили, и я продолжил:

— Только что, был озвучен вопрос. А что дальше? Хотел об этом завтра поговорить, но некоторые вещи можно и сейчас затронуть. Никто не против?

— Нормально, — за всех отозвался Скоков.

— Давай, командир, пока настроение есть, — поддержал его раскрасневшийся Крепыш.

— Хорошо, — отправив в рот ломтик жареного и обсыпанного специями мяса, я мотнул головой. — Планы на будущее у нас следующие. Будет продолжаться строительство форта и восстановление портовой инфраструктуры. Для этого у алжирцев закуплены строительные материалы, которые уже через неделю будут доставлены в форт. Кроме того, фрегат отвезет в Порту бригаду строителей и две группы воинов из роты Крепыша. Задача простая: на судоремонтном заводе начать демонтаж оборудования, которое нам может понадобиться. Сам «Ветрогон» в это время пойдет в «Гибралтар», ему необходимо произвести полный технический осмотр и обслуживание корабельных механизмов. Это все, что касается повседневных забот, строительства и текущего ремонта.

— А разведка? — спросил Серый.

— Здесь тоже все ясно. Воинам предстоит постоянная работа по изучению прилегающих к Передовому районов. И слежка за местными дикарями, которые рано или поздно, скорее всего, уже этой весной или в начале лета, навалятся на нас. Опять же, на разведроты возлагаются все обязанности абордажных команд на фрегате и корвете. Через месяц мы снова выходим в океан. Эскадра пойдет на Балтику торговать, кстати сказать, заказанные нами с родины грузы уже в пути, так что перегрузим товары, и вперед, курс на Калининград. Попутно с немцами потолкуем, да с англичанами, а на обратном пути с неграми разберемся, и посмотрим, что у них за корабли в Кингстон‑холле стоят. Если они что‑то путевое имеют, отобьем, а коли куча металлолома, то она нам и даром не нужна, утопим лоханки под причалами и дальше двинемся. Правильно говорю?

Товарищи поддержали меня одобрительным гулом, и следующий вопрос задал Джузеппе Патти.

— Алехандро, а чем дикарей встречать будем, когда они на нас в наступление перейдут?

— А нас разве мало, Джузеппе? Две роты разведки, да твоя рота, да поисковиков и местных парней еще по полсотни. Отобьемся.

— Против неоварваров этого мало. Я их под Москвой видел, трудный противник.

— Так никто и не говорит, что будет легко. Выстоим, тем более что викингов батальон наберем, поисковиков в Питере возьмем, и с родины рекруты вместе с грузом прибудут. За полгода Исмаил‑ага шесть десятков бойцов, бывших гвардейцев и хороших наемников, через свой учебный лагерь пропустил, а это еще четыре разведгруппы, считай, что новая рота. А в общей сложности, минимум еще четыреста стволов мы в подкрепление получим.

— Так бы сразу и сказал, — ухмыльнулся сицилиец, — а то темнишь, мол, сами отобьемся.

Патти замолчал, и разговор перехватил Игнач:

— Мечник, а что начальство столичное насчет нас говорит?

— Генерал Еременко доволен, а значит, что и диктатор про наши успехи знает. Нам дали полный карт‑бланш по всем нашим делам, живи и радуйся, громи всех, кто поперек пути встал, и договаривайся с нормальными людьми.

— А с «Гибралтаром» что?

— Норма. Готовится указ, по которому через пару‑тройку дней капитан первого ранга Семенов вместе со всем личным составом ВМБ перейдет в подчинение Отдела Дальней Разведки при ГБ Кубанской Конфедерации. — Дав офицерам, время на обсуждение этой очень для них интересной новости, я продолжил: — Кроме того, планируется, что ближе к осени на Пиренейском полуострове будет основан еще один форт.

— Какой!?

— Где!?

— Кто!?

Соратники загомонили, а я остановил шум, дождался тишины и сказал:

— Нашим соседом намеревается стать знаменитый наемник Николай Буров по прозвищу Кара. После разгрома сектантов и взятия Харькова, он окончательно очистил свое имя перед ККФ и сейчас набирает людей для колонизации испанского побережья в районе Валенсии.

— Откуда же он людей и корабли возьмет?

Этот вопрос задал командир корвета, недавно получивший звание лейтенанта, Миша Тарпищев, который во время нашего похода в Средиземное море, командовал трофейной яхтой адмирала Папастратоса.

— С людьми все просто. Наемники, бывшие рабы сатанистов, кто успел в суматохе удрать в лес, добровольцы с Дона и прочий лихой народ. С кораблями все сложнее, ему вроде бы, пару десантных транспортов продают, а основная доставка людей на «Аделаиде» пойдет.

— Мечник, — Миша весело подмигнул, — Кара уже далеко не молод, а ты на его дочери женат. Богатым наследником стать сможешь.

— Чепуха это все. У Бурова еще две дочери имеются, которые недавно замуж вышли, и оба зятя с ним переселяться собираются. В этом случае мне чужого не надо, свое бы удержать и приумножить. Главное, что рядом с нами еще одно поселение от ККФ будет стоять, нам это только в плюс. Больше людей, больше стволов, глядишь, загоняем дикарей, тем более что Кара имеет опыт больших и серьезных походов.

После таких известий, все присутствующие еще разок выпили. А потом еще. И ближе к полуночи, каждый гость, что немаловажно, на своих ногах, отправился к себе домой. Я проводил товарищей, и вышел во внутренний двор, где догорал костер, на котором жарили шашлыки, и присел на широкую дубовую колоду рядом. Хотелось спать, но я знал, что именно сейчас не усну. Только глаза закроешь, и вертолеты полетели, все кружится и идет полная потеря ориентации. Вроде бы, и голова все соображает, и на своих двоих стою твердо, не покачиваясь, а вот же напасть, пока алкоголь по телу не рассосется, не уснешь. Ну, и ничего, папиросы имеются, на улице свежо, но не холодно, в спину никто не толкает, и мне есть, о чем подумать. Причем вопросов в голове очень много, даже чересчур, и на каком‑то одном сосредоточиться сложно, только тему затронешь, как она за другую цепляется, и мысль в сторону уходит.

Сделав затяжку крепким турецким табачком, я выдохнул дымок и, почему‑то, вспомнились дневники профессора Шульгина, психолога, который исследовал феномен дикарей‑неоварваров. Жаль, не дожил он до наших дней, в голодный год «зверьки» схарчили профессора, но бумаги его, с моей помощью, все же дошли до сохранивших цивилизацию анклавов. Я с дневниками ознакомился, и не просто так, прочитал и забыл, а еще и со знающими людьми по этой тематике, во время своего долгосрочного отпуска, консультировался. Надо сказать, многое понял, и теперь имею свое, особое мнение о том, как же люди докатились до того, что к каннибализму скатились и живут, словно пещерные люди времен первобытнообщинного строя.

Итак, на человечество обрушилась чума, растоптавшая цивилизацию и уничтожившая весь привычный уклад существования немногих выживших людей, которые спасались, как только могли. При этом каждый человек испытывал сильнейший стресс, и не обычный, одномоментный, например такой, как гибель близкого человека, стихийное бедствие или потерю чего‑то для себя важного, а долговременный, который длится годами. Разумеется, человек существо способное приспособиться к самым различным обстоятельствам и условиям жизни, такими уж нас мама‑природа сотворила. Однако, все мы разные, каждый индивид это отдельная вселенная со своими собственными внутренними законами, жизненным опытом, знаниями, впечатлениями и реакциями на те или иные события. И когда происходят вещи, выходящие за пределы нормального человеческого восприятия вот тут‑то и начинаются самые интересные с точки зрения профессионала‑психолога, каким являлся покойный Шульгин, изменения психики.

Внутренний мир человека меняется. Посттравматический стресс (особенно долговременный) перекраивает личность разумного существа, люди подстраиваются под новые условия жизни, и часть Гомо Сапиенсов реагирует на все происходящее положительными реакциями. Человек бодрый и готовый к испытаниям, обладающий высокой внутренней организацией и сопротивляемостью к стрессу, ищет выход из трудной ситуации, пытается разрешить проблему, и для него беда это стимуляция всех его действий. Однако, таких людей не очень много, и подавляющее большинство граждан любого человеческого общества, их можно назвать «обычными» людьми, реагирует на стресс отрицательными реакциями, и это, более серьезный разговор.

«Обычный» человек, то есть среднестатистический, сталкивается со множеством сложностей, и реагирует на опасности и проблемы агрессией, депрессией, общей тревожностью, нарушением памяти, ослаблением концентрации внимания, притупленностью эмоций, бессонницей, грезами наяву, приступами ярости, суицидальными мыслями и так далее, список велик. Можно ли представить себе состояние такого человека на протяжении трех‑четырех и более лет подряд? Да, можно, но прочувствовать нельзя, потому что немногие смогут пережить весь комплекс «большого стресса», который задевает в человеке все, каждую его реакцию, мысль и нерв. И все вместе это называется фрустрация — состояние поражения, мешающее достижению определенных целей.

Конечно же, организм человека, пытается защититься от фрустрации, ибо это ненормально, и такие попытки приводят к различным типам поведения. И один из таких типов это регрессия — обращение к самым простейшим и примитивным поведенческим моделям. Человек, впадающий в регрессивное состояние, возвращается в детство, делит весь мир на «черное» и «белое», в разы меньше разговаривает, чаще применяет физическую силу, чтобы доказать свою правоту или получить желаемое, общается преимущественно языком жестов и способен выполнять только самые примитивные действия. Главным в жизни такого индивида становится наличие пищи и сексуального партнера, идет частичный отказ от активного поведения, отрицается долговременное планирование, а мысли о будущем, становятся просто таки противны.

Все, кто не похож на такого человека, становятся для него врагами, а каждая нестандартная ситуация, не укладывающаяся в привычные стереотипные рамки, вызывает агрессию и злость. Такие индивиды сбиваются в стаи, становятся подобны животным и, в итоге, через пять‑шесть лет, они втягивают в себя всех слабых и потерявших волю к жизни людей, и превращаются в «зверьков». А когда на структуру стаи, которая становится племенем, накладываются самые простые верования и появляются шаманы, кстати, как и патриархи, зачастую, они вполне адекватные люди, ради выживания встраивающиеся в систему общины, через поколение процесс становится необратим.

Может быть, это сложно? Вроде бы нет. Достаточно простое и логичное объяснение поведению людей, потерявших всяческий человеческий облик, не в одном конкретном месте, а в разных областях и странах по всей планете. Никакой магии и потусторонних сил, и все на поверхности. Вот только до Черного Трехлетия это были лишь теории, основанные на многочисленных одиночных примерах и опытах над людьми, а после, все превратилось в злую реальность, с которой нам теперь приходится сталкиваться и бороться.

Папироса в моей руке тем временем совсем истлела, одну затяжку только сделал, задумался, и не покурил. Щелчком пальцев, бумажная гильза отправляется в костер. Огонь моментально пожирает белый цилиндр, и я прикуриваю новую папироску. Снова затягиваюсь, выдыхаю, смотрю на багровые уголья, и мысли опять возвращаются к дикарям.

Как не крути, и чего не думай, а ближе к лету на нас накатится одна, а то и две орды дикарей. Размножаются эти твари быстро, действуют решительно и за счет этого уже не один анклав на территории бывшей Испанской республики зачистили. Сколько их будет? Точно не знаю, даже не смотря на показания пленных, захваченных во время боя вблизи Понтеведры, представить более или менее точные цифры нельзя. Минимум, от трех до пяти тысяч самцов, не считая самок и детенышей, которые после уничтожения кормильцев и поильцев тоже в атаку полезут, а максимум до десяти‑пятнадцати тысяч боеготовых «зверьков». Мы их изничтожим, для меня это есть непреложный факт, но и сами понесем какие‑то потери, а главное, будем вынуждены тратить на войну боеприпасы и вместо дела заниматься отстрелом двуногих тварей.

Необходима новая тактика борьбы против дикарей. Однако какая? Вопрос серьезен, и просто так, с кондачка его не решить. Была бы серьезная авиация, поднял бы в небо звено разведчиков и эскадрилью бомбардировщиков, и обрушил бы на дикарей напалм, химию и бомбы. Но чего нет, того нет, авиации и на родине не шибко много, и для нее работы непочатый край. В итоге, что можно противопоставить «зверькам» помимо жесткой активной обороны? Не так уж и много. Диверсии против вождей и шаманов и их отстрел снайперами. Засады в узких местах, минирование бродов и горных перевалов. Ну, в общем‑то, и все. Затратно, конечно, и суеты много, но больше идей пока нет, хотя поиск их продолжится, ибо дикарей все равно придется истреблять, и чем раньше начать эту Реконкисту, тем для нас лучше.

— Саша, — прерывая мои размышления, от дома раздается голос Марьяны, — ты как, спать идешь?

— Позже подойду, ложись без меня, — откликаюсь я.

— Тебе чаю сделать?

— Да, если не сложно.

— Для любимого мужчины, легко.

Мара фыркнула и через пару минут принесла мне большую кружку крепко заваренного чая. После чего, поцеловала меня в краешек губ и ушла. Я проводил ее взглядом, подкинул в угли несколько сухих поленьев, и придвинулся поближе к разгорающемуся огню, смотреть на который, можно бесконечно долго, это занятие не надоедает.

«Эх, хорошо», — подумал я. Сделал пару глотков чая, и вернулся к своим думкам. Завтрашний день будет насыщен событиями, и я еще раз обдумал план своих действий.

Первым делом, необходимо собрать рабочую бригаду и воинов, которые отправятся на демонтаж судоремонтного завода. Затем, придется поговорить с альмугаваром Роберто и теми парнями, кто вместе с ним осваивает мотопарапланы. По словам наших доморощенных летунов, выходит, что вблизи городка Фонсаграда появились крупные партии дикарей и, если это так, то надо выслать им навстречу четыре группы разведчиков, пусть помотают «зверькам» нервы, да их ряды проредят.

После этого у меня встреча с лидером питерских поисковиков Витей Блиновым. Вольные охотники за хабаром уже кое‑что добыли в развалинах Ла‑Коруньи, Вальдовино и Седейры. Все это стоит денег, и пришла пора расплачиваться с ними за находки. В большом объеме это будет делаться впервые, а значит, придется много спорить о цене тех или иных вещей и предметов. Витя и его камрады мужчины хваткие, своего не упустят, и за каждый «конф» или патрон спорить станут. Ну, ничего, я в торговых делах тоже не новичок, опыта предостаточно, так что со всем разберемся, хотя и не сразу.

Это все надо сделать до полудня, а после, предстоит посетить фрегат и произвести подсчет средств, которые мне придется выделить на текущий ремонт и техническое обслуживание «Ветрогона». Далее, совещание с инженерами и прорабами, во главе с Зубковым. Мастера и наемные специалисты, работающие по контракту, требуют одобрения их планов по поводу строительства форта и реконструкции пригородной ТЭЦ. Говорю им, разбирайтесь сами, а они уперлись, и ни в какую, мол, сначала под схемами и сметами подпись поставь, а только потом мы начнем работу. В принципе трудяги правы: без бумажки — ты какашка, а с бумажкой — человек. Себя со спины прикрыть, для них архиважно, и случись, вдруг, в будущем, какая‑то неприятность, они меня моей же подписью и успокоят, типа, смотри, ты сам все утвердил. Так что придется разбираться в схемах подземных канализационных систем и вникать в рассчитанные минимум на три года вперед планы по восстановлению «Эндеза Термик».

Вроде бы все? Ничего подобного. Ночью, если успею, придется навестить склады Панкратова, осмотреть принятую им от поисковиков добычу, и хотя бы приблизительно прикинуть, что и куда лучше всего отправить. Если местное оружие, то его надо ремонтировать в наших мастерских и готовить на продажу. Станки останутся здесь, они нам самим пригодятся. Украшения и камушки, отправятся на Кубань, где их продадут. Ну и так далее, только начни, и фиг остановишься. Тяжела доля феодала, за всем глаз да глаз нужен. Подумав об этом, я усмехнулся и, представил себе, что какой‑нибудь древний ярл варягов или викингов, лет эдак с тысячу назад, тоже, сидел вот так вот у костра, рядом со своим замком. Он планировал походы с дружиной, прикидывал объемы и количество добычи с рейда и размышлял о будущем. История повторяется.

Посмотрев на наручные часы, я отметил, что время к полуночи. С утра пораньше, действительно, начнется не самый легкий день в моей жизни. Впрочем, бывало и похуже, а заниматься делами форта гораздо легче и проще, чем бегать по горам с тяжеленным рюкзаком за плечами и автоматом в руках. Пора идти отдыхать. Встав с дубовой колоды, я потянулся всем телом, отряхнулся от свежих опилок, налипших на одежду, и направился в дом.

Глава 21. Германия. Вильгельмсхафен. 10.04.2067

Идущий с очередной торговой миссией в Балтийское море конвой выглядел солидно. Фрегат, корвет, два БДК, два сухогруза и танкер, всего, семь единиц, по нынешним временам настоящий флот. Большую часть товаров и топлива шла как груз ККФ в Гатчину, а моих грузов было немногим более четырех тысяч тонн. Везли все, что должно было пользоваться спросом: оружие, боеприпасы, одежду, алкоголь, продовольствие, медикаменты и так далее. В общей сложности почти сто позиций самого разного добра и дизельное топливо.

Порт форта Передовой, мы покинули третьего апреля. Должны были еще второго выйти, но разгружали груз, предназначенный для нашего форта: огнеметы, дополнительные боекомплекты, вооружение и обмундирование для наемников, муку, макароны, консервы, масло и многое другое. Так что пока с этим не разобрались, в путь не тронулись.

Уходили без фанфар и прощальных маршей, моряки и воины отправлялись на привычную работу и ажиотажа не было, так что все прошло достаточно спокойно. Погода нам благоприятствовала, а штормов не предвиделось. Разогнанные тысячами лошадиных сил до среднего и полного хода стальные корпуса кораблей резали светло‑голубую гладь Бискайского залива, и конвой шел без остановок до самой Британии. Здесь, в районе Портсмута первая остановка. Грузовые и десантные суда встали на рейде в проливе между островом Уайт и британским берегом, а получивший радиосообщение от Тедди Аргайла «Ветрогон», вошел в Портсмут.

Лишь только борт фрегата коснулся причальной стенки, на берег посыпались абордажиры. Ничего подозрительного они не обнаружили, мин и ловушек нет, а нас встречают два десятка бойцов Армии Рединга, Тедди Аргайл и сам Квентин Дойл. Основные силы англосаксов находятся за городом, готовятся к тому, что на главнокомандующего всех белых людей Британии может быть совершено нападение. Пришло время первого торга в этом походе. Я сошел на берег и встретился с возможным деловым партнером, то есть с Квентином Дойлом.

Лидер Армии Рединга, совершенно лысый мужичок лет под пятьдесят с умным цепким взглядом и крупным носом, одетый в необычный белый комбинезон с бросающейся в глаза, эмблемой черного кельтского креста на груди, встретил меня у трапа. Рядом с ним был Тедди, а со мной Лихой, который прислушивался к эмоциям англичан. Время поджимало, и все необходимо было делать очень быстро. Поэтому я сразу объяснил встречающей стороне, что на торговлю и разговоры у меня имеется лишь несколько часов, а после этого фрегат вновь присоединится к конвою и продолжит свой путь. Дойл меня понял правильно и, расположившись в просторном шатре за причалом, мы разрешили с ним все наши вопросы.

Англичанин хотел оружия и продовольствия, и уже сейчас, с борта фрегата мы были готовы выгрузить полторы тысячи стволов. Одна половина оружия добытое в Испании отреставрированное старье, в основном автоматические винтовки и полицейские автоматы из развалин городов. Другая половина произведенные полгода назад на КОФе новенькие пистолеты «макарова», не самого лучшего качества, и гладкоствольные пятизарядные карабины «Сайга» двенадцатого калибра. Ко всему этому добру прилагались боеприпасы и три тысячи ручных гранат, а помимо оружия мы предоставляли две тонны высококалорийных концентратов и некоторое количество витаминизированных продуктов. Для начала этого должно было хватить. Хотелось посмотреть на платежеспособность британцев, да и по правде сказать, большая часть моих товаров была предназначена скандинавам и калининградцам, а англосаксы отоваривались уже по остаточному принципу. Впрочем, Дойл взял все, что мы предлагали, еще и спасибо сказал, и за свой товар я получил девяносто аккуратных килограммовых брусков. Отличная сделка, правда, жутко спекулятивная, при которой мой доход составил один к семи, но уж какая есть, британец сам цену назначал, а я от его предложения не отказывался.

Все уладилось за пару часов. Англичане забрали оружие, боеприпасы и концентраты, а мы получили золото, и я обговорил с главнокомандующим Армии Рединга вопросы поднаема скандинавских воинов. И вот тут‑то я был немного удивлен. Дойл нуждался в воинах, спору нет, но его не устраивал расклад, при котором все договоры с викингами должны были пойти через меня. В связи с этим он предложил направить со мной пару своих людей, разумеется, не бесплатно. Я согласился, места на кораблях хватит, а шпионажа я не боюсь. Использовать полученную в пути информацию британцы все равно не смогут и, кроме того, у них имеется Тедди Аргайл, который смотрел на Дойла как на кумира, а значит, сдал ему всю информацию о нас и наших делах. Напоследок мы договорились о том, что ровно через четыре недели, фрегат снова подойдет к причалам Портсмута, и мы совершим еще одну торговую сделку.

После этого, «Ветрогон» вернулся к конвою. Корабли продолжили свой путь, и пока имелось свободное время, я постоянно перебирал в голове свой разговор с Квентином Дойлом. Впечатления от встречи с лидером Рединга, надо сказать, были неоднозначные. Все его реакции укладывались в мое представление об этом человеке. Сильная личность и лидер, патриот и религиозный фанатик идущий к своей цели, освобождению белых людей острова Британия от ига пришельцев с юга, и ради нее не жалеющий, ни собственного здоровья, ни жизни других людей. Это то, что я понял, общаясь с ним, и оттого, что видели мои глаза и слышали уши, в голове сам собой сложился образ героя, на которого многим стоило бы равняться. Но помимо меня, Дойла прощупывал Лихой, и он несколько раз уловил в его словах хорошо скрытую ложь, особенно, когда тот затрагивал тему непримиримой борьбы с проклятыми «маврами». Вроде бы, главнокомандующий Рединга все правильно говорил. Однако явно что‑то не договаривал. Ну и ладно. Плевать! Пока он честен со мной в делах, я к нему претензий тоже не имею, а то, что он двуличный человек и что‑то скрывает, это сугубо проблемы его общины.

К Вильгельмсхафену подошли через сорок девять часов. Снова грузовозы и корвет остановились на рейде, а фрегат подошел к порту германской ВМБ. С берега нас было видно превосходно, расстояние небольшое, всего четыре мили, мы ждали сигнала от местных жителей и они не промедлили. Одновременно, в чистое синее небо взмыли пять разноцветных сигнальных ракет, а спустя полчаса к борту фрегата прижался небольшой моторный баркас на десяток человек. К нам в гости, вместе с двумя молодыми пареньками, близнецами лет по пятнадцати, прибыл Иоганн Лаш, решивший, что торговля и сотрудничество с нами германцам жизненно необходимы.

Мы поприветствовали один другого, и глава германской общины, не спускаясь в мою каюту, сразу перешел к делу, и этим он напоминал меня пару дней назад в Портсмуте:

— На общем сборе всех людей нашего анклава было решено, что мы будем с вами сотрудничать. К сожалению, фрегат не сможет войти в гавань. Она была наглухо заминирована сразу после нашествия Людей Океана, так что высадка в порт может пройти только на маломерных катерах или баркасах. Если вы беспокоитесь за собственную безопасность, то на борту останутся мои дети.

Лаш кивнул в сторону пареньков, а я уточнил:

— Вы приглашаете меня на берег?

— Да. Будьте гостем общины Вильгельмсхафена. Посмотрите на наши товары, и мы обсудим с вами условия Сделки.

Последнее слово Лаш произнес с большой буквы, но тогда я не придал этому никакого значения, а принял его приглашение и вскоре был в Вильгельмсхафене. От порта, который, кстати сказать, очень неплохо сохранился, на конных повозках, с несколькими своими бойцами и взводом хорошо вооруженных местных ополченцев, я отправился в подземные хранилища германской общины.

Пока ехали, имелась возможность посмотреть на поселение, возникшее на руинах военно‑морской базы, и я отметил для себя, что немцы устроились неплохо. В полукилометре от порта линия долговременных железобетонных укреплений с орудиями, тяжелыми пулеметами, рвами, колючей проволокой и заросшими по периметру полями, не иначе, как заминированными. Кругом порядок. В городке одноэтажные жилые дома ровными рядками стоят, на полянке невдалеке крупные коровы пасутся, а где‑то невдалеке гудит одинокий дизель‑генератор. Все просто замечательно, практически идиллия, вот только людей маловато, не больше двухсот человек встретил.

— Приехали, — сказал Иоган, останавливая повозку возле неприметного продолговатого здания из красного кирпича.

Спустившись на землю, вместе с переводчиком Лидке, мы двинулись за Лашем, который уверенно направился в здание. Вошли внутрь. Пусто. Открылась неприметная боковая дверь и обнаружилась лестница вниз. Мы начали спуск и через десяток пролетов оказались в таком месте, в каком я никогда досель не бывал. Перед нами был еле освещенный электрическими лампами огромный подземный гараж с высокими потолками и просторными помещениями, которые были просто таки забиты военной техникой. Танки, боевые машины пехоты, бронетранспортеры, бронеавтомобили, самоходные артиллерийские установки, грузовики, легковые автомашины и мотоциклы.

Огромнейшее и несметное богатство находилось в собственности всего лишь одного не самого многочисленного анклава и, невольно, я подумал о том, что какая там, на хрен, торговля. Самый лучший вариант отобрать все у немцев и присвоить себе. Жадность обуяла меня, но я сдержался, все же между мной и Лашем имеется предварительная договоренность, а это дорогого стоит. Видимо, Иоган понял, о чем я думаю, и сказал:

— Предупреждаю сразу. Это хранилище, как и другие, заминировано. И тот, кто пожелает нас ограбить, получит только груду хлама и развалины.

— Понимаю.

Я согласно кивнул подбородком, отметил, что это хранилище не единственное, и подошел к мощному тяжелому танку, который был покрыт толстым слоем серой пыли, но все равно выглядел чрезвычайно грозно. Моя ладонь прошлась по холодной броне спящего бронированного монстра, и Лаш пояснил:

— Это танк «Леопард‑2». Великолепная машина. Двенадцати цилиндровый дизельный двигатель MB 873 мощностью полторы тысячи лошадиных сил. Масса шестьдесят две тонны. Мощная броня, хорошая скорость, лазерный прицел‑дальномер со встроенным тепловизором, гладкоствольная пушка калибром сто двадцать миллиметров и пулемет MG ‑3.

— И много у вас таких?

— Лгать не стану, всего полтора десятка.

— Всего!? Хм. Скромничаете? Ладно, дело ваше. — От танка я направился дальше и остановился напротив серьезной самоходки, которая мне напомнила российскую «Мста‑С». — А это что за чудо военного гения?

— Бронированная самоходная гаубица «модель 2000». Масса пятьдесят пять тонн. Калибр орудия 155‑мм. Два пулемета MG ‑3. Скорость сорок пять километров в час, а по шоссе до шестидесяти разгоняется. Дальность стрельбы до пятидесяти километров. Мощность движка тысяча лошадей.

— И что здесь, в этом хранилище, еще имеется?

— БМП «Мардер», БТРы М‑113 и «Боксер», бронемашины «Орел‑4» и «Динго‑АТФ», буксируемые 155‑мм гаубицы и грузовики «Унимаг».

— Серьезно, — протянул я и спросил: — Что вы за это хотите? Топливо? Сырье? Станки? Рабов? Помощи воинами?

Иоган прошелся по проходу, и сказал:

— Корабли, господин Мечников. Нам нужны корабли. Детей Океана давно уже нет, бояться их не стоит, а без морских судов нам не выжить. Понятно, что вы сможете поставлять нам все, что необходимо. Но нас это не устраивает. Поэтому, мы предлагаем вам артиллерию, бронетехнику и стрелковое вооружение, сразу же большую партию. Взамен, дайте нам два морских судна на ходу и некоторый запас топлива.

— Где же я вам корабли возьму?

— А это не наша проблема. Желаете получить танки и большие пушки с боекомплектами, будьте добры подсуетиться, и предоставить нашему анклаву то, что мы хотим.

Лаш замолчал, а я на минуту задумался и, обмозговав речь немца, сказал:

— Допустим, я добуду корабли, и мы более конкретно обговорим размен бронетехники и вооружений на морские суда. Как вы собираетесь использовать эти корабли? Вы хотите стать моими конкурентами в торговле или думаете о чем‑то большем?

— До вас нам далеко, за вами огромное государство стоит, а суда станут нашим последним шансом на спасение женщин и детей общины. Когда дикари навалятся на Вильгельмсхафен огромными ордами, мы можем не устоять, тут вы правы, и нам даже танки с пушками не помогут, слишком мало у нас людей, среди которых лишь пара десятков способна разобраться в сложном механизме боевых машин. И если мы потерпим поражение, то нам придется эмигрировать, а корабли дадут нам мобильность, и возможность, подобно вам, свободно ходить по морям и океану. Конечно же, мы будем торговать с другими анклавами, но мир большой, а мы ничего не производим, и наши товары быстро закончатся, так что мы для вас не конкуренты. Что толку в накопленных нами богатствах, если нас смогут уничтожить? Поэтому за корабли мы дадим очень хорошую цену, королевскую.

— И куда вы хотите отправиться, если вас прижмут к морю?

— Туда, где нет дикарей, и где мы могли бы жить свободно.

— В Европе таких мест не найдется. Везде неоварвары кочуют, а где их нет, там существуют устоявшиеся общины, которые не будут вам рады. В Британии англичане с «маврами» и индийцами бьются. В Скандинавии викинги, которые ваш анклав под себя подомнут. А на территории бывшей Российской Федерации русские и потомки россиян, для которых вы чужие люди.

— А Средиземноморье и побережье Африки?

— Тоже все занято. В Марокко местные воинственные племена, в Алжире султан, на Сицилии провинциальные кланы, а дальше владения Альянса или мелких самозванных царьков.

— Значит, ничего подходящего нет?

— Я таких мест просто не знаю. Наверняка, они есть, но их надо искать, ведь не обследована Ирландия, Гренландия, Исландия, Канарские острова и северные районы России, — помедлив, я спросил: — А вы не желаете стать гражданами Кубанской Конфедерации?

— Нет! — отрезал Лаш. — Наша община сама по себе. Даже вассалитет для нас неприемлем.

— Дело ваше, — сказал я, и направился на выход.

На поверхности мы остановились, и продолжили разговор. Глава германской общины прислонился к борту своей повозки и спросил:

— Итак, господин Мечников, мы можем на вас рассчитывать?

— Да, но вы сами понимаете, что корабли так быстро не найти. И если я, вдруг, их все‑таки обнаружу и решу выставить на продажу, то мне придется обратить особое внимание на ваше условие, что они должны быть на ходу, а это обязательный ремонт судов. В общем, это дело не на один месяц и не на два, а как бы на год.

— Ничего, мы никуда не торопимся. Бронетехника стояла в этом хранилище больше тридцати лет, и еще постоит, — довольный Лаш протянул ко мне раскрытую ладонь. — Значит, по рукам?

— По рукам, — согласился я, пожимая его крепкую ладонь. — Однако, это договор на потом, а что вы скажите относительно дня сегодняшнего? Будем торговать или разбежимся?

— Торговать будем, ведь нам необходимы топливо и медикаменты, за которые мы можем расплатиться стрелковым вооружением и автомашинами. И этот разговор я предлагаю провести в порту.

— Я не против.

Снова мы погрузились в повозку. Вернулись в порт, и уже здесь все пошло так, как я себе представлял изначально. Германская община взяла тысячу тонн дизельного топлива, половину моего запаса из танкера, и некоторое количество медикаментов и продовольствия. За это я получил кое‑что из запасов германской морской пехоты. В частности двести отличнейших автоматических винтовок HK G36, десять легких пулеметов MG ‑4, десять снайперских винтовок G22, три военных джипа «GreenLander» и около четырехсот тысяч патронов. Стоит отметить, что все полученное нами вооружение и автомашины находились в отличнейшем состоянии, и это все я оставлю у себя в форте, хорошие стволы и транспорт мне еще очень пригодятся.

Уже ночью я вернулся на фрегат. Мотоботами, баркасом и одной несамоходной баржей к борту наших сухогрузов были доставлены автомашины и оружие. А затем в указанное германцами место подошла «Звезда Вифлеема». Со дна моря был поднят резиновый шланг, который подсоединили к грузовым трубам танкера и за три часа, своими насосами, он откачал в береговые хранилища отмерянную для немцев тысячу тонн дизельного топлива. С берега, уже по рации, сообщили, что груз получен, и на этом посещение Вильгельмсхафена закончилось.

Суда конвоя снова выстроились в походный ордер, и мы двинулись дальше. На вторую торговую сделку я потратил ровно сутки, и снова был доволен результатом. Получено оружие, боеприпасы и автомашины, а главное, теперь известно, на что можно германскую общину поманить. Им нужны корабли, а я как раз, вскоре в «гости» к герцогу Бирмингемскому Магомеду в Кингстон‑апон‑Халл собираюсь. Если мне повезет, то добуду я для Иогана Лаша морские суда, и тогда можно будет с ним поговорить более предметно, сколько, чего и почем.

Пушки, танки и бронетранспортеры, это все хорошо, и даже замечательно. Вот только если германцы с таким тщанием, аккуратностью и природной бережливостью собрали и сохранили боевую технику и вооружение, то они просто не могли бросить гнить и ржаветь заводское оборудование. И хотя, я не знаю точно, какие фабрики и заводы находились вблизи Вильгельмсхафена до прихода чумы, у меня есть понимание того, что в расположенных невдалеке от моря больших городах Гамбурге и Бремене, где люди общины часто бывали, наверняка, имелось очень многое. Например, автомобильные заводы корпорации «Фольксваген» и «Даймлер». Кроме того, Иоган отмалчивался по поводу авиации, беспилотных летательных аппаратов и некоторых иных видов вооружения.

И возникают резонные вопросы. Где зенитные ракетные комплексы «Роланд», ЗСУ «Гепард», инженерные машины «Бибер» и «Буффель», минные укладчики «Скорпион» и ударные вертолеты «Еврокоптер Тигр»? Где радиолокационные станции, истребители и многое другое? Прямого вопроса я не задавал, но намеки делал, и ответа не получил. Так что, основная торговля с Лашем еще впереди. И пускай сейчас он изображает из себя сироту казанскую и жалуется на тяжелую жизнь. Это все до поры до времени, ибо не так он прост, как кажется, и в нем, подобно Дойлу, имеется нечто скрытое от моих глаз, какое‑то двойное дно, хитринка, которую еще предстоит раскусить. Однако это придется делать лишь тогда, когда у меня будет на продажу парочка неплохих кораблей, а пока немцев прижать нечем и выкрутасы Иогана Лаша придется терпеть.

Ну, а в целом, я всем доволен. Первые сделки с англичанами и германцами осуществлены. Поход продолжается, и впереди нас ждет Балтийское море.

Глава 22. Королевство Швеция. Охус. 14.04.2067

— Один! Один! Один! — Сильный и хорошо поставленный голос высокорослого пожилого мужчины в сером балахоне, жреца из общины «Асатру», которого звали Вольфганг, разносился над примолкшим морем человеческих голов. — Владыка небесных чертогов и отец наших родовых покровителей! Бог Битвы! К тебе взываем мы, потомки твои! Мудрый Одноглазый Бог, воины чествуют тебя, и просят твоего совета! Скажи свое слово, быть ли Великому Походу!?

Жрец направился к огромному дубу, под которым горел огонь и, все так же, в почтительной тишине, стал сыпать в него свои дары: зерна пшеницы, хороший стальной нож, пару золотых монет и еще что‑то. И пока он делал этого, я оглянулся вокруг. В главном святилище Кристианстада в этот день собралось несколько тысяч вооруженных мужчин, большинство из которых за своего Одина и его славу были готовы воевать против кого угодно. В общем, было на что посмотреть, и я подумал о том, что вера это все‑таки великая сила. Надо взять себе на заметку, что в моем форте до сих пор ни церкви, ни святилища нет.

Как я сюда попал? Расскажу по порядку. В прошлый свой приход в Охус, я был занят делами торговыми, и впервые находился на землях шведов. Теперь же, все немного иначе. К моему появлению готовились, и даже более того, его ждали. И когда вчера наша эскадра причалила к портовым пирсам, я сразу же был представлен местному королю Никласу, а затем меня проводили за город, где огромным лагерем встали воины двух десятков ярлов и большое количество вольных бойцов. Как выяснилось, слух о том, что некий богатый, удачливый и храбрый граф из Испании собирается нанять воинов для войны с дикарями, разнесся по всей Швеции и даже за ее пределы. Так что многие захотели побывать в новых для себя землях, получить огнестрельное оружие и золото за службу и к началу апреля сошлись в землях ярла Ульфа.

Естественно, я ничего подобного не ожидал. Мне требовалось набрать лишь один батальон воинов, и я предполагал, что в Охусе соберется около полутора тысяч человек, из которых нужно отобрать четыре сотни, а в воинском лагере, который мне показали, скопилось более трех с половиной. Неожиданно. И будь я сам по себе, могла бы выйти не очень хорошая ситуация, при которой нашлось бы немало оскорбленных воинов, которых не взяли на службу и тем самым унизили. Впрочем, в таком случае, король кинул бы их в набег вдоль европейских берегов, может быть даже на Вильгельмсхафен. Да, скорее всего, так бы и сложилось, но со мной были представители Квентина Дойла, и поэтому все разрешилось само собой. Англичанам бойцы нужны, и хотя викинги язычники, а в Армии Рединга исповедуется христианство в его крайних формах нетерпимости к другим верованиям, пока это не является для британцев серьезной препоной и тысячи северных вояк для них спасение.

Короче говоря, все должны были быть довольны. Однако перед тем как начать отбор воинов, которых я возьму с собой в Передовой, и тех, кто подпишется на поход через Северное море в Британию, следовало провести жертвоприношение богам в священной роще, которая расположена между Кристианстадом и Охусом. Мероприятие это только для своих, но я был на него приглашен как почетный гость. Отказаться, значило, обидеть шведских воинов и священнослужителей, все же ко мне проявили уважение, и я согласился. Так что сегодня с утра пораньше, всего с тремя своими воинами и избранной дружиной короля Никласа я поехал в святилище. Конвой тем временем отгрузил на причалы Охуса товары для скандинавов, и без меня и корвета с тремя разведгруппами, ушел в Гатчину и Балтийск. Мое присутствие там не требовалось, с торговлей в русских анклавах Скоков и сам разберется, а мне предстоит принять участие в официальном местном мероприятии и заняться вербовкой воинов.

— Жертва принята благосклонно! — Нарушая тишину, провозгласил жрец Одина. — Походу в Британию быть!

— А‑а‑а! — над святилищем разносятся торжествующие возгласы воинов.

Викинги радуются предстоящей кровавой работе как дети. Многие приплясывают и вскидывают руки к небу. Они что‑то выкрикивают по‑своему, но я их не понимаю. Стоящий по левую руку от меня Эрик Тролль переводит только слова жреца, а находящиеся справа король Никлас и ярл Ульф из Кристианстада хранят молчание, и только довольно улыбаются. Надо отметить, что они в поход не идут, но за зиму немало сделали для того, чтобы в Охусе собралось как можно большее количество воинов. Думаю, что за море отправляются дружины ярлов, которые не подчиняются королю, и пока они будут далеко от родных берегов, шведский властитель и верные ему люди, начнут укрепление его власти. Хитрецы! Все правильно просчитали. Странствия и война, вот основные занятия нынешних скандинавских мужчин, не желающих признавать слово короля как закон. И раньше, до моего появления в этих местах, Никлас был вынужден смиряться с таким поведением вольных ярлов и их дружин, ибо силы его были не очень велики. Теперь же, он получит от меня немалое количество оружия и топливо для своей немногочисленной техники, сохранившейся с Золотых Веков, и пока самые буйные головы будут воевать за морем, он имеет все шансы централизовать и усилить свою власть.

Останавливая шум воинов, жрец вскидывает к верху раскрытые ладони. Рев стихает, а он отходит от костра, и говорит:

— Воины! Отправляясь в далекие заморские земли и находясь там, всегда помните, кто вы, и храните верность нашим богам. Честь, доблесть, храбрость, сила духа и несгибаемая воля — все это даровано нам Одином и его детьми. Вы его воинство и вам не стоит совершать ошибок прошлого, когда трусы и проходимцы, слабаки и слюнтяи, гомосексуалисты и скопцы назвали себя рабами божьими и обманом заставили нас поверить в то, что вера в чужих богов лучше родной. Где они сейчас, все эти поклонники Распятого!? Может быть, они в христианском кастрированном раю, или аду, где их на сковородах жарят черти, или скитаются неприкаянными душами в Хаосе? Это нам знать, не дано, да и не интересно. Зато мы точно ведаем, где павшие в боях воины, сохранившие веру предков. Все они в Валхалле, за столом Одина, пируют с великими героями и сражаются с ними ради потехи. Слава Родным Богам!

Скандинавские воители снова поддержали жреца радостными возгласами, а тот, принял из рук подошедшего к нему молодого помощника большую чашу, в которой был налит хмельной мед. Затем, он приподнял ее к чистому синему небу, плеснул немного питья в огонь и на землю, под корни дуба, отпил глоток и, подойдя к королю, передал чашу ему. После этого уже Никлас отпил и передал братину Ульфу, а тот мне, а от меня к Эрику и дальше по кругу. Чуть она пустела, молодой жрец подливал в нее из бурдюка мед, а потом, появились новые чаши, в которые отливался напиток из основной, Они расходились по рукам и вскоре, по глотку сделал каждый воин в святилище. Времени это заняло около двадцати минут, и после возвращения братин к огню, начались обрядовые поединки, рукопашные бои отряд на отряд и прочие молодецкие забавы.

На вертких и сильных воинов, своей удалью радующих богов, смотреть было интересно. Однако уже завтра я начну набор воинов в наемный батальон, а англичане будут сговариваться с вольными ярлами, и многие солидные люди из шведского общества желали со мной на эту тему пообщаться. Поэтому, вместе с Никласом, Ульфом и Эриком я прошел вглубь священной рощи, и оказался на небольшой поляне, где стоял большой длинный дом в один этаж, более напоминающий барак. В нем жили жрецы и здесь же, вроде как под приглядом богов, должен был пройти разговор со всеми вождями, собранными по моей просьбе королем. Честное слово, никакого желания нет, с каждым человеком в отдельности по часу разговоры разговаривать, так что выложу информацию о своих намерениях всем сразу и отвечу на вопросы, а они уже сами пусть думают, как им жить и что делать.

Всего, за большим деревянным столом в просторном помещении барака, вместе с королем, Ульфом, Эриком и мной, собралось двадцать семь человек, ярлы и главный местный жрец Вольфганг Серые Штаны. Мы расположились во главе стола, король официально представил меня, я встал и начал разговор. Про что говорил, понятно, сказал о том, что наберу батальон воинов, и поведал о жизни в Британии, делая упор на то, что «мавры» и индийцы наезжают на белых людей. Попутно, дополнил это все рассказами о зверствах негров, и их неправедном богатстве, которое можно и нужно у них отобрать, и награде, обещанной Квентином Дойлом каждому воину, присоединившемуся к его армии. Речь моя текла плавно и гладко, Эрик Тролль переводил все красочно, и по лицам ярлов, я видел, что только кинь клич, и они прямо сейчас прыгнут в свои драккары, пересекут Северное море и начнут грабить владения герцога Бирмингемского. И только жрец был хмур, и можно сказать, что зол. Он смотрел на меня с явной неприязнью, но его мнение за этим столом сейчас значило не очень много. Поэтому я старался не обращать на него внимания, за полчаса сказал все, что хотел и, ожидая вопросов, присел между Эриком и королем.

Ярлы пошептались между собой, и первым свое слово сказал Мартин из Сундсвалля, кряжистый бородач лет сорока:

— Граф, еще раз скажи нам о том, сколько платишь ты, и какие суммы обещает Дойл.

— Я плачу каждому рядовому воину две золотые монеты в месяц, десятнику три, а сотнику пять. Помимо этого даю каждому бойцу оружие, снаряжение, одежду, и обеспечиваю питанием, жильем и медицинской помощью. Контракт с каждым воином индивидуальный на три года. Требую беспрекословного выполнения всех моих приказов и от боевых трофеев даю лишь десятую часть. Квентин Дойл обещает оплату золотом по весу двести пятьдесят грамм на каждого воина в месяц и отдает каждому отряду половину добычи. Договор с Армией Рединга подписывается на один год.

— Получается, что предложение Дойла более выгодно, чем твое?

— Да, так и есть, — согласился я.

— Тогда скажи нам. В чем подвох? Почему ты привез с собой британцев, которые тоже набирают воинов, и тем самым переходят тебе дорогу? В чем твое преимущество, что ты так уверен в себе?

— Ну, до Британии вам придется добираться самостоятельно, а мои воины пойдут на надежных стальных кораблях. Это раз. Кроме того, Квентин Дойл христианин и не все из вас и ваших бойцов захотят ему служить. Это два. В дополнение скажу, что британцы не дадут вам оружие, потому что сами в нем сильно нуждаются, а «мавры» не такие легкие противники, как это может показаться издалека. Это три. А есть еще в четвертых, в пятых, и так далее.

Мартин из Сундсвалля удовлетворенно мотнул головой, и разговор перехватил Йорг из Вестервикка, который обратился не ко мне, а к королю:

— А что если мы сами выйдем в море, без договоренностей с британцами?

— Это ваше право, — ответил Никлас. — Но вы должны понимать, что берега там неизвестные, старые карты сильно врут, и вы не будете знать, где вам лучше высадиться, чтобы взять хорошую добычу и уцелеть.

После Йорга свои вопросы задавали еще несколько ярлов. Я и король на них ответили, и на этом совет был окончен. Пришла пора возвращаться в Охус, где нас ждали дела, и мы с Никласом двинулись к дороге коротким путем, через поляну под дубом. И только вышли на нее, как мне под ноги упала расписанная рунами толстая дубовая палка. Что это значило, я естественно, не понял, но явно ничего хорошего, так как король и Ульф из Кристианстада немедленно прикрыли меня от веселящихся воинов, и рядом с ними встали их дружинники.

— В чем дело? — спросил я моментально ставшего хмурым Эрика Тролля.

— Проблема появилась, — ответил он.

— Серьезная?

— Очень. Когда проходят потешные бои перед ликом богов, случается, что кого‑то охватывает религиозный экстаз, и он желает смертельной схватки. Такой воин подходит к жрецам, и те дают ему деревянную мету, которая сейчас под твоими ногами лежит.

— И что? — я посмотрел на палку.

— После этого всех извещают о том, что есть поединщик, готовый драться насмерть, и все, кто не желает участвовать в таком бое, уходят с поляны подальше, а воину завязывают глаза, крутят его по центру поляны и он мечет мету куда придется. В кого она попала или кому под ноги упала, тот ему и противник. Отказаться нельзя, это место священное, здесь на нас боги смотрят, так что нехорошо все выходит. Ты королевский гость и важное лицо, и если бы мы знали, что здесь смертный боец объявился, то обошли бы поляну стороной, и этой поганой ситуации не сложилось бы.

— А как бой проходит?

— По‑разному, когда на мечах, а случается, что и в рукопашную.

Пока мы с Эриком разговаривали, король стоял перед собравшимися вокруг него вольными воинами и что‑то им говорил, наверное, толкал тему, что на меня местные законы и обычаи не распространяются. Думаю, разговор шел именно в таком ключе, по крайней мере, если бы у меня что‑то подобное с гостем произошло, я бы попытался его оградить от боя, в котором ему участвовать совсем не нужно. Никлас старался убедить воинов, но многие уже были под хмельком, или раззадорены военными играми и рукопашными схватками. Так что короля особо не слушали, и против полусотни его дружинников скопилось около четырехсот вольных воинов. Дело шло к большой крови. Викинги с обеих сторон это понимали и готовились к драке, засверкали мечи и заклацали затворы самого разнообразного огнестрельного оружия, и смыться по‑тихому, у меня уже не получилось бы.

«Что делать? — спросил я сам себя, и тут же ответил: — Придется драться. Один на один против неизвестного бойца выйти, вариант не самый плохой, а вот если здесь и сейчас произойдет перестрелка, то схлопотать пулю в живот в такой давке можно очень даже просто».

Решение было принято и, отодвинув в сторону Эрика, я вышел к Никласу, и сказал:

— Я готов биться.

Король выслушал перевод стоящего за моей спиной Тролля, посмотрел на меня, рукавом своей добротной шерстяной куртки, обтер распаренное красное лицо и выдохнул:

— Видит Один, я не хотел этого боя. И перед тем, как начнется схватка, я прошу тебя связаться со своими людьми и сказать, что ты идешь на смертное поле по своей воле.

— Хорошо. А пока поясни, кто против меня выйдет и каковы правила схватки?

— На божий поединок вышел Карл Охотник, знатный воин Свегского ярла и очень религиозный человек. Боец он знатный и желает драться в рукопашной схватке. Больше про него ничего неизвестно, самый обычный воин, который со всеми пришел в святилище, провел пару обычных потешных схваток и возомнил о себе, что он непобедим.

— Правила для этого поединка есть?

— Нет. В круг входят двое, выжить должен только один.

— Меня это устраивает.

Никлас объявил воинам, что я сам, без понуждения и уговоров, готов принять вызов на поединок. Викинги встретили его слова одобрительным гулом и, приготовившись к зрелищу, разошлись вдоль поляны, а я пока по рации пообщался с командиром корвета Мишей Тарпищевым. Мои указания для него были просты. В случае, если я не вернусь ночью, он должен сообщить Скокову, что отныне именно каперанг становится главным, и на скандинавов зла держать не должен. Шанс, что я потерплю поражение незначительный, но он имеется. И если вдруг, я сегодня погибну, дело страдать не должно. Миша меня понял, посетовал на то, что со мной всего пара бойцов и связист, и обещал мой приказ выполнить в точности.

Формальности были улажены. Меня пропустили на поляну, и я увидел своего противника, который в нетерпении замер в самом ее центре. Это был высокий и стройный брюнет лет двадцати пяти с очень светлой кожей, одет просто, штаны из темного полотна, голый мускулистый торс в татуировках, и на каждой руке по медному браслету. Перед тем, как выйти на бой, я оглянулся на здоровяка Эрика Тролля за моей спиной, с которым некогда тоже бился в поединке, и спросил его:

— Что скажешь, этот самый Карл Охотник, сильнее тебя?

— В таком поединке, где бьются под взглядами богов, это особой роли не играет, — серьезно ответил Эрик. — По виду, он слабее меня, а как бой пойдет, предугадать нельзя, на все воля небесных покровителей.

— Ну‑ну, — протянул я, и прошел за невидимую черту поля схватки.

Я двигался на противника спокойно. А тот, уже раззадоренный, и простоявший на одном месте больше десяти минут, рванулся на меня без всякого промедления. Взгляд у него был бешеный и мало что соображающий, ни дать и ни взять, обдолбанный наркоша. Мне это только на руку, и в двух метрах от него, я подпрыгнул и впечатал каблук своего тяжелого ботинка ему в челюсть. Лязгнув зубами, викинг оторвался от земли и спиной упал на землю. Кто другой на его месте, наверное, уже и не встал бы, но Карл оказался силен, и вскочил на ноги почти сразу же. Такого я не ожидал, и пропустил сильнейший удар в голову, который к счастью, прошел вскользь браслетом по макушке, и чуть, было, не попался, когда противник попытался схватить меня за руку. Прыжок назад. Я отскочил в сторону от викинга, который выплюнул в траву пару своих окровавленных зубов, и снова кинулся в атаку.

«Да, что же это за адреналиновый маньяк такой», — подумал я, глядя на Карла. После чего пригнулся, головой прошел под кулаками противника, и встретил его самым сильным своим ударом в печень. Швед хекнул, и на миг замер, а я приподнялся и вмазал ему локтем в висок. Такой удар мне ставили несколько лет назад наемники из Невинномысска, и он должен был стать смертельным. Однако Карл устоял на ногах и, видя его силу и двужильность, можно было легко впасть в панику. И будь я помоложе, так бы, скорее всего, и случилось. Но я уже далеко не тот юноша из лесной деревни, который пришел в гвардию больше десяти лет назад, и мое тело работало само по себе как хорошо отлаженный механизм.

Большой шаг назад. Снова подпрыгиваю вверх и со всего возможного размаха, носком ботинка наношу очередной сокрушительный удар в голову викинга. Я старался снова попасть в висок, и опять не промазал. Было слышно, как что‑то хрустнуло. Карл опять упал, а я увидел, что он снова готов вскочить, помянул его маму, и в этот раз не дал противнику подняться. Всей массой своего девяностокилограммового тела я обрушился на грудь викинга, с удовлетворением услышал треск ребер, и в диком исступлении стал топтать лицо Охотника до тех пор, пока оно не превратилось в омерзительную кровавую кашу.

Мой живучий противник несколько раз дернулся и затих, а я отошел от него, вскинул вверх еле заметно подрагивающий сжатый кулак правой руки и выкрикнул:

— Победа!

По рядам зрителей прокатилась волна выкриков. Сомнений быть не могло, меня приветствовали от души, а на умершего Карла Охотника внимания никто уже не обращал. Для меня все прошло неплохо, и только глаза Вольфганга Серые Штаны, который стоял у огня под дубом, выражали неодобрение результатами поединка. Я это запомнил, и решил, что это неспроста и, как позже выяснилось, оказался прав.

Покинув святилище, мы с Никласом, ярлом Ульфом и Эриком, не задерживаясь, на верховых лошадях отправились обратно в Охус, и король сказал:

— Это Вольфганг на тебя бойца натравил. Моя вина, не уследил за ним и не подумал, что он на твою жизнь покуситься может.

— И как же жрец все подстроил? — поинтересовался я.

— Он вышел из своего жилища на пару минут раньше нас, а боец у него уже заранее был готов, и как только ты появился, он кинул мету тебе под ноги.

— Вслепую и попал метой под мои ноги, не странно ли?

— В повязке на лице Карла были дырочки, и он видел, куда палку кидает.

— И что дальше?

— Вольфганга сейчас трогать нельзя, а вот позже, когда воины уйдут в поход, я с него шкуру сдеру.

— Сурово. Вот только с чего он на меня озлобился?

— Именно ты, Александр, ему ничем не мешаешь. Просто он против того, чтобы воины уходили за море, да еще и на помощь треклятым христианам. Я его пытался убедить, что это необходимо для королевства, без буянов и самых непокорных ярлов в государстве спокойней будет, и он обещал не мешать моим планам. Однако слово свое жрец не сдержал, и решил действовать не на прямую, а хитростью. Понимает Вольфганг, что даже если бы он выступил против похода, то его никто не стал бы слушать. Поэтому он тебя на поединок вынудил, мол, Мечникова убьют, и все дело само расстроится. Не прощу ему этого, ведь он не просто так, на честный бой Охотника подговорил, а еще и опоил его. Ты ведь заметил, что Карл после смертельных ударов вставал?

— Конечно. И будь он хоть немного опытней или быстрее, на поле лежал бы я, а не он, — потирая большую шишку на затылке, сказал я. — Наверное, у жреца не было времени другого воина искать?

— Скорее всего.

Так, обсуждая сегодняшний день и происшествие в священной роще, мы доехали к Охусу, и расстались. Все дела будут завтра, а сегодня мне необходимо сбить стресс и успокоиться. Вроде бы, схватку выиграл, и снова живой остался, но как вспомню бешеные глаза моего противника, так колотить начинает, хотя нервы вроде бы крепкие. Блин, ведь за малым, не погиб. Причем там, где был уверен в своей безопасности. Сколько раз говорил себе, будь осторожней и не встревай в неприятности, но они сами меня находят. Наверное, это судьба.

Глава 23. Британия. Кингстон‑апон‑Халл. 28.04.2067

Все свои дела на Балтике мы уладили достаточно быстро. В Шведском королевстве был набран батальон вспомогательных войск, а в Гатчине и Балтийске удачно прошла торговля. Дипломатические представители ККФ распродали все, что привез конвой, ну и мои офицеры тоже не зевали, сделали нам хорошую прибыль. Надолго задерживаться в русских анклавах после этого Скоков не стал и, при первой же возможности, старался поскорее выйти в море. Переход к Охусу прошел спокойно. На БДК были погружены четыре сотни викингов, и эскадра направилась в набег на земли герцога Бирмингемского.

До прихода чумы в древнем городе Кингстон, расположенном в тридцати девяти километрах от моря на реке Халл проживало четверть миллиона человек. После нее, долгое время ни одного, хотя набеги мародеров и местных поисковиков происходили постоянно. Теперь же здесь находилось около тысячи бирмингемцев, половина из которых были солдатами из нерегулярных подразделений герцога Магомеда, а другая половина являлась рабами из коренных англосаксов. Место здесь было тихое и спокойное. Вооруженные негры несли охрану ценного имущества, обнаруженного в этом месте год назад бирмингемскими поисковыми партиями и охраняли мастеров. Ну, а рабы, строители и техники, по мере своих сил, приводили в порядок портовую инфраструктуру и ремонтировали корабли. Так все было до того момента, пока сюда не наведались мы.

Позавчера, как только вся наша эскадра легла в дрейф на траверзе Бридлингтона, на берег были высажены две разведывательные группы, которые излазили все окрестности вокруг Кингстона. А когда была получена интересующая меня и других командиров отряда информация, пришел черед наемного батальона викингов и остальных трех разведгрупп из роты Серого. Воины высадились на побережье в районе Бифорда, городка к северу по побережью от устья реки Халл. Ночной марш‑бросок, сосредоточение, подход и идет непосредственно сама работа. Разведка вырезала часовых, и почти полтысячи бойцов моего отряда, пройдя через развалины города, в полдень, обрушились на порт.

Бой был серьезный, «мавры» быстро пришли в себя, и только лишь раздался первый случайный выстрел, они стали оказывать ожесточенное сопротивление. Однако профессионализм разведки и ярость викингов, половина из которых до сих пор была вооружена холодным оружием и гранатами, сломили их быстро. Порт оказался в наших руках. Немногочисленные выжившие бирмингемские бойцы давали показания Серому. Рабы сидели в своих жилых бараках. Наши боевые дозоры перекрыли дороги на Лидс и Йорк. А корабли, ради которых и проводилась вся эта операция, стояли у причалов военно‑морской базы, которая некогда принадлежала ВМС Великобритании или же находились в сухих доках местного судоремонтного завода.

В сражении за Кингстон‑апон‑Халл я непосредственного участия не принимал, а был занят тем, что руководил всеми действиями воинов с крыши семиэтажного полузавалившегося дома невдалеке от порта. И как только причалы оказались под нашим контролем, а местность была зачищена от вооруженных вражеских солдат, незамедлительно отправился осматривать трофейные суда. Вместе со мной Скоков, ради такого дела на время покинувший свой фрегат, Игнач, Кум и Серый. Вчетвером мы прошлись по трофейным кораблям, убедились в том, что сведения, полученные нами ранее, верны, осмотрели электроподстанцию, опросили нескольких техников, занимавшихся ремонтом судов, получили доклады от своих подчиненных, обшаривающих город и порт, и собрались на совет.

Расположились прямо на причале, напротив одного из малых танко‑десантных транспортов. Я посмотрел на довольные очередным удачным делом улыбающиеся лица офицеров. Вроде бы, у всех настроение хорошее, но в то же время, шапкозакидательством никто не страдает. Соратники понимают, что на грабеж Кингстона у нас имеется максимум трое суток, а после этого, если мы не хотим всерьез драться с вояками герцога Магомеда, нам придется сваливать отсюда в море. Так что пора начинать грабеж, ибо медлить с таким важным делом нельзя. Однако перед этим необходимо определиться с основными вопросами по трофеям, что берем, а что нет, и поэтому первый вопрос, который я поставил перед товарищами, был прост, предсказуем и незатейлив:

— Что мы захватили?

Основной интерес, конечно же, к кораблям, и поэтому начал Скоков, который, прищурив глаза, посмотрел на ласковое весеннее солнышко, обтер платочком свою гладкую как бильярдный шар загорелую лысину, кивнул себе за спину, в сторону ближайшего судна, и доложился:

— В порту стоят два танко‑десантных корабля. Оба в хорошем состоянии, ничего подобного давно уже не видел, но на них разобраны двигателя и по корпусу некоторые надводные швы разварены. Собирать их и проверять дело долгое, наличными силами, дней пять в авральном режиме возиться придется, а нас время поджимает, в Йорке и Лидсе «мавры» с артиллерией сидят. Значит, нам на них смотреть нечего. — Командир «Ветрогона» дождался моего одобрительного кивка и продолжил: — Помимо этого имеется три сухогруза, один на четыре тысячи тонн, называется «Альтаир», а два других однотипные по пять с половиной тысяч, «Святая Елена» и «Святая Мария». Взять сможем только «Альтаир» и «Святую Елену», эти грузовозы в относительно неплохом состоянии и если их заправить, то до Передового они дойдут, с трудом, но дочапают. «Святую Марию» придется кинуть, корпус неухожен и в нем дырок как в решете. Далее, есть два танкера, от одного только надстройка осталась, а другой, хоть и выглядит ржавым и битым, но все механизмы провернуты местными мастерами, и вроде бы, они находятся в рабочем состоянии. Называется судно «Морской Дракон», водоизмещение семь тысяч тонн. Еще имеется рейсовый паром «Кингстон‑апон‑Халл — Роттердам», который здесь с самой чумы завис. Неплохое суденышко на восемь тысяч тонн, но машина разбита, а так, хорошо бы его было в «Гибралтар» на буксире БДК дотянуть. И напоследок, в сухих доках семь катеров самого разного назначения. Толка с них нет, все сильно битые, и мореходные качества плохие. У двух ракетных катеров винтов нет, у сторожевиков шпангоуты не держат, и так далее.

— Получается, что можем взять только два сухогруза, танкер и паром? — уточнил я.

— Точно так. Это те суда, которые мы доведем до Передового. А про остальные я так скажу, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. У нас с топливом не очень хорошо, а местные мастера, за минувший год, с кораблями сделали не очень много, так как долго перевозили сюда оборудование, и электричество от Бирмингема, через все их форпосты семь месяцев тянули.

— Это понятно, — согласился я со Скоковым. — Берем, что можем, а остальное минируй и взрывай. За корабли ты отвечаешь.

Командир «Ветрогона» молча кивнул, и раздался голос Игнача:

— Что с заводским оборудованием делать будем?

— А его много?

— Достаточно. Только по приблизительным и быстрым подсчетам, набирается около пяти тысяч тонн всякого разного железа. В основном, инструменты, запчасти, сварочные аппараты, автокары, приборы всякие и так далее. И это, не считая того, что можно демонтировать на остальных судах в порту и на электроподстанции.

— Составь список, и сам решай, что брать, а что нет. Сам понимаешь, грузовых кранов у нас нет, суда конвоя мы вверх по реке гнать не станем, сюда только «Ловкий» пройдет, так что бери лишь то, что на трофейные суда закинешь.

— Понял.

Казак замолчал, и я обратился к Серому, который временно, помимо своей роты командовал еще и Скандинавским батальоном:

— Что по остальным трофеям и вооружению?

— По стволам неразбериха, сотни две пистолетов‑пулеметов L34A1 «Стерлинг», под натовский патрон девять миллиметров, пара ручных пулеметов «Брен» L4, около сотни старых американских М‑16, а дальше разнобой из гладкоствольных охотничьих ружей. Боеприпасов немного, а гранат всего с десяток нашли. Орудий и минометов нет. После первичного опроса пленных узнали, что здесь несла охранную службу вспомогательная нерегулярная часть, что‑то вроде ополченцев, которых призывают каждый год на четыре месяца. По остальным трофеям докладывать особо нечего. Продовольствия в порту оставалось на неделю, топливо отсутствует, одежды нет, а все ценности, какие были найдены на развалинах города, еще пару месяцев назад в Бирмингем вывезли. Что забрать можно, это несколько хороших шлюпок и десяток навесных моторов.

— Угу. Оружие раздашь викингам.

— Понял.

— Как себя скандинавы в бою показали?

— Неплохо, но это оттого, что мы отбирали в свой батальон самых лучших бойцов. А так, что сказать? Тренировать их надо и по полигонам гонять без роздыху. С тактикой слабо, огнестрельное оружие многие впервые использовали, а десятники‑сержанты не всегда готовы к тому, чтобы самостоятельно решения принимать. С дисциплиной и храбростью, наоборот, по‑моему, даже перебор. Приказал одной сотне взять последний вражеский дом, где закрепилось полтора десятка «мавров». Так воины в полный рост встали, дверь вышибли, и топорами всех негров порубали. При этом, потеряли семерых своих парней, хотя можно было вообще без потерь обойтись.

— Сколько всего людей в бою потеряли?

— У меня в роте только двое раненых, оба легко. А у скандинавов двадцать один убитый и около сорока раненых. Большие потери, однако.

— Это да, большие. Что с пленными «маврами» и рабами?

— Негров мало, только семнадцать человек, и все рядовые, — Серый пожал плечами, — викинги пленных не брали. Зато с рабами все нормально, они под замком. В общей численности пятьсот двадцать девять человек. Народ тихий и спокойный, никто не возмущается, сидят тихо и ждут, пока их на работу выгонят. Странные люди, какие‑то апатичные, ни радости, ни тревоги не показывают, хотя нервозность присутствует. Непонятно, то ли потомственные рабы, то ли их всех в жизни устраивает. Посмотрел бы ты на них.

— Хорошо, пройдусь по баракам.

— Кстати, что с ними и пленными делать будем?

— «Мавров» еще раз допросишь и в распыл, а рабов будем использовать на подготовке судов к выходу в море.

— А после?

— С собой их возьмем, и в пути посмотрим, что они за люди. Если найдутся мастера, кто готов суетиться, таких к себе переманим, а остальных Квентину Дойлу продадим. — Я еще раз оглядел офицеров и, хлопнув в ладоши, сказал. — Раз все решили, начинаем мародерку, други! Понеслось!

Соратники разошлись по своим делам, а я вновь начал обход порта. Сначала, еще раз прошелся по трофейным судам, которые вскоре спустят вниз по реке, и в составе торговой эскадры, где сами, а где на буксире, они пойдут в Передовой, а оттуда в «Гибралтар». Конечно, жаль, что мы не все заберем, но и четыре судна, это очень хороший кусок. Теперь мне не придется каждый раз обращаться за помощью к Семенову, когда надо будет что‑то для форта перевезти. И опять же, после ремонта трофеев, я смогу поторговаться с общиной Вильгельмсхафена и ее лидером Иоганом Лашем, который за один сухогруз и паром, даст мне тяжелое вооружение, танки и еще что‑то ценное. То‑то будет дело.

Покинув суда, я отправился по рабским баракам. Вместе с Лихим, телохранителями и переводчиком, зашел в один из них, и увиденное мне крайне не понравилось. Я наблюдал самых разных рабов, в России, в Средиземноморском Альянсе, в Турции и Скандинавии, и у меня сложился определенный стереотип по отношению к таким людям, в подавляющем большинстве своем, грязным, забитым и бесправным существам, которым жизнь показала фигу.

С подобными представителями рода человеческого, надо было обращаться осторожно, и всегда сразу определяться, как ты к ним будешь относиться в будущем. Если желаешь оставить раба живым орудием производства, обычным рабочим скотом, без права голоса, то прессуй его без всякой жалости и веди себя как господин. Это основной метод, который я в своем хозяйстве не приемлю, так как считаю его не эффективным. У меня иной подход. Если человек необходим для моего дела, то легче дать ему свободу и провести с ним разъяснительную беседу о том, что от него ожидается и чего он может достичь в будущем. При разговоре сразу становится понятно, кто перед тобой, и уже в ходе него принимается окончательное решение, дать ли человеку волю, или же, во избежание проблем, лучше перепродать его дальше. С людьми, кто сейчас находился у меня в форте, я поступал именно так, и они работают на меня с полной отдачей, без халявы и тунеядства.

Здесь, в Кингстоне, было нечто для меня новое и необычное. Рабы вели себя странно, Серый все верно подметил. В добротных бараках проживало по сотне молодых людей, мужчины и женщины все вместе. Вдоль стен стояли кровати с чистыми шерстяными одеялами, на проходах столики с цветочками и какими‑то овощами в вазочках, люди выглядели сытыми, одеты были вполне добротно, не хуже своих прежних надзирателей, и ничем не напоминали угнетенное сословие. В общем, барак англосаксов больше напоминал общежитие, в котором проживают вольнонаемные рабочие, а уж никак не загоны для скота.

Я вошел в помещение и остановился на входе. Рабы увидели меня, окинули равнодушными взглядами, и быстро расселись по своим спальным местам. При этом ни слов, ни вскриков, ни всхлипов. Полное спокойствие, почти апатия. Непонятное поведение, особенно после того, что я слышал в речах Квентина Дойла. Как там главнокомандующий Рединга в одной из своих речей говорил: наши братья жаждут освобождения от ига мерзопакостных отродий Сатаны «мавров»? Вроде бы как‑то так. А на деле, заметно, что тут никто и ничего не жаждет. И то, что чернокожих надзирателей сменили белые, кажется, совершенно ничего не изменило. Другие люди, на месте рабов, волновались бы или радовались, пытались наладить контакт с охраной и узнать, что же происходит. А у этих в глазах ровная пелена и только у некоторых глазки от прорывающегося наружу волнения поблескивают.

Да уж, что‑то здесь не так. Я подозвал к себе одного раба, щуплого парня лет двадцати пяти одетого в потертый, но чистый комбинезон серого цвета, и через переводчика начал задавать ему вопросы:

— Как тебя зовут?

— Майкл Гарт, сэр.

Первый ответ прошел сразу, без раздумий и вид у раба, по‑прежнему, равнодушный.

— Откуда ты?

— Из Бирмингема, сэр, Северная рабочая колонна.

— Какая‑то специальность имеется?

— Электрик, сэр.

— Ты доволен тем, что «мавров» перебили?

— Не знаю, сэр.

— Почему?

— Не могу знать, кто такие «мавры», сэр.

— Это те люди с черным цветом кожи, у которых ты был в рабстве.

— Рабство? — на миг мужичок замялся и смутился. — Но мы не рабы, сэр. Я рабочий, а те, кого вы называете «маврами», сэр, это наша охрана от опасностей внешнего мира. Мы все делаем великое дело, под руководством великого гения всех времен и народов герцога Бирмингемского Магомеда, возрождаем цивилизацию, и каждый из нас находится на своем месте. Всем общеизвестно, что чернокожие люди прекрасные солдаты и управленцы, а белые и мулаты лучше работают на полях, стройках и кое‑что понимают в технике. И поэтому чернокожие ополченцы имели оружие, а мы, белые, рабочие, и без указания свыше ничего решить не в состоянии.

— Но я и мои люди по цвету кожи такие же, как и вы, и мы одолели черных.

— Это случайность, сэр, или вам повезло. Мы уверены, что вскоре снова сможем трудиться на благо герцога Бирмингемского, а вас прогонят солдаты, которые, наверняка, уже спешат к нам на выручку.

Раб говорил четко и быстро, и сыпал целыми предложениями. Как отлично заученный материал на экзамене, он вываливал на меня потоки словес, а в его глазах было все то же самое показное равнодушие и спокойствие. Охренеть! Такого мне еще видеть не доводилось, хотя я всякого дерьма повидал. И чем больше я общался с этим самым Майклом Гартом, рабом с замашками агитатора, тем яснее понимал, что имею дело с хорошо выдрессированным животным, которое вырастили, выкормили и обучили исполнять ряд определенных действий, а затем влили в стадо точно таких же двуногих рабочих скотин. Человека с малолетства убедили в том, что он второй сорт, рабочий придаток негров, и он уверен в том, что вся его жизнь заключена в служении великому герцогу Магомеду. Хорошо кто‑то поработал, создал программу обучения молодняка, организовал процесс и теперь, видимо, пожинает плоды своих трудов в виде собачьей преданности загруженных лозунгами и привыкших к определенному мироустройству людей.

— Кто же вам в голову такие мысли вложил? — спросил я у Майкла.

— Никто, сэр.

— А что ты про Армию Рединга скажешь? Там ведь свободные люди живут.

— Вот они и есть настоящие рабы, которые находятся в плену своих дурацких древних верований, национализма и традиционализма, подчиняются шарлатану Квентину Дойлу и питаются отбросами, а настоящая свобода у нас.

— На нас работать станете?

— Вы с оружием в руках и мы подчинимся силе, сэр. Но знайте, нас спасут, и вы об этом пожалеете. Вас будут судить…

— Хватит!

Прервав разговор, я резко развернулся на каблуках, покинул жилище рабов и вышел наружу. Млять! Я зло сплюнул на потрескавшийся старый бетон. С подобной холуйской преданностью я давно уже не сталкивался, и меня распирало бешенство. Ненавижу, когда людей в скотину превращают. Невольно вспомнились Внуки Зари, сектанты‑сатанисты из Харькова. Они тоже использовали техники нейролингвистического программирования, зомбирования людей и промывали им мозги ради подчинения своей воле. В Бирмингеме, по всей видимости, происходит нечто подобное. Вот только сатанисты давали людям веру в сверхъестественное высшее существо, являющееся олицетворением всемирного зла, а здесь вместо нее вера в светлое будущее и высшее предназначение служения одному человеку.

И тут же, в голове возник вопрос, а откуда, собственно, у герцога Магомеда такие методики? Будет интерес и возможность, надо обсудить этот вопрос с Квентином Дойлом. В первую встречу с лидером Армии Рединга, не до того как‑то было, мы торопились на Балтику. А вот в следующую, которая произойдет через неделю, обязательно более подробно и обстоятельно поговорим. Все‑таки недоговаривает что‑то господин Дойл, и это не есть хорошо. Вот только захочет ли он со мной на эту тему говорить? Не знаю. Силком его к откровенности принуждать, крайней необходимости нет, не настолько уж мне интересна жизнь в Бирмингеме. А в течении одного разговора такого опытного человека на информацию раскрутить, у меня может попросту не получиться. Однако попробовать в любом случае стоит.

Тем временем, пока я гонял в голове невеселые думки, вверх по реке с моря поднялся «Ловкий». Корвет обладал низкой осадкой и превосходной маневренностью, и мог не бояться затонувших в Халле кораблей и подводных камней, и поэтому пока остальные наши корабли оставались на рейде, он пошел к Кингстону.

«Ловкий» прижался к причалу. На бетон опустился трап, и я поднялся на его борт. Здесь принял доклад Мишы Тарпищева, и пообедал в кают‑компании. После этого проверил по рации, как ведется работа в порту, убедился, что все по плану и офицеры справляются с поставленными задачами без меня, и засел за написание донесений моему высокому столичному начальству. В Ла‑Манше появится связь с фортом, и я при первой же возможности обязан сбрасывать информацию о походе в Краснодар. Самое обычное дело. Но имеется небольшая проблема. Во время переходов по морю и пребывания в Швеции, я все это дело забросил, а расписать необходимо многое. Так что пока имеется время, надо хотя бы кратко изложить, что нового происходит в Балтийском регионе и каковы итоги торговых операций.

Начал с Гатчины. Написал о том, что Старик полностью оправился от своей болезни, и снова крепко держит в своих руках бразды правления Военным Округом.

Далее Калининградская республика. Андрей Левченко совершил поход на польскую территорию и, как это ни странно, его рейд увенчался успехом. Республиканцы, гатчинские добровольцы и наемные викинги разграбили и спалили дотла несколько вражеских деревень и этим показали ляхам, что их налеты на Калининград безнаказанными не останутся. Правда, во время отхода войско Левченко все же потрепали и отбили у него половину не очень богатой добычи. Но, в общем, карательный поход удался, я думал, что будет хуже.

Третий файл касался Швеции, четвертый Вильгельмсхафена, а пятый Британии. На все потратил два часа времени, и это была только половина моих трудов, ведь еще не были забиты данные по торговым сделкам.

И только я хотел заняться этим, как по рации со мной связался Кум, доложивший, что Кингстону отключили подачу электричества, а между Лидсом и Йорком начался оживленный обмен шифрограммами. Значит, про то, что мы взяли город, «мавры» уже знают. Наверное, из Кингстона кто‑то успел удрать, а мы его не заметили, и благодаря этому, противник очухался раньше, чем мы ожидали. Впрочем, в этом нет ничего страшного. Бирмингем далеко, а стоящие в близлежащих городах вражеские отряды состоят из ополченцев, которые нам не противники.

Глава 24. Заморское владение ККФ форт Передовой. 18.05.2067

Как домой добирались, в форт, то есть, я вспоминать буду очень долго, и в основном, отборным русским матом. Все пошло наперекосяк с самого начала. С того самого момента, как мы переправили на свои суда «освобожденных» рабов, спустили вниз по реке Халл трофейные суда, и вышли в море.

Позади нас остался разоренный полыхающий Кингстон и куча трупов, впереди был путь домой, и вроде бы, все шло по плану. Однако трофейные плавстредства, не смотря на весь тот ремонт, который им успели сделать рабы бирмингемского герцога, слишком долго простояли без движения и обслуживания своих древних механизмов. И даже используя как буксиры большие десантные корабли, между прочим, не очень хорошо предназначенные для этого, дотянуть их к Передовому было огромнейшей проблемой. Стальные и пропиленовые буксирные концы постоянно рвались. Трофейные «коробки» все время мотало из стороны в сторону, и из‑за проблем с рулевыми устройствами они с трудом держали курс. Экипажа для кораблей не хватало и приходилось использовать викингов и разведчиков. В корпусах открылись течи, и вся торговая эскадра не раз ложилась в дрейф и ждала, пока на старых судах будут заведены пластыри, поставлены струбцины и заклепаны дыры. Потом на пароме отвалился кусок отгнившей кормы. На «Святой Елене» порывом шквального ветра перекосило трубу. А на «Си Дрэгоне», он же «Морской Дракон», накрылись древние дизель‑генераторы и судно обесточилось.

В общем, список проблем можно было продолжать очень долго, и пока мы добрались до Портсмута, где сделали свою первую остановку, кстати сказать, на переход ушла неделя, я ухайдакался до крайней степени изнеможения. Здесь, между островом Уайт и портом, в который почти одновременно с нами на двадцати восьми больших драккарах и нескольких шхунах прибыло три с половиной тысячи викингов, мы простояли двое суток. И почти ничего из того, что я хотел сделать, сделано не было. Правда, с Квентином Дойлом я все же встретился, продал ему остатки продовольствия, излишки которого у нас имелись, немного взрывчатки, триста кило тротила с сотней капсюль‑детонаторов, невостребованное трофейное оружие из Кингстона и тысячу ручных гранат. За все это получил сорок два кило золота, и еще двадцать взял за всех доставленных к нему англосаксов. Было дело, хотел переговорить с ним относительно системы обучения и психологической подготовки рабов в Бирмингеме. Но на «Альтаире» возникла очередная нештатная ситуация, по непонятной причине, загорелось румпельное отделение. И попрощавшись с лидером Армии Рединга и Тедди Аргайлом, который стал его правой рукой, я покинул заполненный тысячами северных воинов берег, и вернулся на рейд.

Время стоянки дало нам небольшую передышку и, собравшись с силами, эскадра продолжила свой путь. Снова на нас посыпались проблемы, но знание того, что с каждым часом мы становились на несколько миль ближе к родным очагам, укрепляло нас, и трудное путешествие от Ла‑Манша до форта, люди и корабли выдержали с честью. Восемь суток конвой добирался к Передовому и вчера в полдень, на последних каплях горючего, один за другим, наши суда вошли в Добрую Гавань и пришвартовались к причалам.

И вот здесь, на мне сказалось недосыпание и нервное напряжение. Накатила усталость и, распределив воинов Скандинавского батальона в казармы, а затем, распорядившись относительно сохранности материальных ценностей, полученных в этом походе, я отправился домой. В своем семейном гнезде, я искупался в бане, и на четырнадцать часов, позабыв о всех делах и проблемах, залег в спячку.

Проснулся я сегодня оттого, что по моему лицу гуляли солнечные зайчики. И приоткрыв правый глаз, обнаружил рядом с собой дочку, которая баловалась с зеркалом. Увидев, что папка проснулся, Олюшка радостно засмеялась и умчалась за дверь. А я, подумав о том, что ее, наверняка, Марьяна прислала, решил вставать. На часах половина восьмого утра, самое время, а то разоспался я чего‑то, хотя желание еще полчасика в кровати поваляться имелось.

— Прочь лень, Саша! Подъем, воин!

Сказал я сам себе. После чего поставил родное сильное тело на пол, привел себя в порядок, оделся в чистый камуфляж, вооружился и прицепил на портупею рацию. Ну, вот все, я готов к работе. Так начинался очередной рабочий день графа Мечникова в своем владении форте Передовой.

Из спальни направился в столовую. Здесь меня ждал вкусный плотный завтрак, общение с семьей, новости и сплетни и, подкрепив силы, я покидаю свое жилище. Сегодня форт живет по обычному распорядку дня, без всяких праздников по случаю возвращения конвоя домой. Дикари все ближе подступают к границам нашего анклава, так что отдыхать некогда. На крыльце я останавливаюсь, и сразу же рядом со мной появляются телохранители. Думаю, куда бы отправиться, и в этот момент перед домом останавливается полученный от немцев военный джип «GreenLander» с уже навешенным на турель новеньким ПКМом.

За рулем автомашины находится улыбающийся Крепыш, который говорит меня:

— Мечник, как и договаривались, я один джип для своей роты забрал.

Вспомнив, что было дело, еще в море, во время общения с фортом по рации, один «GreenLander» был обещан Крепышу, я согласно кивнул головой:

— Нормально, мое слово крепкое, назад не заберу. Как авто?

— Класс! Садись в машину, — Крепыш улыбается еще шире, — поехали по форту покатаемся, заодно посмотришь, что мы за время твоего отсутствия сделать успели. Буду сегодня твоим шофером.

— Ну, что же, поехали.

Вместе с Мустафой и Арсеном я забрался в автомашину, и мой старый товарищ спросил:

— С чего начнем?

— Пока в порт, а там видно будет. Сегодня все равно везде побывать надо.

Под капотом взрыкивает мощный движок, и по неплохой относительно ровной дороге джип несется в порт. Проходит несколько минут, и мы оказываемся на месте. Крепыш останавливается, а я замечаю куда‑то спешащего Тарпищева и окликаю его:

— Миша, где Скоков и все командиры судов?

— Скоков на заводе, совещание насчет плавучих трофеев собирает.

Одновременно со словами Мишы, включается моя рация. Это командир «Ветрогона», который докладывает о том, что он уже на ногах, решает, что делать с судами и ждет только меня. Отвечаю ему, что я рядом. И вскоре, в сопровождении офицеров, оказываюсь на СРЗ Передового. Здесь все расчистили от строительного мусора, а теперь готовят к работе и приводят в порядок восстановленный сухой док. Замечаю, что работа на заводе проделана большая, делаю себе отметку поощрить рабочих и мастеров, и встречаюсь с командиром «Ветрогона», нашими штурманами и инженерами. В ходе короткого совещания решается вопрос по трофейным кораблям. И получается так, что «Святую Елену» и «Альтаир», уже завтра, в сопровождении кораблей Семенова, можно отправить на ремонт в «Гибралтар». А вот паром, наши мастера сами восстановят, двигателя подходящие имеются, и мощностей, чтобы его в порядок привести, в форте хватит. Проблемы, конечно же, будут, без них никак, но корабельщики заверили меня, что работа им по плечу.

Отлично. На заводе я услышал что хотел, одобрил решения и действия Скокова и корабельщиков, и прошелся по сухому доку. Затем, на джипе Крепыша, помчался инспектировать наш Скандинавский батальон, который в полном составе уже находился на городском полигоне за пределами форта. Еще на подъезде мы услышали частую стрельбу и взрывы. Это шла первая тренировка скандинавов и, выехав на высокий бугор, оборудованный под временный командный пункт, который находился в трех с половиной километрах от крайних оборонительных дотов Передового, мы снова покинули машину.

— Как у вас?

Спросил я Серого, который вместе с несколькими сержантами наблюдал за поросшим молодым подлеском и кустарником проспектом.

— Только начали.

По руинам домов бегают одетые в новые и еще не обмятые горки скандинавы, наступающие на три разваленных высотных здания. В их руках разнокалиберное огнестрельное оружие и взрывпакеты. Они стреляют по мишеням в проемах домов и метают перед собой имитаторы гранат. Пока, северяне выполняют упражнение плохо, только на второй заход пошли. Но это ничего, вскоре они освоятся. А после полудня, когда языки от усталости на бок свесят, с ними займутся теоретической подготовкой и расскажут про наше оружие, которым вскоре их всех переоснастят: АКС, АКМ, РПК, ПКМ и так далее. Думаю, до подхода дикарей мы сделаем из северян хорошую стрелковую часть, а то с топорами против орды много не навоюешь.

— Мечник, — обратился ко мне Серый, — пора бы скандинавам командира назначить, а то у меня своих хлопот выше крыши.

— А ты смену себе приглядел?

— Да, один из сыновей Хольмсундского ярла. Зовут Хассо Хромой, тридцать два года, головорез каких поискать, про дисциплину знает, голова на плечах сидит крепко и соображает, дай бог каждому. Среди своих земляков он личность авторитетная, так что командир будет хороший.

— Он по‑русски хоть понимает?

— Вполне. Смысл слов уже нормально улавливает, и разговорную речь осваивает быстро, а что сам не поймет, так у него в батальоне хорошие переводчики имеются.

— Ладно, вечером собираемся в штабе, представишь его. Посмотрим, что он за человек, и выберем для него хороших инструкторов, которые за ним присмотрят.

С полигона уехали через полчаса и следующее место, какое посетили, это развалины угольной электростанции «Эндеза Термик», где трудилось полсотни работяг, пять единиц техники и строился оборонительный острог, который должен был прикрыть этот объект от неоварваров. Увиденным я и Крепыш остались довольны. Мне понравилось, что работа кипит, а лейтенант проверил своих разведчиков, несущих здесь караул и удостоверился в том, что службу они несут без расслабона.

К трем часам дня вернулись в форт. Пообедали вместе с воинами, и снова принялись за дело. Проверили укрепления вдоль форта, осмотрели доты, дзоты и рвы, обсудили закладку минных полей по периметру, и снова всем увиденным я остался доволен. Работа была проделана огромная, Зубков и Крепыш, а так же все, кто им помогал, отнеслись к делу нашей безопасности со всей серьезностью и укрепления строили на совесть.

В первых сумерках обход и объезд форта был окончен. Перед сбором всех офицеров и управленцев Передового у меня был час свободного времени. Можно было немного отдохнуть и собраться с мыслями, и я засел в штабе. Сделал себе крепкого чая, закурил первую за день папироску, откинулся в кресле и начал переваривать то, что я сегодня видел.

В принципе, все идет своим чередом, с мелкими производственными проблемами, суетой, конфликтами между людьми, мелким воровством, которое было вскрыто разумным псом Умным, и разгильдяйством среди солдат Джузеппе Патти, несущих службу в острогах за пределами форта, но дело движется. Передовой быстро прирастает жителями, и все больше становится похож на нормальную крепость. Меня это устраивает. Столичное начальство тоже. Гражданское население форта находится в безопасности, получает жилье, продовольствие и оплату своего труда, почти всем довольно и работает на совесть. Воины не скучают, имеют стабильный двойной доход (как сотрудники ОДР при ГБ и как дружина графа Мечникова), плюс долю в трофеях, напрасных потерь не несут, и по службе претензий пока не возникает. Моряки регулярно выходят в море. Наемники получили оружие, понемногу приобщаются к цивилизации, по сравнению с Сицилией и Скандинавией у нас уровень жизни получше и развлечений больше, и оплата им идет в золоте, на которое, по окончании контракта, они смогут купить для себя автоматы и пулеметы, с которыми вернутся домой. Для молодежи строится школа, и из Конфедерации вскоре будут получены учебники, тетради, ручки, альбомы, карандаши и прочие канцелярские товары.

Пока все отлично и это только начало. Каждый наш поход в море приносит форту и лично мне прибыль. К нам постоянно приходят одиночки из испанцев, а с караванами из Новороссийска подкрепление воинами и мастерами. Со снабжением пока имеются проблемы, но, наверное, они будут всегда, ибо у нашего государства и помимо Саши Мечникова с его товарищами есть куда потратиться, а моя торговая компания пока не в состоянии обеспечить нас на все сто процентов. И все же мы расширяемся, это главное, и как правильно говорил один древний философ, в движении жизнь.

Докурив папироску, я затушил ее в пепельнице и посмотрел на часы. У меня в запасе еще сорок три минуты, которые необходимо чем‑то занять, и мой взгляд упал на рапорта, донесения и сводные отчеты по жизни форта, сегодня днем составленные Марьяной, капитаном Панкратовым и Зубковым, которые стопкой лежали передо мной. Конечно, большую часть из того, что в них написано, я и так знаю. Однако отчетность должна быть, одно дело, когда за завтраком я с женами обсуждал хозяйственные проблемы, и совершенно другое, получить информацию на бумаге. Так что, посмотрим, что управленцы форта расписали.

Первые несколько бумаг от Марьяны. И верхний документ это список всех проживающих в форте людей. Всего, на сегодняшнее утро в Передовом, без учета гибралтарцев и питерских поисковиков, находилось 2163 человека. Из них разведчиков, которые составляли элиту вооруженных сил графа Мечникова — 205 воинов, моряков — 140, ГОП ‑60, сицилийцев из колониальной пехоты — 128, викингов из Скандинавского батальона — 389, специалистов имеющих дефицитную профессию и за это получающих двойную и тройную оплату своего труда — 134, рабочих — 504, иждивенцев — 584. Короткая справочка, а сколько в ней сказано? Немало. Весь личный состав на лицо и сразу становится понятно, на что можно рассчитывать.

Смотрю дальше. Роспись некоторого имущества, опять же без гибралтарской помощи, а только то, что принадлежит нашей семье. Тракторов — семнадцать. Легковых автомашин — тринадцать. Грузовых автомашин — двенадцать. Мотоциклов — сорок два. Велосипедов — сто сорок. Дизель‑генераторов — двадцать семь. Лошадей — сто семьдесят. Коров — двести десять. Овец — пятьдесят. Коз — сотня. Ну и так далее, полное перечисление запасов топлива, продовольствия, одежды и прочих припасов. В общем‑то, все правильно. Контроль и учет, краеугольные камни материально‑финансового благополучия любого общества, а такого как наше, находящегося на отшибе цивилизации, тем более. Мара это все понимает четко, и поэтому даже пригнанный месяц назад разведчиками из рейдов на Арзуа, Карбалло и Вилальбу скот посчитала, и надо сказать, что правильно сделала.

Следом бумага по финансам. Учтен запас золота, серебра и драгоценностей, хранящихся в моей казне, и тут же даны все сведения по прибыли и расходам. Итак, на сегодняшний день в казне имеется драгоценных металлов на сорок пять тысяч «конфов», а камней на тридцать восемь тысяч. Кажется, что сумма большая. Но это не так. В прошлом месяце на форт и людей было потрачено пятнадцать тысяч. Это всего только за тридцать дней! А в этом месяце расходы превысят двадцать тысяч. Кое‑что подкинет родина, еще что‑то получим за реализацию трофеев, которые были отправлены в ККФ, да и компания «Мечников и сын» немалый доход приносит. Но все это не дает нам полной финансовой независимости и солидного неприкосновенного запаса. Так что придется отправить на Кубань еще одну партию станков, автозапчастей и иных товаров, которые были найдены на развалинах испанских городов или получены во время бартерных сделок в Балтийском регионе.

Кстати, о трофеях. Следующий документ от Панкратова. Его бумага похожа на те, что я только что читал, это сводный отчет о том, что имеется на складах форта из добытого питерскими поисковиками и нашими разведчиками имущества. Ох‑хо‑хо, и чего тут только нет. Старые винтовки и ружья. Станки и приборы с заводов. Четыреста пятьдесят тонн меди в слитках со склада в Ла‑Корунье. Триста семьдесят автомобильных двигателей. Комплекты запчастей. Наборы самых разных инструментов. Две покореженные гаубицы, откопанные в развалинах Седейры. Семьсот рулонов разнообразнейшей синтетической ткани. Компьютеры и телевизоры, радиоприемники и тысячи мобильных телефонов, музыкальная аппаратура и накопители информации, книги и журналы, мебель и бухты электрокабелей.

Все, что можно было найти и притянуть в форт, отправлялось на склад Панкратова. А капитан, по заранее обговоренным расценкам, расплачивался с поисковиками за хабар патронами, аккумуляторными батареями на рации, отремонтированным оружием, одеждой, продовольствием и, конечно же, золотом. Хотя, зачем питерцам драгметалл, мне не совсем понятно. Для них ведь главное это воля и приключения, а золото они в развалинах и так находят, и нам его не сдают. Так что если поисковиков потрусить, то минимум килограмм сто «презренного металла» и дорогостоящие камушки с них вытрусятся. Впрочем, это разговор отдельный, и меня он не касается, копят, значит, это им нужно, а я в их дела не лезу.

Сводный отчет Панкратова вернулся на стол, и в моих руках оказались бумаги Зубкова. В основном это заявки на поставку стройматериалов из Алжира, дизельного топлива для тракторов с наших резервуаров и высокооктанового бензина для автомашин. Ничего лишнего, все, что он просит, необходимо для продолжения работ в форте, и пока мы можем это себе позволить, заявки будут удовлетворяться на все сто процентов.

— Разреши?

Дверь в мой кабинет открылась, и появился первый участник вечернего совета, Игнач.

— Проходи, — пригласил я его.

Казак присел за стол, а следом, один за другим, появились остальные офицеры форта, Марьяна и управленцы, и через пару минут все в сборе. Открываю совещание, и оно проходит, как ему и положено пройти. Рабочие вопросы решаются сразу, ничего экстренного нет, и меня интересует лишь доклад Крепыша, который вечером принял сообщения от своих разведгрупп, ведущих наблюдение за продвижением дикарей.

Лейтенант встал, подошел к карте автономного сообщества Галисия, которая висела на стене и, указывая на точки населенных пунктов, заговорил:

— Со дня на день дикари стронутся с места и начнут миграцию, так что пора всерьез готовиться к боям и выдвигать вперед диверсионные отряды, которые начнут истребление вождей и шаманов. Всего, против нас собирается три орды, каждая численностью около двадцати тысяч «зверьков».

— Так много!? — вскрикнул Зубков.

— Это как раз таки и не много, — сидящий рядом с ним Серый хлопнул бывшего совладельца «Нефтемаша» по рыхлому плечу. — Пара тысяч бойцов и самки с детенышами, которые тоже могут быть опасны.

Крепыш дождался, пока Серый и Зубков смолкнут, и продолжил:

— Орды дикарей располагаются от нас на расстоянии в восемьдесят‑сто километров и сейчас кучкуются в следующих населенных пунктах: Рибадео, Фонсаграда и Палас‑де‑Рей, то есть, получается своеобразный полукруг. Вооружение у «зверьков» слабенькое, в основном мечи, копья, сабли, луки, боло, копьеметалки и пращи, но помимо этого имеется некоторое количество огнестрелов, бутылки с горючей смесью и гранаты. Воины все они неплохие, как известно, слабаки у них не выживают, и действовать нам придется осторожно. И дабы не было лишних разговоров и паники, хочу сразу предупредить всех гражданских, — Крепыш посмотрел на Зубкова и его помощников, — что непосредственная опасность им не грозит. Главное, соблюдайте правила элементарной безопасности и выполняйте все приказы военных. Если вам говорят, что сегодня выезд за территорию форта запрещен, значит, так оно и есть, и не надо бегать к Марьяне Николаевне с жалобами на разведку.

Главный инженер кинул опасливый взгляд на мою жену, и кивнул подбородком:

— Да, ясно все.

«Хм, видимо был некий неприятный инцидент», — подметил я.

Лейтенант тем временем закончил свой доклад и после этого Серый представил нам своего протеже на должность командира Скандинавского батальона Хассо Хромого.

Одетый в горку викинг вошел в помещение упругой походкой хорошо тренированного воина и остановился. Оглядев воина и, даже еще не разговаривая с Хассо, я остался доволен выбором Серого. Лично мне, сразу было заметно, что он наш человек. Глаза у Хромого были умные, в движениях плавный и все время настороже. Его правая рука постоянно находится на рукояти кинжала, который висит на поясе, а костяшки пальцев в загрубелых мозолях, какие присутствуют у людей, постоянно бьющих по боксерской груше. Мы с ним переговорили, я подтвердил его назначение комбатом, пообещал завтра подробней обсудить с ним организационную структуру Скандинавского батальона и его задачи, и на этом совет был окончен.

На часах 22.00. Хотелось помыться, поесть, выпить стопочку водочки и заняться любовью с желанной женщиной, которой я вчера был не в состоянии уделить внимания. Поэтому, я подхватил Марьяну под руку, и направился домой. Очередной рабочий день новоявленного феодала Саши Мечникова подходил к концу, форт Передовой продолжал жить и развиваться, на дворе был май месяц 2067‑го года, и на побережье бывшего автономного сообщества Галисия темным покрывалом опускалась теплая весенняя ночь.

Глава 25. Испания. Река Эо. 28.05.2067

— Мечник, они идут!

В наушнике я услышал голос Колыча, который командовал передовой разведгруппой, засевшей на вершине ближайшей горы по ту сторону реки.

— Понял! — ответил я, и добавил для всех разведгрупп и минометчиков: — Внимание! Пропускаем головную колонну орды, и после работы снайперов, устраиваем бойню! Не выпускать дикарей с переправы! ГОП не зевать, будьте готовы к открытию огня после первого же выстрела!

Командиры подразделений ответили, что приказ поняли, и снова все стихло. Я взял бинокль, раздвинул густой кустарник, который скрывал меня, и посмотрел в сторону узкой переправы через реку Эо, на которой мы подготовили засаду на дикарей. Речка горная и быстрая, особенно сейчас, по весне, когда в горах дожди прошли и ледники подтаяли. От переправы идут остатки древней асфальтовой дороги. Слева от нее глубокий овраг, справа крутой склон, и здесь, в длинной лесистой лощине, идущей по высотке, затаились наши основные силы. Километрах в трех от нас, на правом берегу реки, красуются радующие взор зеленые вершины хребта Мейра, и из этой веселой весенней «зеленки» к воде катится огромный серый вал из дикарей.

Удовлетворенно хмыкнув, я оглянулся назад, туда, где скапливались наши воины, готовые встретить «зверьков» минами вдоль дороги, шквалом огня из автоматов и пулеметов, и десятками ручных гранат, которые полетят сверху вниз. Все готово к бою. Мы с лейтенантами, верный расчет сделали. Переправ через Эо немного, и основные силы орды дикарей, которая зимовала в Фонсаграде, не стали огибать горы Мейра и терять время, а пошли самой короткой дорогой, через перевалы. Это верно, следуя по старой дороге, они должны были быстро выйти на автостраду N‑640, по которой к нашему форту всего за пару суток добраться можно. Раз так, значит, эта орда самая для нас опасная и было решено атаковать ее первой. И четыре дня назад рота Серого, шестьдесят подготовленных Исмаилом бойцов‑новобранцев, несколько боевитых испанцев из Мелиды и две минометные батареи из Группы Огневой Поддержки, со стволами и боезапасом на лошадях, покинули Передовой. Этот сводный отряд выдвинулся на юго‑восток от форта. Восемьдесят километров к Эо мы прошли быстро, и переправа была перекрыта за сутки до подхода неоварваров. Воины успели оборудовать позиции, на которых должны встретить противника, да еще и отдохнули перед боем.

И вот, дикари появились, и теперь нам предстоит сражение. Я смотрю на «зверьков», которые нескончаемыми колоннами подходят к реке и, что странно, совершенно не волнуюсь, хотя массы двуногих животных, по умолчанию, зрелище не для слабонервных людей. Наверное, я привык к подобным картинам, и вид вооруженной огнестрелами и мечами грязной и вонючей толпы любящих человечину ушлепков, вызывает у меня азарт, интерес и легкий мандраж, но не страх. Плевать на «зверьков», я их не боюсь. Впрочем, если бы я попался им в открытом поле, тогда, наверное, стоило бы бояться, потому что бегают местные неоварвары очень быстро. А так‑то что, позиция у нас отличная, боеприпасов полно и местность изучена хорошо, и даже если мы не остановим дикарей, то всегда сможем драпануть на запасные позиции.

Орда вплотную подступила к водной преграде и без остановки, или какой либо заминки сразу же начала переправу. Впереди, как водится, самые крепкие и яростные бойцы, полторы сотни здоровенных и хорошо вооруженных огнестрельным и холодным оружием косматых мужиков в шкурах и грубой кожаной одежде. За ними следом молодняк, еще четыре сотни воинов орды, но с оружием поплоше. Дальше женщины и подростки от десяти до тринадцати лет, полторы тысячи голов. Они нам пока не нужны, и мы пропускаем их беспрепятственно, хотя можно было бы подорвать нашу минную постановку и одним махом, минимум, половину из них уничтожить. Но нет, наша цель вторая колонна, основная, тысяч на восемь двуногих животных, с которой идут шаманы, идеологи и религиозные лидеры орды, мать их так, и вожди с самыми знатными самцами и патриархами. Вот грохнем этих тварей, тогда и все остальные на некоторое время волю к битве потеряют, проверено на собственном опыте. При этом надо обязательно учесть, что пока жив хотя бы один сильный духом вожак, «зверье» будет сражаться, так что надо не оплошать, и наши снайпера, мастера с огромным опытом, обещали показать все свое мастерство. Посмотрим.

Первая волна дикарей прошла беспечно и нашей минной постановки не заметила. Видимо, им давно никто по зубам не давал и сопротивления не оказывал, вот они и расслабились. За передовой колонной, с отрывом в триста пятьдесят‑четыреста метров пошла центральная, и как ожидалось, именно в ней находились главари всей этой дикой банды. И хотя определить вождей и шаманов с патриархами совсем не просто, мы уже имеем в этом деле некоторый опыт и смогли их локализовать. Лидеры «зверьков», вроде бы, выглядят как все. Однако простые дикари прут вперед слитной единой толпой, а те, кто имеет власть, всегда в окружении своих фаворитов и ближайших помощников. И передвигаются они кучкой, вокруг которой имеется небольшое пустынное пространство, являющееся запретным для рядовых неоварваров, так как войти в зону досягаемости кулаков самых знатных бойцов, значит, проявить к ним неуважение и нарваться на драку с возможным смертельным исходом. Кроме того, за группами вожаков, как привязанные, следуют колонны грузчиков с большими рюкзаками, мешками и баулами, которые набиты самым ценным барахлом, которое принадлежит их лидерам. Возможно, сами «зверьки» этого не замечают, для них это сложившаяся за годы кочевой жизни привычная практика. А вот нам такая разбивка орды на составляющие сегменты, сразу в глаза бросается, особенно, если наблюдать за ней сверху, как это происходит сейчас.

— Первый готов! — пришел доклад одного снайперского расчета.

— Второй готов!

— Третий готов!

Всего, на вожаков орды нацелилось семь расчетов, в каждом, разумеется, сам снайпер, и с ним корректировщик. Расстояние до центральных фигур, которые должны быть уничтожены в самом начале боя, от трехсот до четырехсот пятидесяти метров. Для стрельбы из СВД и СВДС это нормально, и как я уже говорил, парни у нас профи, так что в семь стволов должны все четко сделать. И когда поступил крайний доклад, как раз напротив меня появился здоровяк в потертом синтетическом камуфляже синего цвета, с отличной автоматической винтовкой за плечами, гордо разглядывающий все вокруг, не иначе вождь. Время пришло, и я разрешаю открыть огонь:

— Начали!

Один за другим, слева, справа и выше по склону, раздаются выстрелы снайперских винтовок. Тяжелые пули расшибают головы дикарских «авторитетов», и укладывают их на землю. Понеслось кровавое месилово и спустя несколько секунд начинают рваться противопехотные мины, превосходные ОЗМ‑72 и МОН‑50, заложенные вдоль дороги, по которой волной текут неоварвары. Осколки и стальные шарики косой смерти проносятся по толпе, пробивают шкуры и кромсают человеческие тела. Всю древнюю автостраду накрывает пыль от утрамбованного щебня, составлявшего ее основу. И лишь только серая тяжелая взвесь начинает опускаться вниз, как по перешедшим на левый берег Эо дикарям начинают бить стрелки. А по правому берегу, где на подходе третья и четвертая колонна дикарей, большая часть самок и совсем мелких «зверенышей» под охраной самых слабых самцов, в это время лупцуют ста двадцатимиллиметровые минометы.

Тяжелые мины, описав по воздуху крутую дугу, падают в плотные массы тел, сотрясают землю, вспенивают воду реки и на правом берегу воцаряется хаос. И все это происходит на фоне плотного огневого шквала наших пулеметов и автоматов, который сметает все, что, находится под нами. Кажется, что, вряд ли кто‑то после такого выживет. Но дикарей слишком много, и даже без координирующих приказов от вождей и шаманов, они начинают оказывать сопротивление, неумелое и глупое, им бы в овраг прыгать и пытаться спастись, но яростное. Тысячи и тысячи «зверьков» лезут по крутому склону и пытаются добраться до нас. Многие скатываются назад, других расстреливают в упор или сбивают гранатами, однако они не сдаются, и доходит до того, что даже мне приходится в бой вступить.

Автомат привычно упирается прикладом в плечо, и в несколько длинных очередей, даже не целясь, я опустошаю первый рожок. За ним второй и третий. А дальше, одну за другой кидаю в копошащийся всего в пятидесяти метрах от меня живой клубок, две гранаты Ф‑1 и три РГД‑5. Взрывы сносят вниз людей, траву, камни, и получается нечто вроде обвала, который чистит склон, и все равно противник не сдается. Видя такое, меня все же начинает потряхивать от нервного напряжения, и в голове проносятся мыслишки, что видимо, придется приказать отступить из удобной для обороны лощины. Но тут над полем проносится протяжный женский крик, практически вой, который перекрывает шум боя, и дикари, сначала замирают, а затем поворачивают назад и устремляются обратно к переправе. Наконец‑то, кто‑то увидел убитых вождей, и известил об этом всю орду, и дальше все идет уже по нашему первоначальному плану.

Как минимум вполовину уменьшившийся поток «зверьков», вперемешку, самцы и самки с подростками, затаптывая своих слабых и раненых, покидает поле боя, а наши стрелки, не жалея прогорающих оружейных стволов, посылают им вслед смертельный свинцовый смерч. Минометы продолжают долбить орду, взрывы подкидывают вверх куски тел, и зрелище это даже завораживает. На краткий миг на дороге остаются только горы из трупов, но тут возвращается первая волна дикарей, которая действует совершенно нелогично, и вместо того, чтобы продолжить свое движение вперед и оторваться от нас как можно дальше, животным стадом несется вслед за своими собратьями. Снова стрельба и вниз летят гранаты. Редкие крепкие духом бойцы противника останавливаются и стреляют в нас из гладкоствольных ружей, винтовок и луков, но таких быстро валят снайпера.

Прежде, чем бой окончательно затих, прошло еще минут двадцать, и только когда последние самцы головной ордынской колонны перебираются через брод, я приказываю прекратить стрельбу. Все затихает, и командиры групп докладывают о потерях, которые у нас все же имеются. Трое воинов погибли в этой битве и еще семнадцать получили ранения, слишком сильна была горячка боя и некоторые, особенно бойцы из последнего пополнения, поддались ей, подставились под ответные выстрелы дикарей и получили свое.

Нами одержана очередная победа. Но расслабляться не стоит. Мы выиграли это сражение только благодаря тому, что находились в засаде, подготовили поле боя и сразу выбили лидеров. Дикари потеряли несколько тысяч убитыми и ранеными, и в панике отступили. Однако сколько они будут бежать? Неизвестно, но я знаю, что как только они остановятся, то выделят из своей среды новых вождей, которые, скорее всего, снова начнут продвижение к океану. А ведь помимо этой орды имеются еще две такие же, и они будут идти к цели до тех пор, пока не потеряют семьдесят‑восемьдесят процентов всех своих людей. Только тогда они окончательно отступят, но не надолго, а лишь до той поры, пока не вольются в другую орду, или пока не восстановят свою численность, что при их скорости размножения займет десять‑пятнадцать лет.

Впрочем, все это будет потом, а пока надо чистить поле боя, собирать более или менее нормальные трофеи, и уходить отсюда. Впереди еще много ожесточенных схваток, и на то чтобы погонять разбитых и ошалевших от крови и потерь «зверьков» времени нет. Я снимаю с портупеи рацию и командую:

— Внимание! Это Мечник! Рота Серого начинает зачистку дороги! Группам Руса, Ярика и Нестера держать переправу! Группе Колыча перейти на левый берег! Минометчики начинайте собираться! Диего Миронеса ко мне! Через час отходим! Работаем!

Рядом со мной появляется Лихой и, заглянув в глаза пса, я прошу его переправиться вслед за дикарями и до наступления ночи проследить за ними. Пес понимает меня и исчезает в зарослях, а я встаю и с автоматом наизготовку, по залитым кровью развороченным и перепаханным взрывами откосам, стараясь не поскользнуться, спускаюсь вниз.

Здесь ко мне пристраиваются воины охраны и Диего Миронес. Все вместе мы ходим между трупов, и ищем главарей орды, вблизи которых всегда идут грузчики с их имуществом. И вскоре они находятся. Вожаки лежат под телами своих боевиков, которые прикрывали их от выстрелов сверху. Разведчики начинают потрошить валяющиеся повсюду рюкзаки, и мне хорошо слышны их подначки и шуточки:

— Эй, братва! — выкрикивает один. — Осторожней, на телах «зверьков» вши и блохи! Не подцепите чего, а то жены и подруги не поверят, что мы воевали! Ведь, наверняка, скажут, что с дикарками сексом занимались!

— Сам осторожней будь, на тебя уже запрыгнули! Гляди, по горке три твари ползут!

— Ага, зарраза! Да еще и жирные такие!

— Это нормально, для дикарей откормленные вши как НЗ. Поворошил шкуру, наловил три десятка, захавал и порядок, на полдня калорий хватает.

— Брешешь…

— Истинная правда.

И все это происходит, в то время когда вокруг тысячи мертвецов с разорванными и посеченными телами. При этом запах на дороге стоит такой, что у многих желудки выворачивает, дикий коктейль из сырой шерсти, дерьма, крови и паленой кожи. Бр‑р‑р‑р! Мерзость! И если бы сейчас кто‑то из гражданского персонала форта посмотрел на нас со стороны, и он увидел бы улыбающихся разведчиков, скорее всего, подумал бы о том, что мы кровавые маньяки, для которых убийство в радость. Но это не так, просто именно через смех и шутки воины сбрасывают нервное напряжение боя, а без этого начинаешь всматриваться в лица погибших и о всякой ненужной чепухе думать.

— Вот это да! — восклицает один из разведчиков.

Я подхожу ближе и вижу, что в рюкзаке одного из грузчиков, который сопровождал шамана, обнаружились тубусы, и в них лежат картины, по виду, очень древние холсты. В живописи, я ничего не понимаю, но на тубусах надписи с именами великих испанских мастеров: Веласкес, Эль Греко и Франсиско Гойя, и мне совершенно ясно, что если картины, найденные в поклаже шамана дикарей, подлинные, то это действительно великая ценность. И хотя сейчас эти шедевры почти ничего не стоят, в будущем, если цивилизация возродится, они снова станут стоить огромных денег и смогут радовать людей.

Все бойцы, кто вокруг меня, собираются вместе, и мы смотрим на развернутое полотно, изображающее воина в сияющих доспехах и при шпаге, попирающего голову убитого противника. Да уж, прошли века, а мало что изменилось. Мы вон, тоже трупаки ногами попираем, но с нас картин пока рисовать некому, хотя, кто знает, глядишь, еще напишут.

— Берегись! Сзади!

Благоговейную тишину любования шедевром, разрывает крик одного из сержантов, метрах в тридцати от нас, и первая моя реакция, рывок в сторону, развернуться и встретить противника огнем из «абакана». Остальные воины хотят поступить точно так же. Но мы не успеваем этого сделать, так как из лощины, где отряд сидел в засаде, раздался одиночный выстрел снайпера, и опасность устраняется без нашего вмешательства.

Оказалось, что из‑под мертвецов выполз один из уцелевших самцов, крупный косматый мужик, и в его руке была армейская автоматическая винтовка «CETME» с полным рожком патронов. То‑то бы он нас проредил, если бы его не свалили, трех‑четырех точно потеряли бы. Не зачет! И понимая, что не только разведчики с телохранителями виноваты, я тоже бдительность утратил, командую:

— Осторожней! Всем быть начеку! Смотреть под ноги! Продолжаем!

Воины двигаются дальше между телами, вспарывают мешки и баулы, перебирают добычу, которая пакуется в наши рюкзаки, и это продолжается до тех пор, пока не находится еще один выживший. Прямо под телом главного вождя орды, того самого здоровяка в синем камуфляже, с дурацким именем Зуз или Муз, что‑то такое, была обнаружена молодая черноволосая девушка, которая выглядела очень неказисто. Рваное серое платье из шерсти. На груди какие‑то бусы из стекляшек и раковин. На лице ссадины, порезы и синяки. Волосы давно не мылись и покрылись колтунами. Она вся запачкана кровью, а взгляд мутный и, в общем, девушка имела вид самой обычной дикарской самки. Наверное, любимая жена вождя, решаю я, бесполезное животное, которое уже никогда не станет нормальным человеком. Однако девушка начинает быстро‑быстро что‑то говорить по‑испански, к ней подскакивают парни из Мелиды, и выясняется, что они ее знают, а один из них, так вообще, двоюродным братом оказался. И вроде бы, ситуация ясна, Марию Самора, так звали девушку, надо забрать с собой. Но по лицам людей из бывшего Мелидского анклава, которые смотрят на нее с ярко выраженным недоумением, я понимаю, что не все так просто.

Свистом, подозвав к себе Диего Миронеса, я киваю на группу испанцев, которые, ожесточенно жестикулируют и переходят на ругань, и спрашиваю его:

— Диего, о чем они говорят? Откуда такая экспрессия? Вроде бы, они радоваться все должны?

— Девчонка с ума сошла, — отвечает хмурый Миронес. — После падения Мелиды ее захватили в плен. Она понравилась вождю, и тот сделал ее своей единственной женой, а всех своих самок раздал друзьям. В общем, у них вроде как любовь случилась, и Мария превратилась из нормальной девушки, в дикарку, которая уже неоднократно человеческой плотью питалась. Теперь она проклинает всех нас. Тварь! Как так человек переменился, не понимаю.

— В жизни всякое случается, Диего. Мелида пала год назад, и за это время почти из любого разумного существа, можно животное вылепить, особенно, из молоденькой одинокой девушки, которая очень хочет жить, и сильно напугана.

Пока мы разговаривали, Мария схватила с пояса убитого вождя неоварваров пистолет, и хотела выстрелить в своих соотечественников, но не сняла его с предохранителя, и только тупо жала на спуск. Оружие у нее, естественно отобрали, саму бесноватую девку связали ремнями, и один из испанцев, повернувшись ко мне, что‑то сказал. Диего сразу же перевел:

— Его зовут Хуан Самора, и он просит отдать девушку ему на поруки. Она его сестра и он не может ее убить.

— Да, пусть забирает, — ответил я. — Нам она не нужна, но пусть смотрит за ней в оба глаза, и днем и ночью, а то доберется еще до гранат, и каюк нам.

Хуан благодарно кивнул головой, закинул связанную сестру на плечо и, сопровождаемый товарищами, поволок ее в гору, туда, где находились лошади минометных батарей, освободившиеся от боеприпасов.

Я проводил испанцев задумчивым взглядом и отметил для себя, что надо приглядывать за девушкой и не просто так, а проверить ее с помощью Умного или Лихого. Интересно, как у нее психика повернулась и возможно ли из дикаря снова человека сотворить? После этого, я поторопил воинов со сбором трофеев, которых оказалось очень даже немало, и золотишко обнаружилось, и платины немного, и камушки драгоценные. А через полчаса, мы покинули усыпанную мертвыми телами дорогу. Все наши дела в этом месте были окончены и разведгруппы собрались вместе. Выше по течению реки воины помылись, а некоторые даже искупались, и наш отряд направился домой.

В будущем ожидалось еще много стычек и кровавых сражений, которым ни конца, ни края не будет, пока «зверьки» по Пиренейскому полуострову кочуют. И хотя эту орду мы изрядно проредили, она все еще очень сильна и снова боеготова. Это мне достоверно известно, так как ближе к утру следующего дня, на привал, в десяти километрах от Эо прибежал Лихой, и от него я узнал, что дикари уже пришли в себя, выбрали нового старшего вождя и шамана, и снова двигаются к реке. Однако в этот раз они идут более грамотно и осторожно, несколькими отрядами, которые выслали перед собой всех самых лучших воинов и следопытов, какие у них остались. Значит, мы с ними еще встретимся, и если бы не две другие орды, уже стронувшиеся из развалин Рибадео и Палас‑де‑Рея, в направлении на Передовой, можно было бы заняться недобитками. Но, к сожалению, времени на них у нас нет.

Глава 26. Заморское владение ККФ форт Передовой. 01.06.2067

Вчера, сводный отряд, громивший дикарей на переправе через реку Эо, вернулся в форт. Воины почистили оружие и разошлись, а я провел военный совет с командирами всех наших боевых подразделений, и мы еще раз обговорили планы на оборону Передового. Затем, оставшись один, я ознакомился с поступившими на мое имя радиосообщениями из Краснодара и ВМБ «Гибралтар». Убедился в том, что за пределами нашего форта ничего экстраординарного не происходит, в мире и у соседей все идет своим чередом, и с чистой совестью отправился домой. Вечер провел с семьей, а ночь с Марьяной.

В общем, все было хорошо. До тех пор, пока в три часа утра у парадных дверей виллы не появился дежурный по штабу сержант Буза, в прошлом наемник, превосходный следопыт из Невинномысска, уже не первый год шатающийся со мной по морям, горам, степям и лесам. Пожилой пятидесятилетний сержант, начал стучаться в дверь, разбудил слуг и всполошил всех моих домочадцев. Естественно, первая мысль, что на нас напали. Я схватился за оружие и уже хотел с автоматом в руках и семейных трусах выбегать на защиту семьи. Однако в форте все было спокойно, ни выстрелов, ни взрывов, ни криков за окном. А когда я уловил настроение ночующих в доме разумных псов, не чуявших рядом никакой беды, то успокоился, оделся и только тогда спустился вниз.

— Ты чего среди ночи барабанишь!? — сходу наехал я на Бузу. — Пьяный что ли!?

— Мечник, «Гибралтар» срочно вызывает! На связи Семенов, тебя требует, чуть ли не криком кричит! — останавливая мой гнев, выпалил дежурный по штабу.

— А почему по рации меня не вызвал, а лично прибежал?

— Пробовал, а ты не отвечаешь.

Я вспомнил, что перед тем, как запрыгнуть в постель к жене, отключил свою укэвэшку, которую поставил на подзарядку, а потом забыл ее включить, и согласился, что был не прав:

— Да, моя вина, прозевал. Извини, что накричал. Но и ты хорош, где твой посыльный?

— Так нет его, — усмехнувшись, Буза пожал плечами, и развел руками, — сократили за ненадобностью, у всех вроде связь имеется. В штабе, на всю ночь только два человека остаются, дежурный радист и я. Ну и тревожная группа в казарме рядом, которая по базе напрасно бегать не станет, это не их обязанность.

— Ладно, сейчас приду.

Буза вернулся в штаб, а я успокоил своих близких, оделся и направился за ним следом. И уже через десять минут, находясь в радиоцентре, услышал чрезвычайно взволнованный голос капитана первого ранга графа Семенова:

— Саня, как слышишь меня?

— Хорошо слышу. Что случилось, тезка?

— Проблема у меня. Через пролив в океан направляются два неопознанных быстроходных судна, думаю, что фрегаты из флота Средиземноморского Альянса. Через сорок минут корабли будут на траверзе мыса Европа, и пока на вызовы с базы они не отвечают.

— Так и что, — не понял я, — тебе мой совет нужен?

— Нет, что делать, я и сам прекрасно знаю. Как только они и световые сигналы проигнорируют, открою огонь из гаубиц. Первый залп, как водится, предупредительный, а второй, если они не отвернут, на поражение.

«Это да, — подумал я, — у Семенова сейчас есть, чем незванных гостей встретить. Особенно после того, как ему реактивные снаряды на РСЗО „Град“ с родины подвезли, да несколько зенитных установок взамен противотанковых ракетных комплексов „Штурм‑С“ дали. И при желании, он утопит средиземноморцев, и не поперхнется».

— Понятно. Я тебе чем‑то помочь могу?

— Корабли твои нужны. На максимуме своих возможностей, радар базы еще пять отметок засек, все покрупнее нарушителей, судя по скорости и маневренности, корабли класса «крейсер‑эсминец» и, возможно, один крупнотоннажный танкер. Видимо, фрегаты не одни в мой пролив приперлись. И если здесь всерьез кровавая каша заварится, то «Ветрогон» с «Ловким» мне очень пригодятся. Ну, а коли, средиземноморцы просто попугать меня решили, то пусть на знаменитый фрегат, который им немало крови попил, полюбуются, и на отличный корвет со стомиллиметровой пушкой.

— Понял тебя, тезка. Немедленно высылаю корабли. На «полном ходу» они у тебя уже через двое суток окажутся. Ты как, в своих силах уверен? Может быть, тебе роту моих спецов перебросить?

— Не надо, Саня. У тебя дикари на подходе, а у меня и пехоты и артиллерии в избытке. — Голос Семенова приобрел несколько веселый и бесшабашный тон. — Так что я их маму делал и всех на пистоне вертел. Хотят повоевать? Да я только «за». Конфедерация нас с тобой не сдаст, заступится, а у меня морпехи давно на абордаж не ходили, и от трофеев не откажутся.

Услышав слова Семенова, я улыбнулся, и сказал:

— Ну, удачи тебе, и держи меня в курсе. При первой же возможности выходи на связь. Ни пуха, ни пера, тезка!

— К черту! Бывай Саня!

«Гибралтар» отключился, связь прервалась, а я подумал о том, что весело день начинается, и по тревоге поднял экипажи «Ловкого» и «Ветрогона». Моряки действовали четко и слаженно. Командиры корвета и фрегата ночевали на борту своих кораблей, а экипажи заняли боевые посты уже через двадцать минут. Топлива на борту хватало, снарядов полные артпогреба, продовольствие имелось, а глубины Доброй Гавани и в первую очередь фарватер были промеряны до десятков метров. Значит, ждать утра смысла не было, и через час после того, как меня разбудил Буза, ровно в 4.00, небольшой, но чрезвычайно дерзкий и боевитый флот Передового, покинул порт, вышел в океан и повернул к проливу в Средиземное море.

Спать я уже не мог, и остался в штабе, хотелось узнать, что же происходит в «Гибралтаре», тем более что появились командиры разведчиков и вспомогательных частей. Сами мы Семенова не дергали, наверняка, он был занят серьезным делом, это понятно. Поэтому нам оставалось проявить терпение и ждать известий, которые появились только в начале восьмого. Расположившись прямо в просторном помещении радиостанции, мои лейтенанты, в это время, из походных алюминиевых котелков молча лопали гречневую кашу с тушенкой, запивали ее кофе из цикория, и посматривали на Кума, который вслушивался в радиоэфир.

— Есть! Пошел вызов!

Слова командира связистов разорвали настороженную тишину и, взяв в руки микрофон, я сказал:

— Включай громкую связь.

— Сделано!

Я нажал на клавишу передачи сигнала, и спросил:

— Семенов, ты как там, живой?

— Цел и невредим, — ответил командир Гибралтарской ВМБ.

— Что у тебя?

— Нормально все. Меня моряки Игнасио Каннингема на испуг взять захотели. Однако сами так напугались, что развернули свои фрегаты, обратно в Средиземку шмыгнули, и теперь под защитой двух крейсеров и двух эсминцев с одним танкером стоят. Я им поперек курса из гаубиц залп дал, а потом еще один «Град» отработал. Затратно, конечно, но зрелищно. Эх, видел бы ты, Мечник, как они драпали, любо‑дорого посмотреть.

— Они на связь выходили?

— Только что. Кричали на весь белый свет, что я должен их в Атлантику пропустить. А я и говорю. Хрена вам лысого! Гибралтарский пролив принадлежит мне, графу ККФ Семенову, и является моим личным феодальным владением. Долго им свою политику объяснял, и теперь они переговорить хотят. А я не против, можно и пообщаться. Они на одном фрегате скоро к нам в гости пожалуют, и мы с Максимовым с ними потолкуем.

— Значит, война отменяется?

— Ну, да, просто мелкий локальный конфликт. Но ты свои корабли все равно не отзывай.

— Конечно. Ты, кстати, алжирцев предупредил, что Альянс за линию Сицилия — Мальта вышел?

— Еще вчера. Сначала с Краснодаром связался, затем с нашим дипломатическим представителем в Алжире, а после с тобой, — короткая пауза и Семенов закончил разговор: — Все, пошел я к встрече гостей готовиться. О результатах переговоров сообщу дополнительно. Отбой!

Повернувшись к своим офицерам, я спросил их:

— Все слышали?

— Да, — дружно откликнулись они.

— Позавтракали?

— Да.

— В таком случае, за работу, други. Враги у порога, а у нас дел еще непочатый край. Крепыш, как вчера договаривались, с тремя своими разведгруппами и сотней наиболее подготовленных скандинавов выдвигаешься навстречу орде из Палас‑де‑Рея. Потрепи их и на тропах, где они идут, мины поставь. Однако надолго не задерживайся. День‑два боев, и отходи к деревне Перейро, тьфу, черт, к Соколовке, никак новое название не запомню.

— Понял, — Крепыш моргнул веками, — через полчаса буду готов выступить.

— Серый, — я посмотрел на другого лейтенанта, — после полудня выдвигайся к Волчанску. Проверь, что там наши строители воздвигли, и начинай сажать минный огород. Заодно и минометчиков из ГОПа прихвати, пусть прикидывают, где они позиции обустроят и куда стрелять станут.

— Волчанск, это бывшая Лавандейра? — уточнил Серый.

— Она самая.

— Уяснил.

Офицер согласно кивнул, а я продолжил:

— Хассо, — взгляд на командира викингов, — у твоих воинов, кто с Крепышом не идет, по‑прежнему тренировка. Как твои бойцы, что‑то уже освоили?

— Гуд! — ответил Хромой и, немного коверкая русский язык, добавил: — Карашо, оружие стреляют неплохо, тактика слаба, но против «зверья» выстоим.

— Нормально. Джузеппе, что у твоих охламонов опять происходит? Ночью вызывали на связь Выселки, бывшее Сан‑Фелипе, нужны были костры на берегу, чтобы фрегат сориентировался, а там никто не ответил. Опять бойцы бухали?

— Чего это, сразу? — пробурчал Патти. — Может быть, они на рыбалке были…

— Не важно, главное, их на месте не было. Возьми баркас, отправляйся к ним в гости и наведи в этом стаде баранов порядок. А то ты меня знаешь, поставлю их к стенке, а еще лучше, посажу в первую линию обороны с одним рожком патронов и гранатой, и пусть доказывают, что они настоящие воины.

Сицилийский вождь хотел что‑то сказать, наверняка, собирался оправдать своих лихих, но безалаберных и слабо дисциплинированных воинов. Но тут в разговор вклинился Кум:

— Группа Звона на связь вышла.

— По своему времени? — спросил я.

— Нет. У них сеанс связи два раза в сутки, в одиннадцать часов утра и в двадцать три вечера.

Разведгруппа сержанта Лехи Звонарева, позывной Звон, была из роты Крепыша и вела наблюдение за ордой дикарей, которая двигалась по побережью в нашу сторону от развалин городка Рибадео. Сейчас они находились в районе Вивейро, и если вышли на связь во внеурочное время, значит, происходит что‑то экстраординарное. Такими были мои размышления и, повернувшись к Крепышу, я сказал:

— Пообщайся со своим сержантом. Остальные свободны, о том, что сделано, доложите вечером.

Офицеры разошлись, а Крепыш подошел к рации, и начал разговор с подчиненным. Я взял дополнительные наушники, и вслушался в их переговоры.

— Лейтенант, — начал Звон, — мы сейчас находимся на западной окраине Вивейро, на восточной дикари, а в центре идет бой. Кто‑то против «зверьков» рубится. Бьются лихо, не менее сорока автоматов, несколько пулеметов и гранаты. Шум боя медленно смещается на нас.

— Готовься прикрыть тех, кто против дикарей. Сильно не рискуй, и при первом же намеке на окружении отходи. Как только ситуация прояснится, сразу же доклад, а пока, каждый час в эфир выходи. Как понял?

— Все ясно, прояснить ситуацию, доложить, прикрыть, отойти.

— Действуй, — Крепыш снял наушники, положил микрофон и протянул: — Да‑а‑а, дела. Кто бы это мог быть, как думаешь?

— Вариантов немного, либо бойцы какого‑то недобитого анклава, который еще борется, либо разведка басков, — сказал я. — Погода вроде бы нормальная, так что я прикажу мотопарапланеристов в воздух поднять, пускай помогут Звону с разведкой, может быть, что‑то заметят.

— Верно, — поддержал меня Крепыш, и мы разошлись. Лейтенант отправился навстречу орде из Палас‑де‑Рея, а я в поездку по форту.

Дел в Передовом было очень много, и везде требовался контроль за тем, как претворяются в жизнь планы по обороне форта. Суета, разговоры со специалистами и проверка объема выполненных работ. Но в голове занозой сидели события, происходящие в Гибралтарском проливе и непонятный бой в районе Вивейро. И эти два дела не давали мне полностью сосредоточиться, постоянно бередили сознание, и поселяли в душе чувство беспокойства, хотя каждый час Звон выходил на связь, и докладывал, что перестрелка то затихает, то вскипает с новой силой, но при этом постоянно смещается в его сторону.

На время я отвлекался рассуждениями о том, кто же дерется против дикарей. И перебрав все немногочисленные варианты, приходил к выводу, что это либо выжившие поселенцы из большого анклава в городе Мьерес, который, вроде бы, еще в позапрошлом году уничтожили, но часть людей спаслась, либо разведка из Страны Басков. Других вариантов просто не было, или они выглядели нереально. Вокруг нас пусто, и несколько сотен, не присоединившихся ко мне, местных людей, могут только прятаться в горных теснинах и лесах, но не воевать. А дальше по Испании, до самых Пиренеев никого нет, именно так мне докладывал альмугавар Роберто, которому можно было верить.

В проверке служб форта и рабочих бригад до трех часов дня время пролетело незаметно. И перед тем, как снова вернуться в штаб, я посетил Панкратова и его склады, и застал здесь Витю Блинова и два десятка его суровых парней, сталкеров современного мира, которые вернулись из очередного поиска в Ла‑Корунью, и первым делом решили сбыть хабар. При этом событии, я еще ни разу не присутствовал, и решил посмотреть, как же все происходит. Поэтому, никого не оповещая о своем появлении, тихо присел за конторкой в затемненном углу склада. Расположился на стуле и, закурив папироску, посмотрел на стоящих посреди большого просторного помещения мужчин. Первый, Панкратов, сухопарый пожилой отставной капитан в выцветшем камуфляже. Другой человек, конечно же, Витя Блинов, низкорослый крепыш в ковбойской шляпе и горке, которая была перетянута разгрузкой. Оба при оружии, и спокойно, по‑деловому, решают свои вопросы.

— Где был? — спросил Блинова капитан.

— В Ла‑Корунье, — ответил поисковик.

— А точнее?

— В паровозном депо.

— Это, которое на авеню Сардинейры или другое, возле порта на авеню Примо де Риверы?

— В портовом депо, там добыча богаче и заваленные взрывами склады рядом имеются.

— Угу, хорошо, — Панкратов достал из планшетки карту соседнего мегаполиса, сделал на ней отметку и задал следующий вопрос: — Что добыл?

— Тканей нейлоновых, самых разных расцветок, сто рулонов по пятьдесят метров каждый. Двигателей автомобильных двадцать штук, на «Мерседесы» легковые. Четыре скутера новеньких. Компьютеров в упаковке, системные блоки с мониторами, десять штук, ноутбуков разных полсотни, да стволов старых, в рабочем состоянии, полтора десятка. Это то, что сейчас дотянул, у меня лошадей мало. Остальной хабар в городе оставил, привезу, как смогу. Учти, все новое или в хорошем состоянии, со складов или схронов, так что цену не сбавлю.

Начальник склада прищурил левый глаз, что‑то подсчитал и сам себе улыбнулся:

— Ясно. Что за все хочешь?

— Десять АКСов, патронов 5.45 двадцать тысяч, гранат РГД‑5 сотню, противопехотных мин ОЗМ‑72 сорок, сухпайков восемьсот штук, камуфляжей тридцать, армейских ботинок двадцать пар, сахара триста кило и соли пятьдесят.

— Нормально, — Панкратов снова улыбнулся. — Только автоматы тебе зачем, ты ведь своих, вроде как, всех уже вооружил?

— Да, понимаешь, — помялся Витя, — к моему лагерю недавно пара десятков беженцев из Арзуа прибилось, бабы, детишки и несколько мужиков, так что теперь и их вооружать стану. Скоро дикари подойдут, и лишний ствол никогда не помешает. Основной удар на вас будет, само собой, но и нас могут краем задеть.

— А чего беженцы в форт не идут?

— Они такие же, как и мы, люди вольные, и с законами не очень дружат, так что к вам только в крайнем случае пойдут, когда иного выхода не будет.

— Тогда все понятно. Пойдем на двор хабар принимать, посмотрим, какой он у тебя новый.

Панкратов и Блинов вышли, а я докурил и прошелся по складу. Здесь посмотрел на работу нескольких помощников капитана, занимающихся приведением в порядок древнего вооружения, а в отдельной комнате встретил своего старого знакомца Эдика Калачикова. Мастер по компьютерам, мордастый курчавый мужчина двадцати восьми лет с неизменными круглыми очками на носу, пристроился под крылом складского начальника и занимался тем, что проверял и комплектовал электронику, отправляемую нами на родину.

Эдик, как всегда, был полностью погружен в дело. На голове его были наушники, подключенные к проигрывателю, и он один за другим, проверял ноутбуки, которые ему только что принесли со двора. Счастливый человек, он был полностью погружен в работу, находился среди своих любимых микропроцессоров и материнских плат, и ему было глубоко плевать, что за укреплениями форта бродят орды дикарей. В чем‑то, ему даже можно было позавидовать, спокойно, тихо, баба из местных есть, не голодает, деньги имеются, и дом почти полная чаша, ни забот, ни хлопот, ковыряйся в компьютерах и о будущем особо не задумывайся.

Беспокоить Калачикова я не стал, тихо пришел, и тихо ушел. Вышел на двор, увидел, как Панкратов рассчитывается с Блиновым за товар, и подошел ближе.

— Как успехи? — поинтересовался я у начсклада. — Как торговля?

— Понемногу, — капитан кивнул вслед уходящим поисковикам. — Парни Вити моторы, компьютеры и синтетику приволокли. Пока все без обмана.

— Насчет тяжелого вооружения у Блинова спрашивал?

— Да. Он говорит, что ни черта нет. Все военные части и полицейские участки в зоне досягаемости переворошили, везде пусто. Оно и понятно, местные жители после чумы склады вояк в первую очередь кинулись чистить, и если стрелковое вооружение еще, бывает, что попадается, то тяжелые пулеметы, минометы, пушки и танки отсутствуют. До нас, их расхитили и все угробили.

— Это точно. Проблемы по твоему ведомству имеются?

— Какие у меня проблемы? Все в колею вошло, в хозяйственника превратился.

— На родину не тянет?

— Пока нет. Может быть позже, когда коллекцию стволов до трех сотен расширю, тогда и буду ностальгировать.

— И сколько у тебя сейчас единиц оружия?

Панкратов расплылся в улыбке.

— Всего двести десять раритетов. Сто три пистолета: наши ПСМ, ТТ, «наганы» и «макаровы», американские «Кольты», немецкие «Вальтеры», швейцарские «Зиг‑Зауэры», итальянские «Беретты», испанские «Стар» З0М, «Стар» PD, «Астра», австрийские «Глоки» семнадцатой и восемнадцатой модели, бельгийский FN «Браунинг Хай Пауэр» и много чего другого. А помимо этого автоматические винтовки, пистолеты‑пулеметы, пара снайперских образцов и гладкоствольные ружья. При желании, заходи как‑нибудь, посмотришь.

— Обязательно.

Еще какое‑то время, пообщавшись с капитаном, я вернулся в штаб, и занялся текущими делами. Но тут снова на связь вышел Звон, который доложился, что видел людей, которые бились с дикарями на развалинах Вивейро, и даже смог их прикрыть от выскочившей из города погони. Однако вооруженные автоматами и пулеметами чужаки, около пятидесяти человек в однообразных серых камуфляжах, прошли стороной, на расстоянии в пятьсот метров, и соединиться с ними он не смог, слишком много вокруг «зверьков» было. В итоге, группа Звона обнаружила себя и вынуждена теперь уходить от преследования. И только когда разведчики оторвутся от противника, они станут искать обходной путь, который выведет их на неизвестных нам стрелков. И получается, что мы по‑прежнему не имеем никакой конкретной информации относительно этих воинов.

Вечером вернулись мотопланеристы альмугавара Роберто. От них информации ноль, видели дикарей и наших воинов, а более никого не засекли. Слишком густая «зеленка» внизу, так что сегодня результата от них мы не получили.

Зато, позже, в третий раз за день, со мной снова говорил Семенов. Голос у каперанга был уставший и, можно сказать, что изможденный. Он кратко сообщил, что опасность от боевых кораблей Средиземноморского Альянса пока полностью не исчезла, но немедленного нападения он теперь точно не ждет. Оказывается, Семенов и Максимов показали прибывшим на переговоры офицерам Игнасио Каннингема некоторые имеющиеся на ВМБ виды вооружений и кусочек базы, а после этого более подробно объяснили незванным гостям, что имеют приказ никого через пролив не пропускать. Так что, пока средиземноморцы стоят в десяти милях от «Гибралтара». Уходить, в ближайшее время, они не намерены, чего‑то выжидают, думаю, результатов дипломатических переговоров между Фамагустой и Краснодаром, которые, наверняка, закончатся для них провалом, ибо Симаков‑старший им в Атлантику путевку не выпишет. И если они простоят на месте чуть более суток, то увидят мои корабли, которые спешат на помощь к своим товарищам. То‑то, скорее всего, удивятся.

Таким был еще один день, который прожит не зря. Что‑то сделано, что‑то нет, но в целом, не смотря на ряд событий, произошедших сегодня, все по‑прежнему. Один строит, другой воюет, третий готовится к боям, четвертый в море, пятый руководит и так далее, каждый при своем деле. А закончилось все радостным событием. В течении дня в семьях моряков и разведчиков отряда родилось сразу трое малышей, первые наши дети, которые появились на свет в форте Передовой.

Глава 27. Заморское владение ККФ форт Передовой. 05–09.06.2067

Первой, к построенным на основе развалин испанских деревень окраинным укрепрайонам Передового, подошла орда из Рибадео. Когда она покидала место своей зимовки, в путь вышло от двадцати до двадцати двух тысяч особей. По дороге дикари неоднократно обстреливалась нашими разведчиками, напарывались на противопехотные мины, да еще имели боестолкновения с парнями в сером камуфляже, которых, кстати сказать, обнаружить так и не удалось. И к Волчанску, по испанским картам Лавандейра, после девяти дней неспешного передвижения вдоль моря, подошло не более семнадцати тысяч.

Немедленно, в чистое синее небо было поднято несколько мотопарапланов, и каждый наш летун имел при себе рацию, благодаря которой мог корректировать огонь минометов. Группа Огневой Поддержки не оплошала и отработала на совесть. Два десятка ста двадцатимиллиметровых минометов накрыли бредущего по старому лесному сухостою противника. За час минометчики выпустили более семисот начиненных смертью металлических болванок, рассеяли орду, и на короткий промежуток времени дикари остановились.

На этом закончился первый день нашего сражения с дикарями. Ночь прошла относительно спокойно, а рано утром, на наши оборонительные позиции волной покатились все выжившие после обстрела дикари. Надо сказать, что это было страшное зрелище, которое пробирало до печенок и будило в каждом воине форта самые глубинные страхи. Выпучив глаза, словно стадо бешенных бизонов на нас валила орда ведомых лишь инстинктом уничтожения всех, не похожих на них, живых существ, орда двуногих животных. И напор их был настолько силен и стремителен, что если бы не минные поля перед Волчанском, «зверьки» имели бы все шансы вломиться в наши оборонительные порядки и нанести нам некоторые потери.

Однако к счастью для отряда, наш товарищ в далеком поселке Гвардейский, отставной сержант гвардии Егор Черносвит, он же сержант Филин, клепал противопехотные мины как сосиски на колбасном заводе. Каждый конвой с родины пополнял наши запасы этого смертоносного оружия. Мы закладывали «озмки» и «монки» на любой тропинке, по которой могли бы пойти в атаку дикари. И наступающие «зверьки» напоролись на эту преграду, и заколебались. А тут еще снова минометы в работу включились. Они обстреляли высохший старый лес, который вперемешку с молодой порослью стоял на окраине Волчанска, и били минометчики не осколочными или фугасными боеприпасами, а зажигательными.

Лес, сначала неохотно, а потом все быстрее начал загораться. Полосы огня протянулись перед нашими чистыми от травы и кустарника позициями за Волчанском, и много дикарей сгорело в яростном пламени. Но немалые по численности толпы двуногих скотов с тлеющими волосами и горящей одеждой, крича и издавая невнятное рычанье, все же проламывались сквозь огонь и минные поля. И когда они выбегали к дотам на развалинах испанского поселка, то здесь их уже встречали АГСы, пулеметы и автоматы.

Три часа продолжалось сражение за Волчанск. Вокруг укрепрайона горели леса, травы, кустарник и сама земля. Омерзительные запахи горящей плоти и паленой шерсти проникали повсюду, пропитывали одежду, смешивались с кислым привкусом пороха, оседали на наши тела, и ни один воин блеванул себе под ноги от подобных «ароматов». И все это происходило в то время, когда дикари, которые практически никогда не отступают, шли вперед, а ПКМы и «Печенеги» захлебывались от ярости, их стволы перегревались, но темп стрельбы не снижался. Это были тяжелые сто восемьдесят минут и мы, все те, кто был в тот день в Волчанске, долго будем его помнить, потому что нельзя просто так взять и забыть обугленных людей, идущих по минному полю прямо на тебя с желанием дорваться до твоего горла. И это можно было бы посчитать героизмом, если бы наш противник думал и чувствовал как мы, а не шел на поводу своих инстинктов и не желал нас съесть.

Трудный бой был, это признавали все, начиная от молодого кашевара, до бывалых лейтенантов. И хотя наши вооруженные силы не понесли практически никаких потерь, несколько раненных не в счет, лично у меня, настроение тогда было очень поганое. Настолько паршивое, что когда ближе к вечеру летуны доложили, что видят около двух тысяч дикарей, преимущественно детенышей и молодых самок, по приморской автомагистрали С‑642 уходящих обратно в Рибадео, я приказал не гнаться за ними.

Признаю, имелась возможность уничтожить последних представителей этого племени каннибалов до конца, и я проявил несвойственную мне сентиментальность. Но иначе, в тот момент, я поступить не мог. К тому же воины отряда, надышавшись гари и смрада от обгоревших тел, в тот день, выглядели, словно обкуренные дурман‑травой наркоши, и не были настроены, изображать из себя непримиримых карателей. Кроме того, к Соколовке, второму основному укрепрайону Передового за пределами Ла‑Ферроля, который находился на юго‑востоке нашей территории, в это время, одна за другой приближались еще две орды, и распылять свои силы нам было нельзя.

В итоге, утром седьмого июня в Волчанске остались лишь два взвода сицилийцев из роты Джузеппе Патти, которые должны были заняться охраной укреплений и рабочих бригад, отправленных из форта собирать трупы. Все остальные боевые подразделения быстро и без промедления перебрались в Соколовку. Ожидалось, что бой пройдет по тому же самому сценарию, который использовался в предыдущем сражении. Однако, в случае с дикарями из Палас‑де‑Рея, нас всех ожидал весьма неприятный сюрприз. Вожди и шаманы этих «зверьков» на показ не вылезали. Они оказались весьма продуманными и хитроумными тварями. Прятались среди рядовых дикарей, и вышибить им мозги, ни у одной нашей разведгруппы не получалось. Да и в вообще, результаты выдвинувшихся навстречу этой орде разведчиков и скандинавов, под предводительством и общим руководством Крепыша, были очень скромными. И даже более того, прошедший через сотню боев опытный профессионал Крепыш, чуть было, сам в ловушку не угодил, и выскользнул из нее лишь благодаря мотопарапланеристам, которые заметили хитрые маневры дикарей, готовивших на его отряд засаду.

В общем, эти «зверьки» были весьма сообразительны. Но нас это не насторожило, так как поначалу все внимание было сосредоточено на наиболее опасной приморской группировке каннибалов. И за свою невнимательность и беспечность мы поплатились кровью своих товарищей. Дикари не стали лезть в Соколовку нахрапом или брать ее в осаду. А будто понимая или предвидя наши планы, они обошли укрепрайон по флангу в районе деревеньки Фонтенова, которую мы еще не успели переименовать. Так что пришлось нам самим атаковать дикарей, пока они на марше, не отрезали нас от форта и еще не проникли в руины Ла‑Ферроля, где орда могла бы закрепиться в многочисленных развалинах.

Наши джипы, полученные от немцев, и несколько других автомобилей покрепче, с пулеметами на турелях и автоматчиками за невысоким навесным бронированным бортом, при поддержке Группы Огневой Поддержки приостановили продвижение двадцатитысячной толпы неоварваров к побережью. А основные силы, которым пришлось покинуть укрепления в Соколовке, в это время ударили по ним с тыла. Схватка была жаркая. И в тот день мы потеряли три автомашины и до полусотни бойцов, в большинстве своем, скандинавов, вырвавшихся вперед, и столкнувшихся с дикарями грудь в грудь. Бились все так, и с таким ожесточением, какого я давно не видел, наверное, с той самой поры, как сталкивался с сектантами их Харькова. В схватку втягивались все новые силы с обеих сторон, но произошло то, чего я от дикарей никак не ожидал. Вожди орды скомандовали отступление, и «зверьки» подчинились. Живая волна из двуногих животных отхлынула, и отошла в леса за Фонтеновой. Поле боя осталось за нами, и что произошло, никто из нас не понимал. Всегда, за очень редким исключением, неоварвары наступали в лоб и дрались до конца, а тут, нечто очень странное.

Впрочем, гадать о необычном поведении дикарей долго не стали, на это опять не было времени. Снова в небо были подняты мотопарапланы, а в «зеленку» ушла разведка, вскоре доложившая о том, что противник рассредоточился и чего‑то ожидает. А чего вожди дикарей ждали, мы узнали сегодня рано утром, когда альмугавар Роберто сообщил, что орда из Палас‑де‑Рея соединилась с дикарями из Фонсаграды. При этом проявилась очередная неожиданность в поведении неоварваров. Разгромленные нами на реке Эо «зверьки» приняли власть чужих вождей, как если бы, так и было нужно. И теперь объединившаяся орда, обходя заминированные дороги и тропы, продвигается к острожному форпосту Виноградовка, бывшее предместье Ла‑Ферроля поселок Фене, стоящий на берегу Доброй Гавани. Вариант обороны этого острога мной и лейтенантами рассматривался на тактических учениях как возможный в случае падения Соколовки, и потому, вопроса, что же, мать их так, этих дикарей, делать, не возникало.

В укреплениях Соколовки, на случай, если неоварвары опять изменят направление своего удара, осталась одна рота викингов, одна разведгруппа и батарея минометов. А все остальные воины, разведка, ГОП и двести боеготовых скандинавов скорым маршем двинулись к Виноградовке, которая получила свое название за густые заросли отличного муската вокруг поселения. Мы успели войти в развалины поселка на полчаса раньше дикарей. Закрепились на заранее подготовленных позициях, приготовились к ведению оборонительного боя, посетовали на то, что никто этот острог всерьез к боям не готовил, и замерли в ожидании первого на сегодня хода «зверьков». Ждали недолго, дикари сходу завязали настоящее сражение, и получилось у нас не очередное избиение хищных животных, а реальная битва с сильным, умным и хитрым врагом.

На краткий миг перед нашими укреплениями все затихло, и эту тишину разорвал громкий звериный рык, который издало человеческое горло:

— Ахрг‑гг!

Сидящий рядом со мной на КП острога боец, зябко поежился, да и у меня по спине мурашки от этого яростного и грозного крика пробежали, и по рации, я отдал приказ командирам подразделений:

— Внимание! Всем приготовиться! Никому не отступать! Боеприпасов не жалеть и не подпускать дикарей к минометам и гранатометам!

Офицеры отвечали, что они поняли приказ, а я их уже не слушал, так как наблюдал за зарослями винограда, который рос за руинами поселка. Одновременно, густые вьющиеся кустарники поднялись над землей и двинулись прямо на нас. Сотни и тысячи дикарей, вырывали и вырубали зеленую лозу из земли, вздевали над собой и так шли в наступление.

— Минометы, огонь! — выкрикнул я.

Стоящие в тридцати метрах от временного командного пункта бойцы из Группы Огневой Поддержки услышали меня. Куда стрелять расчеты знали, и одна за другой, мины полетели в эту зеленую штормовую волну, накатывающуюся на нас. Взрывы разметали середину. Появились головы и тела дикарей, и тут же в эту волну ударила пехота, которая встретила противника всем, что у нас имелось. Мы били и крушили их без всякой жалости. Но все же против тридцати тысяч врагов, из которых в атаку пошло больше половины, нас было мало, и неоварвары пробили нашу хлипкую оборону, вломились в развалины, и дорвались до ближнего боя.

Воины отряда схватились с дикарями в рукопашной схватке. Никто не отступал, и чаша весов заколебалась. Видимо, фортуна выбирала, чью сторону сегодня выбрать, и я решил ей помочь, собрал всех бойцов, кто был под рукой и вместе с разумными псами и телохранителями кинулся в самую гущу сражения. Этого небольшого подкрепления, которое ударило в решающий момент, и огнем десятка стволов выкосило около сотни врагов, хватило, чтобы сначала переломить, а затем, выиграть бой. И дикари, так и не одержав решительной победы, снова отступили. Вслед им продолжали бить минометы, пулеметы и АГСы из руин домов, а потерявшая до трети своей численности орда развернулась и через Фонтенову, опять обходя Соколовку, направилась обратно в сторону Палас‑де‑Рея.

Наши разведгруппы их не преследовали, на это не было никаких сил. Все мы после долгого и яростного боя вымотались до такой степени, что бывалые воины стояли на месте и от перенапряжения их покачивало. А я после отступления неоварваров, припадая на раненую ногу, долго ходил по оставшемуся за нами разрушенному поселку, и смотрел на наших убитых и раненых воинов. На парня из последнего набора, прибывшего из Краснодара, который с перебитым хребтом корчился в ужасной агонии и его никто не хотел добивать. На мощного богатыря скандинава с разбитой грудной клеткой, пускающего кровавую пену изо рта. Или на истекшего кровью сицилийца из охранного отделения острога, которому оторвало ноги, и на лежащего рядом с ним испанца, превращенного дубинами и клинками дикарей в бесформенную груду мяса и костей.

Да, мы готовились к боям. Но недооценили противника, который оказался гораздо умнее и хитрее своих собратьев из других дикарских племенных образований. «Зверьки» не стали биться лбами в нашу оборону под Соколовкой, как это сделали их собратья под Волчанском. Они маневрировали, вели активную разведку, и жалели своих женщин и детей, которых я практически не видел в бою. А когда вожди и шаманы поняли, что, даже получив помощь от другой орды, они не могут нас победить, не погибнув сами, то они не стали ложить своих соплеменников рядками под наши пулеметы, а отступили. О чем это говорит? В первую очередь о том, что лидеры этой массы дикарей, которую мы обозначаем как «орда», слишком умны для обычных животных. Нечто подобное, про хитрых и мудрых вожаков, отличающихся от всех других, я уже слышал, и совсем недавно. Но где и от кого, в тот момент, вдыхая кисло‑резкие запахи сгоревшего пороха с приторным кровавым оттенком, вспомнить у меня не получалось. Перед глазами были остекленевшие глаза мертвецов, которые еще утром были живыми людьми и смотрели на меня как на командира, а само мое тело действовало на автомате, отдавало приказы и заставляло людей преодолевать свою слабость, выйти из ступора и начать суетиться.

Понемногу, воины отряда приходили в себя, и кровавый хаос битвы уходил прочь. Многочисленным раненым оказывали первую медицинскую помощь, своих мертвецов оттаскивали в сторону и складывали у бетонных стен острога в центре поселения, а ко мне подходили сержанты и офицеры, докладывающие о своих потерях. Информация скапливалась, и в первых ночных сумерках, когда собрался совет офицеров, я уже знал точную цифру потерь отряда за двое суток боев против орды из Палас‑де‑Рея и их помощников из Фонсаграды.

В центре блокпоста, который все называли острог, возле костра нас собралось лишь четверо: Крепыш, Серый, я и Хассо Хромой, остальные офицеры были в форте. Я посмотрел на Крепыша, правая рука которого была сломана и висела на перевязи. Затем на Серого, лицо которого было изукрашено многочисленными синяками и ссадинами. Перевел взгляд на Хассо, болезненно морщившегося при каждом неловком движении и придерживающего свой побитый бок. Сражение потрепало всех и, вытянув вперед свою левую ногу с рассеченной голенью, я произнес:

— За вчера и сегодня мы потеряли убитыми двадцать восемь разведчиков, полторы сотни скандинавов, два десятка сицилийцев, семерых испанцев и трех минометчиков из ГОПа, раненых вдвое больше. Про оружие, потраченные боеприпасы и потерянные автомашины отдельный разговор, это сейчас не важно. Главное, что никогда еще мы не несли таких больших потерь в личном составе, даже при боях за Поцалло, а там против нас была морская пехота и наемники Средиземноморского Альянса при поддержке корабельной артиллерии и вертолетов. Я считаю, что дикари нас сделали, и сражение против них расцениваю как наше поражение.

Замолчав, я вгляделся в пожирающее сухие дрова яркое пламя костра. Судя по молчанию, офицеры были со мной полностью согласны. Но я ждал от них хоть каких‑то слов или явной реакции, и первым откликнулся Серый:

— Не так уж все и плохо. Дикарей отбили и они ушли, так что конечная цель достигнута. А когда «зверьки» в следующий раз припрутся, мы будем умнее, и тогда ни одна падлюка не уйдет. Отряд подготовился к встрече орды как мог, все пахали на пределе своих сил, но их у нас немного, и мы не смогли быть сильными везде, а потому и огребли. В конце концов, за двое суток воины больше десяти тысяч дикарей извели. А приморскую группировку, так вообще, в пух и прах расколотили и, при желании, мы вполне можем догнать ушедших самок и детенышей и всех их перебить или в плен захватить.

— А за этими, — я кивнул себе за спину, в сторону Соколовки, — слабо погнаться?

— Ничего мне не слабо и если прикажешь, я через двадцать минут соберусь, и сам в рейд выйду. Нечего на мне злость срывать. Понятно, что ты переживаешь, но и мы не железные, нам тоже парней жаль.

— Ладно, проехали, — пробурчал я, помедлил, и продолжил: — Нельзя этих тварей, которые нас сегодня потрепали, просто так отпустить. Думаю, что необходимо за ними вслед пойти, отследить больно грамотных и шибко умных вождей с шаманами, и всех прихлопнуть.

— Трудное дело, — сказал Крепыш. — Я с ними неделю возился, и ничего не получилось. Не смогли мои парни на выстрел подойти, «зверьки» все время настороже были.

— Ничего, еще раз попробуем. Лихой пройдет там, где мы не сможем, и наведет нас на вождя и его помощников.

— Значит, лично хочешь на охоту выйти?

— Да. Сильно меня потери задели. И если бы убитых мы потеряли от применения пушек или от ракет с минами, я бы это понял. Но когда, вооруженных автоматами и пулеметами, бывших гвардейцев‑спецназовцев, элиту армии ККФ, дубинами забивают и мечами рубят, это нечто иное.

— Когда в рейд выйдешь?

— Через неделю. Как раз Скоков и Тарпищев вернутся. Средиземноморцы на попятную пошли, и они теперь в Гибралтарском проливе не нужны, так что дождутся очередного конвоя с припасами и товарами, и домой. У меня за это время как раз нога подзаживет и буду как новенький.

— Сколько бойцов с собой возьмешь?

— Одну группу из твоей роты, другую от Серого.

Лейтенанты поняли меня правильно, посчитаться с дикарями надо, и если я решил мстить, то они отговаривать своего командира не станут. Снова повисла тишина, и раздался хриплый голос Хассо Хромого:

— Мне тоже идти за дикарями вслед.

— Тебе‑то это зачем? — спросил я. — Сиди на месте, своих выживших воинов к новым боям готовь, они еще будут.

— Тоже месть, мой побратим погиб.

— Тогда да, это повод.

Включилась моя УКВ‑радиостанция, и голосом Колыча, который находился на берегу Доброй Гавани, с западной стороны Виноградовки, произнесла:

— Из порта баркасы пришли, командиры групп, давайте сюда раненых.

Невдалеке от костра зашевелились люди, и я тоже встал, придержал раненую ногу, поморщился от резкой острой боли, и кивнул в сторону бухты:

— Я в форт. Крепыш и Хассо со мной. Серый, ты как наименее пострадавший среди командиров, до утра остаешься за старшего. Вышли в сторону дикарей дозоры, и если они, вдруг, вздумают вернуться, немедленно меня вызывай.

— Все ясно, — ответил Серый. — Только не вернутся «зверьки», слишком быстро они на юг рванули, без поворотов и остановок. Так отступают, а не боевой маневр проводят, и раз мы с вами определились, что эти дикари не просто тупая скотина, значит, в ближайшее время обратно их ждать не стоит. К тому же, твои псы, Лихой и Умный, перед позициями гуляют.

— И все же, надо быть начеку.

— Само собой.

Через развалины поселка мы направились к берегу. По пути, я все время продолжал думать о прошедшем сражении, и о всех тех странностях в поведении дикарей, которые наблюдал вчера и сегодня. И так продолжалось до тех пор, пока я не вспомнил, от кого же слышал, что вожди и шаманы орды из Палас‑де‑Рея не совсем обычные «зверьки». Конечно, как же я мог забыть, от Марии Самора, испанки, которая была то ли освобождена, то ли захвачена нами в плен во время битвы на реке Эо. Совсем недавно, я пытался с ней поговорить, но толку с этого было немного. Мария постоянно срывалась на крик и проклятия в наш адрес, так что общения у нас не получилось. С того времени прошло четыре дня, и буду надеяться, что в этот раз она сможет более внятно, без слез и всхлипов по любимому погибшему вождю дикарей, ответить на мои вопросы.

Мы спустились к воде, вышли на небольшой причал с баркасами и, прежде чем отправиться в форт, я связался со штабом и приказал немедленно доставить в него Марию Самору. Вся ночь впереди и, не смотря на огромную усталость, вряд ли я сегодня засну. Так что времени терять не стану, а сразу займусь сбором сведений о своих врагах, которых намерен в ближайшее время прикончить, пока они не восполнили потери своей орды и не вернулись, чтобы уничтожить нас.

Глава 28 Испания. Река Мино. 26.06.2067

После ожесточенных боев на подходах к Передовому, дикари отступили. Но как тот толстый весельчак с пропеллером за спиной из старого советского мультфильма, они обещали обязательно вернуться. И если нашествия обычных неоварваров мы ничуть не страшились, то орда с юга, была чрезвычайно опасна, а опасность, как известно, надо уничтожать подальше от своего дома — для меня и моих офицеров это аксиома. Так что я начал действовать и готовиться к походу вслед за доставившими нам столько неприятностей «зверьками».

Самым первым делом была опрошена Мария Самора, девушка, которая находилась среди дикарей больше года, освоилась среди них, стала для каннибалов своей, и знала про их жизнь немало интересного. При этом Мария не успела окончательно провалиться в трясину дикарского быта и примитивных верований, во многом осталась человеком, понемногу восстанавливалась и после всех пережитых потрясений постепенно приходила в себя. Она уже не смотрела на своего родственника Хуана и на меня как на врагов, и смогла ответить на поставленные перед ней вопросы. И выяснилось, что да, орда дикарей, пришедшая из района Палас‑де‑Рея, не совсем обычная, так как ею руководят и управляют не простые выборные вожди и шаманы, а самые настоящие люди из прошлого, те, кто пережил приход Чумы, возглавил движение неоварваров, сразу после спада болезни, и дотянул до наших дней.

Это многое объясняло в странном поведении «зверьков» при натиске на форт. Кто такие патриархи я и раньше знал, а здесь, судя по всему, происходит то же самое, что и в далекой России. Однако со своими небольшими отличиями, при которых старики выступают не только в роли советников, но и берут на себя функции руководителей, по крайней мере, в исключительных случаях. Кстати сказать, захваченные в бою у реки Эо шедевры испанских живописцев предназначались для шамана южной орды. Это о многом говорило, ситуация немного прояснилась, и мне оставалось только подготовить две группы разведчиков, которые вместе со мной начнут охоту на патриархов, и дождаться возвращения своих боевых кораблей.

«Ветрогон», «Ловкий» и сопровождаемый ими сухогруз «Ставрос» прибыли в Добрую Гавань четырнадцатого числа. Я принял поступившие с родины товары и пару десятков новобранцев в пополнение. Затем, оставил на хозяйстве Крепыша и Скокова и, переговорив с начальником ВМБ «Гибралтар» Семеновым, уже шестнадцатого июня, от укрепрайона Соколовка, вместе с Хассо Хромым, альмугаваром Роберто, разумным псом Лихим и тридцатью разведчиками, двинулся по следам ушедшей на юг орды.

Задача у нас была простая и сложная одновременно. Необходимо вычислить среди толпы дикарей вождей и шаманов, и прихлопнуть их, а если получится, то и в плен захватить, больно интересные они экземпляры, и наверняка, знают много такого, чего никто другой кроме них не ведает. Все просто, при нашей подготовке и помощи Лихого, мы это сделаем. Ну, а если дело не выгорит, то хоть посмотрим на противника вблизи, когда он находится на отдыхе и расслаблен. Единственная сложность при таком деле состоит в том, чтобы ликвидировать вражеских лидеров одномоментно, а после этого еще и уйти без дырок в шкуре и на своих двоих, сохранив себе жизнь. Впереди еще очень много дел и имеются планы на далекую перспективу, так что помирать никто из нас, ни я, ни Хассо, ни разведчики, не собирались.

Идти за ордой было нетрудно. Тысячи двуногих животных оставляли за собой множество следов. Кострища с костями животных, рабов и своих ослабевших израненных в битве соплеменников, которых съели, косточки от фруктов, обрывки шкур, вырванные травы, используемые как подстилка на ночь и подтирка, ну и иные останки своей жизнедеятельности. Поэтому воины отряда шли ходко, времени на поиск дороги не тратили, и постоянно продвигались на юг до развалин города Луго, где мы сделали короткую остановку.

Была обнаружена закрепившаяся на руинах дозорная группа «зверьков» в полсотни крепких самцов. Пришлось обходить их стороной, снова выходить на след основной массы дикарей, повернувших на юго‑запад, и продвигаться к Палас‑де‑Рею. Ожидалось, что орда остановится на своем старом месте, там, где она зимовала. Однако окрестности были разорены, с добычей провианта здесь имелись проблемы, и дикари ушли дальше, к находящемуся в верховьях реки Улла городку Монтерроса. Мы, естественно, двинулись за ними. И обойдя очередной вражеский дозор из хорошо вооруженных бойцов, спустя двое суток, а случилось это позавчера, никем не замеченные, разведгруппы вышли к основному стойбищу.

Отряд обосновался в лесу, невдалеке от реки, затаился, и мы стали наблюдать за стойбищем. У дикарей в этот день был праздник Большой Еды. На краткое время они перекрыли реку дамбами, вода ушла, и тысячи измазанных грязью счастливых «зверьков» лопатили ил и речные ямы. С веселыми криками они вываливали на берег рыбу, раков и речных моллюсков. Огромные рыбные курганы блестели под солнечными лучами, и издалека казалось, что это не рыба, а жидкое серебро. «Зверьки» тут же разводили вокруг гигантского холма костры, запекали на речных камнях свою добычу, варили супы, а особо продуманные солили рыбу впрок. В общем, самый обычный праздник дикарей, для которых еда это краеугольный камень в фундаменте всего их существования.

Было необходимо проникнуть в лагерь, но сделать этого не получилось. Вокруг стоянки находилось слишком много охранников, и минимальная дистанция, на которую смогли подойти разведчики, три с половиной километра, а дальше чистое пространство, на котором нельзя укрыться. Раз так, то пришла пора задействовать Лихого. И разумный пес в очередной раз не подвел. Он прошел там, где для человека дороги нет, и оказался в лагере неоварваров. Немногочисленные собаки дикарей, которых на все огромное стойбище оказалось не более двух сотен, чуя силу огромного волкодава, страшась его, забились кто куда, и в поиске Лихого не препятствовали.

Мой четвероногий товарищ вплотную приблизился к навесам из брезента в центре стоянки, обнаружил лидеров орды, покрутился вокруг и, после того как пара «зверьков» хотела его прибить, видимо, ради разнообразия своего стола, срочно ретировался и благополучно вернулся назад в лес. От пса, через его мыслеобразы, я смог увидеть, кто же такой хитрый против нас воюет, и из его воспоминаний сложил для себя образы трех человек. Двое вожди, это было видно по наличию у них огнестрельного оружия, крепкие старики лет под семьдесят, может быть, больше. Третий, шаман с ожерельем из человеческих коренных зубов на шее, древняя морщинистая развалина, которой на вид, перевалило уже далеко за сотню лет.

В тот момент, когда рядом с вожаками дикарей был Лихой, они собирались в дорогу, давали указания построить носильщиков с грузом, поднимали группы избранных воинов и, судя по направлению, в котором махал руками шаман, путь их лежал на юго‑восток, куда‑то в сторону города Портомарин. Разумеется, у меня сразу возник вопрос. Что делать нам? Оставаться на месте и ждать возможности проникнуть в стойбище врага или же понадеяться на удачу, обойти «зверьков» стороной и попробовать перехватить лидеров? Я выбрал второй вариант, и дал приказ выступать в том же направлении, что и дикари.

Снова разведчики взвалили на плечи тяжелые рюкзаки. Опять вперед умчался Лихой, который мог за километр почуять почти любого врага и, прячась в кустарнике и молодом подлеске, обходя любое подозрительное место, отряд пустился в путь. Двигались не наугад, более или менее нормальная дорога от Уллы до Портомарина была только одна, а из стойбища врагов выдвинулось около двухсот человек. И зная это, я посчитал, что такая группа, по территории, которую считает чистой от цивилизованных людей, не станет, подобно нам, продираться через дебри, и будет идти по наилучшему для себя маршруту. В своих предположениях я не ошибся, и сегодня в ночь, мы настигли дикарей.

Как оказалось, один из вождей и шаман прибыли на старую, но неплохо сохранившуюся ферму на берегу реки Мино невдалеке от развалин Портомарина. Здесь у них проходила встреча еще с несколькими вождями из других племенных сообществ, видимо, сходка, на которой патриархи собирали против нас более крупные силы. Близко к врагам было не подобраться, этого даже разумный пес сделать не смог, слишком много вокруг воинов из разных племен, которые охраняют покой своих лидеров. Однако имелась возможность устроить засаду на дороге, ведь по окончании совета вожди должны вернуться в орду, и мы решили, что лучшей возможности захватить или уничтожить слишком умных каннибалов нам может не представиться. И хотя два вожака это не три, но и это огромная удача.

Разведчики приступили к подготовке засады, благо, дело это для нас привычное, и вскоре было подобрано удобное место. В пяти с половиной километрах от фермы, дальше по дороге, находился хороший распадок. За три часа мы замаскировались, разметили сектора для стрельбы, и после этого оставалось только ждать, когда вожди решат вернуться в родное стойбище. К гадалке не надо ходить, они пойдут по старой дороге, а мы встретим их огнем, по возможности, возьмем в плен шамана и вождя, и дадим деру в сторону руин городка Портомарин на северо‑востоке вверх по реке. Главное, сделать все быстро, не тормозить, взять хороший темп и оторваться, а после, затеряемся в лесах и развалинах, и выйдем навстречу нашим разведгруппам, готовым в любой момент выступить из Соколовки к нам на помощь.

Дикари начали выдвижение с фермы рано утром, наверное, всю ночь совещались, решили все свои вопросы и теперь к родным шатрам торопятся. Это понятно, хотя я и думал, что большой совет вождей продлится до полудня, а то и до вечера. Ну, нет, так нет, нам все равно, чем раньше свою работу сделаем, тем лучше. Тридцать три человека и один разумный пес залегли вдоль распадка, по которому шла дорога, и затаились. Я лежал в небольшой промоине под раскидистым дубом, которая была накрыта плащ‑палаткой, а поверху заложена ветками и сухими прошлогодними листьями вперемешку со свежей травкой, и не сводил напряженного взгляда с остатков древней дороги. Через узкую щель, половину которой закрывал ствол автомата, наблюдать было неудобно, а тут еще и «зверьки», по какой‑то причине задерживались. Минуты текли медленно, словно воды большой ленивой реки, сначала пять, затем десять, двадцать, а противник все не появлялся. Напряжение во мне нарастало и, было, я хотел вызвать на связь Колыча, который контролировал левый фланг и должен был первым заметить дикарей. Но тут сержант сам вызвал меня и в наушнике я услышал его приглушенный голос:

— Мечник, есть! Пошло движение!

Эти слова приняла половина бойцов, помимо меня укэвэшки имелись еще у командира второй разведгруппы Руса, у Хассо, Роберто, и у каждого старшего тройки. Поэтому все в курсе, что происходит, и я, молча, подтверждая, что понял Колыча, два раза по два, нажал на клавишу передачи сигнала. Все мы, готовы к бою, и вот на дороге показались первые сопровождающие шамана и вождя воины и носильщики, которые двигались совершенно спокойно и без всякого намека на суету или настороженность. А чего им? Тихо, спокойно, солнышко припекает, в желудке, наверняка, еще завтрак не переварился и, в общем‑то, жизнь хороша.

«Ну‑ну, давайте», — со злорадством подумал я и, как только со мной поравнялись два старика, окруженные тремя десятками воинов, вооруженных огнестрелами, прижал к губам рацию и прошептал:

— Начали! Главарей не заденьте!

Лес взорвался пулеметными и автоматными очередями, перемежаемыми одиночными выстрелами снайперов. Я вскинул «абакан» и короткой очередью вынес мозги ближайшему неоварвару. Ствол автомата переместился левее, в прицеле очередной силуэт, палец нажал на спусковой крючок, и прежде, чем опустел рожок, еще двое врагов рухнули в серую дорожную пыль.

Смертоносный свинец прошелся по колонне дикарей. Ветки и скрывающая воинов маскировка отлетели в сторону, и как только большая часть «зверьков» перед нами полегла, на упавших дикарских вожаков, которые спрятались от обстрела за трупами своих бодигардов, набросились разведчики. Надо отдать им должное, старики, людьми оказались не робкими (людьми ли?) и попытались оказать сопротивления, но возраст и растерянность помешали им это сделать. Пленников вырубили, подхватили под руки и поволокли в чащобу. Мы их прикрыли, и когда около полусотни дикарей откатились влево и вправо от распадка, начали отход. Вслед нам велась сильная стрельба, и летели стрелы, но лес надежно прикрывал разведчиков, и по заранее присмотренным звериным тропам, со всей возможной скоростью, отряд уходил от места удачной засады и налета. Сотня метров бегом. Еще сотня шагом. И так, отмахав от места засады километров десять, вверх по течению реки, в саду, который граничил с лесом, перед выходом на чистое пространство, мы наконец‑то, сделали первый привал.

Полуденное южное солнышко уже припекало во всю свою немалую мощь, и палило так, что выходить на открытое пространство не было никакого желания. Вокруг меня расположились бойцы из группы Колыча и, судя по их распаренным сосредоточенным лицам, хриплому дыханию и прилипшим к телу потным потемневшим горкам, они думали примерно о том же самом. Никто из них не хотел покидать старый фруктовый сад, с прохладным родником и небольшим ручьем, извилистой лентой, петляющий между деревьев, и выходить в колыхающееся жаркое марево полей перед нами. Однако сделать это было просто необходимо. Позади враги, с нами ценные пленники, и чтобы оторваться от погони, необходимо бежать как можно быстрее, но после короткого отдыха.

— Пятнадцать минут привал и продолжаем движение.

Полушепотом, отдал я команду, сбросил под ноги рюкзак и, привалившись спиной к крупному и шершавому стволу наполовину высохшей яблони, полуприкрыл веки глаз и задумался о том, правильно ли я все делаю. Пока, вроде все нормально. Засада и налет прошли неплохо, потерь нет, пленных взяли, и при хорошем для нас раскладе, деньков через пять мы вполне можем оказаться в форте.

Немного передохнув, я повернулся к соседнему дереву, под которым сидели Колыч и испанец Роберто, и окликнул их:

— Как там пленные?

— Дышат, — ответил сержант. — Хоть и старики, а крепкие.

— А еще они ругаются, как не знаю кто, я половину их слов не понимаю, — добавил альмугавар.

Усмехнувшись, я спросил Роберто:

— Говорить будут?

— Да, — согласно кивнул он. — Но перед этим их надо, — испанец помялся, подбирая нужное слово, — попытывать.

— Значит, вечером, на большом привале, пообщаемся с предводителями орды. — Взглянув на часы, я отметил, что отведенные на отдых пятнадцать минут почти закончились, немного повысил голос, и скомандовал: — Подъем братва! Привал окончен!

Воины нехотя поднимались, но никто не ворчал и не стонал, силы у нас в запасе имелись. Оглянувшись, я взглянул на прохладный ручей позади нас, и тоскливо вздохнул. После чего взвалил на плечи свою поклажу и перекинул на грудь автомат. Рефлекторно поежился от пропитавшего одежду пота, который после привала стал прохладным и снова соприкоснулся с телом, и пристроился в центр разведгруппы. Начинался очередной марш. Каждый воин наблюдал за определенным сектором, все настороже, оружие наготове и, держа как ориентир, мелькавшего в поле Лихого, разведчики покинули тенистый сад и выступили в путь.

— А сегодня ведь юбилей, — сказал вставший позади меня Колыч.

— Какой? — не оборачиваясь и делая первый шаг вслед за радистом в трех метрах впереди, поинтересовался я.

— Ровно год, как мы высадились на испанский берег вблизи Ла‑Ферроля.

«Действительно, событие, в чем‑то знаменательное, — подумал я, втягиваясь в ритм движения, и стоптанными удобными берцами, приминая сочную зелень луговой травы. — Всего двенадцать месяцев с того момента минуло, а так много событий произошло, что просто так и не упомнишь. А сколько их еще произойдет? И что дальше будет? Хм, наверное, жизнь снова возьмет меня в крепкий оборот, будут новые походы, бои, сражения, рейды, торговля и встречи с самыми разными людьми. Впрочем, все это случится потом, а пока, первоочередная задача — добраться домой. Так что, вперед Мечник! Шире шаг, и не зевать! „Зверьки“ за своих лидеров еще поборются и до Передового, где тебя ждут любимые женщины и дети, путь не близкий».

Конец.

Content

Сахаров Василий Кубанская Конфедерация

Василий Сахаров. Кубанская Конфедерация. Пенталогия

Солдат

Пролог. Северный Кавказ. Станица Зольская. 05.05.2060

Глава 1. Кубанская Конфедерация. Посёлок Лесной. 16.11.2056

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Горячий Ключ. 17.11.2056

Глава 3. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 21.11.2056

Глава 4. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 22.12.2056

Глава 5. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 25.01.2057

Глава 6. Кубанская Конфедерация. Станица Кисляковская. 01.03.2057

Глава 7. Донское Царство. Батайск. 25.04.2057

Глава 8. Кубанская Конфедерация. Ростов‑на‑Дону. 07.05.2057

Глава 9. Кубанская Конфедерация. Ростов‑на‑Дону. 24.05.2057

Глава 10. Нейтральные территории. Кагальницкий район. 15.06.2057

Глава 11. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 25.06.2057

Глава 12. Караимский Имамат. Севастополь. 20.09.2057

Глава 13. Караимский Имамат. Крым. 02.12.2057

Глава 14. Кубанская Конфедерация. Керчь. 07.04.2058

Глава 15. Кубанская Конфедерация. Посёлок Гвардейский. 26.08.2058

Глава 16. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 01.12.2058

Глава 17. Вольный город Трабзон. 07.05.2059

Глава 18. Трапезундский вилайет. Округ Ризе. Пазар. 25.05.2059

Глава 19. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 22.06.2059

Глава 20. Кубанская Конфедерация. Новороссийск. 19.07.2059

Глава 21. Кубанская Конфедерация. Посёлок Пашковский. 29.08.2059

Глава 22. Северный Кавказ. Нальчик. 28.09.2059

Глава 23. Северный Кавказ. Нальчик. 12.10.2059

Глава 24. Северный Кавказ. Нижний Черек. 14.02.2060

Глава 25. Северный Кавказ. Посёлок Карагач. 02.03.2060

Глава 26. Северный Кавказ. Посёлок Золотушка. 20.04.2060

Глава 27. Северный Кавказ. Станица Зольская. 05.05.2060

Глава 28. Северный Кавказ. Посёлок Иноземцево. 11.05.2060

Мечник

Глава 1. Кубанская Конфедерация. Станица Павловская. 15.11.2061

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 21.11.2061

Глава 3. Вольный город Трабзон. 29.11.2061

Глава 4. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 15.02.2062

Глава 5. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 20.04.2062

Глава 6. Донское Царство. 4.06.2062

Глава 7. Украина. Вольный город Дебальцево. 10.06.2062

Глава 8. Украина. Окрестности Харькова. 5.07.2062

Глава 9. Украина. Окрестности Краматорска. 15.07.2062

Глава 10. Украина. Вольный город Дебальцево. 23.07.2062

Глава 11. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 8.08.2062

Глава 12. Трапезундский вилайет. Келер. 18.08.2062

Глава 13. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 11.09.2062

Глава 14. Кубанская Конфедерация. Волчьи Ворота. 15.09.2062

Глава 15. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 22.11.2062

Глава 16. Кубанская Конфедерация. Славянск‑на‑Кубани. 13.12.2062

Глава 17. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 25.12.2062

Глава 18. Кубанская Конфедерация. Невинномысск. 11.01.2063

Глава 19. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 16.01.2063

Глава 20. Украина. Окрестности Снежного. 1.02.2063

Глава 21. Украина. Дебальцево. 21.02.2063

Глава 22. Нейтральные территории. Окрестности Матвеева Кургана. 20.04.2063

Глава 23. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 1.06.2063

Глава 24. Нейтральные территории. Ногайская степь. 29.06.2063

Глава 25. Нейтральные территории. Ногайская степь. 2.07.2063

Глава 26. Нейтральные территории. Чёрные Земли. 10.07.2063

Приватир

Глава 1. Дунай. Георгиевское гирло. 17.09.2063

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 1.10.2063

Глава 3. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 5.10.2063

Глава 4. Азовское море. 2.03.2064

Глава 5. Вольный город Трабзон — посёлок Келер. 8.03.2064‑11.03.2064

Глава 6. Средиземноморский Альянс. Родос. 22.04.2064

Глава 7. Нейтральные территории. Замок Эливит. 23.04.2064‑24.04.2064

Глава 8. Средиземноморский Альянс. Родос. 16.05.2064

Глава 9. Средиземноморский Альянс. Родос. 22.05.2064‑23.05.2064

Глава 10. Нейтральные территории. Коринфский залив. 20.06.2064

Глава 11. Средиземное море. Остров Милос. 27.06.2064

Глава 12. Средиземное море. Остров Сицилия. 12.07.2064

Глава 13. Средиземное море. 14.08.2064‑15.08.2064

Глава 14. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 24.08.2064

Глава 15. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 30.09.2064

Глава 16. Средиземноморский Альянс. Остров Крит. Ретимнон. 4.10.2064

Глава 17. Средиземное море. 6.10.2064

Глава 18. Остров Сицилия. Порт Поццалло.14.11.2064

Глава 19. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 24.11.2064‑25.11.2064

Глава 20. Средиземное море. Алжир. 30.11.2064

Глава 21. Остров Сицилия. Порт Теразини. 7.12.2064

Глава 22. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 9.12.2064

Глава 23. Остров Сицилия. Порт Поццалло. 14.12.2064

Глава 24. Остров Сицилия. Риголизия. 24.12.2064

Глава 25. Средиземное море. 14.01.2065‑15.01.2065

Глава 26. Средиземное море. Гибралтар. 6.02.2065

Дальний поход

Глава 1. Гибралтар — Балтийское море. 9.03.2065-24.03.2065

Глава 2. Балтийское море. 24.03.2065

Глава 3. Балтийское море. 28.03.2065

Глава 4. Гатчинский военный округ. 1.04.2065-4.04.2065

Глава 5. Гатчинский военный округ — Прибалтийский район. 6.04.2065-13.04.2065

Глава 6. Всероссийский диктат. Дмитров. 6.05.2065

Глава 7. Всероссийский диктат. Дмитров. 6.05.2065

Глава 8. Всероссийский диктат. Каширский район. 13.05.2065

Глава 9. Тульская область. 15.05.2065-17.05.2065

Глава 10. Тульская область. 19.05.2065

Глава 11. Тульская область. 20.05.2065

Глава 12. Тульская область. 23.05.2065

Глава 13. Калужская область. Новград на Оке. 4.06.2065

Глава 14. Калужская область. Новград‑на‑Оке. 6.06.2065

Глава 15. Калужская область. 8.06.2065-13.06.2065

Глава 16. Орёл. 27.06.2065

Глава 17. Липецкая область. Берёзовка. 5.07.2065-6.07.2065

Глава 18. Липецкая область. Берёзовка. 7.07.2065

Глава 19. Воронеж. 19.07.2065

Глава 20. Воронежская область. Архангельское. 24.07.2065

Глава 21. Воронежская область. Борисоглебский район. 25.07.2065-26.07.2065

Глава 22. Тамбовская область. Жердёвка. 27.07.2065

Глава 23. Воронежская область. Борисоглебский район. 3.08.2065-4.08.2065

Глава 24. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 31.08.2065

Граф Мечников

Глава 1. Кубанская Конфедерация. 31.05.2066

Глава 2. Кубанская Конфедерация. Краснодар. 01–02.06.2066

Глава 3. Черное море. 08.06.2066

Глава 4. ВМБ «Гибралтар». 17–18.06.2066

Глава 5. Испания. Ла‑Ферроль. 26.06.2066

Глава 6. Испания. Ла‑Ферроль. 30.06.2066

Глава 7. Заморское владение ККФ. Форт Передовой. 14.07.2066

Глава 8. Королевство Швеция. Охус. 21.07.2066

Глава 9. Королевство Швеция. Охус. 22–23.07.2066

Глава 10. Калининградская Республика. Мамоново. 29.07.2066

Глава 11. Калининградская Республика — Балтийское море. 06.08.2066

Глава 12. Балтийское море. Остров Гогланд. 08.08.2066

Глава 13. Северное море. Полуостров Валхерен. 28.08.2066

Глава 14. Заморское владение ККФ, форт Передовой. 13–14.09.2066

Глава 15. Заморское владение ККФ форт Передовой. 20.09.2066

Глава 16. ВМБ «Гибралтар». 25.11.2066

Глава 17. Германия. Окрестности Нордена. 20.01.2067

Глава 18. Британия. Петерсхолд. 21.01.2067

Глава 19. Британия. Остров Уайт. 22.01.2067

Глава 20. Заморское владение ККФ форт Передовой. 01.03.2067

Глава 21. Германия. Вильгельмсхафен. 10.04.2067

Глава 22. Королевство Швеция. Охус. 14.04.2067

Глава 23. Британия. Кингстон‑апон‑Халл. 28.04.2067

Глава 24. Заморское владение ККФ форт Передовой. 18.05.2067

Глава 25. Испания. Река Эо. 28.05.2067

Глава 26. Заморское владение ККФ форт Передовой. 01.06.2067

Глава 27. Заморское владение ККФ форт Передовой. 05–09.06.2067

Глава 28 Испания. Река Мино. 26.06.2067