Эрнест Хемингуэй

Райский сад

От издателя

Этот роман, так же как и другое свое произведение — «Острова в океане», писатель не успел закончить при жизни. При подготовке романа к печати мы прибегли лишь к незначительным сокращениям текста и к обычной редакторской правке. Отдельные, ничтожно малые интерполяции, сделанные нами для большей ясности и связности текста, никак не повлияли на творческий замысел автора, и все произведение в целом остается полностью авторским.

Глава первая

В те дни они жили в Ле-Гро-дю-Руа[1]; их отель находился на берегу канала, который бежал к морю из окруженного крепостной стеной городка Эг-Морт[2]. Из долины Камарг[3] открывался изумительный вид на башни Эг-Морта, и одно время они почти каждый день спускались туда на велосипедах по белой дороге, тянувшейся вдоль канала. Утром и вечером, когда начинался прилив и в канал заходил окунь, они любили наблюдать за его охотой: кефаль, удирая, отчаянно прыгала, и вода там, где окунь бросался в атаку, вскипала и расходилась кругами.

Молодые люди удили рыбу с пирса, устремленного в нежно-голубое море, купались на пляже и каждый день помогали рыбакам тащить сети с рыбой на длинный покатый пляж. В кафе на углу, сидя лицом к морю и потягивая аперитив, они смотрели, как мелькают в Лионском заливе паруса рыбацких лодок, промышлявших макрель. Стояла поздняя весна — время лова макрели, когда все рыбаки порта выходят на промысел. Это был жизнерадостный, приветливый городок, и молодой паре очень нравилась их гостиница, в которой имелись ресторан с двумя бильярдными столами и с видом на канал и маяк и четыре комнаты наверху. Их комната напоминала спальню Ван Гога в Арле, только у них кровать была двуспальной и к тому же в ней было два больших окна, из которых открывался вид на канал, заливные луга, белокаменный город и сверкающие пляжи Палаваса.

Они были вечно голодны, хотя питались очень хорошо. На завтрак в кафе они каждый раз приходили голодными и заказывали бриоши[4], кофе с молоком и яйца. Выбор варенья и способа приготовления яиц был одним из самых волнующих моментов. Они так сильно хотели есть, что в ожидании завтрака у девушки часто начинала болеть голова. Но после кофе боль отпускала. Девушка пила кофе без сахара, и молодой человек постарался это запомнить.

В то утро они ели бриоши с малиновым вареньем и яйца всмятку с кружочками масла, которое медленно таяло, пока они подсаливали их и посыпали черным перцем. Яйца были крупные и свежие; девушка попросила, чтобы для нее яйца варили чуть меньше, чем для молодого человека. Он и это взял себе на заметку. Сегодня все доставляло ему радость: и утренняя свежесть, и яйца с тающими кружочками масла, и вкус зерен грубо помолотого перца и горячего черного кофе, и аромат цикория, поднимавшийся от чашки кофе с молоком.

Рыбацкие лодки ушли далеко в море. Они покинули порт еще в темноте, с первым дуновением рассветного бриза. Молодой человек и девушка проснулись, разбуженные шумом их сборов, но тут же снова свернулись под простыней и заснули. Потом, когда солнце уже взошло, но в комнате еще царил полумрак, они, полусонные, занимались любовью и снова лежали, усталые и счастливые, а потом снова занимались любовью. Потом их охватил такой страшный голод, что им казалось, они не доживут до завтрака, и вот сейчас они сидели в кафе, ели и любовались морем и парусными судами. Наступил еще один день.

— О чем ты думаешь? — спросила девушка.

— Ни о чем.

— Но должен же ты о чем-то думать.

— Я просто наслаждаюсь.

— Чем?

— Счастьем.

— А я так проголодалась, — сказала она. — Как ты думаешь: это нормально? Ты тоже чувствуешь голод после того, как занимаешься любовью?

— Так бывает, когда по-настоящему любишь.

— О-о, ты слишком много знаешь о любви, — сказала она.

— Это не так.

— Ладно, не важно. Я даже рада этому, так что нам не о чем беспокоиться, верно?

— Не о чем.

— Какие у нас планы на сегодняшний день?

— Не знаю. А ты что думаешь?

— Мне все равно. Если ты пойдешь на рыбалку, я могла бы написать письмо или даже пару писем, а потом, перед ленчем, мы еще успели бы искупаться.

— Чтобы нагулять аппетит?

— Не говори о еде. Я уже снова хочу есть, а ведь мы еще не закончили завтракать.

— Это не мешает нам подумать о ленче.

— А что после ленча?

— Как послушные дети, отправимся спать.

— Очень свежая мысль. И почему она раньше не приходила нам в голову?

— Временами меня осеняет, — сказал он. — У меня очень изобретательная натура.

— А у меня — гибельная, — сказала она. — Я хочу тебя погубить. И пусть на стене гостиницы прибьют табличку. Я хочу проснуться однажды ночью и сделать с тобой что-нибудь неслыханное — такое, чего ты даже представить себе не можешь. Я собиралась сделать это вчера, но так хотелось поспать...

— Ты слишком любишь спать, чтобы быть по-настоящему опасной.

— Не обольщайся. Если тебе кажется, будто ты в безопасности, ты сильно заблуждаешься. О-о, милый, скорей бы уж ленч.

От солнца и морской воды их волосы выцвели прядями; они сильно загорели и были одеты в одинаковые рыбацкие блузы и шорты, купленные в магазине морского снаряжения. Обычно их принимали за брата и сестру, после чего они объявляли, что в действительности являются мужем и женой. Некоторые не могли в это поверить, и девушке это было очень приятно.

В те годы редко кто приезжал на Средиземное море в летнее время[5], а в Ле-Гро-дю-Руа и подавно, разве что кто-нибудь из Нима. Здесь не было ни казино, ни других развлечений; постояльцы появлялись в гостинице лишь в самые жаркие месяцы — в купальный сезон; а в остальное время года гостиница пустовала.

В те годы рыбацкие блузы еще не успели войти в моду, и молодой человек удивился не меньше других, когда девушка, на которой он был женат, решила надеть рыбацкую блузу и появиться в таком виде на людях. Она купила их две — для себя и для него — и сразу же, в раковине ванной комнаты, постирала, чтобы ткань не топорщилась. Теперь, после стирки, эта грубая одежда, предназначенная для тяжелой мужской работы, стала значительно мягче и красиво обрисовывала грудь девушки.

Женщины в тех краях не носили шорты, поэтому девушка не решалась надевать их, когда они отправлялись на прогулку в Эг-Морт. Зато в деревушке, в которой находилась их гостиница, все относились к молодой паре с большой симпатией и не обращали ни малейшего внимания на странный наряд девушки; разве что местный священник выражал ей свое неодобрение. Однако на воскресную мессу девушка всегда надевала юбку и кашемировый свитер с длинными рукавами, а голову повязывала шарфом. Молодой человек тоже приходил в церковь и стоял вместе с мужчинами в задних рядах. Они пожертвовали на нужды церкви двадцать франков, что по тем временам составляло больше доллара. Священник, собиравший пожертвования лично, оценил их отношение к церкви должным образом и перестал воспринимать шорты как угрозу нравственности — теперь он считал этот предмет туалета одним из проявлений эксцентричности иностранцев. Священник не заговаривал с молодой парой, когда девушка надевала шорты, однако и не осуждал ее публично, и если вечером ему случалось встретить девушку в длинных брюках, он даже отвечал на ее поклон.

— Я поднимусь наверх и напишу письма, — сказала девушка. Она встала, улыбнулась официанту и вышла из кафе.

— Месье собирается на рыбалку? — поинтересовался официант, когда Дэвид Борн — так звали молодого человека — подозвал его, чтобы расплатиться.

— Подумываю. Как сегодня течение?

— Для рыбалки — в самый раз, — ответил официант. — Если хотите, я дам наживку.

— Я куплю на набережной.

— Нет, возьмите мою. Это настоящий пескожил, у меня его полно.

— А сам ты сможешь пойти со мной?

— Я сейчас на дежурстве. Но позже, глядишь, и выйду — посмотрю, как у вас дела. Снасти у вас с собой?

— Нет, в гостинице.

— Обязательно зайдите ко мне за червями.

Молодой человек хотел подняться в номер к девушке, но, войдя в холл гостиницы и обнаружив возле стойки с ключами свою бамбуковую удочку и корзину с рыболовными снастями, снова вышел на яркий свет улицы, спустился к кафе и дальше на пирс, залитый слепящим солнечным светом. Солнце было жарким, но бриз освежал; отлив только начался. Дэвид пожалел, что не захватил спиннинг и блесны: тогда он смог бы делать заброс поперек течения, за валуны у противоположного берега канала. А так пришлось довольствоваться обычной удочкой с поплавком из пробки и гусиного пера. Он отрегулировал глубину с таким расчетом, чтобы червь находился там, где, по его мнению, должна была кормиться рыба.

Какое-то время Дэвид Борн ловил без малейшего успеха. В далекой синеве моря мелькали лодки рыбаков, охотившихся за макрелью, высокие облака бросали на воду тень. Вдруг поплавок резко ушел под воду, леска натянулась, молодой человек подсек и, приподняв кончик удилища вверх, попытался преодолеть сопротивление рыбы, которая так упиралась, что леска со звоном рассекала воду. Опасаясь обрыва лески, он пошел вдоль пирса, следуя за рыбой, рвавшейся в открытое море. Несмотря на все усилия молодого человека, рыба натянула леску так, что ему пришлось на четверть опустить удилище в воду.

Пришел официант из кафе, поединок с рыбой привел его в сильное возбуждение. Он шел рядом с Дэвидом и приговаривал:

— Держите ее. Держите. Ни в коем случае не тяните. Надо ее утомить. Только бы не сорвалась. Отпустите еще. Отпустите. Отпустите.

Дальше отпускать было некуда; оставалось только войти в воду, но для этого здесь было слишком глубоко. «Эх, если бы мы были на берегу», — с сожалением подумал молодой человек. Но они были на пирсе и дошли уже до самого края. Удочка скрылась под водой наполовину.

— Только не дергайте, — умолял официант. — Это — главное.

Рыба уходила то вглубь, то вдаль, то металась зигзагом; удилище выгибалось в разные стороны, следуя за ее быстрыми мощными рывками. Вдруг рыба поднялась наверх и какое-то время билась плашмя по воде, но затем снова ушла на глубину, и все же молодой человек почувствовал, что, хотя сил у нее по-прежнему много, воля к сопротивлению несколько ослабела. Теперь он мог подтащить ее к пирсу и завести в канал.

— Осторожнее, — сказал официант. — Ох, теперь осторожнее. Ради всех нас.

Еще дважды рыба пыталась снова уйти в открытое море, и дважды молодой человек возвращал ее обратно и наконец повел вдоль пирса назад к кафе.

— Ну, как она? — спросил официант.

— Отлично, но победа будет за нами.

— Не говорите так, — сказал официант. — Не говорите. Мы должны утомить ее. Утомить. Утомить.

— Это она меня утомила. Рука отнимается, — сказал молодой человек.

— Хотите я подержу? — с готовностью предложил официант.

— О нет.

— Так... легонько, легонько, легонько. Осторожнее, осторожнее, осторожнее, — приговаривал официант.

Молодой человек протащил рыбу мимо террасы кафе и завел в канал. Она была уже у самой поверхности воды, однако сил у нее оставалось достаточно, и молодой человек опасался, что ему придется идти за ней вдоль канала через весь город. К ним присоединилось уже много народу; когда они проходили мимо гостиницы, девушка увидела их в окно и закричала:

— О-о, какая чудесная рыба! Подождите меня! Подождите меня!

Сверху ей было отлично видно, какая это большая рыба, и как она блестит в воде, и как ее муж, согнувшись чуть ли не пополам, пытается удержать ее, и сколько народу собралось вокруг них. Когда она выбежала на берег канала, путь ей преградила толпа; ее муж медленно подтягивал рыбу к берегу — туда, где темнели водоросли. Рыба была уже совсем близко, когда официант свесился вниз, подхватил ее пальцами за жабры и вытянул вверх. Рыба была большая, и официант обеими руками прижал ее к груди; она была такой большой, что голова ее доставала ему до подбородка, а мощный хвост хлестал по бедрам.

Мужчины начали обнимать молодого человека, похлопывая его по спине, а женщина, торговавшая на рыбном рынке, даже расцеловала. Наконец девушка тоже смогла его обнять, поцеловать, и он сказал:

— Ну, ты видела?!

Рыбу положили на набережную, и все принялись ее рассматривать. Ее серебряная, как у лосося, чешуя на спине была темнее и отливала вороненой сталью. Это была очень красивая рыба с огромными живыми глазами; она тяжело, прерывисто дышала.

— И как она называется?

— Loup[6], — сказал Дэвид. — Но в действительности это окунь. А местные называют его каменным окунем. Замечательная рыба. Первый раз вижу такого крупного окуня.

Официант, которого звали Андрэ, подошел к Дэвиду, обнял его, поцеловал, потом поцеловал и девушку и объяснил:

— Так полагается, мадам. Это совершенно необходимо. Еще никому не удавалось поймать такую крупную рыбу на простую удочку.

— Надо бы его взвесить, — сказал Дэвид.

Они перешли в кафе. После взвешивания молодой человек освободил рыбу от крючка, промыл ее и положил на лед, который доставляли на грузовике из Нима, чтобы сохранить улов макрели. Рыба весила чуть больше пятнадцати фунтов[7]. На льду рыба была такой же красивой и серебристой, но цвет на спине уже сменился на тускло-серый. Только глаза ее еще оставались живыми.

В порт вернулись рыбацкие лодки, и женщины выгружали в корзины сверкающую серебристыми боками голубовато-зеленую макрель, ставили корзины себе на голову и относили в хранилище. Улов был отличный, весь город был счастлив и при деле.

— Что мы сделаем с этой рыбой? — спросила девушка.

— Лучше всего ее продать, — сказал молодой человек. — Она слишком крупная, чтобы ее можно было приготовить в здешних условиях, а резать такую красавицу на куски — преступление. Возможно, она отправится прямо в Париж и закончит свой век в каком-нибудь большом ресторане. Или ее купит очень богатый человек.

— В воде она была такой красивой, — сказала девушка. — И потом, в руках у Андрэ. Сначала я не поверила своим глазам, когда увидела в окно тебя и всю эту толпу народа.

— Мы тоже закажем себе сегодня окуней, только поменьше. Они очень вкусные. Среднего окунька можно пожарить на гриле с маслом и травами. По вкусу он похож на нашего полосатого окуня.

— Меня необычайно взволновала эта история с рыбой, — сказала девушка. — Ну разве не чудесно, что у нас есть такие простые радости?

На ленч они пришли голодными и пили холодное белое вино, к которому полагались домашние маринованные грибы в большой стеклянной чаше и редиска с celeri remoulade[8]. Подали окуня, приготовленного на гриле. На его серебряной спинке отпечатались следы решетки; на подогретой тарелке таяло масло. Отдельно стояло блюдце с ломтиками лимона. Молодые люди выжимали из них сок и поливали им рыбу; свежий хлеб и вино остужали им язык после горячего жареного картофеля. Отличное легкое сухое бодрящее вино неизвестного скромного производителя было гордостью ресторана.

— Мы почти не говорим во время еды, — сказала девушка. — Я наскучила тебе, милый?

Молодой человек рассмеялся.

— Не смейся надо мной, Дэвид.

— Я и не думал. Нет. Мне не скучно с тобой. Даже если бы ты за всю жизнь не проронила ни слова, я все равно был бы счастлив просто смотреть на тебя.

Он подлил ей вина и снова наполнил свой бокал.

— У меня есть для тебя большой сюрприз. Я еще не говорила тебе? — сказала девушка.

— Нет. Что за сюрприз?

— О-о, он очень простой и одновременно сложный.

— Рассказывай.

— Нет. Возможно, он тебе понравится, но, может быть, ты окажешься не готов его воспринять.

— Твои слова меня настораживают.

— Это опасный сюрприз, — подтвердила девушка. — Но не задавай мне больше вопросов. Если ты не против, я поднимусь в нашу комнату.

Молодой человек заплатил за ленч и допил вино, оставшееся в бутылке. Потом тоже поднялся наверх. Одежда девушки лежала на одном из стульев Ван Гога, а сама она ожидала его в постели, укрывшись простыней. Волосы разметались по подушке, глаза смеялись. Он приподнял простыню, и она сказала:

— Привет, милый. Тебе понравился ленч?

Потом они лежали; он подложил руку ей под голову, оба чувствовали себя счастливыми, хотелось просто лежать и ничего не делать. Девушка потерлась щекой о его щеку. Ее шелковистая кожа слегка загрубела от солнца и морской воды. Потом, тряхнув головой, так что вся масса волос упала ей на лицо и, когда она поворачивала голову, касалась его лица, девушка начала осторожно заигрывать с молодым человеком и, наслаждаясь игрой, спросила:

— Ты действительно любишь меня?

Он кивнул и поцеловал ее в макушку, потом повернул ее голову и, придерживая лицо руками, поцеловал в губы.

— Ох, — сказал он. — О-о.

Много позже они лежали, тесно обнявшись, и девушка сказала:

— Ты любишь меня так же, как я тебя? Ты уверен?

— Да, — сказал он. — Тысячу раз «да».

— Дело в том, что я собираюсь измениться.

— Нет, — сказал он. — Нет. Только не меняйся.

— Но я хочу, — сказала она. — Для тебя. И для меня тоже. Не буду притворяться, будто мне все равно. Но это и для тебя тоже. Я уверена в этом, но, наверное, зря сказала раньше времени.

— Я люблю сюрпризы, но мне нравится все, что у нас есть сейчас, в эту минуту.

— Тогда, возможно, мне не следует этого делать, — сказала она. — О, как жаль. Это был такой замечательный опасный сюрприз. Я обдумывала его дни напролет, но приняла решение только сегодня утром.

— Ну, если ты в самом деле этого хочешь...

— Да, я хочу. И все-таки сделаю это. Ведь до сих пор тебе нравилось все, что мы делали, правда?

— Да.

— Вот и хорошо.

Она выскользнула из постели и встала, выпрямившись. Ее длинные ноги и прекрасное тело покрывал ровный загар — они купались на дальних пляжах без купальных костюмов. Она отвела плечи назад, вскинула подбородок и тряхнула головой, так что ее тяжелые золотисто-каштановые волосы хлестнули ее по щеке и затем упали вперед, полностью скрыв лицо. Девушка натянула через голову рыбацкую блузу, откинула волосы назад и села на стул перед зеркалом у туалетного столика. Расчесала волосы щеткой, критически рассматривая свое отражение. Волосы спадали до плеч. Девушка отрицательно покачала головой, встала, натянула брюки, застегнула ремень, сунула ноги в выцветшие голубые босоножки на веревочной подошве.

— Мне нужно прокатиться в Эг-Морт, — сказала она.

— Хорошо. Я поеду с тобой.

— Нет. Я поеду одна. Это имеет отношение к сюрпризу.

Она поцеловала его на прощание и ушла. Он видел в окно, как она села на велосипед и легко и плавно покатила вверх по дороге. Ветер трепал ее волосы.

Солнце било прямо в окно, и в комнате стало слишком жарко. Молодой человек сполоснулся под душем, переоделся и вышел прогуляться на пляж. Он понимал, что сейчас хорошо было бы поплавать, но у него совсем не осталось сил; пройдя по пляжу, он свернул в сторону от моря и побрел по тропинке сквозь заросли высокой травы, потом снова вернулся на пляж, и дошел до порта, и затем поднялся наверх в кафе. Там он нашел газету и заказал себе хорошего коньяку: после занятий любовью он чувствовал себя вконец опустошенным.

Со дня их свадьбы прошло уже три недели. Захватив с собой велосипеды, чемодан с одеждой для города, рюкзак и вещмешок, они проследовали на поезде из Парижа до Авиньона, где оставили чемодан, пересели на велосипеды и отправились смотреть Пон-дю-Гар[9]. Однако здесь их планы нарушил мистраль — под напором резкого встречного ветра им пришлось свернуть к Ниму. Переночевав в «Императоре» — лучшей гостинице Нима, они поехали к морю в Эг-Морт, и сильный ветер по-прежнему дул им в спину. Осмотрев Эг-Морт, они заглянули в Ле-Гро-дю-Руа, да так здесь и остались.

Все это было чудесно, они были по-настоящему счастливы. Раньше он даже не представлял, что можно настолько сильно любить, что все остальное теряет значение и словно бы не существует. До женитьбы у него была масса проблем, но за минувшие три недели он ни разу не вспомнил о них; у него не было желания писать и думать о чем бы то ни было, кроме этой девушки, которую он любил и которая стала теперь его женой. С Кэтрин у него ни разу не было тягостного момента отрезвления, который всегда наступал после близости с женщиной. С нею этого не было. Они занимались любовью, ели, пили и снова любили друг друга. Это была очень простая жизнь, но в той другой, прошлой жизни он никогда не был так полно, по-настоящему счастлив. Насколько он мог судить, Кэтрин была так же счастлива, но сегодня вдруг возникла эта идея с переменой и с сюрпризом... Но, возможно, это будет перемена к лучшему и приятный сюрприз. В конце концов, алкоголь и чтение местной газеты довели его до того, что он уже с нетерпением ждал появления Кэтрин — что бы она там ни придумала.

Сегодня впервые с того момента, как они отправились в свадебное путешествие, он пил один. Правда, сейчас он не писал, а его единственным правилом в отношении выпивки было не пить до и во время работы. Как хорошо было бы снова засесть за работу! Он отлично знал, что это время скоро придет, и тогда ему придется все время напоминать себе о том, что нельзя быть эгоистом, и, кроме того, придется как-то объяснить Кэтрин: он может работать только в полном уединении. Она должна понять, что он сожалеет об этой необходимости и что это вовсе не прихоть. Дэвид не сомневался, что Кэтрин отнесется к его словам с пониманием и найдет, чем себя занять, однако мысль о том, чтобы начать работу сейчас, когда им обоим было так хорошо, показалась ему ненавистной. Тем более что для работы нужна ясная голова. Интересно, понимает ли это Кэтрин? Может, и понимает. Ведь что-то она имела в виду, когда сказала, что ей необходимо измениться? Хорошо, если так. Но что это может быть? Что может связать их крепче, чем они уже связаны? Их близость ничто не омрачает — есть только счастье, любовь, голод, восстановление сил и снова любовь.

Он обнаружил, что уже допил свой коньяк, а день клонится к закату. Он взял еще коньяка и попытался сосредоточиться на газете. Но газета не вызвала у него обычного интереса, и он стал смотреть на вечернее солнце, тяжело опускавшееся в море, и наконец в кафе раздались ее шаги и гортанный голос:

— Привет, милый.

Она быстро прошла к столу, села напротив и вздернула подбородок, подставив его взгляду свое лицо с золотистой кожей, покрытой мелкими веснушками, и смеющиеся глаза. Ее волосы были острижены коротко, как у мальчишки. Бескомпромиссная стрижка. По-прежнему густые и тяжелые волосы были отчесаны назад, а по бокам сильно сострижены, так что стали видны ее плотно прилегающие к голове уши. Она повернула голову, прогнулась назад, так что грудь ее слегка приподнялась, и сказала:

— Пожалуйста, поцелуй меня.

Он поцеловал, вновь посмотрел ей в лицо и на ее новую прическу и опять поцеловал.

— Тебе нравится? Потрогай, какие они стали гладкие. Потрогай сзади, — сказала она.

Он потрогал.

— А теперь возле щеки и уха. Пропусти их сквозь пальцы с обеих сторон. Ну вот, это и есть мой сюрприз. Я девушка. Но теперь я также и мальчик и могу делать все, что захочу, все-все-все.

— Сядь рядом со мной, — попросил он. — Что будешь заказывать, братишка?

— Спасибо. Я возьму то же, что и ты. Ну, теперь ты понимаешь, почему я говорила, что сюрприз — опасный?

— Да, теперь вижу.

— Правда, я здорово придумала?

— Возможно.

— Нет, не «возможно». Я думала об этом. Я продумала все до мелочей. Почему мы должны жить по общим правилам? Мы — это мы.

— Мы прекрасно проводим время, и я не думаю ни о каких правилах.

— Пожалуйста, проведи по моей голове еще раз.

Он выполнил просьбу и поцеловал ее.

— О-о, ты такой милый, — сказала она. — Я вижу, тебе действительно нравится. Я это чувствую. Ты не обязан сразу полюбить мою новую стрижку. Для начала просто согласись с тем, что она тебе нравится.

— Нравится, — сказал он. — Она подчеркивает прекрасную форму твоей головы и твои прелестные скулы.

— А по бокам нравится? Это тебе не просто стрижка «под мальчика», сделанная в салоне красоты, а настоящая мальчишеская стрижка — без обмана.

— У кого ты стриглась?

— У парикмахера в Эг-Морте. У того, что постриг тебя неделю назад. Когда ты объяснял ему, как тебя нужно постричь, я запомнила и попросила постричь меня точно так же. Он настолько хорошо воспитан, что даже не выказал удивления. Ни малейшего. Только спросил: «В точности как вашего мужа?» Я сказала: «В точности как его». Тебе это говорит о чем-нибудь, Дэвид?

— Да.

— Конечно, найдутся глупые люди, которые назовут это странным. Но мы должны гордиться собой. Я люблю ходить с высоко поднятой головой.

— Я тоже, — сказал он. — Можем начинать гордиться прямо сейчас.

Они сидели в кафе, смотрели, как в воде отражается солнце, как на город спускаются сумерки, и пили коньяк. В кафе заходило много людей — всем хотелось незаметно рассмотреть девушку: во-первых, потому что она была иностранкой, а во-вторых, потому что она нравилась местным жителям и к тому же была необычайной красавицей. Конечно, в тот день все обсуждали рыбу, которую поймал Дэвид, однако новая стрижка девушки была не менее выдающимся событием для их деревушки. В тех краях ни одна приличная девушка не стала бы стричься так коротко, и даже в Париже очень немногие отваживались на подобные эксперименты, поскольку отношение к коротким стрижкам было неоднозначным: кто-то считал их красивыми, кто-то — донельзя безобразными. Для одних женщин короткая стрижка означала серьезные перемены в жизни, для других — всего лишь возможность продемонстрировать великолепную форму головы.

На ужин они ели бифштекс с кровью, картофельное пюре, зеленую фасоль и салат. Девушка попросила официанта принести тавельского[10].

— Это вино для влюбленных, — сказала она.

До сегодняшнего вечера Кэтрин всегда выглядела на свой двадцать один год, и молодой человек гордился этим. Но сегодня она казалась еще моложе. С мальчишеской стрижкой как-то по-новому обозначились скулы; девушка улыбалась ему и, глядя ей в лицо, он вдруг подумал, что она разобьет ему сердце.

В комнате было темно, лишь слабый свет пробивался снаружи. В окно дул прохладный бриз, но они откинули простыню.

— Дэйв, ты не возражаешь, если мы согрешим?

— Нет, девочка.

— Не называй меня девочкой.

— Там, где я тебя держу, ты — девочка, — сказал он.

Он крепко сжимал ее груди руками, чувствуя под пальцами крепкие прохладные округлости.

— Это всего лишь мое приданое, — сказала она. — А вот мой сюрприз — это действительно что-то новенькое. Потрогай. Нет, оставь их. Они никуда не денутся. Потрогай мои щеки и сзади на шее. О, какое дивное ощущение чистоты, свежести и новизны. Пожалуйста, люби меня, Дэвид, так же, как я тебя люблю. Пожалуйста, пойми меня и люби.

Он закрыл глаза и почувствовал, как она легла на него своим длинным легким телом, прижавшись грудью к его груди, губами к губам. Он лежал, полностью предавшись ощущениям, потом ее рука потянула его руку вниз, и он помог ей своими руками и потом лежал в темноте, ни о чем не думая, а чувствуя только тяжесть ее тела и смятение в душе.

— Ну как: теперь ты можешь сказать, кто из нас кто? — спросила она.

— Нет.

— Ты начинаешь меняться. О да. Да-да, теперь ты — моя девочка Кэтрин. Ты согласен измениться, стать моей девочкой и позволить мне овладеть тобой?

— Ты — Кэтрин.

— Нет, я — Питер. А ты моя чудесная Кэтрин. Моя прекрасная дивная Кэтрин. Как мило, что ты изменился. О, благодарю тебя, Кэтрин, я так благодарен тебе. Пойми меня, пожалуйста. Пожалуйста, пойми и прими. И я буду вечно дарить тебе наслаждение.

Потом, после всего, в полном изнеможении и опустошении, они лежали рядом в темноте, но это был еще не конец. Их ноги касались друг друга, ее голова покоилась у него на руке. Взошла луна, и в комнате стало чуть светлее. Не глядя на молодого человека, девушка провела ищущей рукой по его животу вниз и сказала:

— Ты не считаешь меня развратной?

— Конечно, нет. Тебе всегда этого хотелось?

— Не всегда. Но часто. Как замечательно, что это случилось. Спасибо, что разрешил.

Молодой человек крепко обхватил девушку руками, почувствовав, как ее прелестные груди прижались к его груди, и поцеловал ее обожаемый рот. Он прижимал ее к сердцу и в душе говорил: «Прощай, прощай и снова — прощай».

— Давай обнимем друг друга и полежим тихо-тихо, ни о чем не думая, — сказал он, а его сердце снова сказало: «Прощай, Кэтрин, прощай, моя прекрасная девочка, удачи тебе и прощай».

Глава вторая

Он встал, оглядел пляж, заткнул пробкой бутылочку с маслом и убрал ее в боковой карман рюкзака. Затем подошел к кромке воды, чувствуя, как холодеет песок под ногами. Он оглянулся на девушку: его взгляд выхватил ее, лежавшую на склоне с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль тела. Чуть в стороне от нее валялся рюкзак, и выше по склону виднелись островки чахлой прибрежной травы. Надо сказать ей, чтобы не лежала так долго под палящим солнцем, подумал он.

Он зашел в море и поплыл, рассекая прозрачную холодную воду, потом перевернулся и поплыл на спине, глядя, как с каждым ударом его рук и ног удаляется пляж. Затем снова перевернулся, нырнул, коснувшись руками шершавого песчаного дна, всплыл на поверхность и поплыл медленным размашистым кролем. Выйдя на берег, он подошел к девушке и увидел, что она спит. Нашел в рюкзаке свои часы и отметил время, когда следует ее разбудить. Потом взял бутылку белого вина, завернутую в газету и полотенца, чтобы вино не нагрелось, и, не разворачивая бутылки, вытащил пробку и стал пить прямо из бесформенного кулька. Потом сел на песок: стеречь девушку и смотреть на море.

Море здесь всегда холоднее, чем кажется, подумал он. Вода на местных пляжах, за исключением самых мелких, прогревалась только к середине лета. На пляже, который выбрали они с Кэтрин, дно резко уходило вниз, и вода обжигала холодом. Только активное движение позволяло отчасти согреться. Он смотрел на море, на высокие облака; отметил, что рыболовецкие суда откочевали далеко на запад. Потом снова обратил взор на спящую девушку. Песок на пляже уже просох, и там, где он шевелил его ногой, ветер подхватывал песчинки и уносил их с собой.

На протяжении всей ночи он чувствовал на себе ее руки. И потом, когда проснулся, в окно проникал лунный свет, и она опять занялась черной магией превращений, и он не сказал «нет», когда она вела эти разговоры и задавала вопросы; перемена была настолько резкой, что его пронзила острая боль, и когда у них наконец иссякли силы и все это прекратилось, ее буквально трясло, и она прошептала ему:

— Вот теперь мы сделали это. Теперь мы сделали это по-настоящему.

«Да, — подумал он. — Теперь мы сделали это по-настоящему». И когда она внезапно уснула, как набегавшийся ребенок, и лежала — прекрасная в лунном свете, резко очертившем новую форму ее головы, — он приник к ней и сказал про себя: «Я с тобой. Какие бы мысли еще ни таились в твоей голове, я с тобой, и я люблю тебя».

Утром ему страшно хотелось есть, но он решил дождаться ее пробуждения. Потом не выдержал и поцеловал ее, и она проснулась и улыбнулась ему, лениво сползла с постели, умылась в большом тазу, села перед зеркалом туалетного столика, причесалась, глядя на себя без улыбки, но потом улыбнулась и дотронулась кончиками пальцев до своих щек, натянула через голову рыбацкую блузу и поцеловала молодого человека. Затем встала, так что ее груди толкнулись ему в грудь и сказала:

— Не волнуйся, Дэвид. Твоя хорошая девочка вернулась к тебе.

Но он не мог не волноваться и не думать о том, что будет с ними, если события начали развиваться в таком опасном направлении и в таком бешеном темпе. Что только не сгорит в этом диком костре? «Мы были счастливы, и я уверен, что она была счастлива. Но кто знает? И кто я такой, чтобы судить ее, если я сам участвовал в этом, принял эти перемены и после всего нахожу в себе силы жить? И если Кэтрин это нужно, кто я такой, чтобы препятствовать ей? Тебе необыкновенно повезло с женой, а грех — это то, от чего на сердце ложится тяжесть. Разве тебе тяжело? Нет, с бокалом вина ты чувствуешь себя очень даже неплохо, — сказал он себе, — только что ты станешь пить, когда и вино уже не поможет?»

Он достал из рюкзака бутылочку с маслом и нанес немного на подбородок, щеки и нос девушки, потом нашел в кармане рюкзака бледно-голубой носовой платок и положил его ей на грудь.

— Пора вставать? — спросила Кэтрин. — А мне снится такой чудесный сон.

— Можешь досмотреть.

— Спасибо.

Спустя несколько минут она издала глубокий вздох, тряхнула головой и села.

— Пойдем искупаемся, — сказала она.

Они вошли в воду и долго плавали и резвились, словно молодые дельфины. Выйдя на берег, они вытерли друг друга полотенцем, он принес ей кулек с бутылкой все еще холодного вина, и они отпили по глотку, после чего девушка взглянула на Дэвида и засмеялась.

— Вино хорошо утоляет жажду, — сказала она. — Ты не против, если мы будем братьями, нет?

— Нет.

Он потрогал ее лоб, нос, щеки и подбородок и растер остатки масла на висках и за ушами.

— Я хочу, чтобы поскорее загорели все белые места, появившиеся после стрижки.

— Ты ужасно темный, братишка, — сказал он. — Ты даже не представляешь, до какой степени.

— А мне это нравится, — сказала девушка. — И я хочу стать еще темнее.

Они лежали на твердом песке, который уже просох после прилива, но еще не успел нагреться. Молодой человек налил в ладонь немного масла и легонько растер им бедра девушки. Затем начал намазывать живот и груди, и девушка сонно пробормотала:

— В таком виде мы не очень похожи на братьев, верно?

— Да.

— Я так стараюсь быть хорошей девочкой. Правда, милый, тебе нечего опасаться до наступления ночи. Днем мы не позволим себе ничего из того, что бывает ночью.

В гостиничном баре, коротая время за бутылкой вина, их ждал почтальон; он вручил девушке под расписку объемистый конверт с письмами из парижского банка. Он также привез три письма, переадресованные банком для Дэвида. Это была их первая почта, с тех пор как молодожены попросили пересылать их корреспонденцию на адрес гостиницы. Молодой человек дал почтальону пять франков и пригласил выпить с ним еще по бокалу вина. Девушка забрала ключи от номера и сказала:

— Я поднимусь к нам в номер, приведу себя в порядок и встречусь с тобой в кафе.

Выпив вина, молодой человек попрощался с почтальоном и побрел вдоль канала в сторону кафе. Приятно будет охладиться в тени: пока они шли под палящим солнцем с дальнего пляжа, ему напекло голову. В кафе царила приятная прохлада. Он заказал вермут с содовой, достал перочинный нож и вскрыл письма. Все три письма были от издателей, причем два из них содержали газетные вырезки и образцы рекламных объявлений. Он пробежал глазами вырезки и принялся за длинное письмо. Издатель выражал надежду и сдержанный оптимизм. Пока еще рано говорить о том, как разойдется книга, но, вероятнее всего, хорошо. Отзывы идут отличные. Конечно, есть и критические, но этого следовало ожидать. Издатель подчеркнул в рецензиях фразы, которые собирался использовать в рекламной кампании, и выразил сожаление, что не может сообщить более точных сведений о том, как продается книга, ибо не в его правилах давать прогнозы относительно продаж. Эта практика себя не оправдывает. Однако важно, что критики приняли книгу замечательно. В своих рецензиях они преподносят ее как настоящее событие в литературной жизни. Он может сам посмотреть вырезки. Первый тираж напечатали количеством пять тысяч экземпляров, но под давлением восторженных отзывов уже заказали дополнительный тираж. Теперь в рекламных анонсах можно будет указывать: «Дополнительный тираж». Издатель надеялся, что Дэвид счастлив, как того и заслуживает, и наслаждается отдыхом, который он еще более заслужил. Передавал наилучшие пожелания супруге.

Молодой человек подозвал официанта, одолжил у него карандаш и занялся вычислениями. «Два доллара пятьдесят центов умножить на тысячу. Ну, это просто. Десять процентов от двух с половиной тысяч суммы составляют двести пятьдесят долларов. Умножаем на пять и получаем тысячу двести пятьдесят долларов. Из них вычитаем семьсот пятьдесят аванса. Итого за первый тираж мне еще причитается пятьсот долларов.

Так, теперь второй тираж. Допустим, это будут две тысячи экземпляров. Мой гонорар — двенадцать с половиной процентов от пяти тысяч — кажется, так сказано в контракте. Значит, я получу еще шестьсот двадцать пять долларов. А что, если двенадцать с половиной платят только с тиража больше десяти тысяч? В любом случае мне полагается еще как минимум пятьсот долларов. Значит, в общей сложности — тысяча».

Дэвид начал читать рецензии и не заметил, как выпил весь вермут. Он заказал еще и вернул официанту карандаш. Он еще не успел дочитать газетные вырезки, когда появилась девушка с объемистой пачкой писем.

— Я не знала, что тебе прислали рецензии, — сказала Кэтрин. — Дай мне взглянуть на них. Пожалуйста, позволь мне посмотреть их.

Официант принес девушке вермут и увидел у нее в руках газетную вырезку с фотографией молодого человека.

— C’est Monsieur?[11] — спросил он.

— Да, — ответила девушка и протянула ему газету.

— Только в другой одежде, — заметил официант. — Здесь написано о вашей свадьбе? А можно взглянуть на фото мадам?

— Нет, здесь пишут не о свадьбе. Это рецензия на новую книгу месье.

— Бесподобно, — сказал официант, потрясенный до глубины души. — Мадам тоже писательница?

— Нет, — ответила девушка, не отрывая глаз от статьи, — мадам — домохозяйка.

Официант недоверчиво рассмеялся:

— Мадам, наверное, играет в кино.

Они прочитали несколько рецензий, потом девушка отложила одну из них и сказала:

— Меня пугают эти статьи. У меня не укладывается в голове, что тот, о ком здесь пишут, и тот, кого я знаю, тот, кто живет той жизнью, что мы живем, — один и тот же человек.

— Я этим уже переболел, — сказал молодой человек, — а для тебя это все пока в новинку. Не пугайся, ты скоро привыкнешь.

— Но эти рецензии ужасны, — сказала она. — Подобные статьи могут уничтожить тебя, если ты поверишь в то, о чем здесь пишут. Надеюсь, ты не думаешь, будто я вышла за тебя замуж только потому, что тебя превозносят критики?

— Нет, я так не думаю. Давай дочитаем рецензии, а потом можно будет снова запечатать их в конверт.

— Я понимаю: тебе необходимо прочесть их. Я не так глупа, чтобы поднимать из-за этого шум. Но оставить их потом у себя, хотя бы и в конверте? Это все равно что возить с собой урну с прахом.

— Любая женщина была бы счастлива, если бы критики похвалили ее непутевого мужа.

— Я не все, и непутевый муж не про тебя. Пожалуйста, не будем спорить.

— Разве мы спорим? Давай договоримся: ты читаешь и, если тебе попадается дельная или свежая мысль, говоришь мне об этом. Кстати, книга уже начала приносить доход.

— Замечательно. Как я рада. Но мы и так знаем, что ты написал хорошую книгу. Если бы критики назвали ее никчемной и она не принесла ни единого цента, я была бы ничуть не менее счастлива и горда за тебя.

«А я нет», — подумал молодой человек, но не стал произносить этого вслух. Он продолжил чтение, разворачивая и снова складывая вырезки и убирая их в конверт. Девушка тоже вскрывала конверты и без малейшего интереса читала свои письма. Потом стала смотреть на море. Ее лицо за время путешествия стало темно-золотым, волосы были гладко зачесаны назад — так, чтобы казалось, будто она только что вышла из воды. На висках волосы выгорели до цвета белого золота и резко оттеняли смуглую кожу. Она смотрела на море, и в глазах ее затаилась грусть. Затем она снова вернулась к письмам. Одно из них — длинное, отпечатанное на машинке — она прочитала с особым вниманием. Потом занялась остальными. Глядя на девушку, молодой человек подумал, что она лущит их как горох.

— Что тебе пишут? — спросил он.

— В основном это чеки.

— Крупные?

— Да, два довольно крупных.

— Прекрасно.

— Разве? Для тебя же деньги ничего не значат.

— Я так говорил?

— Нет. Но ты так думал.

— Прости. И какая там сумма?

— Не слишком большая, но достаточная. Деньги переведены в банк на мое имя. Ведь я теперь замужем. Я же говорила, что нам лучше пожениться. Конечно, это не бог весть какой капитал, но на жизнь хватит. Мы можем их тратить, и в этом нет ничего плохого — ведь на то они и деньги, чтобы их тратить. И это не считая того, что я получаю ежемесячно, и не говоря уж о том, что я получу, достигнув двадцати пяти лет, и той суммы, которая перейдет в мое распоряжение, когда мне исполнится тридцать. Все эти деньги — наши, и мы можем делать с ними все, что захотим. Какое-то время о деньгах можно вообще не думать. Все очень просто.

— За вычетом аванса книга принесла мне тысячу долларов, — сказал он.

— Ну разве это не прекрасно, тем более что она только что вышла?

— Конечно, прекрасно. Закажем еще по вермуту?

— Давай что-нибудь другое.

— Сколько ты уже выпила?

— Только одну порцию. Но словно и не пила.

— Я выпил уже две и тоже не распробовал.

— Есть здесь что-нибудь стоящее? — спросила она.

— Ты когда-нибудь пробовала арманьяк с содовой? Ар-маньяк у них хороший.

— Ладно, давай попробуем.

Официант принес арманьяк, и молодой человек попросил вместо газировки в сифоне принести бутылку холодного перье. Официант разлил арманьяк в большие фужеры, а молодой человек добавил в них лед и перье.

— Сейчас арманьяк ударит нам в голову, — сказал он. — В действительности его не стоит пить до обеда.

Девушка сделала большой глоток.

— Хороший, — сказала она. — Чистый, свежий, отвратительно здоровый вкус. Очень отчетливый. Чувствуешь?

— Да, — сказал он, переводя дыхание. — Чувствую.

Она отпила еще и улыбнулась. В уголках ее глаз разбежались морщинки. В сочетании с холодным перье тяжелый коньяк заиграл.

— Напиток героев, — сказал молодой человек.

— Я не прочь стать героем, — сказала девушка. — Ведь мы не похожи на обычных людей. Чтобы выразить свою любовь, нам не требуется называть друг друга «любимый», «милая», «дорогая, «любовь моя». «Милая», «дорогая», «дражайшая» — это почти непристойно. Достаточно имен, данных нам при крещении. Почему мы должны быть как все?

— Ты очень умная девушка.

— Послушай, Дэви, — сказала она, — оставь предрассудки. Почему мы не можем продолжить наше путешествие, если оно доставляет нам удовольствие? Мы будем делать все, что ты пожелаешь. Если бы ты был европейцем, по закону мои деньги стали бы нашей общей собственностью, но они в любом случае твои. Понимаешь? Твои.

— Да черт с ними, с деньгами.

— Хорошо, черт с ними. Но мы их потратим, и я очень этому рада. После ты можешь написать об этом в книге. Во всяком случае, до тех пор, пока у меня не появится ребенок, мы можем себе это позволить. Хотя будет ли у меня ребенок? Ладно, от этих разговоров становится скучно и неинтересно. Разве нельзя просто жить и не обсуждать всего этого?

— А что, если я хочу писать? Стоит мне сказать, что я не должен чего-то делать, как у меня появляется желание это сделать.

— Ну так пиши, глупый. Ты не давал обещания, что не будешь писать. Кто тебе сказал, что я возражаю против того, чтобы ты писал? Ну кто?

На самом деле временами в ее словах проскальзывало недовольство, однако сейчас он не мог припомнить, когда именно; его мысли были заняты другим.

— Если хочешь писать — приступай. Я найду, чем себя занять. Надеюсь, мне не придется уехать, чтобы ты мог писать?

— Скоро сюда начнут прибывать отдыхающие. Если ты хочешь продолжать путешествовать, куда мы поедем дальше?

— Куда скажешь. Значит, ты согласен путешествовать, Дэви?

— Смотря сколько.

— Пока не надоест. Полгода. Девять месяцев. Год.

— Хорошо.

— Правда?

— Конечно.

— Ты ужасно хороший. Если бы у тебя не было других достоинств, я полюбила бы тебя за решительность.

— Легко быть решительным, когда не знаешь, куда это тебя заведет.

Он допил напиток героев, который теперь уже не казался ему таким хорошим. Он заказал еще бутылку холодного перье и, чтобы напиток был крепче, не стал добавлять лед.

— Мне тоже сделай покрепче, — сказала девушка. — И давай наконец обедать.

Глава третья

В ту ночь, когда они еще не спали, она сказала в темноте:

— Совсем не обязательно заниматься этой дьявольщиной каждую ночь. Пожалуйста, имей это в виду.

— Хорошо.

— Мне и раньше все очень нравилось, и я всегда твоя девушка. Не думай, что ты одинок. Пойми: я такая, какая нужна тебе, и такая, какая нужна мне, но в обоих случаях я всегда твоя. Можешь не отвечать. Я просто говорю тебе об этом, чтобы ты спал спокойно, мой хороший, любимый муж и брат. Я люблю тебя. Когда мы поедем в Африку, я стану твоей африканской девушкой.

— Разве мы собирались в Африку?

— А разве нет? Ты не помнишь? Мы же говорили об этом сегодня. Поэтому мы можем поехать туда или в любое другое место. Но разве мы не собирались туда?

— Почему ты сразу не сказала?

— Не хотела давить на тебя. Я же сказала: куда захочешь. Я поеду с тобой куда угодно. Но я подумала, что тебе захочется именно в Африку.

— Сейчас неподходящее время для Африки. В это время года там сильные дожди, высокая трава и слишком холодно.

— А мы заберемся в теплую постель и будем слушать, как по железной крыше стучит дождь.

— Нет, слишком рано. От дождей развезло дороги, и мы не сможем никуда поехать, и трава такая высокая, что за ней ничего не видно.

— Куда же нам тогда ехать?

— Можно в Испанию, но праздник в Севилье уже прошел, кстати, как и праздник святого Исидора в Мадриде. Выходит, для Испании тоже не время. Ехать на Баскское побережье опять слишком рано — там сейчас холодно и дожди. Словом, кругом дожди.

— Хорошо, а есть в Испании хоть одно место, где жарко и можно купаться так же, как здесь?

— Так же, как здесь, в Испании купаться нельзя. Тебя арестуют.

— Вот тоска. В таком случае пусть Испания подождет, я хочу стать еще темнее.

— Зачем?

— Не знаю. Почему иногда нам чего-то хочется? Сейчас я хочу этого больше всего на свете. Вернее, это то, чего нам с тобой не хватает. Разве ты не испытываешь особого волнения, когда видишь меня такой темной?

— Хм... более чем.

— И разве мог ты подумать, что я стану такой?

— Нет, конечно. Ведь ты блондинка.

— Вот видишь, у меня получилось. Я похожа на львицу, а они бывают очень темными. Но я хочу стать темной до кончиков пальцев, и ты тоже станешь темнее, чем индеец, и мы будем еще сильнее отличаться от всех остальных людей. Теперь понимаешь, почему это важно?

— И кем же мы тогда будем?

— Не знаю. Возможно, просто самими собой. Только другими. Пожалуй, так будет лучше всего. И мы продолжим наше путешествие, верно?

— Конечно. Можем перебраться за Эстерель и поискать там местечко вроде этого.

— Можем. На свете есть множество диких мест, где нет людей даже летом. А если взять напрокат машину, то вообще сможем добраться куда угодно. Хоть в ту же Испанию. Если мы как следует загорим, нам будет нетрудно удержать загар, если только не придется жить в городе. Но ведь мы и не собирались жить летом в городе.

— И насколько темной ты намерена стать?

— Насколько возможно. Там будет видно. Жаль, во мне нет индейской крови. Я намерена стать такой темной, что ты не сможешь устоять. Я не могу дождаться завтрашнего дня, чтобы поскорее оказаться на пляже.

Она так и заснула, приподняв лицо вверх, словно лежала на пляже под солнцем. Потом она повернулась к нему, свернувшись клубком, а молодой человек лежал без сна и думал о прошедшем дне. «Возможно, я в любом случае не смог бы начать сейчас работать, а, может, это сигнал, что мне пока и рано думать об этом. Нужно просто жить и наслаждаться тем, что есть. Когда у меня возникнет потребность писать, я буду писать. И тогда уже ничто меня не остановит. Моя последняя книга получилась хорошей, значит, теперь я обязан писать еще лучше. Та чепуха, которой мы здесь занимаемся, всего лишь забава, хотя как знать, что забава, а что всерьез? Пить коньяк среди бела дня — это черт знает что такое, но что делать, если обычное столовое вино тебя уже не берет? Недобрый знак. Она легко превращается из девочки в мальчика и обратно. И вот она спит, спокойная и прекрасная, и ты тоже заснешь, потому что единственное, что ты во всем этом понимаешь, — это то, что тебе хорошо. Ты не променял свои принципы на деньги, — подумал он. — Насчет денег она права. Да и в остальном тоже. У нас действительно есть еще время, когда можно ни о чем не задумываться. Что она там говорила о своей гибельной натуре?» Он никак не мог вспомнить. Что-то такое она говорила, но что именно, он забыл.

Потом ему надоело вспоминать, он посмотрел на девушку и тихонько, стараясь не разбудить, коснулся губами ее щеки. Он любил ее всем сердцем — такую, как есть, и, засыпая, вспоминал нежность ее щеки на своих губах и думал о том, как завтра они будут загорать, чтобы стать еще темнее. Интересно, насколько темной она может стать и насколько темной она была уже все это время?

Глава четвертая

День клонился к вечеру. Небольшой приземистый автомобиль катился по черной дороге, бегущей сквозь холмы и поля. Справа они все время видели темно-синий океан, который отделяли от шоссе ровный пляж Андайе[12] — целых две мили желтого песка — и пустынный бульвар вдоль границы пляжа. Впереди со стороны океана громоздились большой отель и здание казино, а слева тянулись молодые деревца и баскские виллы — белые и бревенчатые, в окружении собственных садов. Молодые люди медленно вели машину вдоль бульвара, поглядывая на великолепный пляж и горы Испании, в сумерках казавшиеся голубыми. Машина миновала казино и большой отель и двигалась к концу бульвара. Впереди находилось устье реки, впадавшей в океан. Было время отлива, и за ярким песчаным пляжем они увидели старинный испанский городок, зеленые холмы за заливом и у самого горизонта маяк. Они остановили машину.

— Красивое место, — сказала девушка.

— Вон в том кафе есть столики под деревьями, — сказал молодой человек. — Похоже, это единственное место во всей округе, где растут старые деревья.

— Странно, — сказала девушка, — почему здесь кругом только молодые посадки? И почему они насажали столько мимозы[13]?

— Хотят перещеголять Лазурный берег.

— Наверное. Здесь все кажется слишком новым. Но пляж замечательный. Во Франции я не видела таких больших пляжей и такого мелкого мягкого песка. В Биаррице вообще кошмар. Подгони машину ближе к кафе.

Они поехали по правой стороне дороги. Молодой человек остановил машину у бордюра и выключил зажигание. Дэвид и Кэтрин заняли столик под деревьями, и им было приятно есть, сознавая, что люди за соседними столиками ничего о них не знают.

Ночью поднялся ветер, и в их угловом номере на верхнем этаже большого отеля было слышно, как волны тяжело обрушиваются на песок. В темноте молодой человек подтянул одеяло повыше, и девушка сказала:

— Ты рад, что мы остались здесь ночевать?

— Мне нравится слушать шум прибоя.

— Мне тоже.

Они лежали рядом и слушали море. Ее голова покоилась у него на груди, и она потерлась о нее подбородком, потом приподнялась в постели, прижалась щекой к его щеке. Поцеловала его, и он почувствовал, как ее рука дотронулась до него.

— Хорошо, — сказала она в темноте. — Прекрасно. Ты точно не хочешь, чтобы я изменилась?

— Не сейчас. Я замерз. Пожалуйста, не отпускай меня. Я хочу согреться.

— Обожаю, когда ты замерзаешь рядом со мной.

— Если здесь будет и дальше так холодно, нам придется спать в пижамах. Забавно будет завтракать в постели в пижамах.

— Это голос Атлантического океана, — сказала она. — Послушай его.

— По-моему, здесь хорошо, — сказал он. — Если хочешь, можем пожить здесь какое-то время. А нет — поедем дальше. На свете есть столько мест, куда можно поехать...

— Давай поживем несколько дней, а там будет видно.

— Хорошо. Тогда я, пожалуй, начну писать.

— Это будет чудесно. Завтра осмотрим окрестности. Ты ведь сможешь работать в номере, если я буду уходить? До тех пор, пока мы не найдем более подходящего жилья?

— Конечно.

— За меня можешь не волноваться. Ты всегда должен помнить, что я люблю тебя. Мы с тобой вдвоем против целого мира. Пожалуйста, поцелуй меня.

Он поцеловал ее.

— И еще: я не сделала ничего плохого — ничего такого, что могло бы повредить нам с тобой. Просто я не могла иначе. Ты должен это знать.

Он ничего не сказал, продолжая слушать, как в ночи за окном тяжелые волны падают на твердый мокрый песок.

К утру море оставалось бурным, хлестал дождь. Испанский берег скрылся во мгле, и даже когда дождь слегка утихал и на горизонте появлялись просветы, по ту сторону ревущего моря были видны лишь тяжелые облака, окутавшие подножие гор.

Кэтрин ушла сразу после завтрака, набросив плащ от дождя. Дэвид остался работать в номере. Слова полились у него так легко и свободно, что он даже засомневался, не стоит ли выбросить все написанное в мусорную корзину. Слишком уж просто все получалось. «Спокойнее, — сказал он себе. — Это очень хорошо, когда удается найти простые слова. Чем проще, тем лучше. Просто не значит примитивно. Ты должен понимать всю сложность того, что хочешь выразить, но излагать мысль простым и ясным языком. Ведь не думаешь же ты, что все происходившее в Гро-дю-Руа было так просто, как тебе удалось это описать?»

Он продолжал писать простым карандашом в обычной разлинованной школьной тетради, которая здесь называлась cahier, и даже проставил на обложке римскую цифру один. Наконец он закончил, убрал тетрадь, картонную коробку с карандашами и конусообразную точилку в чемодан, оставив на столе пять затупившихся карандашей, чтобы завтра перед работой их поточить, снял с вешалки в шкафу плащ и спустился по лестнице в фойе отеля. Заглянул в темный бар, который в дождь казался особенно уютным — несмотря на раннее время, здесь уже было несколько посетителей, — и повесил ключи на стойку. Портье достал из ящика для почты записку.

— Мадам оставила для месье.

Молодой человек развернул записку: «Дэвид, не хотела тебя беспокоить, в кафе, люблю, Кэтрин». Он набросил старый теплый непромокаемый плащ, нащупал в кармане boina[14] и вышел из отеля под дождь.

Она сидела за угловым столиком небольшого кафе, перед ней стояло мутное желтоватое питье, на тарелке лежал один-единственный маленький темно-красный свежевыловленный рак в окружении останков своих собратьев. По всему было видно, что Кэтрин сидит здесь давно.

— Где ты был, странник?

— Прошелся по улице.

Он заметил на ее лице следы дождя, и взгляд его сосредоточился на тех изменениях, которые произвели капли воды с ее загорелой кожей. Даже вымокнув под дождем, она выглядела необыкновенно хорошенькой, и он снова почувствовал себя счастливым.

— Как ты продвинулся? — спросила Кэтрин.

— Неплохо.

— Значит, ты все-таки работал. Отлично.

Официант обслуживал троих испанцев за столиком у двери. Потом подошел к ним и поставил на стол бокал, бутылку «Pernod»[15] и воду в крошечном кувшинчике с узким горлышком. В воде плавали кусочки льда.

— Pour Monsieur aussi?[16] — спросил он.

— Да, пожалуйста, — сказал молодой человек.

Официант наполнил высокие бокалы абсентом до половины, потом начал медленно доливать в бокал девушки воду.

— Я сделаю это сам, — сказал молодой человек, и официант с видимым облегчением поставил бутылку на стол. Молодой человек начал лить воду тоненькой струйкой, а девушка наблюдала, как желтоватая жидкость в стакане приобретает молочно-опаловый цвет. Она почувствовала, как бокал теплеет под ее пальцами, а потом, когда желтый цвет окончательно сменился молочным, вдруг похолодел, и молодой человек начал цедить воду по капле.

— А почему воду нужно лить так медленно? — спросила девушка.

— Когда наливаешь воду слишком быстро, абсент теряет крепость и уже никуда не годится. Пить его уже невозможно. По правилам полагается ставить поверх бокала стакан, на дне которого есть маленькая дырочка. В стакан засыпают лед; он тает, и вода медленно капает в абсент. Но тогда, естественно, окружающие сразу поймут, что ты пьешь абсент.

— Пока тебя не было, сюда заглянула парочка G.N., и мне пришлось выпить свою порцию залпом, — сказала девушка.

— G.N.?

— Так их здесь называют. На велосипедах, в форме цвета хаки, с черной кожаной кобурой. Пришлось поглотить улику.

— Поглотить?

— Извини. Поскольку я ее «поглотила», у меня начал заплетаться язык.

— С абсентом следует быть осторожнее.

— Наоборот. В голове появилась такая легкость.

— И только?

Он закончил приготовление абсента для девушки. Напиток получился крепким.

— Можешь пить, — сказал он. — Меня не жди.

Она сделала большой глоток, после чего он взял у нее бокал и попробовал сам.

— Благодарю, мадам. То что надо, чтобы взбодриться.

— Ну тогда приготовь для себя, чтец газетных вырезок, — сказала она.

— И как это понимать? — спросил молодой человек.

— Я ничего не говорила.

Однако она сказала это, и он продолжил:

— Перестань поминать мне эти вырезки.

— Почему? — громко произнесла она, склонившись к нему через стол. — Почему я должна перестать? Только потому, что сегодня утром ты писал? Ты думаешь, я вышла за тебя, потому что ты писатель? Думаешь, я вышла за тебя и за эти вырезки?

— Ладно, остальное выскажешь, когда мы останемся одни.

— Будь уверен, молчать не стану.

— Догадываюсь.

— Тут и догадываться нечего. Можешь не сомневаться.

Дэвид Борн поднялся, снял с вешалки пальто и не оглядываясь вышел за дверь.

Кэтрин подняла свой бокал и маленькими глотками пила абсент.

Дверь распахнулась, на пороге появился Дэвид и прошел к столу. Он был в пальто, boina низко надвинут на лоб.

— Ключи от машины у тебя?

— У меня.

— Могу я их получить?

Она отдала ему ключи.

— Не глупи, Дэвид. Просто сегодня шел дождь, и ты был единственный, кто вздумал в такую погоду работать. Сядь.

— Ты этого хочешь?

— Пожалуйста.

Он сел. «Как все бессмысленно, — думал он. — Вместо того чтобы уйти, сесть в эту проклятую машину и убраться отсюда и послать Кэтрин ко всем чертям, ты вернулся, чтобы взять у нее ключи, и теперь сидишь перед ней как последний идиот». Он взял свой бокал и отпил. Абсент по крайней мере хорош.

— Какие у тебя планы на ленч? — спросил он.

— Я заранее согласна на все, что ты предложишь. Ведь ты еще любишь меня, правда?

— Не говори ерунды.

— Отвратительная ссора, — сказала Кэтрин.

— И кстати, первая.

— Это я виновата, что опять начала донимать тебя с этими вырезками.

— Ни слова больше об этих чертовых вырезках.

— Все из-за них.

— Просто ты постоянно думала о них, когда пила. Ты заговорила о них из-за того, что пила.

— Не знаю, с чего меня понесло. Ужасно. На самом деле это была всего лишь шутка. Признаю: неудачная.

— Раз ты заговорила об этом, значит, все время держала это в голове.

— Ну ладно. Мне казалось, мы покончили с этим.

— Да.

— Тогда зачем говорить об этом снова и снова?

— Не надо нам было пить абсент.

— Не надо. Конечно. Особенно мне. Тебе-то он только на пользу. Разве нет?

— Так и будем продолжать? — спросил он.

— Я-то уж точно собираюсь остановиться. Это уже просто скучно.

— «Скучно» — единственное слово в английском языке, которого я не выношу.

— Тебе повезло, что в английском языке есть только одно такое слово.

— О, черт. Ешь свой ленч без меня.

— Нет. Одна я не буду. Мы пообедаем вместе и будем вести себя как цивилизованные люди.

— Хорошо.

— Извини. Я действительно хотела пошутить — к сожалению, неудачно. Правда, Дэвид, это была только шутка.

Глава пятая

Когда Дэвид проснулся, сильный отлив обнажил берег, яркое солнце освещало пляж и темно-синее море. Горы очистились от облаков, ярко зеленели умытые дождем холмы. Кэтрин еще спала. Дэвид смотрел, как она ровно дышит, как блики солнца играют на ее лице, и удивлялся, как можно спать, когда тебе прямо в глаза светит солнце.

Он сполоснулся под душем, побрился, почистил зубы. К этому времени он уже был не прочь позавтракать, но, натянув брюки и свитер, достал тетрадь, карандаши и точилку и сел за стол у окна, выходившего на устье реки, на другом берегу которой начиналась Испания. Он начал писать и сразу забыл и о Кэтрин, и о том, какой чудесный вид за окном; сегодня ему улыбалась удача, и, как всегда в такие моменты, слова сами ложились на бумагу. Он описал все точно, как было, но зловещие тени обозначил едва заметно: так легкая зыбь в безмятежном море обозначает подводные рифы.

Какое-то время он работал, потом взглянул на спящую Кэтрин: теперь ее губы изогнулись в улыбке; в распахнутое окно на кровать падал прямоугольник света, ярко выделяя шоколадное тело и каштановую голову Кэтрин на фоне белизны смятой простыни и нетронутой подушки. «На завтрак мы уже опоздали, — подумал Дэвид. — Оставлю Кэтрин записку и спущусь в кафе: закажу себе café créme[17] и еще что-нибудь». Но пока он убирал в портфель работу, Кэтрин проснулась, подошла к нему, обвила руками, поцеловала в шею и сказала:

— Я — твоя ленивая обнаженная жена.

— Зачем ты проснулась?

— Не знаю. Скажи, куда ты собрался, и через пять минут я буду готова.

— Хочу перекусить в кафе.

— Иди, я тебя догоню. Ты что — работал?

— Да.

— Удивительно. И это после всего, что вчера было. Я горжусь тобой. Поцелуй меня и посмотри, как мы смотримся в зеркале.

Он поцеловал и посмотрел в огромное зеркало, висевшее на двери ванной комнаты.

— Очень приятно не чувствовать на себе лишней одежды, — сказала она. — Будь умницей и постарайся добраться до кафе, не попав в передрягу. Мне закажи oeuf de jambon[18]. И не жди. Ты и так не смог из-за меня нормально позавтракать.

В кафе он нашел местную утреннюю газету и вчерашние газеты, доставленные из Парижа. Ему принесли кофе с молоком, байоннскую ветчину и прекрасное большое свежее яйцо, которое он щедро посыпал грубо помолотым перцем и намазал горчицей, прежде чем взрезать ложечкой желток. Кэтрин все не шла, и Дэвид съел ее яичницу, не дожидаясь, пока она остынет, подчистив тарелку кусочком свежеиспеченного хлеба.

— Пришла мадам, — сообщил официант. — Я принесу ей другую тарелку.

Кэтрин надела юбку, кашемировый свитер и нитку жемчуга. Она помыла голову, но лишь слегка подсушила ее полотенцем, отчего распрямившиеся влажные волосы казались темнее и почти не отличались от ее поразительно загорелого лица.

— Какой прекрасный день, — сказала она. — Извини, что задержалась.

— Куда ты так нарядилась?

— Хочу съездить в Биарриц. Если хочешь, поедем вместе.

— Судя по всему, ты собиралась ехать без меня.

— Да. Но я буду рада, если ты присоединишься.

Он встал, и она сказала:

— Я собираюсь привезти тебе оттуда сюрприз.

— Не надо.

— Нет, надо. Он тебе понравится.

— Тогда я поеду с тобой, чтобы ты не натворила еще чего-нибудь.

— Нет. Лучше я поеду одна. Не жди меня на ленч: я вернусь во второй половине дня.

Дэвид почитал газеты, потом прошелся по городу в надежде присмотреть дом, сдающийся в аренду, или место, где захотелось бы жить. Недавно отстроенный район показался ему симпатичным, но совершенно безликим. Ему очень понравились вид на залив и на дельту реки у границы с Испанией, и серые камни замка Фуэнтеррабья, и сияющие белизной домики вокруг, и коричневые горы, отбрасывающие синие тени. Странно, что дожди закончились так быстро; должно быть, основной фронт прошел южнее над Бискайским заливом, а их зацепило лишь краем. Бискайский залив в Испании называли Vizcaya, но так же называлась и баскская провинция дальше по побережью за Сан-Себастьяном. Горы, возвышавшиеся над крышами приграничного городка Ирун, принадлежали уже провинции Гипускоа, а дальше шла Наварра, и там это уже была не Наварра, а Navarre. «И что мы здесь делаем, — подумал он, — и что я делаю здесь? Зачем я таскаюсь по этому курортному городку, рассматриваю ровные посадки магнолий и этой чертовой мимозы и выискиваю таблички «сдается» на домах, которые выдают здесь за баскские виллы? Ты не так уж много работал сегодня утром, чтобы до такой степени отупеть, или до сих пор не пришел в себя после вчерашнего? Работа здесь ни при чем, ты вообще почти не работал. А пора бы уже начать, потому что все пройдет очень быстро, и так же быстро пройдет интерес к тебе, если уже не прошел. Ладно. Не начинай все по кругу. Но ты должен вбить себе это в башку».

Он пошел через город; и красота угасающего дня постепенно смягчила его ожесточившееся сердце.

По комнате гулял бриз, дующий с моря; Дэвид читал, подложив под спину пару подушек и еще одну нахлобучив на голову. После ленча его потянуло в сон, но беспокойство, связанное с ожиданием Кэтрин, не позволяло уснуть, поэтому он читал и ждал. Наконец он услышал, как дверь отворилась и она вошла. В первую секунду он ее не узнал. Она стояла, положив руки на грудь поверх своего кашемирового свитера, и тяжело дышала — так, словно ей пришлось долго бежать.

— О нет, — сказала она. — Нет.

В следующее мгновение она оказалась рядом с ним в постели и, толкая его головой, говорила:

— Нет-нет. Пожалуйста, Дэвид. Неужели тебе совсем не нравится?

Он положил руку на голову, прижавшуюся к его груди, и почувствовал короткий шелковистый ежик волос.

— Дьявол, что ты с собой сделала?

Она подняла голову, посмотрела ему в лицо, потерлась губами о его губы и прижалась к нему всем телом.

— Теперь я могу рассказывать, — сказала она. — Я так рада. Нельзя было упускать такую возможность. Теперь я твоя новая девушка, и мы можем ее изучить.

— Дай мне взглянуть.

— Я покажусь тебе через минуту.

Она вернулась и встала у постели напротив окна, так чтобы на нее падало солнце. Он скинула юбку и осталась стоять босиком в одном свитере и нитке жемчуга.

— Ну вот, можешь смотреть, — сказала она. — Такая я теперь стала.

Он долго смотрел на ее длинные, покрытые темным загаром ноги, затем поднял глаза выше — к ее золотисто-каштановой голове, после чего девушка удовлетворенно сказала:

— Благодарю.

— Как тебе это удалось?

— Можно, я расскажу в постели?

— Если не очень долго.

— Нет, это недолго. Позволь мне рассказать. Впервые это пришло мне в голову по дороге сюда, где-то после Экс-ан-Прованса. Скорее всего в Ниме, когда мы гуляли по саду. Но тогда я еще не представляла себе, как это будет выглядеть и как объяснить парикмахеру, чего я хочу. Но потом я стала размышлять, все обдумала и вчера наконец решилась.

Дэвид взъерошил ей волосы, проведя рукой от шеи к затылку и затем ко лбу.

— Подожди, дай сказать, — продолжила она. — Я знала, что в Биаррице должны быть хорошие парикмахеры — там ведь много англичан, — и, приехав туда, сразу направилась в самый дорогой салон. Сначала я попросила мастера зачесать мне все волосы вперед. Он зачесал. Волосы полностью закрыли мне лоб и глаза, так что я ничего не видела. Я попросила подстричь меня под мальчика — первогодка привилегированной школы. Он поинтересовался, какой именно, и я предложила ориентироваться на Итон или Уинчестер — других школ, за исключением Рагби, я просто не помню, но быть как мальчик из Рагби я точно не хочу. Он попросил уточнить. Тогда я сказала — пусть будет Итон, но главное, чтобы волосы падали на лоб. Когда он закончил, я стала выглядеть как самая хорошенькая ученица Итона. Я попросила его постричь меня еще короче, и это уже был, конечно, не Итон, а потом сказала: еще короче. Наконец он сурово заметил мне, что «это уже не похоже на «итонскую» стрижку, мадемуазель». А я говорю: «Мне и не нужна была «итонская» стрижка, мсье. Я просто не знала, как лучше объяснить, чего я хочу. И, кроме того, я — мадам, а не мадемуазель». После чего я попросила его укоротить волосы еще, потом еще, и в результате получилось то ли ужасно, то ли прекрасно. Ничего, что челка коротковата? «Итонская» стрижка лезла в глаза.

— По-моему, чудесно.

— Стрижка классическая просто до ужаса. Мои волосы теперь напоминают звериную шкуру. Проведи рукой.

Он выполнил просьбу.

— Не переживай из-за того, что стрижка получилась слишком классической, — сказала девушка. — Мой рот ее уравновешивает. А теперь, может, займемся любовью?

Она нагнула голову, и он стянул с нее свитер. Хотел расстегнуть замок ожерелья, но девушка остановила:

— Не надо, оставь.

Она лежала на спине, ее ноги были плотно сжаты, голова на простыне рядом с подушкой, жемчуг соскользнул с темного холмика груди. Глаза закрыты, руки вытянуты вдоль тела. Она почти не дышала. Это действительно была новая девушка, он увидел, что даже рот ее изменился.

— Ты сделаешь все заново, — сказала она. — С самого начала.

— Так — правильно?

— О да. И не жди слишком долго. Нет, только недолго...

Ночью она лежала, обвив его руками, и нежно терлась ершиком волос о его грудь, потом приподнялась и, прижавшись губами к его губам, проговорила:

— Ты такой красивый и податливый, когда спишь. Ты никак не хотел просыпаться. Я думала, ты не спишь, и это было прекрасно. Ты позволял мне делать все, что я захочу. Ты думал, это сон? Не просыпайся. Теперь я буду спать, потому что иначе я превращусь в дикарку. Она не спит и охраняет тебя. Ты спишь и знаешь, что я здесь. Пожалуйста, спи.

Первым, что он увидел, проснувшись на следующее утро, было прильнувшее к нему прекрасное тело, которое он так хорошо изучил. Какое-то время он рассматривал ее шею и плечи, словно выточенные из полированного темного дерева, и темно-рыжую головку, напоминавшую маленького зверька, потом приподнялся и поцеловал ее лоб, ощутив под губами волосы, потом — глаза и потом — очень нежно — рот.

— Я сплю.

— Я тоже.

— Знаю. Появилось какое-то новое ощущение. В эту чудесную ночь все было по-другому.

— Ничего нового.

— Говори что хочешь. О-о, мы так чудесно подходим друг другу. Давай спать?

— Ты хочешь спать?

— Я хочу, чтоб мы оба спали, — сказала Кэтрин.

— Я попытаюсь.

— Ты спишь?

— Нет.

— Пожалуйста, попытайся.

— Я стараюсь.

— Тогда закрой глаза. Как можно спать с открытыми глазами?

— Я сегодня проснулся и увидел, что ты стала совершенно другой. Мне понравилось.

— Правда, здорово, что я это придумала?

— Не то слово.

— Просто я поняла: это единственный способ повернуть время вспять. Неужели ты не понимаешь? Нет, ты не можешь не понимать. Разве можно не понимать, что сейчас, именно сейчас, в эту минуту, когда наши сердца бьются вместе, только это имеет значение? Только это, а мы не ценим, а ведь это так прекрасно и так хорошо, так хорошо и так прекрасно...

***

Она вернулась в гостиную, подошла к зеркалу, села перед ним, расчесала волосы и критически посмотрела на свое отражение.

— Давай позавтракаем в постели, — предложила она. — Можно выпить шампанского, только хорошего. У них есть хороший брют — «Лансон»[19] и «Перье-Жуэ». Я позвоню?

— Хорошо, — сказал он и отправился в душ. Запуская воду, он слышал, как она разговаривает по телефону.

Когда он вышел из ванной, девушка сидела на кровати, подложив под спину две взбитые подушки. Еще две аккуратно лежали в изголовье с его стороны.

— Как я тебе нравлюсь с мокрой головой?

— Она лишь слегка влажная. Ты же высушила ее полотенцем.

— Я могу подстричь челку еще короче. С этим я справлюсь и сама. Или попрошу тебя.

— Мне нравится, когда она спадает тебе на глаза.

— Я подумаю над этим. Как знать? Может быть, нам надоест классика. Сегодня мы пробудем на пляже весь день. Мы уйдем подальше — туда, где можно будет нормально позагорать после того, как все уйдут на ленч, а если проголодаемся, доедем на велосипеде до Сен-Жана и пообедаем в «Баре баска». Но сначала мы пойдем на пляж. Так нужно.

— Хорошо.

Дэвид пододвинул стул к кровати и прислонился к девушке головой. Она посмотрела на него и сказала:

— Два дня назад все было совершенно нормально, но когда я выпила абсент, то вдруг увидела все в другом свете.

— Я понимаю. Ты не сдержалась.

— Но я обидела тебя с этими вырезками.

— Нет. Пыталась, но не смогла.

— Поверь мне, Дэвид, я так сожалею. Пожалуйста.

— Все мы порой совершаем поступки, которые другим могут показаться странными. Ты просто не сумела сдержаться.

— Нет. — Девушка покачала головой.

— Теперь все в порядке. Не плачь. Все хорошо.

— Я никогда не плачу, — сказала она, — но сейчас ничего не могу с собой поделать.

— Я знаю. Ты очень красивая, когда плачешь.

— Нет, не говори так. Но ведь прежде я ни разу не плакала, правда?

— Правда.

— Тебе будет плохо, если мы останемся здесь еще на два дня? Мы ни разу не искупались на местном пляже. Глупо было бы уехать отсюда, даже ни разу не искупавшись. А куда мы отправимся, когда уедем отсюда? О-о. Мы ведь еще не решили. Подумаем об этом сегодня вечером или завтра утром. У тебя есть предложения?

— Я готов ехать куда угодно, — сказал Дэвид.

— Хорошо, туда и поедем.

— «Куда угодно» — широкое понятие.

— Хорошо бы подальше от людей. Я сама уложу наши вещи.

— Нам нечего укладывать: достаточно положить в чемодан туалетные принадлежности и застегнуть замки.

— Ты только скажи, и мы уедем хоть завтра утром. Я больше не хочу доставлять тебе ни малейших огорчений.

В дверь постучал официант.

— «Перье-Жуэ» не осталось, мадам, я принес «Лансон».

Девушка перестала плакать, но Дэвид продолжал держать ее руки в своих.

— Я знаю, — сказал он ей.

Глава шестая

Утро они провели в музее «Прадо» и теперь сидели в ресторане, расположенном в здании старой постройки с толстыми каменными стенами. Все здесь дышало прохладой и стариной: тяжелые, видавшие виды деревянные столы и стулья, вдоль стен — бочонки с вином. Здесь царил бы полный мрак, если бы не свет, проникавший сквозь распахнутую настежь дверь. Официант принес два бокала мансанильи[20] из винограда, выращенного в долине Marismas в окрестностях Кадиса, к вину подали тончайшие ломтики знаменитой копченой испанской ветчины, которую готовят только из свиней, откормленных желудями, острую ярко-красную ветчинную колбасу и какую-то темную, еще больше наперченную колбасу из города Вик, а также оливки, фаршированные анчоусами и чесноком. Они не торопясь ели и запивали еду легким вином с ореховым привкусом.

На столе рядом с Кэтрин лежал испанско-английский разговорник с зеленой обложкой, Дэвид запасся стопкой утренних газет. День выдался жаркий, но здесь, за толстыми стенами, еще держалась прохлада.

— Не желаете отведать гаспаччо? — спросил пожилой официант, снова наполняя их бокалы.

— А сеньорите понравится?

— Испытайте ее, — мрачно ответил официант, будто речь шла о кобыле.

Подали гаспаччо. В большой миске супа, заправленного оливковым маслом и уксусом, плавали колотый лед, мелко нарезанные огурцы, помидоры, чесночный хлеб, зеленый и красный перец.

— Салатный суп, — заметила Кэтрин. — Вкусно.

— Гаспаччо, — пожал плечами официант.

Они пили вальдепеньяс[21] из большого кувшина; после мансанильи он показался тяжелым и крепким, и, хотя гаспаччо немного смягчил его действие, вино заметно ударило им в голову.

— Что это за вино? — спросила Кэтрин у Дэвида.

— Африканское.

— Знаешь поговорку: Африка начинается у Пиренеев, — сказала Кэтрин. — Я помню, как поразилась, в первый раз услышав ее.

— Это всего лишь поговорка. В действительности все гораздо сложнее. Просто пей вино и наслаждайся.

— Но как я могу узнать, где на самом деле начинается Африка, если я там никогда не была? Все постоянно меня разыгрывают.

— Конечно. Тебе следовало бы это понимать.

— Страна басков совсем не похожа на Африку, судя по тому, что я о ней слышала.

— Астурия и Галисия тоже не похожи, но стоит удалиться от побережья, как начинает проявляться самая настоящая Африка.

— Интересно, а почему никто из художников не пишет эти места? — спросила Кэтрин. — На всех картинах только Эскориал на фоне гор.

— Здесь проходит горная цепь. Никто не хочет покупать картины с видами Кастилии. У испанцев вообще никогда не было пейзажистов. Их художники писали только под заказ.

— А как же «Толедо» Эль Греко? Ужасно, что в такой прекрасной стране нет художников, способных перенести ее красоту на полотно.

— Что мы закажем после гаспаччо? — спросил Дэвид, когда к ним подошел распорядитель — невысокий плотный мужчина средних лет с квадратным лицом. — Он считает, что мы должны попробовать мясо.

— Есть отличное филе, — настаивал владелец ресторана.

— Нет, спасибо, — отказалась Кэтрин. — Только салат.

— Тогда выпейте еще вина, — сказал хозяин и снова наполнил кувшин из бочки, стоявшей за барной стойкой.

— Мне не следовало пить, — сказала Кэтрин. — Боюсь, я слишком разболталась. Прости, если наговорила глупостей. Это действие алкоголя.

— Для такого жаркого дня ты говоришь прекрасно и очень интересно. Значит, от вина ты становишься болтливой?

— Но не так, как после абсента. Эта болтливость неопасного рода. Я начала новую жизнь: теперь я много читаю, расширяю кругозор и стараюсь поменьше думать о себе. Я готова быть хорошей, но только если ты обещаешь, что летом мы не будем жить в городе. Может, нам продолжить путешествие? Пока мы ехали сюда, я увидела столько прекрасных мест, которые хотелось бы нарисовать, но я никогда не умела рисовать. Я знаю много такого, о чем можно было бы написать в книге, но я не в состоянии связно написать даже обычное письмо. Пока я не попала в эту страну, мне никогда не хотелось писать книги или картины. А сейчас во мне вдруг проснулась такая жажда творчества!.. Но я понимаю, что не в состоянии ее удовлетворить.

— Эта страна никуда не денется. Тебе не надо ничего делать, чтобы сохранить ее. Она всегда будет здесь. Так же, как и «Прадо», — сказал Дэвид.

— Да, но я не пропустила ее через себя. Я не хочу, чтобы все, что я видела, умерло вместе со мной.

— Все твое останется с тобой — каждая миля, которую мы проехали. Вся эта желтая страна и белые горы, и трава на ветру, и длинные ряды тополей вдоль дороги. Все, что ты видела, все, что чувствовала, останется с тобой. Разве Камарг, Эг-Морт и Ле-Гро-дю-Руа, которые мы исколесили вдоль и поперек, не остались с тобой навсегда? И здесь то же самое.

— А когда я умру?

— Ну, умрешь.

— Но мне ненавистна мысль о смерти.

— В таком случае не думай о ней раньше времени. Смотри, слушай, запоминай ощущения.

— А если я не смогу запомнить?

Он говорил о смерти так, словно для него она ничего не значила. Кэтрин пила вино и смотрела на толстую каменную стену с крошечными зарешеченными окнами, выходившими на узенькую улочку, куда и днем не заглядывало солнце. Свет падал только в дверь, которая выходила на галерею и мощенную старым булыжником площадь под ярким солнцем.

— Когда оказываешься за пределами своего мирка, все вокруг кажется опасным, — сказала Кэтрин. — Наверное, мне лучше вернуться в наш мир — тот мир, который я создала для нас двоих. Вернее, мы оба создали. В том мире я чувствовала себя успешной. И это было всего четыре недели назад. Наверное, мне лучше стать прежней.

Принесли салат. Зелень салата на темном столе и солнце на площади за галереей.

— Ну как, тебе лучше? — спросил Дэвид.

— Да. Ах, я снова начала думать о себе и опять стала невыносимой. Я одержима собой, как художник своей единственной картиной. Это ужасно. Но сейчас я в порядке и надеюсь, что еще смогу продержаться.

Прошел сильный дождь, и жара спала. В просторном номере отеля «Палас» благодаря плотным ставням держались прохлада и полумрак. Молодые люди искупались в большой глубокой ванне, а потом включили воду на полную мощность, чтобы она разлеталась брызгами, шумела и бурлила. Потом вытерли друг друга полотенцами и переместились в спальню. Они лежали в постели, чувствуя легкое дуновение бриза, пробивавшегося в комнату сквозь щели ставней. Кэтрин оперлась локтями о кровать и положила на ладони подбородок.

— Тебе понравится, если я снова стану мальчиком? Мне это ничего не стоит.

— Ты нравишься мне такая, как есть.

— Это такое искушение. Но наверное, здесь не следует этим заниматься. Испания — слишком консервативная страна.

— Оставайся такой, как есть.

— Почему у тебя меняется голос, когда ты говоришь об этом? Наверное, я все-таки сделаю это.

— Нет. Не сейчас.

— Спасибо, что хотя бы «не сейчас». Значит, сейчас я могу любить тебя как девушка, а потом — по-другому?

— Ты — девушка. Ты — девушка. Ты — моя прекрасная девушка Кэтрин.

— Да, я — твоя девушка, и я люблю тебя, люблю, люблю, люблю.

— Не болтай.

— Нет, я буду говорить. Я — твоя девушка Кэтрин, и я люблю тебя, пожалуйста, я люблю тебя всегда, всегда, всегда...

— Не обязательно повторять мне это без конца. Достаточно одного раза.

— А мне нравится говорить это, мне это нужно, и я столько времени была прекрасной девушкой, хорошей девушкой, и я буду ею снова. Я обещаю тебе это.

— Ты могла бы и не говорить этого.

— Нет, мне это нужно. Я говорю это, и я сказала это, и ты это сказал. А теперь, пожалуйста. Ну, пожалуйста.

Они долго лежали молча, потом она сказала:

— Я люблю тебя. Ты такой хороший муж.

— Тебе повезло.

— Я была такой, как ты хотел?

— А ты что думаешь?

— Надеюсь, что была.

— Так и есть.

— Я сдержала обещание, и так будет всегда. А теперь я могу стать мальчиком?

— Зачем?

— Совсем ненадолго. Мне это очень понравилось. Не то чтобы мне этого не хватало, но я была бы рада снова испытать это ночью в постели, если тебя это не слишком расстроит. Можно? Ты не будешь переживать?

— К черту мои переживания.

— Значит, можно?

— Ты так хочешь этого?

Он не спросил: «Тебе это так необходимо?», но она ответила на его невысказанный вопрос:

— Я могу без этого обойтись, но, если ты не против, пожалуйста, позволь мне. Можно?

— Хорошо.

Он поцеловал ее и притянул к себе.

— Никто, кроме нас, не узнает, кто я на самом деле. Я буду мальчиком только по ночам. Днем тебе нечего бояться. Пожалуйста, не беспокойся об этом.

— Хорошо, мальчик.

— Я сказала неправду. На самом деле я не могу без этого. Сегодня на меня вдруг накатило, и я ничего не могу с этим поделать.

Он закрыл глаза и постарался отключиться. Она поцеловала его, и в этот раз все зашло гораздо дальше, и он ощутил безысходность.

— Теперь твоя очередь меняться, — сказала она. — Пожалуйста. Не могу же я сделать это за тебя. Что ж, видимо, придется. Хорошо. Теперь ты изменился. Да. Ты тоже сделал это. Да. Это сделала я, но ты тоже изменился. Да, изменился. Ты моя нежная дорогая обожаемая Кэтрин. Ты моя нежная, моя прекрасная Кэтрин. Ты моя девочка, моя единственная дорогая девочка. О, спасибо тебе, спасибо, моя девочка...

Она долго лежала молча, и он решил, что она заснула. Но она повернулась к нему, приподнявшись на локтях, и сказала:

— Я придумала, чем себя порадовать завтра утром. Я пойду в «Прадо» и буду смотреть картины, представляя себя мальчиком.

— Я пас, — сказал Дэвид.

Глава седьмая

Утром, когда она еще спала, он встал и вышел на улицу, вдыхая бодрящий свежий воздух высокогорного плато. Он прошел вверх по улице до площади Санта-Ана и позавтракал в кафе, просматривая местные газеты. Кэтрин собиралась в «Прадо» к открытию, к десяти утра. Уходя, Дэвид поставил ей на девять будильник. Шагая по улице, он вспоминал ее, спящую; абрис ее прелестной взлохмаченной головки на белой простыне казался отчеканенным на старинной монете, подушка была сдвинута в сторону, под простыней угадывались мягкие изгибы тела. «Она продержалась месяц, — подумал он, — почти месяц. А от Ле-Гро-дю-Руа до Андайе прошло два месяца. Нет, меньше, ведь она задумала это еще в Ниме. Значит, меньше двух месяцев. Мы женаты три с половиной месяца. Надеюсь, она счастлива со мной, хотя в таких вопросах едва ли можно что-то знать наверняка. Достаточно того, что мы вместе. Разница в том, что в этот раз она попросила, чтобы и я изменился, — сказал он себе. — Она очень просила».

Он почитал газеты, расплатился за завтрак и вышел на улицу. Ветер переменился и снова пригнал на плато жару. Дэвид направился в банк, где царили прохлада, строгость и казенная вежливость, и получил доставленную из Парижа почту. Получение денег по чеку, переправленному в мадридское отделение из его банка, сопровождалось множеством формальностей. Он прочитал письма, пока выстаивал очереди то к одному, то к другому окошку.

Наконец он запихнул в карман куртки толстую пачку денег и вышел на свет. Остановился у газетного киоска и купил английские и американские газеты, доставленные утром южным экспрессом. Потом купил несколько еженедельников о корриде и, завернув в них газеты на английском языке, двинулся вниз по Каррера-Сан-Херонимо в приветливый утренний полумрак «Буффе Итальянос». Здесь было еще пусто, и он вдруг вспомнил, что забыл условиться с Кэтрин о встрече.

— Что будете пить? — спросил официант.

— Пиво.

— Здесь не пивная.

— У вас нет пива?

— Есть. Но здесь не пивная.

— Пошел ты... — Дэвид снова скатал газеты и вышел за дверь. Он пересек улицу, свернул налево на Кале-Витториа к «Пивной Альвареса». Сел под навесом у входа и выпил большую кружку холодного бочкового пива.

«Может, тому официанту просто хотелось поговорить, — подумалось ему. — Там ведь и в самом деле не пивная. Парень просто констатировал факт. Тон не был оскорбительным. А я его... он даже не смог ответить. Черт, нехорошо получилось».

Он выпил еще кружку и попросил счет.

— Y la señora?[22] — спросил официант.

— В музее «Прадо». Пойду поищу ее.

— Буду ждать вас.

Он прошел к отелю по склону, срезав путь. Ключ был у портье. Дэвид поднялся к себе в номер, оставил на столе газеты и почту, деньги убрал в портфель, оставив при себе совсем немного. Горничная успела навести в номере порядок и опустила шторы, чтобы сохранить прохладу, отчего в комнате стало темно. Он умылся, рассортировал почту, четыре письма убрал в задний карман брюк. Захватил парижское издание «New York Herald», «Chicago Tribune» и «London Daily Mail» и направился в бар, заглянув по дороге к портье, чтобы оставить ключ.

— Если придет мадам, передайте ей, что я в баре.

В баре он уселся на высоком табурете, заказал Marismeco[23] и начал читать письма, закусывая вино фаршированными чесноком оливками, которые бармен подал к вину. В одном из писем он обнаружил две журнальные вырезки с рецензиями на свой роман. Дэвид прочитал их так, словно сама книга и человек, о котором там писали, не имели к нему ни малейшего отношения.

Он убрал вырезки обратно в конверт. Авторы рецензий провели серьезный, вдумчивый разбор, но ему было все безразлично. Так же отстраненно он прочитал письмо от издателя. Книга хорошо продается, и, вероятно, осенью продажи будут тоже хорошими, хотя в таких делах трудно предсказывать. Во всяком случае, книга получила блестящие отзывы, а значит, его следующий роман не пройдет незамеченным. Особенно хорошо, что это его второй роман. Это просто трагедия: почти у всех американских писателей хватает таланта только на первый роман. Тем приятнее, что вторая книга Дэвида оправдала надежды, которые подавала первая. В Нью-Йорке на редкость холодное дождливое лето. «О Боже, — подумал Дэвид, — плевать мне на то, какое в Нью-Йорке лето, и плевать на тонкогубого подонка Кулиджа — нашего президента, который отдыхает в заказнике Блэк-Хиллс, украденном у шайенов и сиу, и который ловит форель в накрахмаленном воротничке, как плевать на накачанных дрянным джином писателей, которых волнует только один вопрос: танцует ли крошка чарльстон. И плевать мне на надежды, которые я оправдал. Кому, какие надежды я подавал? «Нью Рипаблик»? «Дайалу»? «Букмэну»? Это ж надо: он, видите ли, подавал надежды. Позвольте подать вам надежды, я собираюсь их оправдать. Дерьмо».

— Хэлло, юноша, — послышался голос. — Отчего у вас такой негодующий вид?

— Здравствуйте, полковник, — откликнулся Дэвид, ощутив внезапный прилив счастья. — Каким чертом вас сюда занесло?

У полковника были темно-синие глаза, песочного цвета волосы и загорелое лицо. Казалось, черты этого лица вырезал скульптор, который в разгар работы устал и отбросил резец. Полковник попробовал вино из бокала Дэвида и кликнул бармена.

— Принесите бутылку того, что пьет этот молодой человек, вон за тот столик, — сказал он ему. — Только холодного. Льда не нужно. И немедленно.

— Да, сэр, — ответил бармен. — Очень хорошо, сэр.

— Пошли, — сказал полковник, увлекая Дэвида за столик в самом углу. — Выглядишь отлично.

— Ты тоже.

Полковник Джон Бойл был одет в темно-синий костюм из плотной тонкой материи, голубую рубашку и черный галстук.

— Я всегда в форме, — сказал он. — Не хочешь подзаработать?

— Нет.

— Вот как. И даже не спрашиваешь, что за работа.

Голос у полковника звучал сипло, словно у него пересохло горло.

Им принесли вино, официант наполнил бокалы и поставил на столик две чашки — с фаршированными оливками и фундуком.

— А где анчоусы? — спросил полковник. — Здесь что — дешевый кабак?

Бармен улыбнулся и пошел за анчоусами.

— Отличное вино, — похвалил полковник. — Первосортное. Я всегда питал надежду, что ты сумеешь улучшить свой вкус. Итак, почему тебе не нужна работа? Ты ведь недавно закончил книгу.

— У меня медовый месяц.

— Никогда не любил это дурацкое выражение. Какое-то оно липкое. Почему бы не сказать, что вы только что поженились? Разницы-то никакой. Как ни назови — дело безнадежное.

— Что за работа?

— Теперь уж не важно. Кто твоя жена? Я ее знаю?

— Кэтрин Хилл.

— Знавал ее отца. Престранный тип. Покончил с собой в автомобиле. Жена — тоже.

— Я не был с ними знаком.

— Ты не знал их?

— Нет.

— Странно. Хотя вполне объяснимо. Ты ничего не потерял. Как тесть он вряд ли представлял какую-то ценность. Говорят, его жена сильно страдала от одиночества. Глупо выбрать подобный способ для того, чтобы свести счеты с жизнью. Где же ты с ней познакомился?

— В Париже.

— У нее там живет очень тупой дядюшка. Полное ничтожество. Знаешь его?

— Видел на скачках.

— Небось в «Лоншане» или «Отее». Как же тебя угораздило?

— Я женился не на родственниках.

— Это понятно. Но родня все же имеет значение, независимо от того, живы они или нет.

— Только не дядюшки и тетушки.

— Ладно, дело твое. Лишь бы ты был доволен. Кстати, мне понравилась твоя книга. Как она продается?

— Очень неплохо.

— Представь себе: она меня проняла. Не так-то ты прост, сукин сын.

— Как и ты, Джон.

— Надеюсь, — ответил полковник.

Дэвид увидел в дверном проеме Кэтрин и встал. Она подошла к ним, и Дэвид представил приятеля:

— Полковник Бойл.

— Как поживаете, дорогая?

Кэтрин взглянула на него, улыбнулась и села за столик. Дэвид наблюдал за ней. Ему показалось, что у нее на миг перехватило дыхание.

— Устала? — спросил он.

— Думаю, да.

— Выпейте этого вина, — предложил полковник.

— Я бы предпочла абсент. Можно?

— Конечно, — сказал Дэвид. — Я тоже выпью с тобой.

— Я воздержусь, — сказал полковник бармену. — Эта бутылка уже нагрелась. Поставьте ее охлаждаться, а мне принесите похолоднее.

— Вам нравится «Pernod»? — спросил он у Кэтрин.

— Да. Я немного застенчива, и он помогает мне справиться с робостью.

— Отличный напиток, — сказал полковник. — Я бы тоже выпил, но после ленча меня ждет еще одно дело.

— Извини, я забыл договориться о встрече, — сказал Дэвид Кэтрин.

— Очень мило с твоей стороны.

— Я сходил в банк за почтой. Тебе пришло много писем. Я оставил их в номере.

— Почта меня не интересует, — сказала она.

— А я видел вас в «Прадо» в зале Эль Греко, — сказал полковник.

— Я тоже вас видела. Вы всегда ходите по галерее с таким видом, словно все эти картины — ваша собственность, и вы раздумываете, как бы удачнее их разместить?

— Возможно, — ответил полковник. — А вы всегда ходите по галерее с таким видом, словно вы — юный вождь воинственного племени, удравший из-под надзора старейшин, чтобы полюбоваться на мраморное изображение Леды и Лебедя?

Даже под темным загаром было видно, что щеки Кэтрин порозовели. Она посмотрела на Дэвида, затем на полковника.

— Вы мне нравитесь, — сказала она. — Расскажите что-нибудь еще.

— Вы мне тоже нравитесь, — сказал он. — Завидую Дэвиду. Этот парень — предел ваших мечтаний?

— А вы не догадываетесь?

— Я сужу только о том, что вижу, — сказал полковник. — А ну-ка выпейте еще глоток этой полынной сыворотки правды.

— Она мне больше не нужна.

— Вы уже не робеете? Все равно допейте. Она вам на пользу. Вы самая темная из всех белых девушек, которых я знал. Ваш отец тоже был довольно смуглым.

— Наверное, я в него. Моя мать была очень белокожей.

— Я не знал ее.

— А отца вы знали хорошо?

— Достаточно.

— И каким он был?

— У него был тяжелый характер, но при этом он был очень обаятельным человеком. Вы действительно застенчивы?

— Да. Спросите у Дэвида.

— Но вы очень быстро раскрепостились.

— С вашей помощью. Мой отец тоже был застенчив?

— Он был самый застенчивый человек, какого я знал, но при желании мог очаровать кого угодно.

— Он тоже употреблял в этих целях «Перно»?

— Он применял все способы.

— Я похожа на него?

— Нисколько.

— Это хорошо. А Дэвид?

— Еще меньше.

— Еще лучше. Как же вы догадались, что в «Прадо» я представляла себя мальчиком?

— А разве могло быть иначе?

— Я вернулась к этому лишь вчера вечером. До этого я почти месяц была девушкой. Дэвид подтвердит.

— Зачем спрашивать Дэвида? А кто вы сейчас?

— Мальчик, если вас это не смущает.

— Меня — ничуть. Зато про вас этого не скажешь.

— Да, но мне захотелось сделать вам это признание. Теперь, когда я решилась признаться, мне это больше не нужно. А в «Прадо» я замечательно провела время. Вот почему мне захотелось рассказать об этом Дэвиду.

— У вас впереди масса времени, чтобы рассказать ему обо всем.

— Да, — согласилась Кэтрин. — Времени у нас много, хватит на все.

— Где же вы так загорели? — поинтересовался полковник. — Вы сами представляете, как смотритесь со стороны?

— Сначала мы загорали в Ле-Гро-дю-Руа, а потом — недалеко от Ла-Напуль. Там была бухта, куда вела тропинка, заросшая соснами. С дороги ее не видно.

— И сколько же вам понадобилось времени, чтобы так загореть?

— Около трех месяцев.

— И что вы будете делать с таким загаром?

— Носить его. Он прекрасно смотрится в постели.

— В таком случае жизнь в городе не для вас. Пустая трата времени.

— Но поход в «Прадо» не пустая трата времени. Загар для меня не платье. Он часть меня. Я сама такая же темная, как эта кожа. Солнце лишь проявило мою суть. И я хочу стать еще темнее.

— Думаю, у вас это получится, — заметил полковник. — А другие желания у вас имеются?

— Есть желание увидеть новый день. Я с нетерпением встречаю каждый новый день.

— Сегодняшний был удачным?

— Да. Вы же видели. Ведь вы были там.

— Надеюсь, вы с Дэвидом не откажетесь пообедать вместе со мной?

— Конечно, не откажемся, — сказала Кэтрин. — Я только поднимусь наверх переодеться. Подождете меня?

— Ты не допила свой абсент, — напомнил Дэвид.

— Он мне больше не нужен. Не волнуйся: я больше не буду смущаться.

Она пошла к выходу, мужчины смотрели ей вслед.

— Я не был с ней слишком груб? — спросил полковник у Дэвида. — Надеюсь, что нет. Она очень красивая девушка.

— Надеюсь, что я соответствую.

— Вполне. Как ты сам?

— Пожалуй, хорошо.

— Счастлив?

— Очень.

— Запомни: все хорошее длится до той поры, пока ты не поймешь, что тебе уже плохо. Ты почувствуешь, когда этот момент наступит.

— Думаешь?

— Уверен. Пока тебе хорошо, можно на все закрыть глаза.

— И долго это продлится?

— Я не говорил о сроках. А ты, собственно, о чем?

— Да так, извини.

— Наслаждайтесь тем, что имеете.

— Мы стараемся.

— Я вижу. Только вот что...

— Что?

— Присматривай за ней.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Еще одно маленькое добавление: потомство лучше не заводить.

— Об этом пока речи не идет.

— Великодушнее сразу пристрелить детенышей.

— Вот как?

— Да. Так будет лучше.

Они немного поговорили, вспоминая общих знакомых, и полковник сильно распалился. Потом Дэвид увидел, что к ним приближается Кэтрин. Она надела белое платье из акульей кожи[24], чтобы подчеркнуть свой загар.

— Вы просто неправдоподобно красивы, — сказал ей полковник. — Но вам нужно и в самом деле загореть еще сильнее.

— Благодарю. Я попробую. Может быть, нам не стоит выходить отсюда в такую жару? Здесь прохладнее. А перекусить можно и в гриль-баре.

— Обед за мой счет, — объявил полковник.

— Нет-нет. Это мы вас угощаем.

Дэвид нерешительно встал. В баре стало слишком людно. Он опустил взгляд на столик и увидел, что успел осушить не только свою рюмку, но и рюмку Кэтрин. Он даже не заметил, когда это сделал.

После обеда они лежали в постели. Шторы были опущены почти до самого подоконника, и Дэвид читал при свете, пробивавшемся в щель. Шторы не пропускали прямые лучи солнца, и в комнату падал свет, отраженный от дома на противоположной стороне улицы.

— Полковнику понравился мой загар, — сказала Кэтрин. — Пора снова ехать на море. Иначе он сойдет.

— Мы поедем, куда ты захочешь.

— Чудесно. Можно тебе что-то сказать? Это важно.

— Что?

— За обедом я оставалась мальчиком. Я хорошо себя вела?

— Ты оставалась мальчиком?

— Да. А ты против? Но теперь я — твой мальчик и готов сделать для тебя все, что угодно.

Дэвид вернулся к книге.

— Ты сердишься?

— Нет.

«Просто протрезвел», — подумал он.

— Так проще.

— Не думаю.

— Впредь я буду осторожнее. Но сегодня утром я чувствовала себя такой счастливой и чистой, при свете дня все было так хорошо и правильно. Можно мне сейчас попробовать?

— Не стоит.

— Давай я просто поцелую тебя, а там посмотрим?

— Если мы оба мальчики — нет.

Ему показалось, что железные обручи стиснули ему грудь.

— Я бы предпочел, чтобы ты не сообщала об этом полковнику.

— Но он видел меня, Дэвид. Он сразу все понял. Я правильно сделала, что сказала ему. Так будет лучше. Ведь он наш друг. Он не станет болтать об этом после того, как я выдала ему свою тайну. Если бы я не сказала, он имел бы на это моральное право.

— Нельзя так легко доверяться людям.

— Да плевать мне на людей. Для меня существуешь только ты. С другими людьми я бы не стала скандалить.

— У меня такое ощущение, будто грудную клетку стиснули обручи.

— Жаль. А я чувствую себя такой счастливой.

— Моя обожаемая Кэтрин.

— Вот и хорошо. Ты можешь называть меня Кэтрин, когда пожелаешь. Я готова быть твоей Кэтрин. Я всегда твоя Кэтрин, как только она тебе нужна. Ну что, будем спать или все же попробуем?

— Давай для начала просто полежим в темноте, — сказал Дэвид, опуская штору.

Они лежали рядом в постели большого номера отеля «Палас» в городе Мадриде, где Кэтрин при свете дня разгуливала по музею «Прадо» как мальчик, и отныне она будет демонстрировать темную сторону своей натуры и днем, и ночью, и, как казалось Дэвиду, превращениям этим не будет конца.

Глава восьмая

Этим утром в Буэн-Ретиро[25] было свежо, как в лесу. Все кругом зеленело, стволы деревьев казались темными, а расстояния — обманчивыми. Они обнаружили озеро совсем не там, где ожидали его увидеть, и выглядело оно совсем иначе, чем они себе представляли.

— Иди первым, — сказала она. — Я хочу посмотреть на тебя.

Дэвид подошел к скамейке и сел. Он видел за деревьями озеро и понимал, что не сможет туда дойти. Кэтрин села рядом с Дэвидом на скамейку и сказала:

— Все в порядке.

Но раскаяние, охватившее его здесь, в Ретиро, было таким сильным, что он попросил Кэтрин встретиться с ним позже в кафе отеля «Палас».

— Что с тобой? Хочешь, пойдем вместе?

— Нет. Все в порядке. Просто мне надо побыть одному.

— Тогда до встречи в кафе, — сказала она.

В это утро она была как никогда хороша. Она с улыбкой хранила их тайну, и он улыбался ей в ответ, а потом унес свои терзания в кафе. Он не собирался пить, однако к тому времени, когда к нему присоединилась Кэтрин, он уже прикончил вторую порцию абсента, и сожаления о содеянном оставили его.

— Как ты, чертенок? — спросил он.

— Я твой чертенок, — сказала она. — Можно мне тоже абсента?

Официант отправился выполнять заказ. Ему было приятно видеть такую красивую счастливую девушку.

— И что это было? — спросила Кэтрин.

— Разгонял тоску. Сейчас уже все хорошо.

— Тебе было так неприятно?

— Нет, — солгал он.

Она покачала головой:

— Мне очень жаль. Я не думала, что тебе может быть неприятно.

— Все уже прошло.

— Хорошо, если так. Как чудесно здесь летом! И главное, никого, кроме нас. У меня появилась идея.

— Уже?

— Мы не поедем к морю. Останемся здесь. Теперь это будет наше место. Весь этот город и его окрестности. Побудем здесь какое-то время, а потом вернемся на залив Ла-Напуль.

— Собственно, у нас нет других вариантов.

— Перестань. Мы начинаем все заново.

— Да... мы всегда можем начать все заново.

— Да, можем. И начнем.

— Оставим эту тему, — попросил он.

Он почувствовал, как на него снова накатывает, и отхлебнул хороший глоток абсента.

— Странное дело, — сказал он. — Абсент отдает раскаянием. Определенно. Ты пьешь раскаяние, и оно покидает тебя.

— Мне не нравятся твои речи. Мы не такие. Нет.

— Я, наверное, такой.

— Перестань.

Она сделала большой глоток из своей рюмки, потом еще один, огляделась по сторонам, потом посмотрела на Дэвида.

— Я могу это сделать. Смотри, сейчас это произойдет. Здесь, у входа в кафе отеля «Палас» в Мадриде, ты видишь музей «Прадо», улицу и дождеватели под деревьями, и все это реально. И все это грубая действительность. А сейчас я сотворю чудо. Смотри. Вот ты снова видишь губы своей девушки и все, что тебе так нравится. Ну как, получилось? Скажи.

— Могла бы этого и не делать.

— Тебе нравится, когда я — девушка, — очень серьезно сказала она и улыбнулась.

— Да.

— Хорошо. Я рада, что хоть кому-то это нравится, потому что это чертовски скучно.

— Ну и не будь ею.

— Ты разве не слышал, что я сказала? Или не видел, как я изменилась? Ты хочешь, чтобы я вывернулась наизнанку или разорвалась пополам только потому, что ты никак не определишься? Потому что не нравлюсь тебе уже никакой?

— Пожалуйста, держи себя в руках.

— Почему это я должна держать себя в руках? Ведь тебе нужна девушка? Ну так и получи вместе с ней все, что полагается: сцены, истерики, пустые обвинения, бурю страстей... Все, я взяла себя в руки. Не хочу, чтобы тебе было стыдно перед официантом. Да и ему тоже будет неловко. Все, буду читать эти проклятые письма. Можешь послать за ними?

— Я принесу.

— Нет. Мне нельзя оставаться одной.

— Хорошо, — сказал он.

— Теперь понимаешь? Потому я и попросила послать за ними кого-нибудь.

— Я предложил сходить, потому что портье не отдаст ключ в чужие руки.

— Ладно, я уже успокоилась, — сказала Кэтрин. — Больше не буду устраивать сцен. И что на меня нашло? Все так нелепо и недостойно. Это так глупо, что я даже не стану просить прощения. К тому же мне надо подняться в номер.

— Сейчас?

— Да. Потому что я проклятая Богом женщина. Я надеялась, что, став девушкой, смогу хотя бы заиметь ребенка. Но даже этого мне не дано.

— Возможно, это моя вина.

— Давай не будем искать виноватых. Сиди здесь, а я принесу письма. Будем читать их и строить из себя воспитанных, образованных американских туристов, разочарованных тем, что выбрали не самое удачное время для посещения Мадрида.

За ленчем Кэтрин сказала:

— Давай вернемся на залив Ла-Напуль. Там сейчас тихо, безлюдно, ты сможешь работать, и мы будем жить в любви и согласии. Можем съездить на машине в Экс-ан-Прованс и проехать по местам Сезанна. В прошлый раз мы пробыли там совсем недолго.

— Давай поедем. Там нам будет хорошо.

— Ты не слишком рано решил взяться за новую книгу?

— Нет. Пора уже. Я в этом уверен.

— Замечательно. К тому времени как мы вернемся в Испанию, я успею как следует выучить испанский. И прочитать множество книг.

— Мы многое можем успеть за это время.

— Все в наших руках.

Глава девятая

Чуть больше месяца жизнь шла по плану. Борны сняли три комнаты в типичном для Прованса длинном одноэтажном здании розового цвета. Они уже останавливались здесь в прошлый раз. Дом стоял в окружении сосен на берегу залива Ла-Напуль, у подножия горного массива Эстерель. Окна их комнат выходили на море, и когда они обедали в саду под деревьями, то могли любоваться на пустынные пляжи, высокие заросли папируса в дельте небольшой речушки, а на другой стороне залива — белым изгибом Канн на фоне зеленых холмов и далеких гор. Сейчас, летом, в доме не было других постояльцев, и хозяева были страшно рады возвращению Дэвида и Кэтрин.

Они выбрали себе большую комнату в конце дома, потому что окна в ней выходили сразу на три стороны, благодаря чему здесь даже в жару держалась прохлада. По ночам пахло морем и соснами. Рабочий кабинет Дэвида находился на другом конце дома. Он вставал как можно раньше, работал, потом находил Кэтрин, и они вместе отправлялись купаться и загорать на песчаный пляж, запрятанный в бухте среди скал. Иногда Кэтрин ездила на машине в город, и тогда Дэвид, закончив работу, ждал ее на террасе и пил виски с перье, к которому в последнее время заметно пристрастился. С тех пор как он попробовал абсент, пить пастис[26] казалось уже невозможным. Хозяин дома был доволен: молодые Борны поддерживали их семью в мертвый сезон, который наступал здесь в летние месяцы. Жена хозяина даже отказалась от кухарки и готовила еду для гостей сама. Горничная убиралась в комнатах, а юный племянник хозяина выполнял обязанности официанта.

Кэтрин нравилось ездить на маленьком автомобиле, и она частенько отправлялась в Канны или в Ниццу прикупить что-нибудь интересное в магазинах. Крупные магазины работали только в зимнее время, но Кэтрин все же умудрялась доставать деликатесы и редкие вина и даже нашла места, где можно было купить книги и журналы.

В последние четыре дня Дэвид упорно работал. В тот день они до изнеможения плавали в новой, недавно открытой ими бухте. Вечером, с ног до головы пропитанные солью, вернулись домой, выпили, приняли душ и переоделись.

Ночью они лежали в постели, в окно дул слабый бриз. Стало прохладно, и в темноте они прижались друг к другу, повыше натянув простыню.

— Ты говорил, что я должна заранее сказать тебе, когда мне захочется чего-то нового, — сказала Кэтрин.

— Я уже понял.

Она склонилась над ним, взяла его голову в ладони и поцеловала.

— Мне так хочется. Можно? Правда?

— Конечно.

— Я так счастлива. У меня столько планов. Но в этот раз ничего дикого или порочного.

— Какие планы?

— Можно, конечно, рассказать, но будет лучше, если ты сам увидишь. Мы можем сделать это завтра. Съездишь со мной, хорошо?

— Куда?

— В Канны. В салон, где я была, когда мы жили здесь в прошлый приезд. У них есть очень хороший парикмахер. Мы с ним подружились, он даже лучше, чем мастер из Биаррица, и сразу все понял.

— И что ты там делала?

— Я зашла к нему сегодня утром, пока ты работал. Я объяснила, чего я хочу, он подумал и сказал, что должно получиться здорово. Я сказала ему, что еще не решила окончательно, но если надумаю, то попытаюсь привести и тебя, чтобы нам сделали одинаковые стрижки.

— Какие?

— Увидишь. Мы поедем туда вместе. Волосы будут зачесаны в противоположную от их естественного роста сторону: назад и немного наискосок. Он горит энтузиазмом. Наверное, ему безумно понравился мой «бугатти». Ты что, боишься?

— Нет.

— А я так не могу дождаться. Он считает, что хорошо было бы осветлить волосы, но мы боялись, что ты не согласишься.

— Солнце и вода уже осветлили нам волосы.

— Он может сделать нас намного светлее. Он сказал, что может сделать нас белокурыми, как скандинавы. Представляешь, как это будет смотреться с нашим загаром! Тебя тоже неплохо было бы покрасить.

— Нет, я буду смешон.

— Да кому здесь до этого дело? Ты все равно посветлеешь, если будешь купаться все лето.

Он промолчал, и она добавила:

— Это не обязательно. Сначала он покрасит меня, а ты посмотришь и, может быть, тоже захочешь. Словом, на месте будет видно.

— Не строй планов, чертенок. Завтра я встану пораньше и буду работать, а ты спи, пока не надоест.

— А ты напиши и про меня, — сказала она. — И когда будешь писать, как плохо я себя вела, не забудь упомянуть, как сильно я тебя люблю.

— Я как раз дошел до этого места.

— Ты полагаешь, это можно опубликовать?

— Для начала я должен это написать.

— А мне дашь почитать?

— Если получится хорошо, то дам.

— Я уже горжусь твоей будущей книгой. Мы не станем ее издавать, и не будет никаких рецензентов, вырезок, и ты не будешь таким самодовольным, и все это останется только с нами.

Дэвид Борн проснулся, когда уже рассвело, надел брюки, рубашку и вышел на улицу. Ветер стих. Море было спокойным, в воздухе пахло соснами и росой. Он прошел босиком по булыжной террасе в дальнюю комнату и сел за рабочий стол. Окна всю ночь были открыты, и по комнате разливалась полная обещаний утренняя свежесть.

Он писал, как они ехали из Мадрида в Сарагосу. Дорога шла то в гору, то под уклон; они набрали приличную скорость, когда въехали на своем маленьком автомобиле в страну красных полей; потом на пыльной дороге поравнялись с поездом, и Кэтрин начала его обходить, плавно минуя вагон за вагоном, потом тендер, потом машиниста и кочегара и, наконец, вырвалась вперед локомотива, но дальше дорога свернула налево, а поезд скрылся в туннеле.

— Все-таки я его обошла, — сказала Кэтрин. — Но он ушел под землю. Мы еще пересечемся с ним?

Дэвид развернул карту.

— Не скоро.

— Тогда можно оставить его в покое и не спеша осмотреть окрестности.

Теперь дорога шла вверх; здесь протекала река и росли тополя; машина с натугой одолела особенно крутой подъем, и, когда дорога выровнялась, Кэтрин с облегчением переключила передачу.

В саду послышался ее голос, и Дэвид отложил рукопись. Убрав тетради в портфель, он вышел из комнаты и запер дверь. У горничной имелись свои ключи.

Кэтрин завтракала на террасе за столом, застеленным красно-белой клетчатой скатертью. Дэвид отметил, что Кэтрин надела сегодня старую рыбацкую блузу, купленную в Гро-дю-Руа, новые серые фланелевые брюки и холщовые туфли на веревочной подошве. Блуза была чистой, но изрядно подсела и выцвела.

— Привет, — сказала она. — Я не смогла долго спать.

— Чудесно выглядишь.

— Спасибо. У меня чудесное настроение.

— Откуда у тебя эти брюки?

— Мне сшили их в Ницце в дорогой мастерской. Хорошо сидят?

— Отлично скроены. И смотрятся оригинально. Ты хочешь поехать в них в город?

— Нет. В Каннах сейчас не сезон. В следующем году эти брюки войдут в моду. Обрати внимание: некоторые уже начали носить наши рыбацкие блузы. Но с юбкой они не смотрятся. Надеюсь, ты не возражаешь против моего наряда?

— Нисколько. Отличные брюки. Только стрелки, на мой взгляд, здесь лишние.

После завтрака Дэвид побрился и принял душ. Потом надел старые фланелевые брюки, рыбацкую блузу и сандалии. Кэтрин переоделась в голубую льняную рубашку с открытым воротом и плотную белую льняную юбку.

— Пожалуй, так будет лучше. Брюки, конечно, хорошие, но сегодня утром они будут смотреться слишком вызывающе. Прибережем их для другого раза.

Парикмахер встретил их с легкой непринужденностью, сразу был виден профессионал высокого класса. Месье Жан оказался ровесником Дэвида и больше походил на итальянца, чем на француза.

— Я постригу мадам, как она просила. Месье не возражает?

— Я не вхожу в ваш синдикат, — ответил Дэвид. — Оставляю это на ваше усмотрение.

— Экспериментировать лучше было бы на месье, — сказал месье Жан. — На случай если что-то не понравится.

Но он уже начал стричь Кэтрин, ловко и аккуратно работая ножницами. Дэвид смотрел на серьезное загорелое лицо Кэтрин. Вокруг ее шеи была плотно завязана пелерина. Она следила за движением ножниц и расчески в маленькое карманное зеркало. Мастер работал сосредоточенно и серьезно.

— Я размышлял над вашей идеей всю ночь и сегодняшнее утро, — сказал он. — Вы не поверите, месье, но это так. Для меня это так же важно, как ваше ремесло — для вас.

Он отступил в сторону и придирчиво, словно скульптор, изучил форму головы Кэтрин. Потом еще быстрее заработал ножницами и наконец развернул кресло спиной к большому зеркалу, чтобы Кэтрин могла посмотреть в ручное зеркало, как выглядит ее прическа сзади.

— А над ушами вы будете снимать? — спросила она.

— Как скажете. Можно открыть уши сильнее, но если вы будете осветляться, лучше оставить как есть.

— Да, я хочу осветлиться.

Он улыбнулся:

— Мы уже обсуждали это с мадам. Но я сказал ей, что решение должен принять месье.

— Месье уже принял решение, — сказала Кэтрин.

— И насколько светлыми хочет видеть ваши волосы месье?

— Как можно светлее, — сказала она.

— Так не пойдет. Я должен знать оттенок.

— Сделайте их такими, как мой жемчуг, — сказала Кэтрин. — Вы видели его на мне много раз.

Дэвид подошел ближе и смотрел, как месье Жан помешивает деревянной ложкой шампунь в большой миске.

— Я делаю свой состав на кастильском мыле, — сказал парикмахер. — Он дает теплый оттенок. Пожалуйста, подойдите сюда к раковине. Сядьте прямо, — велел он Кэтрин, — и закройте лоб салфеткой.

— Но так я совсем не похожа на мальчика, — сказала Кэтрин. — Ведь мы планировали иначе. Это совсем не то.

— Самая что ни на есть мальчишеская стрижка, — заверил ее парикмахер. — Положитесь на меня.

Он начал наносить ей на голову густой шампунь с едким запахом. Когда его смыли и как следует прополоскали волосы, Дэвиду показалось, что они вообще потеряли цвет и вода стекает по какой-то бледной тусклой массе. Парикмахер промокнул голову Кэтрин полотенцем. Он не сомневался в результате.

— Не отчаивайтесь, мадам, — сказал он. — Разве я посмел бы испортить вашу красоту?

— Нет, я в отчаянии. Ничего красивого в том, что вы сделали, я не вижу.

Он оставил полотенце у нее на голове и сходил за феном. Потом зачесал волосы вперед и принялся сушить их феном.

— Теперь смотрите, — объявил он.

По мере высыхания волосы на глазах превращались из тускло-серой массы в сияющую серебром копну волос. Дэвид наблюдал за превращением Кэтрин в белокурую северянку.

— Ну вот, стоило ли расстраиваться, — сказал месье Жан. — Мадам хотела стать блондинкой? — добавил он, спохватившись, что не назвал ее «мадам».

— Это даже лучше, чем мой жемчуг, — ответила Кэтрин. — Вы великий человек. Я вела себя ужасно.

Месье Жан растер в руках какую-то жидкость из кувшина.

— Последний штрих, — сказал он. Радостно улыбнулся и провел руками по голове Кэтрин.

Кэтрин поднялась с кресла, выпрямилась во весь рост и очень серьезно рассматривала себя в зеркале. Еще никогда ее лицо не казалось таким темным, как в обрамлении волос, напоминавших кору молодой березы.

— Как же мне нравится, — сказала она. — Просто нет слов.

Она смотрела на себя так, словно видела перед собой совсем незнакомую девушку.

— А теперь займемся месье, — сказал мастер. — Месье желает такую же стрижку? Она очень консервативна, но в то же время спортивная.

— Давайте стрижку, — сказал Дэвид. — Последний раз я был у парикмахера месяц назад.

— Пожалуйста, постригите его в точности, как меня, — напомнила Кэтрин.

— Только короче, — заметил Дэвид.

— Нет. Пожалуйста, точно так же.

Когда мастер закончил, Дэвид поднялся и провел рукой по голове. Появилось ощущение прохлады и комфорта.

— Ты разрешишь осветлить свои волосы?

— Нет. Для одного дня уже достаточно чудес.

— Хотя бы немножко?

— Нет.

Дэвид посмотрел на Кэтрин, потом на свое отражение в зеркале. Он был таким же загорелым и с такой же стрижкой.

— Тебе действительно этого хочется?

— Ужасно, Дэвид. Правда. Давай попробуем хотя бы чуть-чуть. Пожалуйста.

Он еще раз бросил взгляд в зеркало, прошел к креслу и сел. Мастер взглянул на Кэтрин.

— Приступайте, — сказала она.

Глава десятая

Хозяин гостиницы сидел на террасе своего длинного дома и читал местную газету «Eclaireur de Nice». На столике рядом стояли бутылка вина, бокал и пустая чашка из-под кофе. На гравийную дорожку вылетел голубой автомобиль и резко затормозил. Из машины вышли Дэвид и Кэтрин и направились по мощеной дорожке к террасе. Хозяин не ожидал их возвращения так рано, к тому же его клонило в сон, однако он заставил себя подняться и сказал первое, что пришло в голову:

— Madame et Monsieur ont fait décolorer les cheveux. C’est bien[27].

— Merci, Monsieur. On le fait toujours dans le mois d’août[28].

— C’est bien. C’est très bien[29].

— Как мило, — сказала Дэвиду Кэтрин. — Вот что значит быть хорошими клиентами. Что бы мы ни сделали, все très bien. И ты — très bien. Видит Бог, что это так.

Они вошли в номер. В окно дул сильный ветер, в комнате было холодно.

— Мне нравится на тебе эта голубая блузка, — сказал Дэвид. — Постой там, я на тебя посмотрю.

— Она идеально гармонирует с нашим автомобилем, — сказала Кэтрин. — А тебе не кажется, что без юбки она смотрится еще лучше?

— Без юбки всегда лучше, — сказал он. — Ладно, пойду наведаюсь к старому козлу. Пусть он поймет, что я не просто хороший, а превосходный клиент.

Он вернулся с ведерком, наполненным льдом, где уже охлаждалась бутылка шампанского. Хозяин специально выписал для них шампанское, но они заказывали его крайне редко. В другой руке Дэвид держал небольшой поднос с двумя бокалами.

— Это должно навести их на мысль, что нас лучше не беспокоить, — сказал он.

— Мы не обязаны их предупреждать, — заметила Кэтрин.

— Давай для начала попробуем вино. Через пятнадцать минут оно уже достаточно охладится.

— Не дразни меня. Пожалуйста, ложись и дай мне хорошенько рассмотреть тебя и распробовать, каким ты стал.

Она начала стягивать с него через голову рубашку, и, помогая ей, Дэвид поднял руки.

Когда Кэтрин заснула, Дэвид встал и посмотрел на себя в зеркало ванной комнаты. Взял расческу и провел ею по волосам. Волосы ложились только так, как их постригли. Даже растрепанные и спутанные, они все равно повторяли форму и цвет волос Кэтрин. Он подошел к двери и взглянул на нее. Потом вернулся и взял ее карманное зеркало.

«Вот, значит, как, — сказал он про себя. — Ты постригся так же, как твоя девушка, и что ты теперь чувствуешь? Что ты чувствуешь? Ответь».

— Тебе это нравится, — сказал он.

Он смотрел в зеркало, и его новый облик уже не казался ему таким чуждым.

— Хорошо, тебе это нравится, — сказал он. — Что ж, пройди этот путь до конца и потом не смей жаловаться, что тебя совратили или заставили.

Теперь лицо, которое он видел в зеркале, перестало быть лицом незнакомца, а стало его собственным, и он сказал:

— Тебе это нравится. Запомни это хорошенько. Теперь ты точно знаешь, как ты выглядишь и кто ты есть на самом деле.

Вечером, взволнованные и притихшие, они обедали на террасе, с удовольствием рассматривая друг друга в мягком свете сгущающихся сумерек. После обеда Кэтрин обратилась к юноше, который принес им кофе:

— Пожалуйста, возьмите в нашей комнате ведерко из-под шампанского и охладите нам еще бутылку.

— Мы будем опять пить шампанское? — спросил Дэвид.

— Думаю, да. Ты против?

— Нет.

— Если не хочешь, не пей.

— А как насчет коньяка с содовой?

— Нет. Я лучше выпью вина. Ты намерен завтра работать?

— Завтра будет видно.

— Ты можешь работать, если чувствуешь в этом необходимость. Пожалуйста.

— Даже сегодня вечером?

— Сегодня вечером — не знаю. День был слишком наполнен событиями.

Ночью сгустилась кромешная тьма, поднялся ветер, и было слышно, как он шумит в кронах сосен.

— Дэвид?

— Да?

— Как ты, девочка?

— Отлично.

— Дай мне потрогать твои волосы, девочка. Кто тебя стриг? Жан? Они такие густые и приятные на ощупь и точно такие же, как у меня. Позволь мне поцеловать тебя, девочка. О-о, какие прелестные губы. Закрой глаза, девочка.

Он не стал закрывать глаза, но в комнате все равно было темно, и за окном в вершинах сосен гудел ветер.

— Знаешь, как нелегко быть девушкой? Настоящей девушкой, когда ты чувствуешь все как девушка?

— Знаю.

— Никто этого не знает. Я говорю тебе это только сейчас, когда ты — моя девушка. Не то чтобы я была ненасытной — мне не так много нужно. Просто кто-то это чувствует, а кто-то нет. Я думаю, люди не говорят друг другу об этом всей правды. Но как же хорошо держать тебя в своих объятиях. Я так счастлива. Просто будь моей девочкой и люби меня так же, как я тебя люблю. Люби меня еще. Так, как ты теперь умеешь. Сейчас, да, пожалуйста, да.

Они ехали в Канны. Сначала машина бежала вниз по крутому склону, затем спустилась в долину, где гулял ветер, и ехала вдоль пустынных пляжей, потом миновала мост через реку, по берегам которой шумела и гнулась высокая трава, и на последнем участке ровной дороги на въезде в город прибавила скорости. Дэвид нашарил на заднем сиденье холодную бутылку, завернутую в полотенце, сделал большой глоток и почувствовал, как машина легко взмыла по темному полотну дороги на небольшой подъем.

Сегодня утром он не работал. Когда Кэтрин промчалась по городу и снова выехала на шоссе, он откупорил бутылку, отпил еще и предложил ей.

— Нет, — сказала Кэтрин. — У меня и без вина отличное настроение.

— Очень хорошо.

Они миновали Гольф-Жуан, отметив, что там есть хорошее бистро и небольшой бар с открытой площадкой, затем сосновую рощу и теперь ехали вдоль желтых пляжей Жуан-ле-Пина. Они пересекли крошечный полуостров по пустой скоростной дороге и въехали в Антиб. Некоторое время дорога шла вдоль железнодорожного полотна, а затем — прямо через город, мимо порта и прямоугольной башни старых оборонительных укреплений. Наконец они снова вылетели на открытое шоссе.

— Каждый раз одно и то же, — сказала Кэтрин. — Я всегда слишком быстро преодолеваю это расстояние.

Они остановились и, укрывшись от ветра за каменными стенами древних руин, перекусили на берегу прозрачного ручья, который начинался где-то в горах и сбегал через долину к морю. Со стороны гор из ущелья дул сильный ветер. Они расстелили одеяло и сели рядом, привалившись спиной к стене, и смотрели на пустое пространство побережья и море, где гулял один лишь ветер.

— Не самое лучшее место для прогулок, — сказала Кэтрин. — Даже не знаю, чего я от него ожидала.

Они поднялись и посмотрели наверх — туда, где на склонах холмов теснились деревушки, и дальше, где высились багрово-серые горы. Ветер трепал их волосы. Кэтрин указала на дорогу, по которой однажды ездила в горы.

— Мы могли бы подняться туда, — сказала она. — Но здесь так уединенно и живописно. Я терпеть не могу эти висящие по склонам дома.

— Здесь хорошее место, — сказал Дэвид. — Замечательная речка и стены — лучше нам не найти.

— Ты пытаешься сказать мне приятное. Не стоит.

— У нас хорошее укрытие, и вообще место мне нравится. Обойдемся без красот.

Они съели фаршированные яйца, жареного цыпленка, пикули и длинный батон свежевыпеченного хлеба, от которого они отламывали кусочки, намазывая их соворской горчицей, и запивали все это розовым вином.

— Как теперь твое настроение? — спросила Кэтрин.

— Хорошее.

— Ты больше не чувствуешь горечи?

— Нет.

— Даже от того, что я говорила?

Дэвид сделал глоток вина и сказал:

— Нет. Я об этом не думал.

Она встала и повернулась лицом к ветру, так что свитер облепил ее тело, подчеркнув грудь, и отбросил назад ее волосы. Кэтрин обратила к Дэвиду свое дочерна загоревшее лицо и улыбнулась. Потом повернулась кругом и стала смотреть, как ветер разглаживает складки на море.

— Давай съездим в Канны. Накупим там газет и почитаем их где-нибудь в кафе.

— Тебе хочется показать себя.

— Разве это плохо? Мы в первый раз выбрались куда-то вместе. Ты возражаешь?

— Нет, дьяволенок. С чего бы я стал возражать?

— Если ты не хочешь, я тоже не хочу.

— Ты же сказала, что хочешь.

— Я хочу делать то, что хочешь ты. Видишь, какая я покладистая? Дальше просто некуда.

— Никто тебя об этом не просил.

— Может, прекратим этот спор? Я всего лишь хотела быть хорошей. Зачем тебе надо все портить?

— Давай уберем за собой и уедем.

— Куда?

— Куда угодно. Хотя бы в твое чертово кафе.

В Каннах они купили газеты, свежий номер французского издания журнала «Вог», «Шассёр франсэ»[30] и «Мируар де спорт»[31] и пошли в кафе. Выбрав столик на улице, но так, чтобы не сидеть на ветру, они заказали напитки и приступили к чтению. Они уже успели помириться и забыть о ссоре. Дэвид выпил бутылку «Haig pinch»[32], разбавляя его перье, а Кэтрин пила арманьяк, тоже с перье.

К парковке подъехал автомобиль, из него вышли две девушки и тоже заняли столик на улице. Одна заказала вермут с черносмородиновым ликером, вторая — коньяк с содовой. Та, что заказала коньяк, была настоящей красавицей.

— Кто они? — спросила Кэтрин. — Ты их встречал?

— Впервые вижу.

— А я их видела. Должно быть, они живут где-то неподалеку. Я встречала их в Ницце.

— Одна девушка очень красивая, — заметил Дэвид. — И ноги у нее что надо.

— Они сестры, — сказала Кэтрин. — И обе очень симпатичные.

— Но одна — просто красавица. Они явно не американки.

Девушки о чем-то спорили, и Кэтрин сказала Дэвиду:

— Похоже, они ссорятся.

— Почему ты думаешь, что они сестры?

— Я подумала так, когда встретила их в Ницце. Сейчас я уже не уверена. На машине стоят швейцарские номера.

— Это старая «изотта».

— Давай подождем и поглядим, что будет дальше. Давно мы не видели хорошего спектакля.

— По-моему, это большая итальянская ссора.

— Похоже, у них серьезный спор. Они стали говорить тише.

— Ничего, сейчас снова разойдутся. Но одна все-таки чертовски хороша.

— Да, правда. Кажется, она идет к нам.

Дэвид встал.

— Простите, — обратилась к ним девушка по-английски. — Пожалуйста, простите меня. Сидите, пожалуйста, — сказала она Дэвиду.

— Может быть, тоже присядете? — предложила Кэтрин.

— Пожалуй, не стоит. Моя подруга ужасно рассердилась на меня. Хотя я сказала ей, что вы все поймете. Ведь вы простите меня?

— Мы простим ее? — спросила Кэтрин у Дэвида.

— Давай простим.

— Я знала, что вы поймете, — сказала девушка. — Я только хотела спросить, где вы сделали такую стрижку. — Она покраснела. — Или это то же самое, что ходить в одинаковых платьях? Подруга говорит, что это даже более оскорбительно.

— Я напишу вам адрес, — сказала Кэтрин.

— Мне так неловко. Вы не сердитесь на меня?

— Конечно же, нет, — успокоила ее Кэтрин. — Выпьете с нами?

— Наверное, нет. Можно я спрошу у подруги?

Она вернулась к своему столику, где сидела вторая девушка, и они обменялись несколькими быстрыми фразами на повышенных тонах.

— Моя подруга очень сожалеет, но она не может подойти, — сказала девушка, возвращаясь. — И все же я надеюсь, что мы еще встретимся. Вы были бесконечно добры ко мне.

— Что ты на это скажешь? — спросила Кэтрин, когда девушка вернулась к своей подруге. — Ну и денек.

— Она еще вернется, чтобы узнать, где ты сшила эти брюки.

Ссора за столиком девушек продолжалась. Потом они обе встали и направились к столику Дэвида и Кэтрин.

— Позвольте представить вам мою подругу...

— Меня зовут Нина.

— Наша фамилия — Борн, — сказал Дэвид. — Как приятно, что вы решили составить нам компанию.

— Это с вашей стороны было невероятно любезно пригласить нас, — сказала красивая. — Я проявила ужасную бестактность. — Она покраснела.

— Нам лестно ваше внимание, — сказала Кэтрин. — Месье Жан действительно очень хороший парикмахер.

— Не сомневаюсь, — сказала красивая. Она проглатывала окончания слов и постоянно краснела. — Мы видели вас в Ницце, — сказала она Кэтрин. — Я еще тогда хотела заговорить с вами. То есть спросить насчет парикмахера.

Нет, она не может покраснеть еще раз, подумал Дэвид. Но она покраснела.

— А кто из вас хочет постричься? — спросила Кэтрин.

— Я, — сказала красивая девушка.

— Я тоже, глупая, — сказала Нина.

— Ты же не хотела.

— А теперь передумала.

— На самом деле постричься хотела я, — сказала красивая девушка. — Сейчас нам пора идти. Вы часто бываете в этом кафе?

— Иногда заходим, — ответила Кэтрин.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказала красивая. — До свидания и еще раз спасибо за любезность.

Девушки прошли к своему столику, Нина окликнула официанта, они расплатились и ушли.

— Они не итальянки, — сказал Дэвид. — Одна из них ничего, но уж слишком много краснеет. Это действует на нервы.

— Она в тебя влюбилась.

— Похоже. Должно быть, она видела в Ницце меня.

— Не удивлюсь, если она влюбилась и в меня. Она не первая девушка, с кем это случается, но из этого ни разу ничего не вышло.

— А как тебе Нина?

— Сука.

— Волчица. Это даже забавно.

— Не вижу ничего забавного. Скорее это грустно.

— Пожалуй, соглашусь с тобой.

— Давай поищем другое кафе, — сказала Кэтрин. — Все равно они уже ушли.

— Они были ужасны.

— Знаю, — сказала она, — но одна девушка все же мила. У нее красивые глаза. Ты заметил?

— Да, но она слишком много краснеет.

— Мне она понравилась. Тебе нет?

— Ну, понравилась.

— Чего стоит человек, который не умеет краснеть?

— Нина тоже один раз покраснела, — сказал Дэвид.

— Мне страшно хотелось ей нагрубить.

— Ее бы это не задело.

— Нет. Она словно в броне.

— Хочешь выпить еще напоследок?

— Нет, мне не нужно.

— Выпей. По вечерам ты всегда выпиваешь две порции. Я тоже выпью с тобой за компанию.

— Нет. Поехали домой.

Ночью он проснулся и услышал завывание ветра. Он перевернулся на другой бок, натянул на плечи простыню и закрыл глаза. Послушал, как дышит Кэтрин, и, слушая ее тихое мерное дыхание, снова заснул.

Глава одиннадцатая

Второй день подряд не ослабевая дул сильный ветер. Дэвид отложил на время повесть об их путешествии и принялся за рассказ, который пришел ему в голову несколько дней назад и который окончательно сложился, по мнению Дэвида, в последние две ночи во сне. Он знал, что нет ничего хуже, чем откладывать незаконченную работу, но сейчас чувствовал, что может себе это позволить, поскольку повесть продвигалась хорошо, а рассказ, если его сразу не записать, ускользнет из памяти.

Он начал писать с той легкостью, которая бывает, когда вещь уже полностью сложилась в голове. Написав чуть больше половины, Дэвид понял, что пора сделать перерыв. Если бы он почувствовал, что не удержит его в памяти до завтрашнего дня, то сделал бы над собой усилие и закончил его сегодня. Но Дэвиду показалось, что он может прерваться, чтобы завершить работу на свежую голову. Рассказ был хорошим, идея написать его возникла у него уже давно, но лишь в последние дни оформилась в готовый рассказ. А поскольку память частенько его подводила, Дэвид понимал, что раз уж рассказ готов, нужно немедля его записать. Он наконец придумал для него финал. Он помнил, какими были ветер и отшлифованные песком кости, но с годами острота ощущений притупилась, и сейчас ему пришлось целиком погрузиться в прошлое и пережить все заново, чтобы вернуть те свои ощущения. Сейчас он видел и чувствовал то же, что и тогда, и только кости вспоминались какими-то разрозненными деталями. Он начал с рассказа о том зле, что случилось в поле. Волей-неволей ему пришлось рассказать о нем, и переживания нахлынули на него с прежней силой.

Усталый, но очень довольный, он отложил работу и пошел искать Кэтрин. Она оставила ему записку, что не хотела беспокоить его и потому уехала, но к ленчу обещала вернуться. Дэвид заказал завтрак и ждал, пока его приготовят. Владелец гостиницы месье Ороль подсел к нему и заговорил о погоде. Месье Ороль сообщил, что подобные ветра здесь не редкость. Это, конечно, не мистраль, в это время года его здесь не бывает, и, однако, ветер может продержаться дня три. Такое впечатление, что погода просто взбесилась. Месье, должно быть, и сам заметил. Если вспомнить все последние годы, то станет ясно, что после войны погода ни разу не была нормальной.

Дэвид заметил, что не может этого помнить, поскольку все эти годы путешествовал, однако с погодой, без сомнения, творится неладное. Да и не только с погодой, заметил месье Ороль. Все изменилось, а что не изменилось, то скоро изменится. Может, оно и к лучшему, и сам он, к примеру, не против. Вероятно, месье, который так много повидал, согласится с ним.

— Нет никакого сомнения, что следует перетряхнуть кадры, — сказал Дэвид, решительно переводя разговор в идиотское русло.

— Вот именно, — сказал месье Ороль.

На этом разговор завершился. Дэвид допил свой кофе со сливками, почитал «Мируар де спорт» и начал скучать по Кэтрин. Сходил в свою комнату, взял «Далеко и давно»[33], вышел с ней на террасу, выбрал защищенный от ветра столик на солнце и уселся читать эту прелестную книгу. Кэтрин специально заказала у «Галиньяни» роскошно изданное собрание сочинений Хадсона в подарок Дэвиду, и когда заказ был доставлен, Дэвид впервые почувствовал, что такое богатство. Цифры на чеках, количество франков и долларов на счетах с тех пор, как они уехали из Гро-дю-Руа, казались ему иллюзорными и не воспринимались им как реальные деньги. Но книги Хадсона наконец позволили ему почувствовать преимущества солидного банковского счета. Кэтрин было очень приятно, когда он поделился с ней этим открытием.

Он читал около часа. Когда тоска по Кэтрин стала совсем нестерпимой, Дэвид кликнул племянника хозяина и попросил принести виски с перье. Потом еще. Было уже далеко за полдень, когда он услышал, как машина спускается с холма.

Вскоре он услышал на дорожке девичьи голоса. Они были радостные и возбужденные, потом вторая девушка внезапно замолчала, и раздался голос Кэтрин:

— Взгляни, кого я тебе привезла.

— Простите, я знаю, что мне не следовало приезжать, — сказала девушка. Это была темноволосая красавица, которую они встретили вчера в кафе, — та, что все время краснела.

— Здравствуйте, — сказал Дэвид.

Судя по всему, она уже побывала у парикмахера: ее волосы были так же коротко острижены, как у Кэтрин.

— Я вижу, вы уже нашли нашего мастера.

Девушка покраснела и взглядом попросила у Кэтрин поддержки.

— Посмотри на нее, — сказала Кэтрин. — Подойди, потрогай ее волосы.

— О, Кэтрин, — сказала девушка. — Если вам хочется, я не возражаю.

— Не бойтесь, — сказал он. — За кого вы нас принимаете?

— Не знаю, — сказала она. — Я просто счастлива быть рядом с вами.

— И где вы пропадали? — обратился Дэвид к Кэтрин.

— Конечно, у Жана. Потом зашли в кафе немного выпить, а потом я пригласила Мариту к нам на ленч. Ты не рад?

— Напротив. Выпьете еще?

— Может, сделаешь нам мартини? — попросила Кэтрин. — Один бокал тебе не повредит, — сказала она девушке.

— Нет, спасибо. Я за рулем.

— Хотите хересу?

— Нет, спасибо.

Дэвид зашел за барную стойку, нашел бокалы и лед и приготовил им мартини.

— Если можно, мне хотелось бы попробовать из вашего бокала, — сказала ему девушка.

— Ты уже не боишься его? — спросила ее Кэтрин.

— Нисколько, — сказала девушка и снова покраснела. — Вкус очень приятный, только ужасно крепко.

— Да, это крепкий напиток, — сказал Дэвид. — Но сегодня сильный ветер, а мы выбираем напитки в соответствии с ветром.

— О-о, — сказала девушка. — Так поступают все американцы?

— Только родовитые, — сказала Кэтрин. — Мы, Морганы, Вулворты, Джелкси и Джукси.

— Особенно ветер свирепствует в сезон вьюг и ураганов, — заметил Дэвид. — Иногда я даже сомневаюсь, переживем ли мы осеннее равноденствие.

— Я бы с удовольствием выпила с вами, если б не машина, — сказала девушка.

— Ты не обязана пить вместе с нами, — сказала Кэтрин. — И не обижайся на наши шутки. Посмотри на нее, Дэвид. Правда, здорово, что я ее привезла?

— Мне нравится, что вы все время шутите, — сказала девушка. — Простите меня, но я так счастлива, что я здесь.

— Очень мило, что вы к нам приехали, — заметил Дэвид.

Они укрылись от ветра в столовой.

— Как там ваша подруга Нина? — спросил Дэвид, когда они приступили к еде.

— Она уехала.

— Красивая девушка.

— Да. Мы сильно поссорились, и она уехала.

— Самка, — сказала Кэтрин. — Хотя, я думаю, почти все женщины — самки.

— В основном да, — сказала девушка. — Я каждый раз надеюсь на иное, но мои надежды не оправдываются.

— Я знаю множество женщин, которых нельзя назвать самками, — сказал Дэвид.

— Вам, наверное, виднее, — сказала девушка.

— А Нина была счастлива? — спросила Кэтрин.

— Надеюсь, счастье ждет ее впереди, — сказала девушка. — Умные люди чрезвычайно редко бывают счастливы.

— Вы слишком мало живете на свете, чтобы делать подобные выводы.

— Когда часто ошибаешься, появляется опыт.

— Сегодня ты была счастлива целое утро, — сказала Кэтрин. — Мы чудесно провели время.

— Мне не нужно об этом напоминать. И едва ли я когда-нибудь была так счастлива, как в эту минуту.

Позже, после салата, Дэвид спросил у нее:

— Где вы остановились? Далеко от нас?

— Я пока нигде не остановилась.

— Правда? Это плохо, — сказал Дэвид, и за столом повисло молчание.

Он посмотрел на девушку, которая сидела, опустив ресницы, так что они касались ее щек, потом на Кэтрин, прямо встретившую его взгляд.

— Она собиралась вернуться в Париж, а я сказала: «Почему бы тебе не остаться с нами, если у Ороля найдется свободная комната? Мы пообедаем вместе и заодно посмотрим, понравишься ли ты Дэвиду и понравится ли тебе у Ороля». Дэвид, она тебе нравится?

— Здесь не клуб, а гостиница, — уклонился Дэвид.

Кэтрин отвела взгляд, и он поспешил исправиться.

— Вы нам очень понравились, и у Ороля наверняка найдется свободная комната, — сказал Дэвид непринужденным тоном, так, словно предыдущая фраза принадлежала не ему. — Я думаю, он будет только рад приобрести еще одного клиента.

Девушка продолжала сидеть, опустив глаза.

— Я думаю, все же не стоит.

— Останься хотя бы на несколько дней, — сказала Кэтрин. — Мы с Дэвидом будем очень рады. У меня здесь нет другой компании, кроме Дэвида, а он часто работает. Мы могли бы неплохо развлекаться, как, например, сегодня утром. Скажи ей, Дэвид.

«Черт бы побрал эту девицу, — подумал Дэвид. — Чтоб ей пусто было».

— Ну, не глупите, — сказал он. — Пожалуйста, позови месье Ороля, — попросил он племянника хозяина. — Мы хотим узнать насчет комнаты.

— Вы в самом деле не против? — спросила девушка.

— Мы не стали бы говорить с Оролем, если бы были против, — сказал Дэвид. — Вы нам нравитесь и, надеюсь, скрасите наш досуг.

— Я постараюсь быть полезной, — сказала девушка. — Думаю, я сумею принести вам пользу.

— Попробуйте излучать такое же счастье, как в первую минуту своего появления, — посоветовал Дэвид. — Это будет действительно полезно.

— Я и сейчас счастлива, — сказала девушка. — Теперь, когда мне уже не надо никуда ехать, я жалею, что отказалась от мартини.

— У тебя еще целый вечер впереди, — напомнила Кэтрин.

— Это прекрасно. Может быть, пойдем и прямо сейчас уладим вопрос с комнатой?

Дэвид подвез Мариту в Канны, чтобы забрать ее чемоданы и большую старую «изотту», припаркованную возле кафе.

— Я влюблена в вашу жену. Она замечательная, — сказала девушка по дороге.

Она сидела рядом, и Дэвид не стал смотреть, покраснела ли она на этот раз.

— Я тоже в нее влюблен, — сказал он.

— И в вас я тоже влюблена, — сказала она. — Ничего?

Дэвид положил руку ей на плечо, и девушка мгновенно прильнула к нему.

— Поглядим, — сказал он.

— Хорошо, что я меньше.

— Меньше кого?

— Меньше Кэтрин.

— Какая чушь.

— Просто мне подумалось, что вам могла бы понравиться девушка небольшого роста. А вы любите только высоких?

— Кэтрин не высокая.

— Конечно, но я хотела сказать, что я еще ниже ростом.

— Да, и к тому же очень темноволосая.

— Да. Мы будем хорошо смотреться вместе.

— Кто это — мы?

— Кэтрин и я, вы и я.

— Это естественно.

— Как это понимать?

— Естественно, мы будем хорошо смотреться вместе. Если каждый в отдельности выглядит хорошо, то и вместе мы тоже будем смотреться хорошо.

— Мы уже вместе.

— Нет.

Он вел машину одной рукой, откинувшись на сиденье и глядя на дорогу в ожидании поворота на шоссе № 7. Она дотронулась до него рукой.

— Мы всего лишь едем в одной машине, — сказал он.

— Но я чувствую, что нравлюсь вам.

— Да, в этом смысле я безотказен, но это абсолютно ничего не значит.

— Нет, кое-что значит.

— Только одно.

— Приятно слышать это от вас, — сказала она. Больше она не проронила ни слова, но и не отняла своей руки. Так они и доехали до бульвара, где у кафе под старыми деревьями стояла старая «изотта-фраскини». Марита улыбнулась Дэвиду и вышла из маленькой голубой машины.

Дэвид и Кэтрин сидели в своем номере в гостинице, окруженной соснами и по-прежнему продуваемой ветром. Они только что закончили устраивать Мариту в ее двухкомнатном номере рядом с кабинетом Дэвида.

— Я думаю, ей будет там удобно, — сказала Кэтрин. — Конечно, самая лучшая комната, кроме нашей, твой кабинет.

— Я намерен сохранить его за собой, — сказал Дэвид. — Я не уступлю его, черт возьми, я не отдам свой рабочий кабинет какой-то заграничной суке!

— Что ты так взбеленился? Никто тебя не выгоняет из твоего кабинета. Я просто сказала, что это самая лучшая комната. Но две соседние ее тоже вполне устроят.

— Кто она такая, в конце концов?

— Не впадай в неистовство. Она милая девушка, и мне она нравится. Я понимаю: с моей стороны было непростительной глупостью привезти ее сюда, не спросив твоего разрешения, и я приношу тебе свои извинения. Но... что сделано — то сделано. Я думала, ты будешь рад, если у меня появится приятная, привлекательная подруга, которая составит мне компанию, пока ты будешь работать.

— Я рад, что у тебя появилась подружка, раз уж тебе так хочется этого.

— Нельзя сказать, чтобы я этого хотела. Просто я случайно наткнулась на нее, она мне понравилась, и я подумала, что она может понравиться и тебе и, кроме того, сама получит удовольствие, погостив у нас.

— Но кто она такая?

— Я не спрашивала у нее документы. Если считаешь нужным, можешь допросить ее лично.

— Ладно, по крайней мере она украшает пейзаж. И кому из нас она достанется?

— Не будь таким грубым. Никому.

— Скажи прямо.

— Хорошо. Если я не сошла с ума, она влюблена в нас обоих.

— Ты не сошла с ума.

— Полагаю, еще нет.

— Так. И что дальше?

— Не знаю.

— Я тоже.

— Это немного странно и забавно, — сказала Кэтрин.

— Не знаю, не знаю. Может, сходим на пляж? Вчерашний день мы пропустили.

— Давай сходим. А ее пригласим? Этого требует элементарная вежливость.

— Тогда нам придется надеть купальные костюмы.

— В такой ветер это не имеет значения. Мы все равно не смогли бы сегодня загорать.

— Я ненавижу, когда ты надеваешь купальник.

— Я тоже. Но может быть, завтра ветер стихнет.

Потом, когда они ехали втроем по дороге на Эстерель и Дэвид, сидевший за рулем старой большой «изотты», мысленно проклинал слишком резкие тормоза да еще, как выяснилось, никуда не годный движок, Кэтрин заметила:

— Здесь есть две-три бухточки, где мы купаемся без купальных костюмов. Иначе полностью не загоришь.

— Сегодня позагорать не удастся, — сказал Дэвид. — Слишком ветрено.

— Но ветер не помешает нам купаться без всего, если вы не против, — сказала девушке Кэтрин. — И если Дэвид не возражает. По-моему, это забавно.

— Я с удовольствием, — сказала девушка. — А вы возражаете? — спросила она у Дэвида.

Вечером Дэвид приготовил для всех мартини, и девушка сказала:

— Здесь всегда так хорошо, как сегодня?

— Сегодня был приятный день, — сказал Дэвид.

Кэтрин еще оставалась в номере, и они сидели вдвоем возле небольшого бара, который месье Ороль соорудил прошедшей зимой в углу большого прованского зала.

— Когда я выпью, мне хочется говорить вещи, которые я никогда бы не произнесла на трезвую голову, — сказала девушка.

— Ну так не произносите их.

— Тогда зачем пить?

— Просто чтобы пить.

— Вам было неловко, когда мы купались?

— Нет. А что, я должен был смутиться?

— Нет. Мне было приятно на вас смотреть.

— Это хорошо. Как вам мартини?

— Очень крепкий, но мне нравится. А раньше вы с Кэтрин купались так с кем-нибудь еще?

— Нет. Зачем?

— Я смогу сильно загореть.

— Не сомневаюсь.

— А вы бы предпочли, чтобы я не была слишком загорелой?

— У вас и так красивый загар. Но если хотите, можете загореть целиком.

— Просто я подумала, что вам, возможно, хочется, чтобы одна из ваших девушек была посветлее.

— Вы не моя девушка.

— Нет, ваша. Я вам уже говорила.

— Вы разучились краснеть.

— Да, после того, как мы вместе купались. Надеюсь, надолго. Поэтому я вам все и рассказала — чтобы покончить с этим.

— Вам идет этот кашемировый свитер, — заметил Дэвид.

— Кэтрин сказала, что мы будем ходить в одинаковых свитерах. Вы не подумаете обо мне плохо из-за того, что я сказала вам?

— Я уже забыл, что вы сказали.

— Что люблю вас.

— Не болтайте ерунды.

— Вы не верите, что так бывает? Что можно полюбить двоих одновременно, как это случилось со мной?

— С вами этого не случилось.

— Вы не можете этого знать.

— Вздор. Вам просто захотелось произнести красивую фразу.

— Вовсе нет. Это правда.

— Вам это только кажется. В действительности все это вздор.

— Хорошо. Пусть так. И все же я здесь.

— Да, вы здесь.

Он смотрел, как к ним идет улыбающаяся счастливая Кэтрин.

— Привет купальщикам! — сказала она. — О, какая жалость. Я не видела, как Марита выпила свой первый бокал мартини.

— Я еще не допила его, — сказала девушка.

— Как он на нее подействовал, Дэвид?

— Понесла какую-то чушь.

— Выпьем еще по бокалу. Как хорошо, что ты вспомнил про этот бар. С ним еще можно поэкспериментировать. Мы повесим здесь зеркало. Что за бар без зеркала?

— Мы можем сделать это завтра, — сказала девушка. — Я с радостью куплю вам зеркало.

— Нечего швыряться деньгами, — сказала Кэтрин. — Мы купим его в складчину, и потом, когда будем болтать всякую чушь, нам будет видно в нем, насколько глупо мы при этом выглядим. Барное зеркало не обманешь.

— Когда я перестану узнавать себя в этом зеркале, мне станет ясно, что я пропал.

— Ты никогда не пропадешь. Разве можно пропасть с двумя-то девушками? — сказала Кэтрин.

— Я пыталась сказать ему, — сказала девушка и в первый раз за вечер покраснела.

— Мы обе твои девушки — она и я, — объявила Кэтрин. — Хватит занудствовать, будь поласковее со своими девушками. Тебе не нравится, как они выглядят? Я светленькая — та, на которой ты женился.

— Ты и темнее, и светлее той, на которой я женился.

— Ты тоже. Я решила подарить тебе темноволосую девушку. Тебе нравится подарок?

— Мне очень нравится подарок.

— А как ты оцениваешь свое будущее?

— Я ничего не знаю о своем будущем.

— Оно не кажется вам темным? — спросила девушка.

— Очень хорошо, — сказала Кэтрин. — Она не только умна, богата, здорова и нежна. Она еще и остроумна. Неужели она тебе не нравится?

— Я предпочитаю быть темным подарком, чем темным будущим, — сказала девушка.

— Опять, — сказала Кэтрин. — Поцелуй ее, Дэвид, покажи, что она хороший подарок.

Дэвид притянул к себе девушку и поцеловал ее. Она сначала ответила на его поцелуй, но потом отвернулась и расплакалась, опустив голову и уронив руки на барную стойку.

— Можешь продолжать упражняться в остроумии, — предложил Дэвид Кэтрин.

— Со мной все в порядке, — сказала девушка. — Не обращайте внимания. Все в порядке.

Кэтрин обняла ее, поцеловала и погладила по голове.

— Я сейчас успокоюсь. Пожалуйста, я знаю, что быстро приду в себя.

— Мне очень жаль, — сказала Кэтрин.

— Позвольте мне уйти. Мне нужно отлучиться в свою комнату.

— Ну, — сказал Дэвид, когда девушка ушла и Кэтрин вернулась в бар.

— Можешь ничего не говорить, — сказала Кэтрин. — Я знаю, что виновата.

— Она еще вернется.

— Теперь ты понимаешь, что это серьезно?

— Если ты имеешь в виду слезы, то они были настоящими.

— Не прикидывайся дураком. Ты не дурак.

— Я поцеловал ее очень осторожно.

— Да. Прямо в губы.

— А куда ты хотела, чтобы я ее поцеловал?

— Ты все сделал правильно. У меня и в мыслях нет критиковать тебя.

— Я рад уже тому, что ты не попросила меня поцеловать ее на пляже.

— У меня была такая мысль. — Кэтрин засмеялась, как в прежние дни, когда между ними еще никто не стоял. — Ты догадался?

— Мне показалось что-то в этом роде, и я поспешил нырнуть.

— Правильно сделал.

Они снова рассмеялись.

— Ну вот мы и развеселились, — сказала Кэтрин.

— Слава Богу, — сказал Дэвид. — Я люблю только тебя, чертенок, тот поцелуй ничего не значит.

— Не нужно оправдываться. Я же видела. Твоя попытка была очень неуклюжей.

— Лучше бы она уехала.

— Не будь таким бессердечным. Я уже обнадежила ее.

— А я нет.

— Это я подбивала ее быть с тобой посмелее. Пойду разыщу ее.

— Нет, подожди немного. Она слишком возомнит о себе.

— О чем ты говоришь, Дэвид? Ведь ты только что довел ее до слез.

— Я не доводил ее.

— Во всяком случае, был причиной ее слез. Я намерена найти ее и привести сюда.

Однако в этом уже не было необходимости. Девушка сама вернулась в бар, подошла к стойке, возле которой стояли Дэвид и Кэтрин, и, покраснев, сказала:

— Извините меня.

Она успела умыться и причесаться. Прижавшись к губам Дэвида быстрым поцелуем, девушка сказала:

— А мне мой подарок нравится. Кто-то выпил мой мартини?

— Я вылила его, — сказала Кэтрин. — Дэвид приготовит тебе еще.

— Надеюсь, вы еще рады, что у вас есть две девушки, — сказала Марита. — Потому что я хочу принадлежать вам обоим — и вам, и Кэтрин тоже.

— Я не вступаю в отношения с девушками, — сказала Кэтрин. Это было сказано очень тихо, но голос ей изменил, что не ускользнуло ни от Дэвида, ни от нее самой.

— И даже ни разу не пробовала?

— Никогда.

— Если хочешь, теперь я могу стать твоей девушкой и девушкой Дэвида тоже.

— Не слишком ли много ты предлагаешь? — спросила Кэтрин.

— Но ведь я затем и приехала. Мне показалось, что ты этого хочешь.

— У меня никогда не было девушки, — повторила Кэтрин.

— Какая я глупая, — сказала Марита. — Я не знала. Неужели? Вы не шутите?

— Нет.

— Как же я могла свалять такого дурака?

Она хотела сказать: «Как я могла так ошибиться», — подумал Дэвид, и Кэтрин подумала то же самое.

Той ночью, лежа в постели, Кэтрин сказала:

— Мне не следовало втягивать тебя в это. Все, от начала до конца, неправильно.

— Лучше бы нам никогда с ней не встречаться.

— С нами могло случиться что-нибудь и похуже этого. Возможно, так нужно: чтобы мы прошли через это и оставили в прошлом.

— Ты можешь попросить ее уехать.

— Не думаю, что это что-либо прояснит. Она тебя совсем не волнует?

— Конечно, волнует.

— Я так и знала. Но я люблю тебя, и больше ничто не имеет значения. Ты и сам это знаешь.

— Нет, не знаю, чертенок.

— Не будь таким серьезным. Когда ты станешь серьезным, я пойму, что ты умер.

Глава двенадцатая

Уже третий день дул ветер, но сегодня он был не таким сильным. Дэвид сидел за столом и, перечитывая рассказ с самого начала, вносил в него исправления. Он с головой ушел в работу и находился сейчас там, где происходили события в рассказе, и когда за окном раздались голоса девушек, он их не услышал, но потом, увидев их в окно, помахал им рукой. Они помахали ему в ответ; темноволосая девушка залилась ярким румянцем и улыбнулась, а Кэтрин послала воздушный поцелуй. Сегодня утром девушка выглядела очень хорошенькой, Кэтрин была, как всегда, прекрасна. Дэвид услышал звук мотора, отметил про себя, что это «бугатти», и снова окунулся в работу. Рассказ получился хорошим, он закончил его еще до полудня.

Завтракать было уже поздновато. Дэвид так устал, что не испытывал ни малейшего желания тащиться в город на старой «изотте» с плохими тормозами и огромным неисправным мотором, хотя Кэтрин оставила ему ключи от машины и записку, в которой сообщала, что они уехали в Ниццу и на обратном пути заедут за ним в кафе.

«Я знаю, чего я хочу, — подумал он. — Я хочу холодного пива в высокой литровой кружке из толстого стекла и pomme a l’huile[34] с грубо помолотым перцем». Но здесь, на побережье, пиво было отвратительное, и Дэвид с удовольствием вспомнил Париж и другие места, в которых он побывал, и порадовался тому, что написал хороший рассказ. Это была первая вещь, которую он написал с тех пор, как женился. «Главное — довести начатое до конца, — подумал он. — Незаконченная вещь ни черта не стоит. Завтра возьмусь за повесть о нашем путешествии и буду писать до тех пор, пока не закончу. Но какой конец будет у этой повести? Каким он будет теперь?» — спросил он себя.

Стоило на миг оторваться от работы, как в голову снова полезли всякие мысли. Он вспомнил прошедшую ночь, Кэтрин и дорогу, по которой всего два дня назад она ехала вместе с ним и по которой сегодня отправилась с этой девушкой, и почувствовал себя больным. Они, должно быть, уже на пути домой. Полдень. А может, зашли в кафе. «Не будь таким серьезным», — сказала она. Но она имела в виду что-то еще. Он допускал, что Кэтрин понимает, что делает. И вероятно, знает, чем это может обернуться. Да, Кэтрин, может, и знает. А ты — нет.

«Пока ты работал, тебя ничто не тревожило. Значит, надо писать еще. Напиши о самом тяжелом, что было в твоей жизни. Начни не откладывая. Ты должен оставаться самим собой, хотя бы ради нее. Что хорошего ты ей дал? — Много, сказал он себе. — Нет. Много — значит «достаточно». Завтра же приступай к новому рассказу. К черту завтра. Никаких завтра. Ты пойдешь и сядешь за работу прямо сейчас».

Он убрал ключи и записку в карман и пошел в кабинет. Сев за стол, он написал первый абзац нового рассказа. Он задумал его давно, но работу над ним постоянно откладывал. Он написал несколько простых повествовательных предложений, держа в уме весь клубок проблем, который ему предстояло распутать и оживить на бумаге. Начало положено, оставалось только продолжить. «Вот и все, — сказал он себе. — Видишь, как просто сделать то, что на первый взгляд кажется невозможным?»

Он снова вышел на террасу, сел и заказал виски с перье.

Юный племянник хозяина принес из бара бутылки, лед и бокал.

— Месье еще не завтракал, — заметил он.

— Заработался.

— С’est dommage[35], — сказал юноша. — Давайте я что-нибудь принесу. Сандвич?

— Найди у нас в кладовке банку макрели в белом вине «Капитан Кук». Открой ее и положи мне на тарелку пару штук.

— Но она будет теплая.

— Не важно. Тащи ее сюда.

Он ел макрель в белом вине и запивал ее виски, разбавленным минералкой. Рыба была теплой, и Дэвид отметил, что разница между теплой и холодной рыбой все-таки есть. Он развернул утреннюю газету.

«В Ле-Гро-дю-Руа мы всегда ели свежую рыбу, — подумал он. — Как давно это было». Он начал вспоминать их жизнь в Гро-дю-Руа, потом услышал гул мотора поднимавшейся в гору машины.

— Убери за мной, — сказал он юноше.

Дэвид встал, прошел в бар, налил себе виски, бросил в бокал немного льда и долил его перье. Во рту еще оставался вкус рыбы, вымоченной в белом вине, и, чтобы отбить его, Дэвид взял бутылку минералки и стал пить из горла.

Послышались голоса девушек, а вскоре в дверях появились и они сами — веселые и счастливые, как и вчера. Дэвид посмотрел на Кэтрин — светлую, как березка; ее загорелое лицо светилось любовью и возбуждением. Брюнетка с растрепавшимися на ветру волосами блеснула в его сторону глазами, но, приблизившись, снова приняла застенчивый вид.

— Мы сразу поехали домой, когда увидели, что в кафе тебя нет, — сказала Кэтрин.

— Я долго работал. Как ты, чертенок?

— Прекрасно. Только не спрашивай, как она.

— Работа продвигается, Дэвид? — спросила девушка.

— Из нее получится хорошая жена, — сказала Кэтрин. — А я забыла спросить.

— Что вы делали в Ницце?

Девушки стояли совсем рядом по обе стороны от него, и он почти физически ощущал их близость.

— Как продвигается ваша работа, Дэвид? — снова спросила девушка.

— Конечно, хорошо, — сказала Кэтрин. — У него по-другому не бывает, глупышка.

— Правда, Дэвид?

— Да, — сказал он и взъерошил ей волосы. — Спасибо.

— Так, а нам дадут выпить? — спросила Кэтрин. — Хотя мы, конечно, не работали. Мы только сделали несколько покупок и устроили скандал.

— Мы не устраивали никакого скандала.

— Ну, не знаю, — сказала Кэтрин. — Да какая, в сущности, разница?

— Что за скандал?

— Ерунда, — сказала девушка.

— Мне даже понравилось, — заявила Кэтрин.

— Когда мы были в Ницце, ей сделали замечание насчет ее брюк.

— Какой же это скандал? — сказал Дэвид. — Ницца — большой город. Вы должны были ожидать чего-то подобного, когда собирались туда.

— Ты не замечаешь во мне перемен? — спросила Кэтрин. — Жаль, здесь нет зеркала. Ты видишь, что я изменилась?

— Нет.

Дэвид посмотрел на нее внимательнее. Она оставалась такой же белокурой, разве что волосы растрепались сильнее обычного, и загар казался еще темнее, и лицо было дерзким и возбужденным.

— Хорошо, — сказала она. — Знай: я попробовала.

— Ты ничего не делала, — сказала девушка.

— Я попробовала, мне это понравилось, и я хочу выпить еще.

— Она ничего не сделала, Дэвид, — сказала девушка.

— Сегодня утром я остановила машину на открытом участке дороги и поцеловала ее. Она тоже поцеловала меня, и на обратном пути из Ниццы мы сделали это снова и еще сейчас, когда вышли из машины. — Кэтрин смотрела на Дэвида любящим и одновременно вызывающим взглядом. — Это было забавно, и мне понравилось. Поцелуй ее тоже. Племянник хозяина ушел.

Дэвид повернулся к девушке, и она внезапно прильнула к нему. Он не ожидал, что так получится, но они поцеловались.

— Достаточно, — сказала Кэтрин.

— Ну как? — спросил Дэвид у девушки.

Она выглядела смущенной и счастливой.

— Помните, вы просили меня быть счастливой? Как видите, я стараюсь.

— Ну, теперь все счастливы, — сказала Кэтрин. — И разделили вину поровну.

Они отлично пообедали, заказав к столу холодное тавельское вино, различные закуски, цыпленка с овощным рагу, салат, фрукты и сыр. Все здорово проголодались, много шутили, и никто не был серьезным.

— За ужином или даже раньше будет потрясающий сюрприз, — сказала Кэтрин. — Она бросается деньгами, словно индеец, который продал нефтеносный участок и на радостях напился.

— Индейцы хорошие? — спросила девушка. — Или похожи на магарадж?

— Дэвид расскажет тебе про них. Он родом из Оклахомы.

— Я думала, он родился в Восточной Африке.

— Нет. Один из его предков сбежал из Оклахомы и забрал его с собой в Восточную Африку. Дэвид был тогда еще совсем юным.

— Наверное, это ужасно интересно.

— Он написал роман о своем детстве в Восточной Африке.

— Я знаю.

— Ты его читала? — спросил Дэвид.

— Да, — ответила девушка. — Можешь расспросить меня о нем.

— Не буду. Я знаком с содержанием.

— Я даже плакала, когда читала. Ты пишешь там об отце?

— В некотором роде.

— Должно быть, ты очень любил его.

— Любил.

— Ты никогда не говорил мне о нем, — сказала Кэтрин.

— Ты не спрашивала.

— А если бы спросила, ты бы рассказал?

— Нет.

— Я полюбила эту книгу, — сказала девушка.

— Держись, пожалуйста, в рамках, — предупредила ее Кэтрин.

— Я не выходила за рамки.

— Когда ты целовала его...

— Ты сама попросила.

— Ты перебила меня... я хотела сказать: «Когда ты его целовала, что доставило тебе удовольствие: сам поцелуй или то, что ты целуешь писателя?»

Дэвид налил себе тавельского и отпил из бокала.

— Не знаю, — сказала девушка. — Я не думала об этом.

— Рада это слышать, — заметила Кэтрин. — А то я подумала, опять выйдет та же история, что и с вырезками.

Девушка выглядела заинтригованной, и Кэтрин пояснила:

— Я имела в виду вырезки из газет с рецензиями на его вторую книгу. Он ведь написал две книги.

— Я прочитала только «Разлом».

— Вторая книга о летчиках на войне. Это единственная хорошая вещь, написанная о летчиках.

— Чушь, — сказал Дэвид.

— Прочитай ее сама и увидишь, — сказала Кэтрин. — Чтобы написать такую книгу, нужно полностью разрушить себя. Не думай, что я ничего не смыслю в его книгах только потому, что, целуя его, не думаю о том, что он — писатель.

— По-моему, самое время для сиесты, — сказал Дэвид. — Тебе надо вздремнуть, чертенок. Ты устала.

— Я разболталась, — сказала Кэтрин. — Обед был отличный. Простите, если слишком много болтала и хвасталась.

— Мне понравилось, как ты говорила о книгах, — сказала девушка. — Ты была восхитительна.

— Я не чувствую себя восхитительной. Я устала. У тебя есть что почитать, Марита?

— У меня есть две книги, — сказала девушка. — Когда я прочитаю их, я попрошу что-нибудь у вас, если можно.

— Ничего, если позже я загляну к тебе?

— Как хочешь, — сказала девушка.

Дэвид не смотрел на девушку, и она не смотрела на него.

— Я не помешаю тебе? — спросила Кэтрин.

— У меня нет важных дел, — ответила девушка.

Кэтрин и Дэвид лежали в кровати, ветер за окном почти стих, но их сиеста была совсем не такой, как в старые времена.

— Теперь я могу тебе рассказать?

— Я предпочел бы не знать.

— Нет, позволь мне рассказать. Сегодня утром, сев в машину, я испытала какой-то страх, внутри было пусто, и я старалась не гнать, как обычно. Когда вдали на холме показались Канны и впереди нас и вдоль моря не было ни одной машины, я оглянулась, поняла, что там тоже никого нет, и свернула с дороги в заросли травы — полыни, по-моему. Я поцеловала ее, и она тоже поцеловала меня. Мы сидели в машине, и это было странное ощущение. Потом мы поехали в Ниццу; не знаю, заметно было что-то со стороны или нет. К тому времени мне уже было все равно, и мы ходили везде, где хотели, и покупали все подряд. Она обожает ходить по магазинам. Кто-то отпустил в мой адрес грубую реплику, но меня это почти не задело. По дороге домой мы остановились еще раз, и она сказала, что будет лучше, если я стану ее девушкой, а я сказала, что мне все равно, кем быть, но на самом деле я была рада, потому что я и в самом деле девушка и не знаю, как себя вести. Пока я не встретила ее, я никогда не испытывала таких ощущений. Но она была очень милой и, думаю, хотела мне помочь. Не знаю. Короче, она была очень мила, я вела машину, и она была такая хорошенькая и счастливая и была так же нежна со мной, как иногда бываешь ты, или я к тебе, или мы оба друг к другу, и я сказала, что больше не могу вести машину, когда она так себя ведет, и мы остановились. Я всего лишь поцеловалась с ней, но сразу поняла, что готова зайти дальше. В общем, мы побыли там какое-то время, а потом поехали домой. У входа в дом мы еще раз поцеловались и были счастливы. Мне понравилось, и я ничуть не жалею об этом.

— Ну, раз ты наконец сделала это, значит, с этим покончено? — осторожно предположил Дэвид.

— Вовсе нет. Мне понравилось, и я намерена пройти этот путь до конца.

— Нет. Тебе это не нужно.

— Нужно, и я намерена это сделать. Чтобы покончить с этим, я должна этим переболеть.

— Да? А кто сказал, что ты захочешь с этим покончить?

— Я сказала. Мне очень нужно это, Дэвид. Я никогда не Думала раньше, что смогу стать такой.

Он промолчал.

— Я вернусь, — сказала она. — Я точно знаю, что у меня это пройдет. Пожалуйста, верь мне.

Дэвид молчал.

— Она ждет меня. Ты же слышал, как я ее спросила? Нельзя останавливаться на полпути.

— Я уезжаю в Париж, — объявил Дэвид. — Ты сможешь связаться со мной через банк.

— Нет. Нет. Ты должен помочь мне.

— Я не могу тебе помочь.

— Нет, можешь. И ты не можешь уехать. Я не вынесу этого. Я не хочу быть с ней всегда. Просто сейчас мне это необходимо. Ну как ты не понимаешь? Пойми меня, пожалуйста. Ведь ты всегда понимаешь меня.

— Этого я не способен понять.

— Пожалуйста, постарайся. Раньше ты всегда понимал меня. И ты сам это знаешь. Ты все понимал. Разве нет?

— Раньше — да.

— Мы всегда были только вдвоем, и мы будем вдвоем, когда у меня это пройдет. Я люблю только тебя.

— Не делай этого.

— Не могу. С тех пор как я пошла в школу, мне много раз представлялся шанс сделать это, и были люди, которые предлагали мне это, но я всегда отказывалась. А сейчас я должна это сделать.

Он промолчал.

— Пожалуйста, пойми, каково мне сейчас.

Он не произнес ни слова.

— Она влюблена в тебя, и ты, если хочешь, можешь воспользоваться этим и таким образом отплатить мне.

— Ты говоришь дикие вещи, чертенок.

— Знаю. Больше не буду.

— Поспи, — сказал он. — Ложись ближе ко мне. Мы полежим, помолчим и уснем.

— Я так люблю тебя. И я сказала ей, что, кроме тебя, у меня никого быть не может. Я много рассказывала ей о тебе, но заметь: кроме тебя, ее ничто не интересует. Все, я замолкаю и ухожу.

— Не делай этого. Нет.

— Да. Дождись меня. Я недолго.

***

Кода она вернулась, Дэвида в комнате не было. Она долго стояла, глядя на пустую кровать, потом подошла к двери ванной комнаты, открыла ее и уперлась взглядом в высокое зеркало, отразившее ее фигуру в полный рост. С застывшим лицом Кэтрин смотрела на свое отражение. На улице почти стемнело, когда она наконец вошла в ванную комнату и закрыла за собой дверь.

Глава тринадцатая

Дэвид приехал из Канн в сумерках. Ветер стих. Дэвид оставил машину в обычном месте и пошел по дорожке к дому. Свет из окон слабо освещал внутренний дворик и прилегающую часть сада. Из дома навстречу ему вышла Марита.

— Кэтрин в ужасном состоянии, — сказала она. — Пожалуйста, будь с ней помягче.

— Идите вы обе к черту.

— Ну я-то ладно. Но не она. Так нельзя, Дэвид.

— Только не надо меня учить, что мне можно, а что нельзя.

— Разве ты не хочешь узнать, как она?

— Не особенно.

— Меня очень волнует ее состояние.

— Ну еще бы!

— Не будь идиотом. Ты умный человек. Говорю тебе: это серьезно.

— Где она?

— Там, ждет тебя.

Дэвид вошел в дом. Кэтрин сидела у пустой барной стойки.

— Привет, — сказала она. — Они так и не повесили зеркало.

— Привет, чертенок. Извини, я задержался.

Его поразили ее помертвевшее лицо и безжизненный голос.

— Я думала, ты уехал насовсем.

— Разве ты не заметила, что я ничего не взял?

— Я не смотрела. Ты мог уехать и без вещей.

— Нет. Я просто съездил в город.

— О-о, — сказала она и уставилась в стену.

— Ветер стих. Завтра будет хорошая погода.

— Мне все равно, что будет завтра.

— Тебе не все равно.

— Нет. Все равно. И ни о чем не спрашивай меня.

— Я не буду спрашивать, — сказал он. — Ты пила что-нибудь?

— Нет.

— Я налью тебе мартини.

— Алкоголь мне не поможет.

— Почему? Ведь мы все те же.

Он начал смешивать ей коктейль, и она машинально следила за ним.

— Брось мне оливку с чесноком, — попросила она.

Он вручил ей бокал, налил себе и чокнулся с ней.

— За нас, — сказал он.

Она вылила свой бокал на барную стойку и смотрела, как лужица растекается по деревянной поверхности. Потом взяла оливку и положила ее в рот.

— Нас больше нет, — сказала она. — Нет.

Дэвид вытащил из кармана носовой платок, вытер лужу и налил Кэтрин новую порцию.

— Все — дерьмо, — сказала Кэтрин.

Дэвид дал ей в руки бокал, она посмотрела на него и снова выплеснула на барную стойку. Дэвид снова вытер стойку и отжал платок. Потом выпил свой мартини и налил еще себе и ей.

— Этот бокал ты уже выпьешь, — сказал он. — Просто выпей, и все.

— Просто выпей, — повторила она и подняла бокал: — За тебя и твой чертов платок.

Она выпила все одним махом и уставилась на свой бокал. Дэвид был уверен, что сейчас он полетит ему в лицо. Но она поставила его на стойку, выловила оливку, съела ее и отдала косточку Дэвиду.

— Полудрагоценный камень. Спрячь в карман. У меня тоже будет, если ты нальешь мне еще.

— Только пей не так быстро.

— О, я уже в полном порядке, — сказала Кэтрин. — Да ты, вероятно, и не заметишь никакой разницы. Должно быть, так бывает со всеми.

— Тебе лучше?

— Намного лучше, правда. Если человек что-то теряет, он чего-то лишается. Так? Мы можем потерять только то, что у нас есть. Но взамен мы получаем кое-что новое. Значит, нет проблем, верно?

— Хочешь есть?

— Нет. Но я уверена: все будет хорошо. Ты сам это сказал, разве нет?

— Конечно.

— Жаль, я не помню, что же мы потеряли. Но ведь это не важно? Ты сам так сказал.

— Да.

— Тогда давай веселиться. Ну потеряли и потеряли, что бы там ни было.

— Должно быть, мы просто забыли, что это было, — сказал он. — Но мы вспомним.

— Я знаю, что сделала что-то не так. Но теперь все прошло.

— Вот и славно.

— Я не помню, что это было, но знаю, что виновата именно я.

— Не будем искать виноватых.

— Я вспомнила, — улыбнулась она. — Но я не изменяла тебе. Правда, Дэвид? Это невозможно. Я не могу тебе изменить — ты сам знаешь. Как ты мог сказать такое? Почему ты так сказал?

— Хорошо, не изменяла.

— Конечно, не изменяла. И мне жаль, что ты сказал это.

— Я не говорил этого, чертенок.

— Значит, кто-то еще. Но я оставалась верна тебе. Просто я сделала то, что собиралась. А где Марита?

— Думаю, в своей комнате.

— Я рада, что наконец пришла в себя. Как только ты простил меня, я снова стала самой собой. Но лучше бы виноват был ты, а я тебя простила. Теперь мы снова такие, как прежде, правда? И я не погубила того, что у нас было.

— Да.

Она снова заулыбалась.

— Вот и хорошо. Я схожу за ней. Ты не против? Она очень переживала за меня, пока ты не вернулся.

— Неужели?

— Я все говорила и говорила. Я вообще слишком много говорю. Она ужасно хорошая, Дэвид. Ты бы понял это, если бы получше узнал ее. Она была так добра ко мне.

— Черт бы ее побрал.

— Нет. Ты все простил, помнишь? Не начинай заново. Обещаешь? Мне слишком неловко. Честно.

— Хорошо, приведи ее. Она обрадуется, узнав, что тебе лучше.

— Я знаю, но и ты должен постараться, чтобы ей было хорошо.

— Ну разумеется. А что, ей тоже плохо?

— Ей было плохо, оттого что было плохо мне. Когда я поняла, что изменила тебе. Со мной никогда такого не было, ты же знаешь. Сходи, приведи ее, а то она волнуется. Хотя нет, не беспокойся, я сама схожу.

Кэтрин пошла за Маритой, и Дэвид проводил ее взглядом. Ее движения стали живее и свободнее, и голос уже напоминал голос прежней Кэтрин. Когда она вернулась, на губах ее играла улыбка и голос звучал почти как всегда.

— Марита будет через минуту, — объявила она. — Она прелесть, Дэвид. Как хорошо, что она с нами.

Вошла девушка, и Дэвид сказал:

— Мы ждали тебя.

Она взглянула на Дэвида и отвела взгляд. Потом опять посмотрела на него и, выпрямившись, проговорила:

— Простите, что задержалась.

— Ты чудесно выглядишь, — сказал Дэвид.

Она и в самом деле была очень хороша, но никогда ни у кого он не встречал еще таких грустных глаз.

— Приготовь ей коктейль, Дэвид, — сказала Кэтрин. — Я уже выпила два бокала, — сообщила она Марите.

— Я рада, что тебе лучше, — сказала девушка.

— Это Дэвид вернул меня к жизни. Я все рассказала ему. Сказала, как это было прекрасно, и он все отлично понял. И даже одобряет.

Девушка посмотрела на Дэвида, и он заметил, как она прикусила верхнюю губу, и прочитал в ее взгляде все, что она хотела сказать.

— В городе было пасмурно. Я вспоминал, как мы купались, — сказал Дэвид.

— Ты не представляешь, какую возможность ты упустил, — сказала Кэтрин. — Ты пропустил все самое интересное. Я хотела этого всю свою жизнь, и наконец я сделала это и очень рада.

Марита рассматривала свой бокал.

— Самое замечательное то, что я теперь чувствую себя по-настоящему взрослой. Правда, это сильно выматывает. Конечно, я сама этого хотела, и я сделала это, и я пока новичок в этой области, но это лишь пока.

— Сделаем скидку на неопытность, — сказал Дэвид и, воспользовавшись моментом, добавил с напускным весельем: — А ты можешь говорить о чем-нибудь другом? Извращения скучны и к тому же старомодны. Я не встречал людей нашего круга, которые всерьез увлекались бы этим.

— Наверное, это интересно только в первый раз, — предположила Кэтрин.

— И только самим участникам. Остальным это чертовски скучно, — заметил Дэвид. — Ты согласна, наследница?

— Ты называешь ее наследницей? — спросила Кэтрин. — Какое забавное имя.

— Ну я же не могу называть ее «ваше высочество». Ты согласна, наследница? Насчет извращений?

— Мне всегда казалось это глупым. Напрасно люди придают этому так много значения. Девушки занимаются такими вещами, только когда у них нет ничего получше.

— В первый раз все кажется интересным, — сказала Кэтрин.

— Да, — сказал Дэвид. — Но ведь ты не будешь всю жизнь рассказывать о первой прогулке верхом в Стиплчез-парке или о том, как ты сама, без всякой помощи, управляла самолетом, полностью оторвавшись от земли, высоко в небесах?

— Я поняла, — сказала Кэтрин. — Посмотри на меня. Мне уже стыдно.

Дэвид обнял ее рукой.

— Не надо стыдиться, — сказал он. — Просто вспомни, как старушка наследница стала бы делиться воспоминаниями о том, как она села в самолет — сама, в самолет — и как не было ничего между ней и землей — вообразите себе: землей с большой буквы «З», и это был ее самолет, и они могли разбиться на мелкие кусочки, и она, и ее самолет, и тогда она потеряла бы свои деньги и свое здоровье, и свой разум, и саму жизнь свою с большой буквы «Ж», и своих близких, или тебя, или меня, или Иисуса — все с большой буквы, если бы она «разбилась» — слово «разбилась» возьми в кавычки. — Ты когда-нибудь управляла самолетом, наследница?

— Нет. Теперь уже и незачем. Я хочу выпить еще. Я люблю тебя, Дэвид.

— Поцелуй ее так же, как в прошлый раз, — сказала Кэтрин.

— Потом, — сказал Дэвид. — Сейчас я занимаюсь коктейлями.

— Как же я рада, что мы все помирились и теперь у нас все замечательно, — сказала Кэтрин.

Сейчас она была весьма оживлена, в ее голосе почти не было напряжения, он стал таким, как всегда.

— Я забыла про сюрприз, который наследница купила сегодня утром. Пойду схожу за ним.

Когда Кэтрин ушла, девушка взяла Дэвида за руку, крепко сжала ее, поднесла к губам и поцеловала. Они сидели и смотрели друг на друга. Словно в рассеянности, она гладила его руку, потом переплела свои пальцы с его пальцами и затем отняла руку.

— Нам не нужно разговаривать, — сказала она. — Или ты хочешь, чтобы я произнесла речь?

— Нет. Но иногда нам все же придется разговаривать.

— Ты считаешь, мне лучше уехать?

— Да, если ты умная девушка.

— Тогда поцелуй меня, пожалуйста. Чтобы я знала, что мне все-таки можно остаться.

Вошла Кэтрин в сопровождении молоденького официанта, который нес на подносе большую банку черной икры в чаше со льдом и тарелку с тостами.

— Какой чудесный поцелуй, — сказала она. — Теперь, когда все это видели, мы можем больше не опасаться скандала или чего-то в этом роде. Они там режут яйца и лук, сейчас принесут.

Икра была серовато-черная, крупная; Кэтрин накладывала ее ложкой на тонкие кусочки поджаренного хлеба.

— Наследница купила тебе ящик брюта «Бюллингер» 1915 года. Мы поставили бутылку охлаждаться. Как ты думаешь, икра сочетается с шампанским?

— Конечно, — сказал Дэвид. — Давайте выпьем его за обедом.

— Мы с наследницей так богаты, что ты можешь ни о чем не беспокоиться. Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Мы будем хорошо о нем заботиться, правда, наследница?

— Мы должны расстараться, — сказала девушка. — Я попытаюсь изучить все его пристрастия. Но пока икра и шампанское — все, что мне удалось выяснить.

Глава четырнадцатая

Он спал около двух часов, пока его не разбудил солнечный свет. Он посмотрел на Кэтрин — она спала счастливым сладким сном. Сейчас, во сне, она казалась прекрасной, юной и непорочной. Дэвид отправился в ванную, принял душ, натянул шорты и босиком прошел через сад в свой рабочий кабинет. Ветер отдраил небо до синевы; начиналось ясное свежее утро нового дня уходящего лета.

Он снова принялся за рассказ, который давался ему нелегко, и упорно прорабатывал все эпизоды, на которые прежде у него не хватало душевных сил. Он работал до одиннадцати часов, потом решил, что на сегодня хватит, запер кабинет на ключ, вышел в сад и увидел, что девушки сидят за столиком под деревьями и играют в шахматы. Обе светились молодостью и свежестью, на них было так же приятно смотреть, как на чистое утреннее небо.

— Опять она выигрывает, — сказала Кэтрин. — Как ты, Дэвид?

Девушка застенчиво улыбнулась ему.

«Они — самые красивые девушки из всех, которых я когда-либо встречал, — подумал Дэвид. — Интересно, что принесет нам сегодняшний день?»

— А вы как? — спросил он.

— У нас все очень хорошо, — сказала девушка. — Работа продвигается?

— Не сказать, чтобы легко, но двигается.

— Ты даже не завтракал.

— Сейчас уже поздно завтракать.

— Чепуха, — сказала Кэтрин. — Наследница, сегодня женой будешь ты. Накорми его завтраком.

— Хочешь, я принесу тебе кофе и фрукты? — спросила девушка. — Тебе необходимо что-нибудь съесть.

— Я бы выпил черного кофе, — сказал Дэвид.

— Я захвачу чего-нибудь еще, — сказала девушка и ушла в дом.

Дэвид сел рядом с Кэтрин, и она отложила на соседний стул доску с расставленными фигурами. Она запустила пальцы ему в волосы и сказала:

— Ты еще не забыл, что у тебя такие же серебристые волосы, как у меня?

— Забыл.

— Они будут становиться все светлее и светлее, и у меня тоже, а сами мы станем совсем темными.

— Замечательно.

— Да. Но главное, я уже в полном порядке.

Появилась Марита с подносом, на котором были красиво расположены два кусочка тоста, розетка с черной икрой, небольшая чашка кофе и блюдечко с ломтиком лимона. Молоденький официант держал в одной руке ведерко с бутылкой «Бюллингера», в другой — поднос с тремя бокалами.

— Это подкрепит Дэвида, — сказала девушка. — А потом можно будет сходить на пляж.

После купания, пляжа и плотного долгого ленча с шампанским Кэтрин сказала:

— Я страшно устала и хочу спать.

— Ты долго плавала, — сказал Дэвид. — Сейчас время сиесты.

— Я по-настоящему хочу спать.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Кэтрин? — спросила девушка.

— Да. Только смертельно хочется спать.

— Мы уложим тебя, — сказал Дэвид. — У тебя найдется термометр? — обратился он к девушке.

— У меня нет температуры, — сказала Кэтрин. — Я просто хочу как следует выспаться.

Когда она легла в постель, девушка принесла термометр, и Дэвид измерил Кэтрин температуру и пульс. Температура была в норме, а пульс поднялся до ста пяти.

— Пульс немного частит, — сказал Дэвид. — Но я не знаю, какой он у тебя в норме.

— Я тоже не знаю, но сто пять, наверное, многовато.

— По-моему, пульс при нормальной температуре не имеет значения, — сказал Дэвид. — Но если тебя знобит, я привезу из города врача.

— Не хочу я никакого врача, — сказала Кэтрин. — Я всего лишь хочу спать. Могу я просто поспать?

— Да, моя красавица. Позови, если понадоблюсь.

Они стояли и смотрели, как она засыпает, а потом вышли на цыпочках из комнаты. Дэвид прошел по каменной террасе и заглянул в окно. Кэтрин мирно спала, ее дыхание было ровным. Он перенес к окну стол и два стула, и они с Маритой устроились в тени деревьев под окном Кэтрин. Сквозь сосны проглядывало синее море.

— Что ты на это скажешь? — спросил Дэвид.

— Не знаю. Сегодня утром она была всем довольна. Ты же видел нас, когда закончил писать.

— Что же тогда сейчас?

— Может быть, реакция на вчерашнее? Она очень импульсивная девушка, Дэвид, и такая реакция для нее естественна.

— Вчера было так, словно любишь человека, которого уже нет на свете, — сказал он. — И в этом не было ничего естественного.

Он встал и заглянул в окно. Кэтрин спала в той же позе, ровно дыша.

— Спит крепко, — сказал он девушке. — Может, ты тоже приляжешь?

— Пожалуй.

— Я пойду в свой кабинет. Наши комнаты разделяет дверь, которая открывается в обе стороны.

Он прошел к себе, открыл дверь, потом отпер дверь, соединяющую его комнату с комнатой Мариты. Он стоял и ждал, когда она откроет эту дверь. И она пришла. Они сели рядом на постель, и он обнял ее.

— Поцелуй меня, — попросил он.

— С удовольствием. Я так люблю целовать тебя. Но позволить тебе остальное я не могу.

— Нет?

— Нет. Не могу. Хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь другое? — сказала она. — Мне очень стыдно за «остальное», но ты сам знаешь, какие могут возникнуть проблемы.

— Тогда просто полежи рядом.

— С наслаждением.

— И делай все, что тебе захочется.

— Хорошо. И ты тоже, пожалуйста. Будем делать хотя бы то, что мы можем себе позволить.

Кэтрин спала долго, почти до самого вечера. Дэвид и девушка зашли в бар, и девушка сказала:

— Похоже, они никогда не повесят здесь зеркало.

— А ты говорила про зеркало старине Оролю?

— Да. Ему понравилась идея.

— Надо было заплатить ему за «Бюллингер»[36].

— Я отдала ему четыре бутылки «Бюллингера» и две бутылки отличного коньяка. С ним все улажено. Я думаю, проблема в мадам.

— Ты абсолютно права.

— Я не хочу создавать проблем, Дэвид.

— Я не думаю, что ты создаешь проблемы.

Молоденький официант принес лед, и Дэвид приготовил для себя и Мариты мартини. Официант поставил на стол фаршированные чесноком оливки и ушел на кухню.

— Пойду взгляну, как там Кэтрин, — сказала девушка. — И будь что будет.

Ее не было минут десять. Дэвид взял ее бокал и решил выпить, пока мартини не нагрелся. Он поднес бокал к губам, и когда его губы коснулись его кромки, ему стало приятно от мысли, что губы Мариты тоже касались бокала. Он ощутил это настолько явственно, что обманывать себя не было смысла. «Вот все, что тебе нужно, — подумал он. — Это то, чего тебе не хватает для полной гармонии. Люби их обеих. Да что же с тобой случилось за это лето? Кто ты теперь?» Он снова поднес бокал к губам, и его реакция была точно такой же. «Хорошо, — сказал он, — но помни хотя бы о работе. Ведь ты совсем забросил ее. Нужно пахать, не поднимая головы».

Вошла девушка, и стоило ему увидеть ее счастливое лицо, как он безошибочно понял, что чувствует к ней.

— Кэтрин одевается, — сказала девушка. — Самочувствие отличное. Все замечательно, правда?

— Да, — ответил Дэвид, понимая, что его любовь к Кэтрин не уменьшилась ни на йоту.

— А куда подевался мой мартини?

— Я его выпил. Потому что это был твой мартини.

— Правда, Дэвид?

Лицо девушки залилось счастливым румянцем.

— Сказать что-то большее я не способен, — сказал он. — Я сделал тебе еще.

Она отпила из бокала и легонько провела губами по его кромке, потом отдала бокал Дэвиду, и он сделал то же самое, прежде чем сделать глоток.

— Ты очень красива, — сказал он. — И я люблю тебя.

Глава пятнадцатая

Он услышал, как завелся «бугатти», и гул мотора показался ему грубым вторжением в тот мир, где он сейчас находился. Он отрешился от всего, с головой окунувшись в работу. Каждую строчку он проживал, преодолевая все трудности, которых прежде страшился, выстраивая образы тех людей, той страны, тех дней и ночей и погоды. Он работал без передышки и испытывал такую усталость, будто сам тащился всю ночь напролет по растрескавшейся вулканической почве пустыни, и когда солнце снова поймало их в свой плен, до серых высохших озер было еще идти и идти. Он чувствовал тяжесть двустволки, которую нес на плече, придерживая за ствол, и вкус гальки во рту. За высохшими озерами, сверкавшими под солнцем, виднелись голубоватые склоны гор. Он шел впереди, за ним тянулась длинная вереница носильщиков, и все они знали, что эту точку они должны были пройти еще три часа назад.

Конечно, это не он стоял там в то утро в залатанной вельветовой куртке, выгоревшей почти до белизны, с подмышками, сгнившими от пота, — эту куртку он потом снял и отдал своему слуге и брату из племени камба. Тот разделял с ним вину и знал, чего им будет стоить эта задержка. Чернокожий слуга посмотрел на куртку, вдохнул кислый уксусный запах, передернулся от отвращения и, взявшись за рукава, с ухмылкой закинул на плечо; и они снова брели по серой запекшейся земле, с ружьями на плечах, и снова за ними тянулся строй носильщиков.

Там был не он, но он был этим человеком, пока писал, и им будет каждый, кто в конце концов прочитает о том, что они увидели, достигнув склона горы, если они его, конечно, достигнут, но это уже его задача, чтобы они были на базе еще до полудня. И каждый, кто прочитает рассказ и узнает о том, как там все было, запомнит его навсегда.

«Все, что твой отец делал, он делал и для тебя, — подумал он, — и хорошее, и прекрасное, и плохое, и очень плохое, и вовсе ужасное, и хуже некуда, и еще хуже. Ужасно, что человек с таким талантом наслаждения и разрушения ушел из жизни подобным образом, — думал он». Воспоминания об отце, даже самые тяжелые, все равно были счастьем, и Дэвид знал, что отцу понравился бы его рассказ.

Приближался полдень, когда он вышел из комнаты и босиком по мощеной террасе вышел к главному входу гостиницы. В большом зале рабочие вешали зеркало на стену за стойкой бара. Месье Ороль вместе с племянником следили за их работой. Дэвид перебросился с ними парой слов и отправился на кухню, где хлопотала мадам.

— У мадам не найдется пива? — спросил он ее.

— Mais certainement, Monsieur Bourne[37], — сказала она, доставая из холодильника холодную бутылку.

— Я буду пить из бутылки.

— Как месье пожелает. Леди, кажется, уехали в Ниццу. Месье хорошо поработал?

— Очень хорошо.

— Месье много работает и никогда не завтракает, — сказала мадам. — Это неправильно.

— У нас еще осталась икра?

— Конечно.

— Я бы съел пару ложек.

— У месье странный вкус, — сказала мадам. — Вчера вы запивали икру шампанским, сегодня — пивом.

— Сегодня я один, — сказал Дэвид. — Вы не знаете, мой велосипед еще в remise[38]!

— Должен быть там.

Дэвид взял ложку икры и протянул банку мадам:

— Угощайтесь, мадам. Очень вкусная.

— Вряд ли я могу себе это позволить.

— Что за глупости, попробуйте. Вот тост. Налейте себе шампанского. Возьмите бутылку из ледника.

Мадам взяла ложку икры, положила ее на тост, оставшийся от завтрака, и налила в бокал розового вина.

— Великолепно, — сказала она. — А теперь давайте уберем банку.

— У вас закружилась голова? — спросил Дэвид. — Я, пожалуй, съем еще.

— Ах, месье. Вы не должны так шутить.

— Почему нет? Все уехали, мне больше не с кем шутить. Если эти юные красотки вернутся, передайте им, что я уехал купаться. Хорошо?

— Конечно. Маленькая девушка просто красавица. Но естественно, не такая красивая, как мадам.

— Да, она не уродина, — сказал Дэвид.

— Она — красавица, месье. Такая прелесть.

— На худой конец сойдет и она. Раз уж даже вы находите ее хорошенькой.

— Месье... — неодобрительно протянула мадам.

— А что там у нас за архитектурные новшества?

— Новое miroir в баре? Это прелестный дар нашей гостинице.

— Здесь все прелестно, — заметил Дэвид. — Сплошная прелесть и осетровая икра. Вы не могли бы попросить племянника проверить шины, пока я надену сандалии и найду свою кепку?

— Месье любит бродить босиком. Я тоже люблю.

— Как-нибудь побродим вместе.

— Месье, — только и сказала она.

— Ороль ревнив?

— Sans blague[39]. Я передам двум прекрасным леди, что вы отправились купаться.

— Спрячьте икру подальше от Ороля, — сказал Дэвид. — A bientôt, chère Madame[40].

— A tout à l’heure, Monsieur[41].

Он выехал на черную блестящую дорогу, бежавшую среди сосен, и с наслаждением крутил педали, вдыхая запах нагретой солнцем смолы и запах моря, долетавший сюда с легким бризом. Он выгнул спину и слегка напряг руки, пытаясь войти в ритм; одолевая подъем за подъемом, он миновал камни с обозначением стометровок, затем — столб с красным верхом, обозначающий первый километр, затем — столб второго километра. На мысу дорога шла под уклон вдоль берега моря. Дэвид остановил велосипед и, вскинув его на плечо, начал спускаться по тропинке к пляжу. Внизу он поставил велосипед под сосной, источавшей сладкий смоляной дух, спустился к прибрежным камням, разделся, прижал рубашку, шорты и кепку сандалиями и нырнул с камней в глубокое чистое холодное море. Потом всплыл наверх, ориентируясь на дрожащие блики света, вытряхнул воду из ушей и поплыл дальше в море. Там, на открытой воде, он лег на спину и покачивался на волнах, разглядывая небо и первые белые облачка, принесенные бризом.

Наконец он поплыл назад к ущелью, вскарабкался на темно-красные камни и уселся там на солнце, всматриваясь в морскую даль. Он наслаждался своим одиночеством и радовался тому, что выполнил задуманное на сегодняшний день. Но вскоре одиночество стало его тяготить, и он вспомнил о девушках и затосковал по ним: не по кому-то из них двоих, а по обеим сразу. Он начал думать о них, но не о том, что такое любовь — увлечение или ответственность, или о том, что случилось и что произойдет с ними потом и какие сложности могут возникнуть, и не о том, как же ему теперь себя с ними вести, а просто о том, как сильно ему их не хватает. Он тосковал по каждой из них и по обеим сразу и хотел их обеих.

Греясь на камнях под солнечными лучами, он думал о том, что это неправильно — желать их обеих, но ничего не мог с собой поделать. «Кого бы ты ни выбрал, это не может кончиться хорошо, — говорил он себе, — но и так, как сейчас, продолжаться не может. И не вздумай возлагать вину на тех, кого любишь, или пытаться распределить ее на всех. Вина каждого из вас в свое время будет отмерена, и не тобой».

Он смотрел в воду, тщетно пытаясь понять, что происходит. Хуже всего то, что случилось с Кэтрин. Плохо и то, что его самого потянуло к другой женщине. Ему не надо было погружаться в глубины подсознания для того, чтобы понять, что он по-прежнему любит Кэтрин, и что любить двух женщин одновременно неправильно, и что это не может закончиться хорошо. Он еще не понял, каким кошмаром все это может обернуться, но то, что это — начало конца, понимал совершенно ясно. «Мы трое как шестеренки, вращающие одно колесо, — говорил он себе, — и одну из них точно заклинило.

Дэвид нырнул в холодную прозрачную воду, где он уже ни о ком не тосковал, затем вынырнул, тряхнул головой и поплыл вдаль, потом развернулся и поплыл обратно к пляжу.

Не вытираясь, Дэвид оделся, сунул кепку в карман, взял велосипед, поднялся по тропинке наверх и покатил по дороге. Давно не тренированные мышцы бедер ослабели, он сразу почувствовал это, поскольку дорога шла в гору и ему приходилось изрядно налегать на педали. Потом начался длинный спуск, и он почти без усилий скатился вниз по темной блестящей дороге, немного притормаживая ручным тормозом на поворотах, потом свернул к гостинице и въехал на задний двор, где за деревьями сверкало по-летнему синее море.

Девушки еще не вернулись. Дэвид принял душ, надел свежую рубашку и шорты и отправился в бар, где уже красовалось новое зеркало. Он подозвал племянника хозяина, попросил принести лимон, нож и лед и научил его, как нужно готовить коктейль «Том Коллинз». Потом уселся на табурет у барной стойки и, подняв бокал, посмотрел на себя в зеркало. «Не уверен, что четыре месяца назад я стал бы пить с тобой, парень», — подумал он. Официант принес «Eclaireur de Nice»[42]. Дэвид огорчился, что девушки еще не вернулись, и с нетерпением ждал их возвращения. Время шло, их все не было, и он начал тревожиться.

Когда они наконец вошли, он отметил, что Кэтрин очень оживлена и взволнована, а Марита, напротив, тиха и словно чего-то стыдится.

— Привет, милый, — сказала Кэтрин. — О, смотрите, зеркало. Они все-таки повесили его здесь. Хорошее зеркало. Только слишком явно отражает недостатки. Скоро ленч — я пойду приведу себя в порядок. Извини, что мы задержались.

— Мы зашли выпить в городе, — сказала девушка Дэвиду. — Извини, что заставили тебя ждать.

— Выпить? — спросил Дэвид.

Девушка подняла два пальца. Потом потянулась к нему, поцеловала и ушла. Дэвид снова углубился в чтение газеты.

Когда Кэтрин вернулась, на ней была уже голубая льняная рубашка, которая так нравилась Дэвиду, и брюки.

— Надеюсь, ты не сердишься, милый, — сказала она. — В общем, это даже не наша вина. Я увидела Жана и пригласила с нами выпить. Он согласился и вообще был очень любезен.

— Ты имеешь в виду парикмахера?

— Жана. Конечно, его. Разве у меня есть в Каннах другой Жан? Он очень милый и, кстати, спрашивал о тебе. Можно мне мартини, милый? В городе я выпила только один бокал.

— Ленч, должно быть, уже готов.

— Только один бокал, милый. Мадам подождет, ведь у них нет других постояльцев.

Дэвид, потянув время, смешал два коктейля. Вошла Марита. На ней было белое блестящее платье, вид у нее был прохладный и свежий.

— Можно мне тоже, Дэвид? Сегодня так жарко. Как ты провел день?

— Оставалась бы дома и присматривала за ним, — сказала Кэтрин.

— У меня все нормально. Вода в море очень хорошая.

— Какие выразительные эпитеты. Необычайно яркое, живое описание, — заметила Кэтрин.

— Прости.

— Тоже клевое слово. Объясни своей новой девушке, что такое «клево». Она не знает американизмов.

— Мне кажется, я знаю, что оно значит, — сказала девушка. — Это третье слово из «Yankee Doodle Dandy»[43]. Кэтрин, не сердись на меня, пожалуйста.

— Я не сержусь. Просто два дня назад, когда ты сама меня завлекала, все было клево, а сегодня, стоит мне прикоснуться к тебе, как ты начинаешь смотреть на меня так, будто я — не знаю, что такое.

— Извини, Кэтрин.

— Опять «извини, извини». Словно это и не ты была моей учительницей.

— Может, пора за стол? — сказал Дэвид. — Сегодня жарко, чертенок, и ты устала.

— Я устала от всех, — сказала Кэтрин. — Простите меня, пожалуйста.

— Нам не за что тебя прощать, — сказала девушка. — Это ты прости мое ханжество. Ведь я не затем здесь осталась. — Она подошла к Кэтрин и нежно поцеловала ее. — Ну, будь хорошей девочкой. Пойдемте к столу?

— А разве мы еще не обедали? — спросила Кэтрин.

— Нет, чертенок. Мы только собираемся обедать.

За ленчем Кэтрин держалась благоразумно, хотя и была несколько рассеянна, а когда ленч подходил к концу, вдруг объявила:

— Извините, мне, кажется, нужно прилечь.

— Позволь мне проводить тебя и помочь раздеться, — сказала девушка.

— Должно быть, я слишком много пила, — заметила Кэтрин.

— Я тоже присоединюсь к тебе, — сказал Дэвид.

— Нет, пожалуйста, Дэвид. Если тоже хочешь спать, приходи, когда я засну.

Через полчаса девушка вышла из комнаты Дэвида и Кэтрин.

— С ней все в порядке, — сказала она. — Но мы должны быть очень осмотрительны, чтобы не задеть ее чувства.

Когда Дэвид вошел, Кэтрин еще не спала. Он присел на кровать.

— Не надо смотреть на меня как на больную, — сказала она. — Черт возьми, я просто выпила лишнее. Я знаю. Я обманула тебя. Прости меня. Как я могла, Дэвид?

— Ты не помнила себя.

— Нет. Я сделала это осознанно. Ты примешь меня назад? Больше всей этой дряни не будет.

— Ты все время была со мной.

— Только прими меня обратно. Больше мне ничего не нужно. Я буду только твоей, и я буду самой настоящей девушкой, и ничем другим. Хочешь?

Он поцеловал ее.

— Поцелуй меня по-настоящему. О-о, — сказала она. — И помедленнее, пожалуйста.

Они плавали в бухте, которую обнаружили в день приезда. Дэвид планировал отправить девушек купаться, а сам хотел съездить в Канны, чтобы починить тормоза и отрегулировать зажигание старой «изотты». Но Кэтрин уломала его отложить ремонт автомобиля на завтра и искупаться вместе с ними. Она была такой счастливой, шумной и жизнерадостной, что даже Марита серьезно сказала ему:

— Дэвид, пожалуйста, идем с нами.

Тогда он подвез девушек до поворота на бухту и продемонстрировал им, в каком ужасном состоянии находятся тормоза.

— Вы убьетесь на этой машине, — сказал он Марите. — Это преступление — ездить с такими колодками.

— Что же мне делать? Покупать новую машину? — спросила Марита.

— Господи, нет, конечно. Просто дай мне сменить тормозные колодки.

— Нам нужна машина побольше, чтобы мы могли поместиться в ней все вместе, — сказала Кэтрин.

— Нас и эта прекрасно устроит, если привести ее в порядок, — сказал Дэвид. — И она очень подходит Марите.

— Проследи, чтобы ее как следует починили, — сказала Марита. — А если ничего не получится, мы купим машину, которая будет подходить тебе.

Потом они загорали на пляже, и Дэвид лениво сказал:

— Пошли искупаемся.

— Плесни мне воды на голову, — попросила Кэтрин. — У меня в рюкзаке есть песочное ведерко. Ой, как хорошо, — сказала она. — Можешь еще полить? И на лицо тоже.

Она легла на твердый песок, подстелив под себя белый купальный халат, а Дэвид с девушкой вошли в море, обогнули камни и поплыли к устью бухты. Девушка плыла впереди, потом Дэвид догнал ее и, поймав за ногу, притянул к себе, заключил в объятия и стал целовать. Она выскальзывала из рук, и, прикасаясь к ее телу в воде, он испытывал новые ощущения, к тому же теперь они были одного роста, и ему не нужно было нагибаться, чтобы прижать ее к себе или поцеловать. Потом ее голова ушла под воду, и он откинулся назад. Марита вынырнула. Она смеялась, ее мокрая голова напоминала голову тюленя. Она прижалась губами к его губам, и они целовались до тех пор, пока снова не ушли под воду. Потом они легли на спину и качались на волнах, потом снова страстно поцеловались и опять погрузились под воду.

— Я больше ничего не боюсь, — сказала она, когда они вынырнули. — И ты не думай о плохом.

— Хорошо, — сказал он, и они поплыли назад.

— Ты бы искупалась, чертенок, — сказал Дэвид Кэтрин. — А то голову напечет.

— Хорошо. Пойдем искупаемся, — согласилась Кэтрин. — Пусть теперь загорает наследница. Только я сначала намажу ее маслом для загара.

— Смотри не переусердствуй, — предупредила девушка. — А можно мне тоже полить на голову из ведерка?

— Ты и без того мокрая, — заметила Кэтрин.

— Просто мне тоже хочется испытать это ощущение.

— Зайди подальше, Дэвид, там вода холоднее, — посоветовала Кэтрин.

После того как Дэвид вылил на голову Мариты ведерко чистой прохладной морской воды, они с Кэтрин пошли к морю, а Марита осталась лежать, положив голову на руки.

Дэвид и Кэтрин плыли с легкостью морских животных, и Кэтрин сказала:

— Правда, было бы здорово, если бы я не была сумасшедшей?

— Ты и так не сумасшедшая.

— Сегодня — да. Ну разве что слегка. Давай уплывем подальше?

— Мы и так уже далеко, чертенок.

— Хорошо. Тогда поплыли обратно. Но здесь, на глубине, такая чудесная вода.

— Хочешь, нырнем, прежде чем возвращаться?

— Давай. Один раз, но как можно глубже.

— Постараемся продержаться, пока хватит сил.

Глава шестнадцатая

Он проснулся почти затемно, когда едва-едва рассеявшийся мрак позволял видеть лишь контуры сосен. Стараясь не разбудить Кэтрин, Дэвид неслышно поднялся с постели, нашарил в темноте шорты и босиком прошлепал по мокрым от росы каменным плитам террасы в кабинет. Открывая дверь, он ощутил легкое дуновение бриза, обещавшего жаркий день.

Солнце еще не взошло, а он уже сидел за рабочим столом. Дэвид порадовался, надеясь отчасти наверстать упущенное время. Однако, перечитывая аккуратные ровные строчки рукописи, он вскоре перенесся в другую страну, и ощущение времени, а вместе с ним и реальности, напрочь исчезло. Он снова оказался один на один все с той же проблемой, и там, в той стране, рассвет был уже далеко позади в тот час, когда здесь солнце только вынырнуло из моря. Его побелевшие от пыли ботинки ступали по серой растрескавшейся почве пересохших озер. Голова, плечи, спина отяжелели от солнца, рубашка промокла насквозь, и он чувствовал, как по спине и ногам стекает пот. Иногда он останавливался передохнуть и распрямить спину и плечи. Рубашка мгновенно высыхала, и в местах, просолившихся от пота, проступали белые пятна. У Дэвида было полное ощущение, будто это он сам стоит там, посреди пустыни, и знает, что ему не остается ничего другого, как продолжать поход.

В половине одиннадцатого он был уже вдали от озер, на берегу реки, посреди огромной фиговой рощи, где они встали лагерем. Кора деревьев была зеленовато-желтой, ветви ломились под тяжестью плодов. Дикий инжир поедали бабуины, и вся земля под деревьями была усеяна их пометом и опавшими плодами. В воздухе висел запах гнили.

В окно подул ветер с моря, и Дэвид взглянул на часы. Половина одиннадцатого утра. Но там, где все было по-настоящему, наступил вечер, и он сидел не за столом, а на земле, прислонившись спиной к стволу дерева, со стаканом разбавленного виски в руке, и смотрел, как носильщики разделывают тушу антилопы, подстреленную им в первой же заросшей травой низине, что повстречалась им на пути к реке.

«Я оставляю их со спокойной душой: на ужин у них будет свежее мясо, — подумал Дэвид. — И как бы плохо им ни пришлось потом, сегодня вечером в лагере будет праздник».

Он собрал карандаши и тетради, сложил их в портфель, застегнул его и прошел по террасе, которая была в этот час, как обычно, сухой и теплой, во внутренний двор гостиницы.

За одним из столиков сидела Марита с книгой. Сегодня на ней были надеты полосатая рыбацкая блуза, теннисная юбка и сандалии. Заметив приближение Дэвида, она подняла голову, и он уже подумал, что сейчас она покраснеет, но девушка сумела взять себя в руки и сказала:

— Доброе утро, Дэвид. Хорошо поработал?

— Да, моя красавица.

Она встала и обменялась с ним коротким приветственным поцелуем.

— В таком случае я счастлива. Кэтрин уехала в Канны. Велела мне сходить с тобой на пляж.

— Она не захотела, чтобы ты поехала с ней?

— Нет, она попросила меня остаться. Сказала, что ты встал сегодня в жуткую рань и можешь заскучать, если мы обе уедем. Давай я закажу тебе завтрак? Нельзя же все время отказываться от завтрака.

Девушка сходила на кухню и принесла ему яичницу с ветчиной и горчицу двух сортов — английскую и соворскую.

— Трудно было сегодня? — спросила она.

— Нет. Писать всегда трудно и одновременно легко. Сегодня все шло отлично.

— Жаль, я не могу тебе помогать.

— Никто не может писать за меня.

— Но я могла бы помогать тебе как-то иначе. Как ты считаешь?

Он хотел сказать, что помочь ему невозможно, но вдруг передумал и сказал совсем другое:

— Ты уже помогаешь мне.

Он собрал кусочком хлеба остатки яичницы и горчицы и допил чай.

— Как тебе сегодня спалось? — спросил он.

— Очень хорошо. Надеюсь, тебя это не задевает?

— Нисколько. Это нормально.

— Может, хватит уже обмениваться любезностями? Мне казалось, мы оставили церемонии в прошлом.

— Хорошо, давай прекратим. В том числе и дурацкие разговоры вроде: «Большего я тебе позволить не могу».

— О’кей, — сказала она, вставая. — Если надумаешь идти купаться, я в своей комнате.

Он тоже поднялся.

— Останься, пожалуйста. Я больше не буду такой свиньей.

— Не надо ломать себя ради меня. Ох, Дэвид, как мы могли так увязнуть? Бедный Дэвид. Что с тобой делают женщины. — Она гладила его по голове и улыбалась. — Если ты хочешь купаться, я пойду соберу вещи.

— Хорошо. А я пока надену сандалии.

Они лежали на песке, в тени красно-бурой скалы, где Дэвид расстелил пляжные полотенца и купальные халаты.

— Сходи окунись, а потом я, — сказала девушка.

Мягким нежным движением он оторвался от нее; прошел, увязая в песке, по пляжу, нырнул в том месте, где вода была холоднее, и поплыл глубоко под водой. Всплыв на поверхность, он поплыл навстречу ветру, а потом обратно, туда, где его ждала девушка, стоя по пояс в воде. Ее черная голова была мокрой и гладкой, по загорелому телу стекали капли. Он крепко обнял ее, и они долго стояли, омываемые волнами. Потом они поцеловались, и девушка сказала:

— Ну вот океан все и смыл.

— Пора возвращаться.

— Давай обнимемся и нырнем один раз вместе.

Кэтрин еще не вернулась. Дэвид и Марита приняли душ и ждали ее в баре. Они пили мартини, глядя на свое отражение в зеркале. Они разглядывали друг друга очень внимательно, потом Дэвид ободряюще улыбнулся, и девушка покраснела.

— Я хочу, чтобы нас с тобой больше связывало, — сказала она. — То, о чем будем знать только мы с тобой. Тогда я буду меньше тебя ревновать.

— Я не стану бросать рядом два якоря, — сказал Дэвид. — Они могут так сцепиться, что потом не распутаешь.

— И все же я найду способ удержать тебя при себе.

— Милая практичная наследница.

— Мне бы хотелось сменить это имя.

— Имена входят в плоть и кровь.

— Вот поэтому я и хочу изменить свое. У тебя есть серьезные возражения?

— Нет... Хайя[44].

— Повтори еще раз, пожалуйста.

— Хайя.

— Это хорошее имя?

— Очень хорошее. Это будет только наше имя. Никто другой не должен его знать.

— А что оно означает?

— Та, что краснеет. Скромная.

Он обнял ее и тесно прижал к себе, девушка положила голову ему на плечо.

— Поцелуй меня только один раз, — попросила она.

Кэтрин приехала возбужденная, растрепанная, ужасно довольная и веселая.

— Вижу, вы ходили купаться, — сказала она. — Оба выглядите неплохо, хотя еще не обсохли после душа. Позвольте мне рассмотреть вас.

— Это ты позволь рассмотреть тебя, — сказала девушка. — Что ты сделала с волосами?

— Это — cendre[45], — сказала Кэтрин. — Нравится? Жан экспериментирует с новым цветным ополаскивателем.

— Красивый цвет, — признала девушка.

Волосы Кэтрин производили поразительное впечатление на фоне ее темного лица. Кэтрин схватила бокал Мариты и отпила из него, глядя на себя в зеркало.

— Ну как вы поплавали? Хорошо?

— Хорошо, — ответила девушка. — Правда, не так долго, как вчера.

— Хороший коктейль, Дэвид, — сказала Кэтрин. — Почему у тебя всегда такой вкусный мартини? Ни у кого так не получается.

— Я добавляю джин, — сказал Дэвид.

— Сделай мне тоже, пожалуйста.

— Сейчас он тебе ни к чему, чертенок. Мы идем обедать.

— А мне хочется. После ленча я пойду спать. Знал бы ты, как изматывает все это осветление и перекрашивание.

— И как называется твой новый цвет? — спросил Дэвид.

— Он почти белый, — сказала она. — Он должен тебе нравиться. Поглядим еще, сколько он на мне продержится.

— Я вижу, что он белый. Мне интересно, что это за оттенок.

— Ну, это что-то вроде цвета мыльной пены. Ты помнишь этот цвет?

К вечеру настроение Кэтрин резко поменялось. Когда Дэвид с Маритой приехали с пляжа, она сидела в баре. Марита ушла к себе в комнату, а Дэвид присоединился к Кэтрин.

— А теперь что ты с собой сделала, чертенок?

— Просто смыла всю эту дрянь. От нее остаются серые пятна на подушке.

Она выглядела потрясающе. В обрамлении светлых, почти бесцветных, волос с серебряным отливом лицо казалось темнее, чем когда бы то ни было.

— Ты чертовски красива, — сказал Дэвид. — И все же мне больше нравился твой натуральный цвет.

— Теперь его уже не вернешь. Можно тебе кое-что сказать?

— Конечно.

— С завтрашнего дня я прекращаю пить, начинаю учить испанский, буду читать книги и перестану думать только о себе.

— Бог мой, — сказал Дэвид. — Сегодня великий день. А теперь позволь я что-нибудь выпью и схожу переоденусь.

— Я буду здесь, — сказала Кэтрин. — Надень темно-голубую рубашку, ладно? Такую же, как у меня, хорошо?

Дэвид не торопясь принял душ, переоделся, и к тому времени, когда он вернулся в бар, девушки уже были вместе. Они выглядели так живописно, что он в который раз пожалел, что не умеет рисовать.

— Я сказала наследнице, что открываю новую страницу в своей жизни, — сообщила ему Кэтрин. — Еще я сказала, что мне хочется, чтобы ты полюбил ее так же, как меня. А если она согласится, ты мог бы взять ее второй женой.

— Ну, если бы я официально принял мусульманство, в Африке нас могли бы зарегистрировать. Там разрешается иметь трех жен.

— Я думаю, было бы гораздо лучше, если бы мы могли стать официальной семьей, — сказала Кэтрин. — Тогда никто не посмел бы нас осуждать. Ты пошла бы за него, наследница?

— Да.

— Приятно это слышать. Все так просто, а я переживала.

— Ты в самом деле пошла бы за меня? — спросил Дэвид Мариту.

— Да. Сделай мне предложение.

Дэвид смотрел на нее. Она была очень серьезна и взволнованна. Он вспомнил ее лицо с закрытыми глазами и темную голову на белом полотенце, расстеленном на песке — там, на берегу, где они наконец осмелились заняться любовью.

— Я сделаю тебе предложение, — сказал он. — Но только не в этом проклятом баре.

— Это не проклятый бар, — сказала Кэтрин. — Это наш личный бар, мы даже купили сюда зеркало. Хорошо бы нам пожениться сегодня вечером.

— Не болтай чепухи, — сказал Дэвид.

— А я серьезно. Я действительно имела в виду то, что сказала.

— Может, выпьешь? — спросил Дэвид.

— Нет. Сначала я хочу высказаться. Посмотри на меня и выслушай.

Марита опустила глаза, а Дэвид смотрел на Кэтрин.

— Сегодня днем я все обдумала. Правда, Дэвид. Ведь я уже сказала тебе, Марита?

— Да, — подтвердила девушка.

Дэвид видел, что девушки уже все обсудили и достигли некоего понимания.

— Начнем с того, что я остаюсь твоей женой. Я хочу, чтобы Марита тоже стала твоей женой, а затем и вовсе унаследовала тебя.

— Почему она должна меня унаследовать?

— Есть такое понятие — завещание, — пояснила она. — А то, о чем говорю я, даже более важно, чем завещание.

— А ты что скажешь? — спросил Дэвид у Мариты.

— Если ты не против, то я согласна.

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Ничего, если я выпью?

— Пожалуйста, — разрешила Кэтрин. — Как видишь, я не хочу оставить тебя ни с чем на тот случай, если у меня окончательно съедет крыша или я не смогу сделать выбор. Но и подавлять свои желания я больше не буду. Это я твердо решила. Она тебя любит, и ты тоже немножко любишь ее. Я это вижу. Лучше тебе не найти, и я не хочу, чтобы ты достался какой-нибудь шлюхе или страдал от одиночества.

— Что ты болтаешь? — сказал Дэвид. — Ты здорова как бык.

— Ну вот, поскольку теперь картина ясна, — сказала Кэтрин, — давайте обсудим детали.

Глава семнадцатая

В комнату било яркое солнце, наступил новый день. «Нужно идти работать, сказал он себе. — Ты все равно бессилен что-либо изменить. Это во власти только одного человека, но она сама не знает, в чьей шкуре и в чьей постели она сегодня проснется. Твои чувства ничего не значат. Так что иди работай. В работе по крайней мере есть смысл. Ты не можешь никого переделать. Тут уже ничто не поможет. Ее не остановить».

Когда он начал работать над рассказом, солнце поднялось уже довольно высоко. Приступив к работе, он почти сразу забыл о девушках. Сейчас ему было важно понять, о чем думал отец в тот вечер, когда там, в горах, сидел под фиговым деревом, прислонившись спиной к зеленовато-желтому стволу, и потягивал из эмалированной кружки разбавленное виски.

Отец умел обращаться со злом. Он побеждал его с неизменной легкостью, не оставляя ему ни малейшего шанса, не позволяя обрести форму, значение и власть. Отец знал, чего от него ждать, как если бы оно было его старым проверенным другом, но зло, нанося ему удар, оставалось в неведении, насколько глубоко оно сумело его задеть. В отличие от большинства людей отец был неуязвим для зла, убить его могла только смерть.

Наконец Дэвид понял, о чем думал отец, но решил не вставлять этого в рассказ. Он просто рассказал, что отец делал и чувствовал, — и в этом был он весь, и когда он говорил с Моло, он говорил только то, что думал. Отец отлично выспался, устроившись на земле под деревом, а потом проснулся и услышал лай леопарда. Он прислушался, но леопард больше не выдал себя, и отец снова заснул. Сегодня опасаться было нечего: в лагере оставалось много мяса. Утром, сидя возле остывающего костра с кружкой чая в облупившейся эмалированной кружке, отец поинтересовался у Моло, съел ли леопард их мясо, и Моло ответил «Ndiyo»[46], а отец сказал ему: «Там, куда мы идем, мяса будет вдоволь. Поднимай людей, пора начинать восхождение».

Уже второй день они шли по лесистому, похожему на парк склону горы. Под вечер отец объявил привал. Сегодня все его радовало: и место, где они расположились, и замечательная погода, и то, что они прошли внушительный отрезок пути. Дэвид научился смотреть на мир глазами отца и так же, как он, забывать о плохом и ничего не бояться. Вместе с отцом и его спутниками он поднимался по заросшему лесом склону горы, и так же, как у них, впереди у него были еще одна ночь и еще один день.

И потом, когда он покинул эту страну, запер дверь кабинета и отправился в бар, он продолжал чувствовать постоянную незримую связь с отцом.

Он сказал официанту, что не будет завтракать, и попросил принести виски с перье и утреннюю газету. День был уже в разгаре. С утра Дэвид собирался съездить в Канны, чтобы договориться насчет починки старой «изотты», но понял, что опоздал: после полудня гаражи закрывались. И Дэвид остался в баре — если бы в гостинице жил отец, в этот час он наверняка нашел бы его именно здесь. Не успев спуститься с горы, где оставался отец

Ему хотелось бы задать отцу пару вопросов. Отец, который всегда шел только вперед, сметая на пути любые преграды — и в этом ему не было равных, — однажды дал сыну изумительный совет. Он выцедил его из горького коктейля своих прошлых ошибок, слегка освежив теми, которые был уже готов совершить, и оформил столь четко и ясно, как мог это сделать лишь человек, который отмахивается от грозных пророчеств о грядущей каре небесной с той же беспечностью, с какой мы мимоходом проглядываем меры предосторожности, набранные мелким шрифтом на обратной стороне билета на трансатлантический пароход.

Дэвид не сумел удержать в голове образ отца, но совет его прозвучал достаточно ясно, и он улыбнулся. Возможно, отец сказал бы это точнее, но Дэвид уже устал писать и чувствовал, что сейчас не сумеет передать в полной мере неповторимый стиль отца. Отец был неподражаем, особенно когда бывал в ударе, в том числе и для себя самого. Сейчас Дэвид наконец понял, почему так долго не мог приняться за этот рассказ, и понял также, что если немедленно не прекратит думать о нем, то уже никогда не сможет его завершить.

«Ты должен думать о работе только тогда, когда пишешь, и забывать сразу, как только откладываешь перо. Радуйся тому, что работа наконец пошла, и не топчись на одном месте. Если уж ты не можешь уважать себя за тот образ жизни, который ведешь, уважай хотя бы свое ремесло. В этом по крайней мере ты знаешь толк. Но какая жуткая история. Видит Бог, это было страшно».

Дэвид потягивал виски с содовой и смотрел, как тихо спускаются летние сумерки. Он уже забыл о работе; «зеленый змий» помог взглянуть на вещи проще.

«Интересно, куда запропастились девушки? Надеюсь, сегодня их позднее возвращение не предвещает новых проблем», — подумал он и тут же отмел тревожную мысль. Как истинный сын своего отца и к тому же писатель, он неизменно надеялся на лучшее, а после виски тем более. Дэвид, сколько он себя помнил, всегда просыпался с ощущением счастья, которое могло рассеяться позже, днем, но только в том случае, если происходило нечто совсем уж из ряда вон. Вот и сегодняшний день он принял так же благодарно, как все остальные. В последнее время собственные невзгоды не причиняли ему страданий — во всяком случае, так ему казалось, и причинить ему боль могли только страдания других людей. Он верил в это, потому что еще не знал, как часто в человеке проявляются черты, которых он сам в себе не подозревает, и как сильно и неожиданно могут измениться другие люди, но сейчас ему было удобно думать именно так. Он снова вспомнил про девушек. Куда же они запропастились? Поплавать сегодня уже не удастся, но все равно ему хочется поскорее их увидеть. Он думал о них так, словно они были одним целым. Дэвид пошел в свою комнату, принял душ и побрился. Бреясь, он услышал, как к дому подкатил автомобиль, и вдруг ощутил в душе пустоту. С улицы доносились смех и голоса. Дэвид надел чистые шорты, рубашку и вышел узнать, что его ждет на этот раз.

Они выпили по коктейлю и пошли обедать. Сегодня они заказали легкие блюда и тавельское вино. Когда подали сыр и фрукты, Кэтрин спросила:

— Сказать ему?

— Как хочешь, — сказала девушка.

Она взяла бокал с вином и сделала несколько глотков.

— Прошло столько времени, что я уже забыла, с чего надо начать, — сказала Кэтрин.

— Не помнишь? — удивилась Марита.

Дэвид подлил себе тавельского.

— Может быть, сразу перейдешь к сути? — предложил он.

— Суть я помню, — сказала Кэтрин. — Вчера ты провел сиесту со мной, а потом пошел в комнату Мариты. Сегодня ты можешь сразу идти к ней. Кажется, я все испортила. Словом, я хочу, чтобы сегодня мы провели сиесту все вместе.

— Это уже не называется сиестой, — услышал Дэвид свой голос.

— Наверное, нет, — сказала Кэтрин. — Прости, если я неудачно выразилась, но у меня уже нет сил молчать о том, чего я на самом деле хочу.

У себя в комнате Дэвид сказал:

— К черту ее.

— Нет, Дэвид. Она только хотела сделать то, о чем я ее попросила. Может, она и сама тебе скажет об этом.

— Да пошла она на...

— Она уже пошла. С твоей помощью. Но сейчас речь не об этом. Поговори с ней, Дэвид. И если захочешь трахнуть ее, сделай это как следует. Ради меня.

— Грубость тебе не идет.

— Ты первый начал. Я всего лишь отбила подачу. Как в теннисе.

— Ну хорошо. И что я должен от нее услышать?

— Мою речь. Ту, что я заготовила и забыла. Не будь таким серьезным, а то я не отпущу тебя. Ты слишком привлекателен, когда серьезен. Ну иди же, пока она тоже не забыла мою речь.

— Иди ты тоже ко всем чертям.

— Ну вот, ты уже не так остро реагируешь. Легкомысленным ты мне больше нравишься. Поцелуй меня на прощание. Желаю тебе приятного дня. И все же тебе лучше поторопиться, иначе она и в самом деле все позабудет. Видишь, какая я благоразумная и хорошая?

— И не хорошая, и не благоразумная.

— И все же я нравлюсь тебе такой.

— Конечно.

— Хочешь узнать один секрет?

— Что-то новое?

— Старое.

— Давай.

— Ты очень легко поддаешься соблазну, и развращать тебя необыкновенно приятно.

— Тебе виднее.

— Это была шутка. Нет никакого разврата. Мы просто развлекаемся. Иди и выслушай мою речь, пока Марита ее не забыла. Иди, Дэвид, и будь хорошим мальчиком.

В комнате, находившейся в дальнем конце коридора, Дэвид лег на постель и спросил:

— Ну, так о чем весь сыр-бор?

— Это всего лишь то, о чем она сказала вчера вечером, — ответила девушка. — Она в самом деле имела в виду то, что сказала. Ты даже представить себе не можешь, насколько это серьезно.

— Ты сказала ей, что мы стали любовниками?

— Нет.

— Но она знает.

— Для нее это имеет значение?

— Похоже, что нет.

— Выпей вина, Дэвид, и расслабься. Надеюсь, ты уже понял, что я к тебе неравнодушна.

— Я к тебе тоже.

Их губы слились в поцелуе; ее груди прижались к его груди; он почувствовал, как она прильнула к нему всем телом, она терлась губами о его губы, потом они раскрылись, дыхание стало частым, и его руки потянулись к пряжке ремня.

Они лежали на пляже; Дэвид смотрел на плывущие по небу облака и ни о чем не думал. От размышлений становится только хуже, подумал он, и если бы он тогда меньше думал, возможно, все плохое ушло бы само собой. Девушки о чем-то болтали, он не прислушивался. Он просто лежал и смотрел на сентябрьское небо, а когда девушки умолкли, его снова одолели раздумья и, не глядя на Мариту, он спросил:

— О чем ты сейчас думаешь?

— Ни о чем.

— Спроси у меня, — сказала Кэтрин.

— Твои мысли я знаю.

— Нет, не знаешь. Я вспоминаю «Прадо».

— Ты бывала там? — спросил Дэвид у девушки.

— Нет еще.

— Значит, побываешь, — сказала Кэтрин. — Дэвид, когда мы сможем поехать?

— В любое время. Но сначала я должен закончить рассказ.

— Постарайся закончить его поскорее.

— Я работаю, как могу. Быстрее не получится.

— Я и не говорю, чтобы ты торопился.

— А я и не собираюсь. Если вам здесь надоело, можете ехать одни, я присоединюсь к вам позже.

— Нет, мы тебя не оставим, — сказала Марита.

— Не принимай всерьез, — сказала Кэтрин. — Он играет в благородство.

— Нет, в самом деле. Вы можете ехать.

— Без тебя нам будет неинтересно, — сказала Кэтрин, — и ты прекрасно это знаешь. Нет, вдвоем нам в Испании делать нечего.

— Но он работает, Кэтрин, — сказала Марита.

— В Испании тоже можно работать. Испанские писатели как-то умудряются сочинять свои произведения в Испании. Если бы я была писателем, то прекрасно смогла бы работать и в Испании.

— Я тоже могу писать в Испании, — сказал Дэвид. — Когда ты хочешь ехать?

— Черт возьми, Кэтрин, не может же он бросить рассказ на самой середине, — сказала Марита.

— Он пишет его уже целых шесть недель, — заметила Кэтрин. — Почему мы не можем поехать в Мадрид?

— Я же сказал, что мы можем ехать, — сказал Дэвид.

— Нет, ты не посмеешь этого сделать, — сказала девушка Кэтрин. — Не смей даже пытаться. Есть у тебя совесть, в конце концов?

— Если кому и говорить о совести, то только не тебе.

— Иногда и у меня просыпается совесть.

— Отлично. Рада это слышать. А теперь, будь любезна, не вмешиваться в разговор, когда мы обсуждаем, как сделать лучше для всех.

— Пойду окунусь, — сказал Дэвид.

Девушка встала и последовала за ним.

— Она сумасшедшая, — сказала она, когда они поплыли рядом.

— Значит, ее не в чем винить.

— Но как ты намерен поступить?

— Допишу этот рассказ и примусь за другой.

— А что будем делать мы с тобой?

— То, что сможем.

Глава восемнадцатая

Он закончил рассказ за четыре дня. Ему удалось передать все, что он хотел в него вложить, и хотя природная скромность принуждала его сомневаться — а вдруг получилось не так хорошо, как ему кажется? — холодный рассудок подсказывал: рассказ получился даже лучше, чем он ожидал.

— Ну, как сегодня дела? — поинтересовалась Марита, когда он появился в баре.

— Закончил.

— Можно мне прочитать?

— Если хочешь.

— Ты в самом деле не против?

— Возьмешь две верхние тетради в портфеле.

Он дал ей ключи от кабинета, а сам, налив себе виски с перье, сел просматривать утреннюю газету. Девушка вернулась в бар с тетрадями, уселась поодаль от Дэвида на высокий стул и углубилась в чтение.

Дочитав до конца, она решила перечитать рассказ еще раз. Дэвид налил себе новую порцию и наблюдал за ней. Когда девушка прочитала рассказ и подняла голову, он спросил:

— Тебе понравилось?

— Это не та вещь, про которую можно сказать, что она нравится или не нравится. Ты написал об отце?

— Конечно.

— И после этого ты его разлюбил?

— Нет. Я никогда не переставал его любить. Но лишь тогда я узнал его по-настоящему.

— Замечательный рассказ. И жуткий.

— Рад, что тебе понравилось.

— Пойду отнесу назад. Люблю открывать запретные двери.

— Мы с тобой уже вошли в эту дверь.

Вернувшись с пляжа, они отыскали Кэтрин в саду.

— Вы вернулись, — сказала она.

— Да, мы хорошо поплавали, — сказал Дэвид. — Жаль, что ты не пошла с нами.

— А мне не жаль. Если тебе это интересно.

— Куда ты ездила? — спросил Дэвид.

— В Канны, по своим делам. Вы опоздали на ленч.

— Извини, — сказал Дэвид. — Выпьешь аперитив?

— Прости меня, пожалуйста, Кэтрин, — сказала Марита. — Я переоденусь в одну секунду.

— Теперь ты уже пьешь, не дожидаясь обеда? — спросила Кэтрин у Дэвида, когда Марита ушла.

— Да, — сказал он. — Но я не вижу в этом проблемы. Ведь я много двигаюсь.

— Когда я приехала, на стойке бара стоял стакан из-под виски.

— Да. Фактически я выпил два стакана виски с содовой.

— Фактически, — передразнила она. — Выражаешься как англичанин.

— Почему? Я не чувствую себя англичанином. Скорее уж лоботрясом-таитянином.

— Меня раздражает твоя манера выражаться. Ты все время выбираешь такие слова...

— Я понял. Может, хлопнешь стакан, пока готовится харч?

— Не строй из себя клоуна.

— Хорошие клоуны смешат молча.

— А тебя никто и не называл хорошим клоуном. Да. Если тебя это не слишком затруднит, я бы чего-нибудь выпила.

Он приготовил три порции мартини, перелил их в большой кувшин со льдом и помешал соломинкой.

— А для кого третий мартини?

— Для Мариты.

— Для твоей возлюбленной?

— Для кого?

— Для твоей возлюбленной.

— Неужели ты произнесла это слово?! — сказал Дэвид. — Я не смел надеяться, что когда-нибудь услышу его из чьих-нибудь уст. Ты чудо.

— Самое обычное слово.

— Да, но только в литературных произведениях. Я и представить не мог, что у кого-нибудь хватит смелости употребить его в обычной беседе. Чертенок, не злись. Аты не могла бы сказать: «Для твоей смуглолицей возлюбленной»?

Кэтрин поднесла к губам бокал и отвела взгляд.

— Прошли те времена, когда я находила эти шутки забавными, — сказала она.

— Тогда давай вести себя пристойно, — предложил Дэвид. — Согласна? Лично я готов.

— А я нет. Вон идет твоя вечно юная и невинная. Я рада, что поимела ее раньше, чем ты. Дорогая Марита, скажи мне: Дэвид сегодня работал, прежде чем начал пить?

— Ты работал, Дэвид? — спросила Марита.

— Я закончил рассказ.

— И надо полагать, Марита его уже прочитала?

— Да, прочитала.

— А я вот не прочитала ни одного его рассказа. Я никогда не вмешиваюсь в его работу. Я всего лишь обеспечиваю ему финансовую стабильность, чтобы он мог раскрыть себя во всей красе.

Дэвид отпил глоток из бокала и взглянул на нее. Ее темное загорелое лицо оставалось лицом его прекрасной Кэтрин, прядь волос цвета слоновой кости, словно шрам, пересекала

ее лоб. Но изменились глаза и губы. Они произносили слова, которые нельзя произносить.

— Мне думается, это очень хороший рассказ, — сказала Марита. — Начинается он странно, похоже на pastorale. А потом, незаметно, подкрадывается ужас. Словом, это magnifique[47].

— К твоему сведению, мы все здесь владеем французским, — заметила Кэтрин. — Так что ты могла нам поведать о своем эмоциональном потрясении целиком на французском.

— Меня глубоко взволновал этот рассказ.

— Потому что его написал Дэвид или потому что он в самом деле первоклассный?

— Мне важно и то и другое.

— Ну что ж, — сказала Кэтрин, — а по какой такой причине этот выдающийся рассказ не дали прочитать мне? В конце концов, я вложила в него свои деньги.

— Что ты сделала?! — спросил Дэвид.

— Ну, косвенным образом, конечно. У тебя было целых полторы тысячи долларов, когда ты женился на мне, к тому же у тебя продалась книга о сумасшедших летчиках — кажется, так? Правда, ты не сообщил мне, сколько ты на ней заработал. Но я вложила в тебя существенную сумму, и согласись: сейчас ты живешь несколько комфортнее, чем до женитьбы на мне.

Девушка промолчала, Дэвид смотрел, как официант накрывает стол на террасе. Потом перевел взгляд на часы. Через двадцать минут подадут ленч.

— Если позволишь, я бы сходил привести себя в порядок, — сказал он.

— Мне не нужна твоя фальшивая любезность, — сказала Кэтрин. — Почему мне нельзя прочитать рассказ?

— Он написан карандашом. Я еще не переписывал его на чистовик. Тебе будет неудобно читать его в таком виде.

— Но Марита прочитала.

— Хорошо, прочитай его после ленча.

— Я хочу прочитать его прямо сейчас, Дэвид.

— Я бы не советовал тебе читать его перед едой.

— Он так отвратителен?

— Действие происходит в Африке до войны 1914 года. Точнее, в период войны Маджи-Маджи, народное восстание в Танганьике в 1905 году.

— Не знала, что ты пишешь исторические романы.

— Я бы предпочел, чтобы ты оставила этот тон, — сказал Дэвид. — Рассказ описывает события, которые произошли, когда мне было восемь лет.

— Я хочу его прочитать.

Устроившись в дальнем углу бара, Дэвид бросал на стол кости. Марита сидела рядом с Кэтрин. Дэвид из своего угла смотрел, как Марита наблюдает за читающей Кэтрин.

— Начало очень хорошее, — сказала Кэтрин. — Но почерк у тебя ужасный. Природа великолепна. Вот этот кусок, который Марита почему-то назвала «пасторалью».

Она отложила первую тетрадь, и Марита подхватила ее и положила к себе на колени, по-прежнему не спуская с Кэтрин глаз.

Кэтрин продолжила чтение и больше не комментировала. На середине второй части она вдруг разорвала тетрадь пополам и швырнула ее на пол.

— Это ужасно, — сказала она. — Зверство. Вот, значит, каким был твой отец.

— Нет. Но он мог быть и таким. Ведь ты не дочитала до конца.

— И не стану дочитывать, ни за что на свете.

— Я вообще не хотел, чтобы ты это читала.

— Нет, вы нарочно сговорились устроить так, чтобы я прочитала.

— Дэвид, можно я отнесу тетради наверх? — спросила девушка.

Она подобрала с пола половинки тетради. Урон был небольшой: Кэтрин разорвала тетрадь по линии сгиба. Дэвид отдал Марите ключи.

— Тем более ужасно, что эта мерзость написана в детской тетради, — сказала Кэтрин. — Ты просто чудовище.

— Это было очень странное восстание, — сказал Дэвид.

— А мне странно, что ты решил написать об этом.

— Ведь я же просил тебя не читать.

— Ненавижу тебя, — сказала она и заплакала.

Ночью они лежали в постели и разговаривали.

— Она уедет, и тогда ты упрячешь меня куда-нибудь или просто бросишь, — сказала Кэтрин.

— Нет. Неправда.

— Но ведь ты предложил поехать в Швейцарию.

— Если тебя что-то беспокоит, мы могли бы сходить к доктору. Это все равно что сходить к дантисту.

— Нет, они упрячут меня в психушку. Я знаю. То, что нам кажется невинной забавой, для них сумасшествие. Знаю я этих докторов.

— Мы проедем по самым красивым местам. Поедем через Экс и Сен-Реми, потом поплывем по Роне из Лиона в Женеву. Повидаемся с доктором, он даст нам хороший совет, и мы снова отправимся путешествовать.

— Я не поеду.

— Доктор — мягкий и умный человек...

— Я не поеду. Ты не слышишь меня? Я не поеду. Не поеду. Почему нужно доводить до крика?

— Хорошо. Больше не думай об этом. Постарайся просто заснуть.

— Мы не поедем туда?

— Не поедем.

— Ну ладно, тогда буду спать. Ты собираешься работать завтра утром?

— Да, наверное, поработаю.

— Ты хорошо поработаешь. Я знаю. Спокойной ночи, Дэвид. Приятных тебе сновидений.

Он спал совсем недолго. Ему снилась Африка. Сны были приятные, все, кроме последнего, который заставил его проснуться. Тогда он встал и пошел работать. К тому времени как взошло солнце, он успел написать хороший кусок нового рассказа, и если бы Дэвид поднял глаза, он бы увидел, каким красным было солнце в то утро. В рассказе он ждал восхода луны. Он погладил собаку, стараясь ее успокоить, и ее шерсть встала дыбом. Затаившись, они вслушивались и всматривались в темноту, пока взошедшая луна не разделила мир на свет и тени. Он обнял собаку за шею и ощутил ее дрожь. Все ночные звуки вдруг смолкли. Они не слышали, как двигается слон; Дэвид заметил его только после того, как собака повернула голову и прижалась к его ноге. Тень слона накрыла их, когда он бесшумно проходил мимо, и ветер с горы донес до них его запах. Пахло старостью и чем-то кислым, и когда он прошел, Дэвид заметил, что левый бивень его свисает почти до земли. Они еще подождали, не появятся ли другие слоны, а потом побежали, с легкостью ориентируясь в лунном свете. Собака все время держалась позади; когда Дэвид остановился, она тоже остановилась и ткнулась носом ему под колено. Дэвиду нужно было увидеть слона еще раз, и они настигли его у кромки леса. Слон медленно шествовал в сторону горы навстречу устойчивому ночному ветру. Дэвид подошел так близко, что четко видел его силуэт, освещенный луной, и чувствовал запах старости. Но он по-прежнему не видел его правого бивня. Приближаться к слону вместе с собакой было рискованно, поэтому мальчик, стараясь держаться в потоке ветра, отвел собаку назад, уложил ее под деревом и постарался втолковать, чтобы она не ходила за ним. Он надеялся, что собака поняла его, но стоило ему пройти несколько шагов, как он снова ощутил у себя под коленкой ее влажный нос.

Они шли за слоном до самой опушки. Там он остановился, пошевеливая огромными ушами. Его громадная туша находилась в тени, но голову освещала луна. Дэвид подобрался к нему сзади, зажав пасть собаки ладонью, потом не дыша зашел справа, все время держась в потоке ночного ветра и чувствуя на щеке его (холодное прикосновение, потом зашел еще правее и наконец увидел голову слона и его огромные уши, которыми слон непрестанно шевелил. Правый бивень был толщиной с ногу и изгибался почти до земли.

Они двинулись в обратный путь, теперь ветер дул Дэвиду в шею. Ориентируясь по своим следам, они прошли через чащу к редколесью, где местность напоминала огромный парк. Сейчас собака бежала впереди. Наткнувшись на охотничьи копья, которые Дэвид бросил, чтобы проследить за слоном, собака остановилась, поджидая хозяина. Дэвид перекинул связанные кожаным ремнем копья через плечо, а одно, самое любимое, с которым никогда не расставался, понес в руке. Пора возвращаться в шамбу[48]. Луна поднялась совсем высоко, и Дэвид подивился тому, что из шамбы не слышна барабанная дробь. Странно: отец в шамбе, а барабан молчит.

Глава девятнадцатая

Когда они были вдвоем, они всегда ходили в эту крошечную бухту. Они легли на твердый песок, и девушка сказала:

— Она не поедет в Швейцарию.

— В Мадрид ей тоже лучше не ехать. Испания не самое лучшее место, чтобы расстаться.

— У меня такое чувство, будто мы с тобой женаты всю жизнь и всю жизнь у нас только проблемы.

Она отвела волосы у него со лба и поцеловала.

— Не хочешь поплавать? — спросила она.

— Хочу. Давай нырнем с высокой скалы. С самого высокого места.

— Хорошо. А когда я вынырну, постарайся меня перепрыгнуть.

— Хорошо. Только, когда я буду прыгать, замри.

— Посмотрим, как это у тебя получится.

Задрав голову, она смотрела, как он забрался на высокий уступ. Его загорелое тело резко выделялось на фоне голубого неба. Потом он прыгнул, и вода у нее за плечом поднялась фонтаном. Он кувырнулся в воде и выскочил прямо перед нею.

— Совсем рядом с тобой, — сказал он, тряхнув головой.

Поплавав, они вышли на берег, насухо вытерли друг друга и оделись.

— Тебе правда понравилось, что я прыгнул так близко?

— Ужасно.

Он поцеловал ее. После купания она была прохладной, свежей и солоноватой, как морская вода.

Они все еще сидели в баре, когда появилась Кэтрин. Вид у нее был усталый, она держалась вежливо и тихо.

— Я ездила в Ниццу и, когда проезжала Вильфранш, остановилась посмотреть, как в порт заходит крейсер. А потом поняла, что уже поздно.

— Ты опоздала совсем чуть-чуть, — сказала Марита.

— Это было так странно, — сказала Кэтрин. — Все краски вдруг стали слишком яркими. Даже серый цвет стал ярким. Оливковые деревья казались сверкающими.

— На солнце всегда так, — сказал Дэвид.

— Нет, я так не думаю. Мне это не понравилось, но когда я смотрела на корабль, это было красиво. Правда, его название ему совсем не подходило: он был совсем небольшой.

— Ешь, пожалуйста, стейк, — сказал Дэвид. — Ты почти ничего не ешь.

— Прости. Вообще-то я люблю хороший стейк.

— Может, попросить принести что-нибудь другое?

— Нет, я съем салат. Как ты думаешь, мы можем выпить бутылочку «Перье-Жуэ»?

— Конечно.

— Это такое приятное вино. И мы пили его, когда были счастливы.

Позже, когда они пришли в свою комнату, Кэтрин сказала:

— Не волнуйся, пожалуйста, но со мной что-то происходит, и эти изменения происходят очень быстро.

— Как это? — Дэвид погладил ее по голове.

— Не знаю. Сегодня утром я вдруг почувствовала себя старой, и время года изменилось. Краски тоже стали другими. Я забеспокоилась и решила позаботиться о тебе.

— Ты и так прекрасно заботишься обо всех.

— Я обязательно сделаю это, но в тот момент я почувствовала себя такой уставшей, к тому же у меня не было времени. Я знаю, как это унизительно, когда заканчиваются деньги, и не хочу, чтобы тебе пришлось одалживать их из-за того, что я не оформила бумаги или что-то не подписала. И все из-за моей несобранности. И потом, я еще волновалась из-за твоей собаки.

— Моей собаки?

— В твоем африканском рассказе была собака. Я вошла в кабинет спросить, не нужно ли тебе чего-нибудь, и прочитала рассказ. Вы с Маритой болтали в соседней комнате, но я не слушала. Ты оставил ключи от портфеля в шортах, когда переодевался.

— Я дошел только до середины, — сказал он.

— Рассказ чудесный. Но мне стало страшно. Слон такой странный, и твой отец тоже. Он мне никогда не нравился, но больше всего мне понравилась собака, конечно, не считая тебя, и теперь я очень волнуюсь за нее.

— Это был замечательный пес. Ты можешь не переживать за него.

— Можно мне будет прочитать, что с ним случилось дальше?

— Конечно, если тебе хочется. Но он сейчас в шамбе, и ты можешь о нем не волноваться.

— Если с ним все в порядке, я не буду читать, пока ты не вернешься к нему. Кибо. Красивое имя.

— Это название горы. Гора Кибо Мавэнзи.

— Ты и Кибо. Я так люблю вас. И вы очень похожи.

— Я вижу, тебе лучше, чертенок.

— Возможно. Надеюсь. Но это ненадолго. Сегодня утром я выехала отсюда такая счастливая, а потом вдруг состарилась, стала такой старой, что мне стало все безразлично.

— Но ты же не старая.

— Нет, старая. Я старше старых вещей своей матери, и я не переживу твою собаку. Даже в рассказе.

Глава двадцатая

Заканчивая работать, Дэвид чувствовал себя опустошенным, а все потому, что продолжил писать дальше того места, где следовало остановиться. Правда, сегодня это не имело значения. Там, в рассказе, начался самый изнурительный день, и Дэвид устал почти сразу, как только они снова вышли на след. Поначалу Дэвид чувствовал себя бодрее и свежее двух своих спутников и даже сетовал в душе на их медлительность и регулярные привалы, которые отец устраивал каждый час. Мальчик мог идти гораздо быстрее, чем Джума и отец, но потом, когда он начал уставать, они продолжали идти в прежнем темпе, и в полдень они, как всегда, остановились всего на пять минут, после чего Джума даже ускорил шаг. А может, это только казалось. Слоновий помет здесь был свежим, но еще не теплым. Джума отдал Дэвиду ружье, когда они набрели на кучу помета, но спустя час взглянул на Дэвида и забрал его обратно. Они упорно взбирались по склону горы, потом тропинка пошла под уклон, и в прогале леса они увидели растрескавшуюся равнину.

— Здесь нам придется нелегко, Дэви, — сказал отец.

Вот тогда он понял, что Дэви следовало отослать в шамбу после того, как он навел их на след. Джума понял это гораздо раньше. Отец понял только теперь, когда уже ничего не исправишь. Еще одна ошибка, но теперь остается только рискнуть. Дэвид посмотрел себе под ноги и увидел круглый плоский отпечаток слоновьей ноги, рядом заметил примятый папоротник и увядший обломанный стебель цветущей травы. Джума поднял его и посмотрел на солнце. Джума отдал сломанный стебель отцу Дэвида, и тот растер его между ладонями. Дэвид смотрел на поникшие белые цветы, которые до сих пор не засохли на жарком солнце и даже не сбросили лепестки.

— Ну и дельце нам предстоит, — сказал отец. — Ладно. Двигаем дальше.

Близился вечер. Они продолжали идти по следу, Дэвид изо всех сил боролся со сном. Он тащился за Джумой и отцом, пытаясь вырваться из крепких объятий сна, который валил его с ног. Отец с Джумой все время менялись: один всегда шел впереди, прокладывая дорогу, другой следовал за ним и присматривал за Дэви. С наступлением темноты они вошли в лес и устроили привал. Мальчик мгновенно провалился в сон и проснулся от того, что Джума стянул с него мокасины и ощупывал его ноги на предмет волдырей. Отец укрыл Дэви плащом и сел рядом, положив себе на колени кусок вареного мяса и печенье. Он протянул сыну фляжку с холодным чаем.

— Ему тоже нужно кормиться, Дэви, — сказал отец. — Ноги у тебя в порядке. Такие же крепкие, как у Джумы. Поешь хорошенько, выпей чаю и спи. Все хорошо. Слону тоже нужна передышка.

— Так хочется спать — ничего не могу с собой поделать.

— Вы с Кибо всю предыдущую ночь провели на ногах. Понятно, что ты хочешь спать. Если не наелся, я дам тебе еще мяса.

— Нет, я не голоден.

— Хорошо. Еды у нас еще на три дня. А водой запасемся завтра в каком-нибудь горном ручье — там их полно.

— А куда он идет?

— Джума считает, у него есть цель.

— Это чем-то плохо для нас?

— Не очень, Дэви.

— Я посплю еще, — сказал Дэвид. — Возьми свой плащ, я обойдусь.

— Мы с Джумой не привыкли к комфорту, — сказал отец. — Ты же знаешь, я не мерзну во сне.

Дэвид уснул, не услышав, как отец пожелал ему спокойной ночи. Один раз он проснулся, когда лунный свет упал ему на лицо, и ему вспомнилось, как слон стоял в лунном свете и шевелил ушами и как его голова свешивалась до самой земли под тяжестью бивней. От этого воспоминания внутри у него что-то сжалось, но он решил, что это от голода. Спустя три дня он понял, что ошибался.

Описывая этот день в рассказе, Дэвид вдруг захотел оставить слона в живых, чтобы он так и остался стоять там в лесу, шевеля ушами в свете восходящей луны. «Наверное, это возможно, — подумал Дэвид. — Наверное, я мог бы так сделать». Он убрал работу в портфель, вышел из комнаты и закрыл ее на ключ. «Нет, ты не сможешь этого сделать, — сказал он себе. — Слон был стар, и если бы этого не сделал отец, то сделал бы кто-нибудь еще. Ты ничего не можешь изменить. Нужно просто описать все как было. Ты должен описать каждый день как можно лучше и вложить в рассказ всю свою печаль, чтобы всякому стало ясно, каково это: впервые в жизни испытать это чувство. Все то, во что ты верил тогда, должно остаться с тобой навсегда. И тогда твой рассказ не будет предательством. Рассказ — это тоже поступок».

За стойкой бара Дэвид нашел бутылку виски «Haig» и недопитую бутылке перье и, захватив их, отправился на кухню к мадам. Он сообщил ей, что собирается в Канны и к ленчу не вернется. Она поворчала, что он пьет виски на пустой желудок, и тогда он спросил, есть ли у нее холодные закуски, чтобы он мог его наполнить. Она принесла холодного цыпленка, порезала его и выложила на тарелку. Потом приготовила салат с листьями эндивия. Дэвид сходил в бар, налил себе новую порцию виски, вернулся на кухню и уселся за стол.

— Сначала поешьте, а потом уже пейте, месье, — сказала мадам.

— Нормально, сойдет и так. На фронте мы причащались виски вместо вина.

— Удивительно, как вы там все не спились.

— Мы же не французы.

Они немного поспорили о причинах, по которым французский рабочий класс спивается — в том, что он спивается, оба были согласны; потом мадам поддразнила Дэвида, сказав, что обе его женщины его бросили. Он сказал, что они ему надоели. Мадам готова занять их место? «О нет, месье должен проявить себя настоящим мужчиной, чтобы возбудить страсть у южанки». «Ну что ж, в Каннах я как следует подкреплюсь и вернусь сюда сильным как лев, и тогда уж пусть южанки покажут себя в деле». Он поцеловал ее на правах привилегированного клиента, она, как настоящая женщина, храбро ответила на его поцелуй, и Дэвид отправился в свою комнату — мыться, бриться и переодеваться.

Душ и беседа с мадам изрядно взбодрили его. «Интересно, что бы она сказала, если бы знала, каковы наши отношения на самом деле, — подумал он. — После войны многое изменилось, и мадам с месье старались идти в ногу со временем. Наша троица для них — de gens très bien[49]. Они готовы стерпеть все, лишь бы мы не буянили и исправно платили. Русские отсюда ушли, англичане обеднели, Германия в руинах. Возможно, только перемена традиций и может спасти жителей побережья. Здесь по-прежнему считают сумасшествием проводить лето на море. Так что мы в некотором смысле пионеры». Он посмотрел на себя в зеркало: одна щека была уже чисто выбрита. «Хоть ты и пионер, — сказал он себе, — но не до такой же степени, чтобы оставить небритой вторую сторону». Вид собственных волос серебристо-белого цвета вызвал у него омерзение.

За окном послышался гул мотора. «Бугатти» поднялся по склону холма, свернул на гравийную дорожку и встал.

В комнату вошла Кэтрин. Голова ее была повязана шарфом, глаза скрывали темные очки. Она сняла их и поцеловала Дэвида.

— Как ты сегодня? — спросил он, привлекая ее к себе.

— Неважно. Слишком жарко.

Она улыбнулась и прислонилась лбом к его плечу.

— Я рада, что наконец дома.

Кэтрин пошла принять холодный душ, а Дэвид сходил в бар, приготовил ей «Тома Коллинза» и принес в комнату. Она взяла холодный высокий бокал, сделала глоток и прижала бокал к своему гладкому темному животу. Потом коснулась им кончиков грудей, отчего они сразу напряглись, сделала еще глоток и снова прижала холодный бокал к животу.

— Замечательно, — сказала она.

Он поцеловал ее.

— О, я уже и забыла, как это приятно, — сказала Кэтрин. — Не вижу причин отказываться от этого удовольствия. А ты?

— Я тоже.

— Значит, не будем отказываться. Я не собираюсь отдавать тебя ей раньше времени. Это была глупая затея.

— Одевайся и пойдем, — сказал Дэвид.

— Нет. Я хочу развлечься с тобой, как в старые добрые времена.

— Каким образом?

— Ты сам знаешь. Как тебе нравится.

— А как мне нравится?

— Вот так.

— Осторожнее, — сказал он.

— Ну пожалуйста.

— Ладно, если тебе так хочется.

— Давай так, как в Гро-дю-Руа, когда это было у нас в первый раз?

— Хорошо, если ты этого хочешь.

— Спасибо, что согласился, тем более что...

— Не говори ничего.

— Это будет как в Гро-дю-Руа, только лучше, потому что сейчас светло и мы любим друг друга еще сильнее и потому что я так давно не была с тобой. Пожалуйста, давай не будем торопиться. Помедленнее, не спеши.

— Хорошо.

— Так ты...

— Да.

— Правда?

— Да, если ты этого хочешь.

— О, я очень хочу, и ты тоже. Подожди, позволь мне еще немного...

— Пожалуйста.

— О, да, да. Пожалуйста, давай вместе. А теперь не мог бы ты...

Они лежали на белых простынях, и Кэтрин, забросив на него ногу, приподнялась на локтях и, оторвавшись от губ Дэвида, сказала:

— Ты рад, что я снова с тобой?

— Я рад, что ты стала самой собой.

— А ты уж и не надеялся? Еще вчера казалось, что все в прошлом, а сегодня я опять стала прежней. Ты счастлив?

— Да.

— Помнишь, было время, когда я хотела стать совсем темной? Теперь я самая темная белая девушка на свете.

— К тому же белокурая. У тебя волосы цвета слоновой кости. И кожа у тебя такая же гладкая, как слоновая кость.

— Я так счастлива, и я хочу развлекаться с тобой, как прежде. И ты теперь будешь моим. Я не намерена отдавать тебя ей насовсем. Еще чего не хватало.

— Не думаю, что все так просто, — сказал Дэвид. — Тебе действительно лучше?

— Да, и я больше не буду мрачной, хмурой, жалкой Кэтрин.

— Ты очень милая и красивая.

— Все замечательно, и все изменилось. Мы установим очередь. Сегодня и завтра — ты мой. Следующие два дня — за Маритой. Боже, как я проголодалась. В первый раз за неделю я хочу есть.

Поздно вечером Дэвид и Кэтрин вернулись с пляжа и поехали в Канны забрать почту из Парижа. Потом зашли в кафе, почитали газеты, поговорили и поехали домой. Дэвид переоделся и пошел искать Мариту. Она сидела в баре и читала его книгу. Ту, что она еще не читала.

— Искупались? — спросила она.

— Да, сегодня мы заплыли дальше, чем обычно.

— Ты прыгал со скалы?

— Нет.

— Рада это слышать. Как поживает Кэтрин?

— Повеселела.

— Ну да. Она очень умная девушка.

— А как ты? Все в порядке?

— Да, замечательно. Вот сижу, читаю книгу.

— И как она тебе?

— Это я смогу тебе сказать только послезавтра. Я стараюсь читать медленно, чтобы хоть как-то убить время.

— Боишься нарушить уговор?

— Можно сказать и так. Но тебе не стоит волноваться насчет книги и моего отношения к тебе. Оно не изменилось.

— Это хорошо, — сказал Дэвид. — Я ужасно скучал по тебе сегодня утром.

— До послезавтра, — сказала она. — И не переживай.

Глава двадцать первая

Следующий день в рассказе был очень тяжелым. Задолго до полудня он понял, что потребность спать — не единственное, что отличает мальчика от мужчины. Часа три он чувствовал себя бодрее отца и Джумы и даже предложил Джуме понести его винтовку 303-го калибра, но Джума отрицательно мотнул головой. Он даже не улыбнулся, а ведь он был лучшим другом Дэвида, именно Джума научил его охотиться. «Вчера он сам предложил мне нести ружье, а сегодня я чувствую себя гораздо лучше». Но к десяти часам утра он понял, что день обещает стать куда тяжелее вчерашнего. Рассчитывать, что он сможет наравне с отцом идти по следу слона, было так же нелепо, как если бы он решил бороться с отцом. И дело не только в том, что отец с Джумой взрослые. Они профессиональные охотники. Вот почему Джума не тратил себя даже на улыбку. Они понимали все, что делал слон, и общались между собой почти без слов, и если они сбивались со следа, отец всегда полагался на интуицию Джумы. У ручья они остановились, чтобы пополнить запасы воды, и отец сказал:

— Когда-нибудь этот день закончится, Дэви.

Потом, когда они миновали равнину и стали подниматься по склону в сторону леса, след слона уклонился вправо — к старой, протоптанной стадом тропе. Дэвид видел, что отец с Джумой о чем-то переговариваются, и когда он догнал их, Джума оглянулся назад, словно оценивая пройденный ими путь, затем посмотрел на видневшийся вдалеке островок каменистых холмов посреди высохшей равнины, будто прикидывая расстояние от него до вершин трех далеких голубых гор на горизонте.

— Теперь Джума знает, куда идет слон, — объяснил Дэвиду отец. — Он и раньше догадывался, но потом слон спустился ниже. — Отец посмотрел вниз, на равнину, по которой они тащились весь этот день. — В те места, куда он сейчас направляется, ведет хорошая дорога, если не считать того, что она идет в гору.

Они карабкались вверх до самой темноты и только с наступлением ночи разбили лагерь. Дэвид подстрелил из рогатки двух куропаток, стайка которых пересекла тропу на закате. Птицы гуськом, вперевалку, вышли на тропу искупаться в пыли. Когда камень, пущенный Дэвидом, перебил одной из них хребет и она задергалась и заметалась, хлопая крыльями, другая птица побежала к ней и стала клевать ее. Дэвид взял еще один камень, натянул резинку, выстрелил и попал ей в ребра. Когда Дэвид подбежал, чтобы схватить птиц, вся стая упорхнула. Джума обернулся на Дэвида и на этот раз улыбнулся ему. Дэвид поднял птиц — теплых, упитанных, покрытых гладкими перьями, и стукнул их головами о рукоять своего охотничьего ножа.

И сейчас, когда они устраивались на ночлег, отец сказал:

— Я и не знал, что эти куропатки забираются так высоко. Ты молодец: добыл сразу двух.

Джума насадил птиц на палку и поджарил на углях небольшого костерка. Отец пил из крышки фляги разбавленное водой виски. Дэвид лежал рядом, и вместе они наблюдали за тем, как Джума готовит птиц... Потом Джума дал каждому из них по грудке с сердцем, а сам съел шеи, спинки и ножки.

— Ну вот, такая еда — совсем другое дело, — сказал отец. — Ты обеспечил нам отличный ужин, Дэви.

— Долго нам еще гнаться за ним? — спросил Дэвид.

— Мы подобрались к нему совсем близко. Но если он решит идти ночью, при луне, мы немного отстанем. Сегодня она взойдет на час позже, чем вчера, и на два часа позже того дня, когда ты обнаружил его.

— Откуда Джума знает, куда идет слон?

— В этих местах Джума однажды ранил его и убил его askari[50].

— Когда это было?

— Он говорит, пять лет назад. Но это весьма приблизительно. Потому что Джума сказал, что ты тогда был еще в утробе матери.

— И с тех пор слон ходит один?

— Джума говорит, что да. Он его с тех пор не видел. Только слышал о нем.

— Большой он?

— Бивни у него фунтов по двести. Мне такие не попадались. Джума говорит, что лишь однажды видел слона больше этого, и тоже в этих местах.

— Я немного посплю, — сказал Дэвид. — Надеюсь, завтра я смогу идти быстрее.

— Ты отлично держался, Дэви, — сказал отец. — Я просто гордился тобой. И Джума тоже.

Ночью, после восхода луны, Дэвид проснулся и подумал, что нисколечко они им не гордились, разве что той ловкостью, с которой он подбил двух птиц. Тогда ночью он нашел слона, убедился, что оба его бивня целы, вернулся к отцу и Джуме и вывел их на след. Вот этим его поступком они точно гордились. Но как только началось утомительное преследование, он стал для них обузой, из-за него все дело могло сорваться, так же как из-за Кибо в ту ночь, когда они подкрадывались к слону. Дэвид понимал, что и отец, и Джума проклинают себя за то, что не отправили его в шамбу, когда это было еще возможно. Бивни слона весили по двести фунтов каждый. Как только бивни слона достигли размера больше среднего, слон превратился в предмет охоты, и сейчас они трое собирались убить его. Дэвид не сомневался в том, что они его убьют, потому что он, Дэвид, сумел-таки продержаться весь этот день, хотя и выбился из сил уже к полудню. Наверное, поэтому отец и сказал, что они гордятся им. И все же Дэвид понимал, что в этой гонке за слоном он абсолютно бесполезен, без него им было бы куда легче. Сколько раз за прошедший день мальчик пожалел о том, что сказал им про слона, а после полудня пожалел, что вообще его встретил. Но потом, лежа без сна лунной ночью, он уже ни о чем не жалел.

Все утро, работая над рассказом, Дэвид пытался как можно точнее вспомнить свои чувства и все, что случилось в тот день. Задача осложнялась тем, что на те его чувства накладывались более поздние переживания. Детали природы он помнил очень ясно, так же как и утро того дня, когда они продолжили изнурительный поход, и ему удалось передать все это на бумаге. Но его мысли и чувства, связанные со слоном, стали камнем преткновения, и Дэвид понял, что этот эпизод нужно на время оставить, чтобы потом приступить к нему на свежую голову. Тогда он по крайней мере сможет понять, получился этот кусок или нет. Но сделать это нужно сегодня же. Он уже вспомнил в общих чертах свои переживания, но слишком устал для того, чтобы вспомнить все хорошенько.

Мыслями он все еще был там, с Джумой и отцом, когда убрал тетради с рукописью в портфель и вышел на террасу, где под сосной лицом к морю сидела Марита. Дэвид, как всегда, был босиком, и девушка не услышала его шагов. Дэвид постоял, с нежностью глядя на нее, потом вспомнил об их нелепом уговоре и направил стопы в комнаты, где жили они с Кэтрин. Кэтрин не было. Африка и все, что там происходило, было живым и настоящим; все, что происходило здесь, казалось фальшивым и нереальным, поэтому Дэвид вернулся на террасу поговорить с Маритой.

— Доброе утро, — сказал он. — Не видела Кэтрин?

— Она куда-то уехала. Просила передать тебе, что скоро вернется.

Внезапно этот мир перестал казаться ему нереальным.

— А ты не знаешь, куда она поехала?

— Нет. Она взяла свой велосипед.

— Бог мой, она же не ездила на нем с тех пор, как мы купили «бугатти».

— Она и мне так сказала. Видно, решила вспомнить старые времена. Как прошло утро?

— Пока не знаю. Завтра будет ясно.

— Позавтракаешь?

— Не знаю. Уже поздно.

— Лучше все же позавтракать.

— Пойду приму душ, — сказал Дэвид.

Он принял душ, и когда начал бриться, пришла Кэтрин. На ней были старая рыбацкая блуза, купленная в Гро-дю-Руа, и короткие льняные брюки, обрезанные по колено. Она вспотела, ее рубашка вымокла насквозь.

— Чудесно, — сказала она. — Но я совсем забыла, как на подъеме болят мышцы бедер.

— И сколько ты накрутила, чертенок?

— Шесть километров. Все бы ничего, но здесь постоянно едешь то в гору, то под гору.

— В такую жару невозможно кататься, разве что ранним утром, — сказал Дэвид. — Я рад, что ты опять начала кататься.

Кэтрин уже стояла под душем. Выключив воду, она вышла из ванной и, приблизившись к Дэвиду, сказала:

— Посмотри, какие мы оба темные. Получилось в точности так, как мы хотели.

— Ты темнее.

— Не намного. Ты тоже ужасно темный. Посмотри, как мы смотримся вместе.

Они стояли, прислонившись друг к другу, и смотрели на себя в большое дверное зеркало.

— О, тебе нравится, как мы выглядим, — сказала она. — Это хорошо. Мне тоже. Потрогай здесь, и сам увидишь.

Она выпрямилась, и он накрыл рукой ее груди.

— Я надену обтягивающую блузку, чтобы ты мог угадывать, о чем я думаю, — сказала она. — Забавно, в мокром виде наши волосы кажутся совсем бесцветными. Они бледные, точно морские водоросли.

Она взяла расческу и зачесала волосы назад — так, словно только что вышла из моря.

— Сегодня я буду ходить так, — сказала она. — Эта прическа была у меня весной в Гро-дю-Руа.

— Мне нравится, когда челка спадает на лоб.

— Нет, челка мне надоела. Но ради тебя я готова причесаться как угодно. Может быть, съездим в город и позавтракаем где-нибудь в кафе?

— А ты еще не завтракала?

— Нет. Я хотела дождаться тебя.

— Хорошо, давай позавтракаем. Я тоже проголодался.

Они отлично позавтракали, заказав себе кофе с молоком, бриоши с клубничным вареньем и омлет с ветчиной.

— Ты не хочешь съездить вместе со мной к Жану? Я собиралась сегодня помыть у него голову и заодно постричься.

— Я подожду тебя здесь.

— Ну пожалуйста, поехали. В прошлый раз ты согласился, и все получилось очень хорошо.

— Нет, чертенок. Один раз я уступил тебе, но больше не буду. Это все равно что сделать татуировку. И не проси.

— Какая тебе разница, что подумают люди? Тебя должно интересовать только мое мнение. Я просто хочу, чтобы мы были одинаковыми.

— Мы не можем быть одинаковыми.

— Можем, если ты этого захочешь.

— Я не хочу этого делать.

— Даже если я скажу, что это единственное, чего я хочу?

— Почему ты не можешь захотеть чего-нибудь нормального?

— Я могу. Но сейчас я хочу, чтобы мы были одинаковыми, и ведь это тебе совсем не трудно. Твои волосы и так сильно выцвели от морской воды.

— Вот и предоставим этот процесс морской воде.

— Но я хочу этого сегодня.

— И это сделает тебя счастливой?

— Я уже счастлива, потому что ты уже почти согласился, и буду счастлива, когда ты сделаешь это. Тебе же нравится, как я выгляжу. Ну, признайся.

— Это глупо.

— Нисколько. Тем более если ты делаешь это ради меня.

— А если я не соглашусь?

— Я расстроюсь. Очень сильно.

— Ну ладно. Тебе это действительно так нужно?

— Да. О, я так тебе благодарна. Это не займет много времени. Я предупредила Жана, и он уже ждет нас.

— Ты всегда так уверена во мне?

— Я знала, что ты согласишься, когда поймешь, как это для меня важно.

— Как же мне не хочется этого делать. Лучше бы ты меня не просила об этом.

— Не переживай. Это сущая ерунда и очень забавно. И не волнуйся из-за Мариты.

— При чем здесь Марита?

— Она сказала: «Если он не согласится сделать это ради тебя, спроси, не согласится ли он сделать это ради меня».

— Не выдумывай.

— Это правда. Она сказала мне это сегодня утром.

— Жаль, что ты не можешь себя видеть, — сказала Кэтрин.

— Напротив, я рад.

— Ладно, можешь посмотреть на меня. Ты точно такой же.

— Этого не может быть. Я не могу выглядеть так же, как ты.

— И тем не менее это так. Поэтому тебе лучше смириться и полюбить свой новый образ.

— Мы не могли этого сделать, чертенок.

— А мы взяли и сделали. И ты знал, на что идешь. Теперь мы оба прокляты. Раньше была проклята только я, а теперь мы оба. Посмотри на меня и скажи, что тебе нравится.

Дэвид посмотрел в глаза, которые он так любил. Ее темное лицо в обрамлении волос невероятного цвета слоновой кости казалось абсолютно счастливым. «Какой же я дурак, что позволил ей это», — подумал он.

Глава двадцать вторая

В то утро ему показалось, что он не сможет продолжить рассказ, и он никак не мог заставить себя сесть за работу. Но в конце концов он сказал себе, что должен работать, и начал писать. И вот они снова шли через лес по старой слоновьей тропе. Земля на ней была так утоптана, словно эта дорога существовала с тех самых пор, как с горы стекла и застыла лава, с тех пор, как здесь выросло первое дерево. Джума уверенно вел их по следу, и они быстро продвигались вперед. Сейчас отец с Джумой уже не сомневались в успехе; идти по твердой утоптанной тропе было легко, так что Джума, когда они вышли на открытый участок леса, снова доверил свою винтовку Дэвиду. Потом они вдруг сбились со следа, наткнувшись на свежие кучи еще теплого слоновьего помета и круглые плоские отпечатки ног целого стада, вышедшего на тропу с левой стороны леса. Джума с досадой отобрал у Дэвида ружье. Во второй половине дня они настигли стадо и обошли его стороной, видя из-за деревьев, как слоны шевелят ушами и вытягивают хоботы, слыша треск ветвей и сломанных деревьев, утробное урчание и шлепки помета, падающего на землю.

Наконец они вышли на след своего слона. Джума, увидев, что тот свернул на небольшую тропку, поглядел на отца Дэвида и ухмыльнулся, обнажив ровный ряд зубов, и отец согласно кивнул головой. Они переглянулись так, словно знали какую-то грязную тайну; точно так же они посмотрели друг на друга, когда Дэвид нашел их в ту ночь в шамбе.

Вскоре Дэвид понял, какую тайну они имели в виду. Следы старого слона привели их к большому, побелевшему от солнца и дождей скелету. Он доставал Дэвиду до груди. На лбу в черепе была глубокая вмятина, ниже, под пустыми глазницами, зияли две большие дыры в тех местах, где были отрублены бивни. Джума указал место, где слон, за которым они шли, постоял у скелета и где он слегка стронул череп с места, — рядом в земле остались небольшие рытвины от бивней. Потом он показал Дэвиду вмятину на лбу черепа и четыре дырки возле уха. Он ухмыльнулся, глянув на Дэвида и его отца, достал из кармана пулю 303-го калибра и вставил ее острым концом в отверстие лобной кости.

— Это место, куда Джума ранил его, — сказал отец. — Это был его askari. Друг. Он напал на Джуму первым, и Джума сбил его с ног, а потом прикончил выстрелом в ухо.

Джума показывал им разбросанные кости и следы слона, бродившего среди этих костей. Джума с отцом были очень довольны всем увиденным.

— Как ты думаешь, они долго были вместе, прежде чем он его убил? — спросил Дэвид у отца.

— Понятия не имею. Спроси у Джумы.

— Лучше ты у него спроси.

Отец и Джума перебросились несколькими словами, потом Джума посмотрел на Дэвида и засмеялся.

— Он говорит, они дружили в четыре, а то и в пять раз дольше, чем ты живешь на свете, — сказал отец. — Точнее он не может сказать. Да ему это и не важно.

«А мне важно, — подумал Дэвид. — Я видел его лунной ночью. Слон был один, а у меня был Кибо. И у Кибо был я. Этот слон не сделал ничего плохого, а мы преследуем его и даже пришли сюда, куда он пришел повидать своего убитого друга, а теперь собираемся убить и его самого. Это моя вина. Это я выдал его им».

Джума вычислил, куда им следует идти дальше, и знаком показал отцу, что следует двигаться в путь.

«Для моего отца убийство слона не является жизненной необходимостью, — думал Дэвид. — А Джума ни за что не нашел бы его, если бы я не увидел его. Он уже охотился на него, но лишь ранил его самого и убил его друга. Когда мы с Кибо обнаружили слона, мне не следовало рассказывать им об этом, нужно было навсегда сохранить в тайне этот секрет, и пусть бы он жил, а они накачивались пивом в шамбе вместе со своими bibis[51]. Джума так напился, что мы не могли его добудиться. Теперь я всегда буду молчать. Ничего больше им не скажу. Если они убьют его, Джума пропьет свою часть денег, вырученных за слоновую кость, или купит себе на них еще одну жену, чтоб ей пусто было. Почему ты не помог слону, ведь это было в твоих силах? Достаточно было отказаться идти на второй день. Нет, это бы их не остановило. Тогда Джума пошел бы один. Нельзя было говорить им. Нельзя, нельзя было этого делать. Запомни это и впредь никогда никому ничего не рассказывай. Больше никогда никому ничего не говори».

Отец подождал, пока Дэвид поравняется с ним, и мягко сказал:

— Здесь он отдыхал. Теперь у него нет определенной цели, так что мы можем настигнуть его в любой момент.

— К черту охоту на слонов, — едва слышно сказал Дэвид.

— Что? — переспросил отец.

— К черту охоту на слонов, — негромко повторил Дэвид.

— Смотри, не испорти нам дело, — сказал отец и пристально посмотрел на него.

«Вот и хорошо, — подумал Дэвид. — Он прекрасно все понял и больше не будет мне доверять. Вот и хорошо. Я и не хочу, чтобы он мне доверял, потому что больше никогда ничего никому не расскажу. Никогда и никому. Никому и ничего».

На этом Дэвид прервал работу в то утро. Он знал, что сегодня у него не все получилось. Он не смог передать, каким огромным показался ему скелет слона, когда они наткнулись на него в лесу, и не написал, что под скелетом жуки прорыли ходы и как эти ходы, похожие на галереи или катакомбы, открылись им в том месте, где слон сдвинул череп с места. Он не сумел передать, какими длинными были побелевшие кости слона, и как передвигался слон на месте убийства своего друга, и как сам Дэвид, шагая по его следам, представлял, как он здесь ходил, и видел все его глазами. Большая слоновья тропа была очень широкой, и это тоже ему не удалось передать, так же как и гладкость будто отполированных стволов деревьев и сложное переплетение троп и тропинок, напоминающее карту парижского метро. Ему не удалось передать мягкий рассеянный свет в тех местах, где верхушки деревьев смыкались в сплошную завесу, а также множество других деталей, которые следовало передать не так, как он их помнил, а так, как все это было на самом деле. Расстояния в данном случае не имели значения; даже если они изменились в его сознании, можно было их передать так, как он это запомнил. Но вот перемену в его отношении к Джуме, к отцу и к слону он должен был передать во всей ее сложности, и здесь его силы истощились. Усталость немного приблизила его к пониманию. Понимание явилось началом, он понял это, когда начал писать. Но то, как на него обрушился весь ужас понимания, нельзя описать, прибегнув к обычному литературному штампу, это нужно передать именно так, как было тогда, припомнив все до мельчайших подробностей. Завтра он соберется с мыслями и продолжит.

Он убрал тетради с рукописью в портфель, запер его и вышел на улицу, туда, где читала Марита.

— Не хочешь позавтракать? — спросила она.

— Я бы лучше выпил.

— Тогда пойдем в бар. Там прохладнее.

Они зашли в бар, уселись на высокие табуреты, и Дэвид налил себе виски, разбавив его холодным перье.

— Что Кэтрин?

— Она уехала — счастливая и веселая.

— А какая сегодня ты?

— Счастливая, робкая и неразговорчивая.

— А можно мне поцеловать такую робкую?

Они обнялись, и он вдруг почувствовал, как к нему возвращается ощущение цельности его внутреннего «я». До этой минуты он даже не сознавал, до какой степени он утратил это ощущение. Все последнее время он был словно разбит на части, но почти не сознавал этого, оттого что много работал, а во время работы всегда подключалась та часть его личности, которую ничто не могло даже поколебать, не то что разбить на части. Он всегда это знал и в этом знании черпал силы, в то время когда остальная часть его души была разбита вдребезги.

Пока официант накрывал на стол, они сидели в баре, но даже здесь уже чувствовалось холодноватое дыхание осени, и потом, когда они сидели за столиком под сосной, морской бриз непрестанно напоминал им, что лето прошло.

— Этот холодный воздух принесло сюда из Курдистана, — сказал Дэвид. — Вслед за ним доберутся экваториальные штормы.

— Но это будет еще не сегодня, — сказала девушка. — Сегодня мы можем не волноваться об этом.

— С того момента, как мы познакомились в кафе в Каннах, здесь постоянно был полный штиль.

— Ты помнишь такие давние события?

— Мне кажется, будто это случилось еще до войны.

— У меня такое чувство, что за последние три дня я сама пережила войну, — сказала девушка. — И очнулась только сегодня утром.

— Я не вспоминаю о войне, — сказал Дэвид.

— Я наконец прочитала книгу, — сказала Марита, — но так и не смогла понять, каким ты был, во что ты верил.

Он подлил вина себе и ей.

— Я и сам понял это только потом, — сказал он. — Потому и не стал об этом писать. В то время я жил чувствами и думал только о том, как выполнить конкретное боевое задание. Это не лучшая моя книга. В ней много чувств и мало мыслей.

— Книга очень хорошая. Эпизоды с полетами просто изумительны, точно так же как и твое отношение к самолетам и к разным людям.

— Все, что касается чувств посторонних людей или тактических и технических деталей, у меня получается неплохо. Не подумай, что я хвастаюсь. Но как же трудно говорить о своих собственных чувствах! О себе лучше вообще не писать, потому что потом все равно будет стыдно.

— Но ведь позже ты сумел разобраться в себе.

— Да, иногда это удается.

— А можно мне прочитать твои записки о вашем свадебном путешествии?

Дэвид снова наполнил бокалы вином.

— Что она тебе об этом рассказывала?

— Если верить ее словам, она рассказала все. Ты знаешь, она оказалась очень хорошей рассказчицей.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не читала, — сказал Дэвид. — Это лишь приведет к новым неприятностям. Когда я начинал писать, я еще не знал, что встречу тебя. Конечно, я не могу запретить ей рассказывать тебе о нас, но мне бы все же не хотелось, чтобы ты это прочитала.

— Ты запрещаешь мне читать?

— Я бы не хотел этого. Но я не собираюсь отдавать тебе приказания.

— Тогда мне придется кое-что рассказать тебе.

— Она сама дала тебе прочитать?

— Да. Сказала, что мне это будет полезно.

— Черт бы ее побрал.

— Она сделала это не со зла. Ты как раз уехал тогда, и она ужасно переживала.

— Ты все прочитала?

— Да. Замечательная вещь. Она намного лучше той книги, которую я только что прочитала, но твои рассказы еще лучше. Они лучше всего, что я вообще когда-либо читала.

— И что ты скажешь про Мадрид?

Он смотрел на нее, и она прямо ответила на его взгляд, потом облизнула губы и, не отводя взгляд, осторожно сказала:

— Я все поняла, потому что я отношусь к этому точно так же, как ты.

Позже, когда они вместе лежали в постели, Марита сказала:

— Надеюсь, ты не думаешь о ней, когда занимаешься со мной любовью?

— Нет, глупенькая.

— А ты не хочешь, чтобы я вела себя так же, как она? Я тоже все это умею и могу проделать ничуть не хуже.

— Перестань болтать.

— Я умею даже лучше, чем она.

— Не болтай.

— Не думай, что ты должен...

— Замолчи.

— Но тебе не надо...

— Никому ничего не надо, и тем не менее все мы этим занимаемся.

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и потом еще теснее и крепче, и потом просто нежно обнявшись, и Марита сказала:

— Я сейчас уйду, но скоро вернусь. Ты спи, пожалуйста, ради меня.

Она поцеловала его, и к тому времени, когда она вернулась, он уже спал. Он собирался дождаться ее, но сон одолел его. Она легла рядом, поцеловала его и, видя, что он не просыпается, попыталась тоже заснуть. Но спать ей не хотелось, и она снова легонько поцеловала его, а потом начала осторожно заигрывать с ним, прижимаясь своей грудью к его груди. Он зашевелился во сне, и Марита снова легла рядом, так чтобы ее голова находилась ниже его груди, и продолжила заигрывание, которое становилось все более провоцирующим и интимным.

В комнате было прохладно, и Дэвид крепко спал, и когда он проснулся, Марита уже ушла и голоса девушек доносились с террасы. Он оделся, перешел в свой кабинет и уже оттуда вышел на террасу. Там уже никого не было, кроме официанта, который убирал со стола чай, и Дэвид отправился в бар, где и нашел обеих девушек.

Глава двадцать третья

Девушки коротали время за бутылкой шампанского «Перье-Жуэ», которое охлаждалось в ведерке со льдом, и их лица были свежи и прекрасны.

— Это напоминает мне встречу с бывшим супругом, — сказала Кэтрин. — От этого я кажусь себе очень современной. — Она была необыкновенно весела и прекрасна как никогда. — Надо сказать, что тебе эта роль подходит. — Она смотрела на Дэвида с шутливым одобрением.

— По-твоему, он в порядке? — спросила Марита. Она взглянула на Дэвида и покраснела.

— Ты только посмотри на нее, Дэвид! Она все еще способна краснеть.

— Она прекрасно выглядит, — сказал Дэвид. — Впрочем, как и ты.

— Ей не дашь больше шестнадцати, — сказала Кэтрин. — Она говорит, что сказала тебе насчет повести о нашем путешествии.

— Я считаю, ты должна была спросить у меня разрешения.

— Знаю. Но когда я начала читать сама, мне стало так интересно, что я решила дать почитать и наследнице.

— Я бы не разрешил ей читать.

— Дело в том, Марита, — сказала Кэтрин, — что его «нет» ничего не значит. Нужно просто стоять на своем, и в конце концов он уступит.

— Нет, я не верю этому, — сказала Марита и улыбнулась Дэвиду.

— Это оттого, что он еще не закончил повесть. Когда он закончит, ты сама все поймешь.

— Я не буду ее дописывать, — сказал Дэвид.

— Это некрасиво с твоей стороны. Ведь это был твой подарок мне и наше общее дело.

— Ты должен продолжить повесть, Дэвид, — сказала Марита. — Ведь ты продолжишь ее, правда?

— Ей хочется, чтобы ты написал и про нее, — сказала Кэтрин. — В самом деле, будет гораздо лучше, если у тебя там будет еще и темноволосая девушка.

Дэвид налил себе шампанского. Он заметил предупреждающий взгляд Мариты и сказал Кэтрин:

— Я продолжу повесть после того, как закончу цикл рассказов. Чем ты сегодня занималась?

— О, я провела чудесный день. Сегодня я принимала решения и строила планы.

— О Господи, — сказал Дэвид.

— Планы очень простые, так что можешь не стонать. Ты весь день занимался тем, чем тебе хотелось, и я рада этому. Но у меня остается право осуществить и свои планы.

— И что это за планы? — тусклым голосом спросил Дэвид.

— Во-первых, нам пора подумать об издании твоей книги. Я собираюсь отдать твою рукопись машинистке, чтобы она ее перепечатала, хотя бы в том виде, в котором она сейчас есть, и договориться с художниками насчет иллюстраций.

— Выходит, ты действительно занималась делом, — сказал Дэвид. — Но разве тебе не известно, что рукописи не отдают в перепечатку до тех пор, пока они не закончены, пока писатель не дописал свою рукопись и не подготовил ее к печати?

— Художникам я могу отдать и черновой вариант — просто чтобы они имели о книге представление.

— Ясно. А если я пока не хочу копировать рукопись?

— Разве ты не собираешься ее публиковать? Во всяком случае, я собираюсь. И пора уже кому-то из нас проявить практичность в этом вопросе.

— И какие же художники у тебя на примете?

— Разные. Для каждого эпизода свой художник. Мари Лорансен, Паскин, Дерен, Дюфи и Пикассо.

— Бог ты мой — Дерен.

— Представь себе картину, написанную Лорансен: мы с Маритой в машине в тот момент, когда мы впервые остановились по дороге в Ниццу.

— У меня этой сцены нет и в помине.

— Ну так напиши ее. Это будет гораздо интереснее и познавательнее, чем описание жизни аборигенов Центральной Африки в краале, или как там ты это называешь, покрытых мухами и струпьями, и твоего пьяного отца, от которого разит перегаром и который бродит по деревне, гадая, сколько среди этих маленьких уродов его собственных детей.

— Ну, понеслось, — сказал Дэвид.

— Что ты сказал, Дэвид? — спросила Марита.

— Я сказал: большое спасибо, что отобедала со мной.

— Может, поблагодаришь ее за все остальное? — сказала Кэтрин. — Уж не знаю, что нужно было сделать, чтобы ты проспал до самого вечера как убитый. Поблагодари ее хотя бы за это.

— Спасибо, что сходила со мной поплавать, — сказал Дэвид Марите.

— О, так вы плавали? — сказала Кэтрин. — Рада это слышать.

— Мы заплыли довольно далеко, — сказала Марита. — И потом отлично пообедали. А ты хорошо пообедала, Кэтрин?

— Наверное. Не помню.

— А где ты обедала? — мягко спросила Марита.

— В Сен-Рафаэле. Помню, что заезжала туда, но не помню, обедала я там или нет. Ведь я была одна, так зачем это помнить? Нет, я точно там пообедала. Во всяком случае, собиралась.

— А как ты доехала? Сегодня такой чудесный прохладный день.

— Не помню. Я не обратила внимания. Я думала о книге, как все устроить. Не понимаю, почему Дэвид так остро отреагировал на мое желание внести хоть какой-то порядок в нашу жизнь? Мы ведем такой беспорядочный образ жизни, что мне вдруг стало стыдно за нас.

— Бедняжка Кэтрин, — сказала Марита. — Но теперь, когда ты все распланировала, тебе, должно быть, легче?

— Да, и у меня было прекрасное настроение, когда я пришла. Я знала, что сумела сделать вас обоих счастливыми и так практично все устроила, а Дэвид ведет себя так, словно я идиотка или прокаженная. Но что же делать, если я практична и благоразумна?

— Я знаю, чертенок, — сказал Дэвид. — Просто мне не хотелось вносить путаницу в работу.

— Но ты сам все и запутал, — возразила Кэтрин. — Разве ты не видишь? Ты мечешься туда-сюда, от одного рассказа к другому вместо того, чтобы последовательно заниматься описанием нашего путешествия, которое для всех нас так много значит. У тебя так хорошо получалось, а ты взял и на самом интересном месте все бросил. Кто-то должен был тебе сказать, что твои рассказы — всего лишь повод для того, чтобы уклониться от выполнения своего долга.

Марита опять посмотрела на него, Дэвид понял ее взгляд и сказал:

— Мне нужно привести себя в порядок. Ты пока расскажи о своих планах Марите, я скоро вернусь.

— У нас есть и другие темы для разговоров, — сказала Кэтрин. — Прости, если я говорила с вами слишком резко. На самом деле я очень счастлива за вас.

Стоя под душем и одеваясь, Дэвид прокручивал в голове разговор с Кэтрин. Вечер был прохладный, и он надел свежевыстиранную рыбацкую блузу.

Марита сидела в баре и листала «Vogue».

— Кэтрин ушла к тебе в кабинет, — сказала она.

— Как она?

— Откуда мне знать, Дэвид? Она теперь великий издатель. С сексом покончено. Он ее больше не интересует. Говорит, это были детские игры. Теперь она сама не понимает, как это могло ее интересовать. Правда, она сказала, что, возможно, когда-нибудь заведет роман с другой женщиной. О другой женщине она распространялась довольно долго.

— Господи, могли я когда-то представить, что все так закончится?

— Не терзай себя. Как бы там ни было, я тебя люблю, и завтра ты снова будешь писать.

Вошла Кэтрин.

— Вы прекрасно выглядите: мне есть чем гордиться. У меня такое чувство, словно вы — мое творение. Он был сегодня на высоте, Марита?

— Мы хорошо пообедали, — сказала Марита. — Пожалуйста, Кэтрин, оставь этот тон.

— О, я знаю, он прекрасный любовник, — сказала Кэтрин. — Здесь он всегда на высоте. У него это получается не хуже, чем готовить мартини, плавать, кататься на лыжах или управлять самолетом. Сама я не видела, но, судя по отзывам, летчик он превосходный. Наверное, это похоже на акробатику и, вероятно, так же скучно. Хотя... нет, не знаю, не спрашивала.

— Как мило, что ты позволила нам провести этот день вместе, — сказала Марита.

— Вы можете провести вместе всю оставшуюся жизнь. Если не осточертеете друг другу. Вы оба мне больше не нужны.

Дэвид смотрел на нее в зеркало. Она выглядела спокойной, красивой и абсолютно нормальной. Он заметил печальный взгляд Мариты, обращенный на Кэтрин.

— Однако мне приятно общаться с вами, и я бы послушала, что вы скажете, если вы, конечно, соблаговолите открыть рот.

— Как поживаешь? — сказал Дэвид.

— Отличная попытка поддержать беседу. Поживаю очень хорошо.

— Есть еще какие-то планы?

Ему казалось, что он кричит вслед уходящему кораблю.

— Только те, о которых я рассказала. У меня теперь и так по горло работы.

— А что за чушь ты болтала про другую женщину?

Марита толкнула его под столом, и он наступил ей на ногу.

— Это не чушь. Я хочу завести себе новую подружку, чтобы понять, не упустила ли я чего-нибудь. Такое вполне возможно.

— Время от времени все ошибаются, — сказал Дэвид, и Марита снова толкнула его.

— Я хочу убедиться во всем на собственном опыте, — сказала Кэтрин. — Теперь я достаточно искушена, чтобы сделать правильные выводы. Можешь не бояться за свою темноволосую девушку. Она совершенно не в моем вкусе. Это твоя девушка. Это то, что тебе надо, но меня увольте. Любовь уличного мальчишки меня не привлекает.

— Ну что ж, пусть я уличный мальчишка... — начала Марита.

— Я могла бы назвать это иначе, но решила держаться в рамках приличий.

— И все же я в большей степени женщина, чем ты, Кэтрин.

— Ну-ну. Продемонстрируй Дэвиду свои «мальчишеские» штучки. Ему понравится.

— Дэвид знает меня как женщину.

— Чудесно, — сказала Кэтрин. — Рада, что вы наконец обрели дар речи. Беседовать все же приятнее, чем молчать.

— В тебе вообще нет ничего женского, — сказала Марита.

— Ну и что? Я знаю это и много раз пыталась объяснить это Дэвиду. Разве нет, Дэвид?

Дэвид посмотрел на нее и промолчал.

— Я говорила тебе об этом, Дэвид?

— Да.

— Я говорила ему об этом, и в Мадриде я вывернулась наизнанку, чтобы быть девушкой, — кстати, это меня и доконало. Теперь со мной покончено. Вы нормальные юноша и девушка, вам не нужно меняться и ломать себя, а я другая. Я вообще уже ничто. Единственное, чего я хочу, — это чтобы вы с Дэвидом были счастливы. Все остальное не имеет значения.

— Я знаю и стараюсь объяснить это Дэвиду, — сказала Марита.

— Хорошо. Я, в свою очередь, избавляю тебя от всяких обязательств по отношению ко мне. Никто никому ничем не обязан. Так что имей это в виду. Я прошу тебя только об одном: будь счастлива и сделай счастливым Дэвида. Ты можешь, а я нет и хорошо понимаю это.

— Ты прекрасная девушка, Кэтрин, — сказала Марита.

— Я вечно проигрываю еще до того, как игра началась.

— Неправда, — сказала Марита. — Это я такая. Я была такой глупой и так ужасно себя вела.

— Ты никогда не была глупой. И всегда говорила только правду. Ладно, давай оставим этот разговор и будем просто подругами. Это возможно?

— Я с радостью, если ты сама считаешь это возможным.

— Я хочу этого. И не нужно разыгрывать трагедию. Ты, Дэвид, можешь не торопиться с книгой: пиши в своем темпе. Ты же знаешь, я хочу только одного — чтобы ты писал как можно лучше. Собственно, с этого мы и начали разговор. Теперь я уже ни на чем не настаиваю.

— Ты устала, — сказал Дэвид. — Мне кажется, ты вообще сегодня не обедала.

— Может, и не обедала. А может, обедала. Как ты считаешь: мы можем забыть обо всем и остаться подругами? — спросила она Мариту.

«Итак, они подруги, — думал Дэвид. — Знать бы только, что такое в ее понимании «подруга»». Он постарался отвлечься от всего сказанного выше и просто говорил и слушал, осознавая нереальность той реальности, в которой они все оказались. Он знал, как каждая из девушек отзывалась о другой, и знал, что каждая из них прекрасно знает, о чем думает другая и даже о чем она с ним говорит. В некотором смысле они и в самом деле подруги: несмотря на полное неприятие, они понимают друг друга и наслаждаются обществом друг друга при том, что абсолютно не доверяют одна другой. «Мне тоже приятно находиться в их компании, но на сегодня с меня довольно».

Завтра он должен вернуться в свою страну. Кэтрин ревновала его к этой стране, а Марита уважала ее и любила. В той стране он был счастлив, там ему было так хорошо, что это не могло продлиться долго. Сейчас его снова вырвали из столь дорогого ему мира и поместили в вакуум, где не было ничего, кроме сумасшествия, которое теперь приняло форму преувеличенной практичности. Он устал от всего этого, и ему было неприятно, что Марита объединилась со своим врагом. Ему Кэтрин никогда не была врагом, за исключением тех случаев, когда принимала его собственный образ в своих бесплодных ирреальных поисках любви, но и тогда она была врагом только самой себе. Ей необходимо иметь врага, поэтому она предпочитает держать его поблизости, а ближе себя у нее никого нет, к тому же она знает все слабые и сильные стороны этого врага и с легкостью находит бреши в его обороне. «Она искусно обходит меня с фланга, потом обнаруживает, что это ее собственный фланг, и решающая схватка оборачивается беспрерывным кружением, и пыль, которая взметается вокруг нас, — это все, что осталось от нас с нею».

После ужина Кэтрин захотела сыграть с Маритой в нарды. Они всегда играли всерьез, на деньги. Когда Кэтрин ушла за доской, Марита сказала Дэвиду:

— Пожалуйста, не приходи сегодня ко мне после всего, что случилось.

— Хорошо.

— Ты понимаешь, почему я прошу тебя об этом?

— Не говори мне о понимании, — сказал Дэвид.

Утром Дэвид собирался приступить к работе и по мере приближения этого часа становился все холоднее.

— Ты сердишься?

— Да.

— На меня?

— Нет.

— Нельзя сердиться на больного человека.

— Ты просто мало живешь на свете. Как раз на больных все и сердятся. Вот заболеешь когда-нибудь — сама увидишь.

— Мне жаль, что ты сердишься.

— А мне жаль, что я вообще тебя встретил.

— Не надо, Дэвид, пожалуйста.

— Ты же понимаешь, что я говорю не всерьез. Просто я уже настроился на работу.

Он ушел в спальню, включил бра со своей стороны кровати, устроился поудобнее и принялся читать одну из книг Хадсона, которую выбрал за самое скучное название — «Природа меловых долин». Он знал, что скоро начнет читать запоем, и самые интересные книги решил пока приберечь. Но оказалось, что скучным в книге было только название. Он увлекся, забыл о своих невзгодах и уже скакал верхом лунной ночью вместе с Хадсоном и его братом сквозь заросли высокого, по грудь, чертополоха, который в лунном свете казался белым, но потом стук костяшек и приглушенные голоса Мариты и Кэтрин все-таки выдернули его из этого мира. Он вышел в бар и налил себе виски с перье, собираясь отнести его в комнату и продолжить чтение. Он посмотрел на девушек: они продолжали играть и уже не казались ему персонажами какой-то фантастической пьесы, в которую против воли втянули и его, и выглядели абсолютно нормальными людьми.

Он вернулся в спальню и снова уткнулся в книгу, прихлебывая виски, потом разделся и выключил свет. Он уже почти заснул, когда в комнату вошла Кэтрин. Ему показалось, что она очень долго пробыла в ванной, прежде чем лечь в кровать. Он лежал неподвижно, стараясь дышать ровнее, и надеялся, что сумеет заснуть.

— Ты спишь, Дэвид? — спросила она.

— Засыпаю.

— Тогда не просыпайся. Спасибо, что остался здесь спать.

— Я всегда здесь сплю.

— Но ты не обязан этого делать.

— Обязан.

— Я рада, что ты здесь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Ты не поцелуешь меня перед сном?

— Конечно, — сказал он.

Он поцеловал ее, и она снова была той Кэтрин, какой была прежде и какой иногда, ненадолго, становилась ради него.

— Прости, что опять расстроила тебя.

— Не будем об этом.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет.

— Мы можем начать все сначала?

— Не думаю.

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Потому что здесь мое место.

— Только поэтому?

— Я подумал: а вдруг тебе одиноко?

— Так и есть.

— Мы все одиноки, — сказал Дэвид.

— Это ужасно: лежать в одной постели и чувствовать себя одинокими.

— Но выхода нет. Всем твоим планам — грош цена.

— Но я же еще ничего не сделала.

— Все равно это — сумасшествие. Я устал от твоих диких выходок. Не только у тебя может лопнуть терпение.

— Я знаю. Но разве мы не можем попробовать еще хотя бы раз? Я правда постараюсь быть хорошей. Я могу. У меня уже почти получилось.

— Мне все надоело, чертенок. Все, понимаешь?

— Но может, ты все же попробуешь ради нее и ради меня?

— Это бессмысленно, и мне все надоело.

— Она сказала, что вы хорошо провели день, ты был жизнерадостный и веселый. Может, все же попытаешься ради нас обоих? Мне так хочется этого.

— Тебе всего очень хочется, а когда ты это получаешь, то забываешь все свои обещания и не идешь ни на какие уступки.

— Сегодня я была слишком самоуверенной и, наверное, невыносимой. Пожалуйста, давай сделаем еще попытку?

— Давай спать, чертенок, и хватит об этом.

— Поцелуй меня еще раз, пожалуйста. Я засну, потому что знаю, что ты все равно согласишься. Ты всегда соглашаешься, когда я очень прошу, потому что в глубине души и сам хочешь того же, что и я.

— Ты думаешь только о себе, чертенок.

— Неправда, Дэвид. Просто я чувствую себя одним целым с тобою и с нею. Вот почему я так поступала. Я — это мы трое. Разве ты этого не понял?

— Спи, чертенок.

— Хорошо. Только поцелуй меня еще раз, пожалуйста, чтобы нам было не так одиноко. Ладно?

Глава двадцать четвертая

С утра он уже снова был на дальнем склоне горы. Теперь слон передвигался по лесу без всякой цели, его путешествие закончилось. Иногда он останавливался, чтобы поесть, и Дэвид знал, что они подобрались к нему совсем близко. Он попытался вспомнить, что чувствовал тогда. Любовь к слону появилась позже, это точно. На тот момент он испытывал только печаль — он так устал, что к нему вдруг пришло понимание возраста. Он был совсем юн, но уже понял, каково это — быть стариком. Ему захотелось, чтобы рядом был Кибо, и сразу стал неприятен Джума, который убивал друзей, и одновременно с неприязнью к Джуме возникло ощущение братства с преследуемым слоном. Теперь Дэви понимал, что встреча со слоном при свете луны и тот факт, что они с Кибо выследили его и потом на опушке увидели его огромные бивни, все это вместе сыграет огромную роль в его жизни. С той минуты, как он впервые увидел слона, в его жизни больше не случилось ничего хорошего. И уже не случится. Они убьют слона, и помешать этому нет никакой возможности. Он, Дэви, пришел в шамбу и рассказал им про слона, и этому есть только одно название — предательство. «Они бы убили и меня, и Кибо, если бы у нас были такие же бивни, — подумал мальчик, прекрасно понимая, что это не так. — Может быть, теперь слон идет к тому месту, где он родился, а они возьмут и убьют его там. Для них это был бы идеальный вариант. Предмет для дурацких шуток. Уж они бы повеселились. Будь прокляты те, кто убивает друзей».

Они подошли к краю густого леса, и теперь слон был совсем близко. Дэвид чувствовал его запах и слышал треск ветвей. Отец положил руку ему на плечо, знаком давая понять, чтобы мальчик отошел и подождал в стороне, потом достал из мешочка, лежавшего в кармане, горсть золы и подбросил ее в воздух. Зола, опадая, слегка качнулась в их сторону, и отец, определив направление ветра, кивнул Джуме, предлагая следовать за собой в заросли. Дэвид проводил взглядом их задницы, скрывшиеся в кустах. Двигались они совершенно бесшумно.

Дэвид стоял, замерев, и слушал, как, похрустывая ветками, кормится слон. Сейчас он слышал его запах так же отчетливо, как в ту ночь, когда впервые увидел его в лунном свете и, подкравшись к нему совсем близко, разглядел великолепные бивни. Потом стало совсем тихо, и запах слона уже не доносился до Дэвида. Потом раздался пронзительный крик, глухой удар, и выстрел из ружья 303-го калибра, и сразу за ним два раскатистых выстрела из отцовской двустволки 450-го калибра, потом снова глухие удары и треск сломанных веток, которые постепенно стихли где-то вдали. Дэвид пошел в заросли и увидел Джуму — лицо его было залито кровью и выражало ужас. Отец был бледен и зол.

— Слон сам пошел на Джуму и ударил его, — сказал отец. — Джума выстрелил ему в голову.

— А ты куда?

— Туда, куда смог, черт побери, — сказал отец. — Теперь придется искать его по следам крови.

Крови было очень много. Одна яркая полоса тянулась где-то на уровне головы Дэвида по стволам деревьев и листве кустарника; другая, значительно темнее, с остатками содержимого желудка, проходила ниже.

— Пули попали в легкие и в живот, — сказал отец. — Мы найдем его либо мертвым, либо совсем обездвиженным. Надеюсь на это, черт побери, — добавил он.

Они нашли его, слабого и беззащитного. Боль и отчаяние лишили его способности двигаться. Он пробежал напролом сквозь густые заросли, в которых кормился, и пересек открытый участок леса, оставив за собой кровавые следы. Потом слон углубился в лесную чащу, и Дэвид наконец увидел его. Огромный, серый, он стоял, бессильно прислонившись к стволу дерева. Он стоял к ним спиной, но потом Дэвид, следуя за отцом, обошел его, огромного, как корабль, и увидел, что по бокам его стекает кровь. Отец поднял ружье и выстрелил. Слон повернул голову и посмотрел на людей. Отец выстрелил снова, истратив последнюю пулю, и слон медленно накренился и рухнул, как подрубленное дерево. Но он еще не умер. Он лежал, не шевелясь, со сломанным плечом. Он не двигался, но глаза его были живы, и он смотрел на Дэвида. У него были необыкновенно длинные ресницы, и живее этих глаз Дэвид никогда ничего не видел.

— Выстрели ему в ухо из триста третьего, — сказал отец. — Давай.

— Сам стреляй, — сказал Дэвид.

Хромая, приковылял окровавленный Джума. Левый глаз у него совсем заплыл, на носу из-под содранной кожи виднелась кость, одно ухо было оторвано. Джума молча забрал у Дэвида ружье, вставил дуло в ухо слону и дважды выстрелил, со злостью передергивая затвор. После первого выстрела глаза слона широко раскрылись, потом заволоклись туманом, и из уха полились две яркие струи, заливая кровью серую морщинистую шкуру. Кровь была разных оттенков, и Дэвид подумал, что это нужно запомнить, и запомнил, только это никогда ему не пригодилось. Сейчас в том, что осталось от слона, уже не было ни достоинства, ни красоты, ни величия. Осталась только огромная морщинистая туша.

— Ну вот мы и заполучили его, Дэви. И все благодаря тебе, — сказал отец. — Теперь нужно развести костер и привести в чувство Джуму. Иди сюда, Шалтай-Болтай несчастный. Бивни могут подождать.

Ощерившись в ухмылке, Джума притащил им хвост слона. На нем не было ни единого волоска. Они отпустили по этому поводу грязную шутку, и отец быстро заговорил на суахили: «Далеко ли до воды? Сколько времени тебе нужно, чтобы привести сюда людей? Одни мы эти бивни не дотащим. Как ты сам — старая бестолковая свинья? Что-нибудь сломано?»

Выслушав ответы Джумы, отец сказал Дэвиду:

— Значит, так. Мы с тобой сейчас сходим туда, где бросили вещи. Джума тем временем соберет дров и разведет костер. Аптечка в моем рюкзаке. Нам надо забрать вещи до наступления темноты. Раны не должны загноиться, это все же не кошачьи царапины. Идем.

Отец догадывался о чувствах Дэвида и в ту ночь и все последующие дни пытался если и не переубедить его, то хотя бы помочь ему вновь стать тем ребенком, каким он был до того, как понял, что ненавидит охоту на слонов. Дэвид не стал писать об этом в рассказе, тем более что отец никогда не обсуждал с ним эту тему напрямик; он просто подробно описал все события и свое отвращение к тому, что происходило, и впечатление от состоявшейся бойни, и то, как они потом отпилили бивни, и то, как наспех прооперировали Джуму, и то, как отец презрительными насмешками пытался заставить Джуму не шевелиться, поскольку лекарств и обезболивающих у них не было. Ответственность, возложенная на Дэвида, и доверие, оказанное ему, не были приняты мальчиком с должной благодарностью, и об этом он тоже написал, не упомянув, однако, как много это для него значило. Он написал, как слон лежал под деревом в луже крови. Сколько раз прежде слон истекал кровью, но раньше кровь всегда останавливалась, а сейчас все текла и текла, не давая дышать, и огромное сердце продолжало ее перекачивать даже тогда, когда он смотрел на человека, который подошел прикончить его. Дэвид был страшно горд за слона, за то, что тот учуял Джуму и успел напасть первым. Если бы отец не выстрелил в него, он бы убил Джуму, подняв его хоботом и ударив о дерево. Он бросился в атаку, хотя уже был смертельно ранен. Он не сразу это понял, сперва ему показалось, что это всего лишь очередная рана, которая скоро затянется, но кровь изливалась из него потоками, и потом ему стало трудно дышать. В тот вечер, сидя у костра, Дэвид смотрел на грубо заштопанное лицо Джумы, видел, как тот осторожно дышит, чтобы не болели сломанные ребра, и гадал, узнал ли слон убийцу своего друга. Он надеялся, что слон узнал его. Долгое время героем Дэвида был отец, но сегодня героем стал слон. «Просто не верится, что он, такой старый и обессилевший, решился напасть на Джуму. Он бы тоже убил его. Но когда он смотрел на меня, в его взгляде не было желания убить. В нем была только печаль, такая же, как у меня. Он пришел навестить друга в день его смерти».

«Это история, рассказанная совсем маленьким мальчиком», — подумал Дэвид, закончив рассказ. Он перечитал его, временами делая вставки и пометки на полях. Каждый, кто прочитает этот рассказ, должен почувствовать, что все так и было на самом деле.

Он вспомнил, как слон утратил все свое величие, как только затуманились его глаза, и как распухла, несмотря на вечернюю прохладу, его туша, когда они с отцом вернулись к нему с рюкзаками. Слона больше не было. Была только распухшая серая морщинистая туша и огромные желтые бивни в коричневых крапинках, бивни, ради которых его убили. На них запеклась кровь, и Дэвид соскреб ногтем капельки засохшей крови, похожей на сургуч, и убрал в карман рубашки. Больше у него от слона ничего не осталось, кроме начатков понимания того, что такое одиночество.

В ночь после бойни, когда они сидели у костра, отец сделал попытку поговорить с Дэвидом.

— Он убивал людей, Дэви, — сказал отец. — Джума говорит, он убил много людей.

— Но все они сами пытались убить его, разве не так?

— Конечно. С такими-то бивнями.

— Тогда почему ты называешь это убийством? Он защищался.

— Хорошо, называй это как хочешь. Но мне жаль, что ты так тяжело все воспринял.

— А мне жаль, что это не он убил Джуму, — сказал Дэвид.

— Ну, это уже чересчур, — сказал отец. — Не забывай: Джума — твой друг.

— Уже не друг.

— Не стоит говорить ему об этом.

— Он и сам это понял.

— Я думаю, ты заблуждаешься насчет Джумы, — сказал отец, и на этом разговор прекратился.

Позже, когда они благополучно доставили бивни в деревню и прислонили их к стене домика, слепленного из веток и глины, и бивни оказались такими огромными, что люди не могли поверить в то, что они настоящие, и все подходили и трогали их пальцами, и никто, даже отец, не мог дотянуться до верхней точки в изгибе бивней, и все они — и Джума, и отец, и сам Дэвид стали героями, а Кибо — героической собакой героя, и даже люди, которые тащили бивни, тоже стали героями, и когда все уже были слегка навеселе и предвкушали, как напьются еще сильнее, отец сказал:

— Может, помиримся, Дэви?

— Хорошо, — сказал Дэвид, потому что уже точно знал, что больше ничего никому не расскажет.

— Ну вот, я очень рад, — сказал отец. — Так намного проще и лучше.

Потом их усадили рядом с бивнями в тени большого фигового дерева на стулья, предназначенные для старейшин, и молоденькая девушка с еще более юным братом подносили им в тыквенных плошках местное пиво. Сегодня эти дети были не просто докучливой малышней, а слугами героев, они сидели в пыли рядом с героической собакой героя, а сам юный герой держал на коленях старого петушка, мгновенно повышенного в звании до любимого петуха героя. Они сидели и пили пиво до тех пор, пока не послышался бой большого барабана, возвещавший начало празднества.

Дэвид вышел из кабинета довольный, гордый и свободный от мыслей о работе. На террасе, выбрав место на солнышке, его ждала Марита. Стояло чудесное осеннее утро: тихое и холодное. Море внизу было таким же тихим, на другой стороне залива виднелись Канны, а еще дальше темнели горы.

— Я очень люблю тебя, — сказал он темноволосой девушке, когда она встала ему навстречу.

Он обнял ее, поцеловал, и она сказала:

— Ты закончил рассказ?

— Конечно. А как же иначе?

— Я люблю тебя и горжусь тобой, — сказала она.

Не размыкая рук, они подошли к краю террасы и смотрели на море.

— Как ты, девочка?

— Прекрасно. Я очень счастлива. Ты правда любишь меня или сказал это просто потому, что сегодня прекрасное утро?

— Да, это всего лишь прекрасное утро, — сказал Дэвид и снова поцеловал ее.

— Можно мне прочитать рассказ?

— Сегодня слишком хороший день.

— Можно, я все-таки прочитаю, чтобы чувствовать то же, что и ты, а не просто радоваться твоей радости, словно преданная собака?

Он отдал ей ключи, и когда она принесла тетради и села читать их за барной стойкой, Дэвид сел рядом и читал вместе с ней. Он знал, что это невоспитанно и глупо. Он никогда не поступал так, это противоречило его представлению о том, как должен вести себя писатель. Но стоило ему обнять девушку за талию и прочитать первые строчки, как он тут же забыл обо всем. Ему захотелось прочитать рассказ заново вместе с ней, поделиться с нею тем, чем, как ему прежде казалось, невозможно и не следует ни с кем делиться.

Дочитав до конца, Марита обхватила Дэвида за шею и поцеловала так крепко, что у него проступила кровь на губах. Он посмотрел на нее, рассеянно слизнул кровь и улыбнулся.

— Прости, Дэвид. Прости, пожалуйста. Я так счастлива и горжусь тобой больше, чем ты сам.

— Как ты считаешь, у меня получилось? Ты смогла почувствовать запах шамбы, и запах чистой хижины, и гладкость стульев, предназначенных для старейшин? В хижинах действительно чисто, земляной пол тщательно подметают.

— Конечно, у тебя все получилось. Ты писал об этом в другом рассказе. Я даже увидела, как склонила голову набок героическая собака Кибо. И тебя, мой милый герой. У тебя не осталось пятен крови на кармане рубашки?

— Да, комочки крови размокли от пота.

— Давай отпразднуем этот день в городе, — предложила Марита. — Сегодня мы можем делать все, что угодно.

Дэвид заглянул в бар, налил себе виски с холодным перье и отнес к себе в комнату. Там он отпил половину и принял душ. Потом надел брюки, рубашку и alpargatas[52]. Он чувствовал, что рассказ получился, и радовался тому, что у него есть Марита. И эту его радость нисколько не умаляла вернувшаяся к нему острота восприятия. Сейчас он снова все ясно видел и понимал, но ставшая привычной в последнее время печаль больше не омрачала этого понимания.

Пусть Кэтрин делает все, что захочет. Он выглянул на улицу — как раньше, счастливый и беззаботный. Отличный день для полетов. Жаль, что здесь негде арендовать самолет, а то бы он показал Марите, на что он способен в такой-то день. Ей бы понравилось. Но поблизости нет аэродрома. «Ну и ладно. Нам и так хорошо. Можно покататься на лыжах. Через пару месяцев начнется лыжный сезон. Было бы только желание. Господи, как же хорошо, что я наконец закончил рассказ и что у меня есть Марита. Марита, которая не ревнует меня к работе и которой интересно, о чем я хочу написать и как у меня получается. Она действительно понимает меня, а не делает вид. Я люблю ее, и ты запомни это, виски, и ты, перье, будь свидетелем, мой старый добрый перье, ведь я всегда хранил тебе верность — по-своему, конечно, но все же. До чего ж хорошо, когда хорошо. Глупое чувство, но как же оно подходит сегодняшнему дню».

— Поехали, девочка, — сказал он, появившись на пороге комнаты Мариты. — Что тебя держит, кроме твоих прекрасных ног?

На ней были облегающий свитер и брюки.

— Я готова, Дэвид, — сказала она с сияющим лицом.

Она расчесала свои темные волосы и посмотрела на него.

— Люблю, когда ты такой веселый.

— Просто день сегодня чудесный, и мы с тобой — счастливые люди.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, когда они подходили к машине. — Мы можем быть счастливы?

— Да, — сказал он. — Я думаю, все изменилось сегодня утром или, может быть, ночью.

Глава двадцать пятая

Когда они вернулись в гостиницу, машина Кэтрин уже стояла на подъездной аллее, справа от посыпанной гравием дорожки. Дэвид поставил «изотту» рядом, они с Маритой вышли, молча обогнули маленькую приземистую пустую голубую машину и пошли по тропинке к террасе.

Окна кабинета были открыты. Марита остановилась возле своей двери и сказала:

— До свидания, Дэвид.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он.

— Не знаю. Буду сидеть у себя.

Он вышел во внутренний двор и зашел в гостиницу через центральный вход. Кэтрин сидела в баре, листая журнал. На стойке перед нею стояли бокал и ополовиненная бутылка вина. Кэтрин подняла голову.

— И зачем ты вернулся? — спросила она.

— Мы пообедали в городе и вернулись.

— Как поживает твоя потаскуха?

— У меня нет потаскухи.

— Я имела в виду ту, для которой ты пишешь свои рассказы.

— Ах вот в чем дело. В рассказах.

— Да, в рассказах. Отвратительные, скучнейшие байки о том, как проходило твое взросление под руководством твоего отца — пьяницы и плута.

— Он не был плутом.

— Разве он не обманул жену и всех своих друзей?

— Нет. Разве что себя самого.

— Он настоящий негодяй, судя по твоим... не знаю уж, как это назвать... наброскам, зарисовкам или, скорее даже, бессмысленным анекдотам.

— Ты имеешь в виду рассказы?

— Это ты называешь их рассказами.

— Да, — сказал Дэвид.

Стоял чудесный ясный день, гостиница была удобной и чистой, их спальня — уютной и солнечной; но Дэвид налил себе бокал превосходного холодного вина, отпил глоток и понял, что оно не в силах согреть его холодное, заледеневшее сердце.

— Может, привести тебе наследницу? — спросила Кэтрин. — А то, не дай Бог, подумает, будто мы забыли, чей сегодня день, или что мы собрались тут пить без нее.

— Тебе не обязательно ходить за ней.

— Отчего же? Я с удовольствием. Сегодня ее очередь заботиться о тебе. В самом деле, Дэвид, я не такая уж и дрянь. Хотя разговариваю и веду себя именно так.

Ожидая, пока Кэтрин сходит за Маритой, Дэвид выпил еще бокал шампанского и почитал парижское издание «Нью-Йорк Геральд», которую до его прихода читала Кэтрин. Пить в одиночку было неинтересно, и Дэвид отыскал на кухне пробку, заткнул бутылку и уже хотел было поставить ее в ледник, когда вдруг заметил, что она слишком уж легкая. Он посмотрел ее на просвет пробивающегося в западное окно солнца, увидел, что вина там осталось на два глотка, и вылил остатки в бокал. Пустую бутылку он поставил на плиточный пол. Дэвид залпом выпил вино, но не получил ожидаемого эффекта.

Слава Богу, с рассказами дело сдвинулось с мертвой точки. Его последняя книга была хороша как раз тем, что он рассказал в ней о настоящих людях и сумел описать все максимально правдоподобно. Надо было только как следует вспомнить все, а потом решить, чем можно пожертвовать для того, чтобы сфокусировать внимание на важных для него деталях, таких как, например, блистающий зной или поднимающийся к небу дым от костра. Он знал, что уже научился это делать.

Мнение о его рассказах, высказанное Кэтрин с явным намерением уколоть, вернуло Дэвида к размышлениям об отце, о своей работе, наконец, о самой своей жизни. «Сейчас ты уже взрослый, поэтому должен научиться спокойно и без раздражения относиться к тому, что кто-то не понимает или недостаточно ценит твою работу. Она понимает тебя все меньше и меньше. Ты хорошо поработал, и до тех пор, пока работа идет, больше ничто не должно тебя волновать. Постарайся забыть о своих амбициях и просто помочь ей. Завтра надо будет еще раз пройтись по тексту и отшлифовать его».

Но сейчас Дэвиду не хотелось думать о рассказе. Он любил свою работу больше всего на свете, при том, что он любил и многое другое, но он твердо знал, что, работая над произведением, нельзя думать о нем постоянно. Он должен лишь ненадолго заглядывать в этот мир, как фотограф, печатая фотографии, приоткрывает дверь темной комнаты, чтобы рассмотреть, как проявляется негатив. «Хватит думать о работе, — сказал он себе. — Может, во всем остальном ты совершенный дурак, но уж в этом кое-что понимаешь».

Его мысли снова обратились к девушкам. Может, пойти разыскать их? Вдруг они надумали съездить куда-нибудь или сходить искупаться? В конце концов, сегодня день Мариты. Не исключено, что она ждет его. Может быть, сегодняшний день еще не окончательно потерян? Для всех нас. Может, девушки решили приготовить что-нибудь на ужин? Нужно пойти узнать, не хотят ли они чего-нибудь. «Ну так иди, — сказал он себе. — Долго ты еще будешь стоять и строить предположения? Иди разыщи их».

Дверь Мариты была закрыта, сквозь нее было слышно, что девушки разговаривают. Дэвид постучал, и разговор прекратился.

— Кто там? — спросила Марита.

Послышался смех Кэтрин и затем ее голос:

— Какая разница кто? Входите.

Дэвид услышал, как Марита что-то сказала ей, потом снова голос Кэтрин:

— Входи, Дэвид.

Он открыл дверь. Они лежали вместе на большой кровати, натянув простыню до самого подбородка.

— Пожалуйста, Дэвид, входи, — сказала Кэтрин. — Мы ждали тебя.

Дэвид посмотрел на них: темноволосая девушка была серьезна, светловолосая веселилась. Марита глазами подавала ему знаки. Кэтрин рассмеялась.

— Не хочешь присоединиться к нам, Дэвид?

— Я зашел узнать, не хотите ли вы искупаться или съездить куда-нибудь.

— Я не хочу, — сказала Кэтрин. — Наследница спала, и я забралась к ней в постель. Она была так добра, что попросила меня уйти. Как видишь, она хранит тебе верность. Может, все-таки присоединишься, чтобы мы обе остались верны тебе?

— Нет, — сказал Дэвид.

— Пожалуйста, Дэвид, — сказала Кэтрин. — Сегодня такой замечательный день.

— Не хочешь сходить на пляж? — спросил Дэвид у Мариты.

— Я с удовольствием, — сказала девушка, продолжая удерживать простыню у подбородка.

— Какие вы оба пуритане, — сказала Кэтрин. — Будьте, в конце концов, благоразумны. Ложись к нам, Дэвид.

— Я хочу купаться, — сказала Марита. — Дэвид, выйди, пожалуйста.

— Почему ему нельзя тебя увидеть? — спросила Кэтрин. — Он же все равно увидит тебя на пляже.

— Вот и пусть увидит меня там, — сказала Марита. — Выйди, пожалуйста, Дэвид.

Дэвид вышел и не оглядываясь закрыл за собой дверь. Он слышал, как Марита что-то тихо выговаривает Кэтрин, а та в ответ только смеется. Он прошел по каменным плитам во двор гостиницы и стал смотреть на море. Дул легкий бриз. Три французских эсминца и крейсер, четкие силуэты которых казались отчеканенными на голубой поверхности моря, шли в боевом порядке, отрабатывая какой-то маневр. Корабли находились далеко, и Дэвид с трудом узнал их по силуэтам, но когда они изменили порядок и прибавили скорость, на носовой части кораблей стали видны различительные белые полосы. Ожидая девушек, Дэвид наблюдал за маневрами.

— Не сердись на меня, пожалуйста, — сказала Кэтрин. Она поставила на землю рядом с ним раскладной металлический стул и положила на него сумку с полотенцами и халатами. Обе девушки были одеты в пляжные костюмы.

— Ты тоже идешь купаться? — спросил Дэвид.

— Если ты не сердишься на меня.

Дэвид промолчал, продолжая наблюдать за маневрами. Корабли изменили курс, и один эсминец вышел из строя, резко уклонившись в сторону. На носу его показалась белая волнистая полоса. Из трубы повалил дым, расползаясь по флангу черным плюмажем.

— Я просто пошутила, — сказала Кэтрин. — Раньше мы с тобой позволяли себе шутки похлеще этой.

— Что они здесь делают, Дэвид? — спросила Марита.

— Похоже, отрабатывают противолодочный маневр. Вероятно, вместе с подлодками. Должно быть, они пришли сюда из Тулона.

— До этого они были в Сен-Максиме или в Сен-Рафаэле, — сказала Кэтрин. — Я видела их там на днях.

— Сейчас из-за дыма я уже ничего не могу сказать, — сказал Дэвид. — По идее там должны быть и другие корабли, просто мы их не видим.

— Смотрите: самолеты, — сказала Марита. — Какие красивые, правда?

Три крошечных изящных гидроплана вынырнули из-за мыса и полетели над морем, почти касаясь воды.

— Когда мы были здесь в прошлый раз, у них были учебные стрельбы. Вот был ужас! — сказала Кэтрин. — У нас окна дрожали. Как ты думаешь, Дэвид, они будут бросать глубинные бомбы?

— Не знаю. Но если в учениях принимают участие настоящие подводные лодки, то вряд ли.

— Можно мне пойти с вами купаться? Пожалуйста, Дэвид! — попросила Кэтрин. — Я скоро уеду, и тогда вы сможете купаться вдвоем, сколько захотите.

— Я же сам предлагал тебе пойти с нами, — сказал Дэвид.

— Да, правда. Ну тогда пойдемте. Давайте будем друзьями и постараемся быть счастливыми. Если самолеты будут пролетать низко над бухтой, нас смогут увидеть летчики. Это их взбодрит.

Самолеты действительно подлетели совсем близко, но Марита с Дэвидом в это время находились далеко в море, зато Кэтрин загорала на пляже. Самолеты пронеслись над нею — три звена по три машины в каждом; рев моторов оглушил бухту и быстро стих; гидропланы ушли в сторону Сен-Максима.

Дэвид и Марита вышли из моря и сели на песок рядом с Кэтрин.

— Они даже не взглянули на меня, — сказала Кэтрин. — Серьезные ребята.

— А ты чего ожидала? Аэрофотосъемки? — спросил Дэвид.

Марита, с тех пор как они вышли из гостиницы, почти не принимала участия в разговоре и сейчас опять промолчала.

— Как было весело, когда Дэвид был по-настоящему мой, — сказала ей Кэтрин. — Тогда мне нравилось все, что нравилось ему. Тебе тоже придется все это полюбить, наследница. Если ему еще что-то из этого нравится.

— Тебе еще нравится что-нибудь, Дэвид? — спросила Марита.

— Он все променял на свои рассказы, — сказала Кэтрин. — Раньше он так много всего любил. Надеюсь, тебе нравятся его рассказы, наследница?

— Мне они нравятся, — сказала Марита. Она смотрела на море, а Дэвид смотрел на нее — на ее безмятежное загорелое лицо с гладкой нежной кожей, на влажные от морской воды волосы и стройное красивое тело.

— Это хорошо, — лениво сказала Кэтрин, так же лениво потянулась и раскинулась на пляжном халате, расстеленном на прогревшемся на полуденном солнце песке. — Потому что больше он тебе ничего не даст. Раньше он много чем занимался, и все, что он делал, получалось у него великолепно. Раньше у него была замечательная жизнь, а теперь все его мысли об Африке, о пьяном папаше и газетных вырезках. Да-да, он еще не показывал тебе эти вырезки?

— Нет, Кэтрин, не показывал.

— Значит, еще покажет. Он пытался мне их подсунуть в Ле-Гро-дю-Руа, но я в корне пресекла эти попытки. Там были просто сотни вырезок, и на каждой красовалась его фотография — естественно, одна и та же. Это еще хуже, чем таскать с собой неприличные открытки. Я уверена: он постоянно их перечитывает и даже изменяет мне с ними. Вероятно, в мусорной корзине. Он с ней не расстается. Внушил себе, что это самая важная вещь для писателя...

— Пойдем окунемся, Кэтрин, — сказала Марита. — Я уже замерзаю.

— ...корзина, — договорила Кэтрин. — Я уже подумывала, не подарить ли ему отличную мусорную корзину, раз уж она представляет для него такую ценность. Но он только пишет и никогда ничего не выбрасывает. Представляешь: пишет в каких-то нелепых детских тетрадках и ничегошеньки не выбрасывает. Он только зачеркивает прямо в тетради и делает вставки на полях. Вся его работа — сплошное надувательство. К тому же он делает орфографические и грамматические ошибки. Ты знала, что он имеет очень слабое представление о грамматике, Марита?

— Бедный Дэвид, — сказала Марита.

— С французским у него еще хуже, — сказала Кэтрин. — Видела бы ты, как он пишет по-французски. С разговорным еще как-то справляется, даже забавно бывает послушать его сленг. Но пишет ужасно.

— Хуже некуда, — сказал Дэвид.

— Раньше я восхищалась им, — сказала Кэтрин, — пока не увидела, что он не в состоянии написать без ошибок даже коротенькой записки. Но теперь ты сама сможешь писать за него по-французски.

— Ta gueule[53], — весело сказал Дэвид.

— Вот с этим у него все в порядке, — сказала Кэтрин. — Он выучил массу жаргонизмов, которые вышли из употребления еще до того, как попали в словарь. Он знает много французских идиоматических выражений, но писать на французском не может совершенно. Он страшно безграмотен, Марита, и тебе придется с этим жить. А какой ужасный почерк! Он не может ни писать, как джентльмен, ни говорить, как джентльмен, ни на одном языке. Особенно на родном английском.

— Бедный Дэвид, — сказала Марита.

— Конечно, нельзя сказать, что я отдала ему лучшие годы, — продолжала Кэтрин, — поскольку живу с ним только с марта этого года, но эти несколько месяцев, безусловно, были лучшими в моей жизни. Я наслаждалась жизнью, и все благодаря ему. Жаль, что все закончилось полным разочарованием, но что же делать, если ты обнаруживаешь, что твой мужчина абсолютно безграмотен да еще предается греху с мусорной корзиной, набитой вырезками от «Original Romeike»[54]? Тут любая девушка потеряла бы интерес и, откровенно говоря, я тоже не собираюсь с этим мириться.

— Можешь взять их и сжечь, — сказал Дэвид. — Это будет самым разумным твоим поступком. А сейчас не хотела бы ты пойти окунуться, чертенок?

Кэтрин бросила на него взгляд исподлобья.

— Как ты догадался, что я это сделала? — спросила она.

— Что сделала?

— Сожгла твои вырезки.

— Ты сожгла их, Кэтрин? — спросила Марита.

— Конечно.

Дэвид похолодел. Так бывает в горах, когда за крутым поворотом вдруг оказываешься у края пропасти. Он встал и посмотрел на Кэтрин. Марита встала с ним рядом. Кэтрин смотрела на них спокойным взглядом абсолютно нормального человека.

— Пойдем искупаемся, — сказала Марита. — Доплывем до края бухты и обратно.

— Я рада, что вы наконец проявили любезность, — сказала Кэтрин. — Мне уже давно хочется поплавать. Становится прохладно. Мы забываем, что уже сентябрь.

Глава двадцать шестая

Все молча оделись, Дэвид взял сумку с купальными принадлежностями, и они вскарабкались по тропинке, которая поднималась круто вверх, к сосновому лесу — туда, где их поджидал старенький автомобиль. Вечерело. В машине Кэтрин сидела тихо, и со стороны они смотрелись обычной компанией, возвращающейся с диких пляжей Эстереля. Когда они припарковали машину на подъездной аллее, боевых кораблей уже не было, за кронами сосен виднелось только тихое синее море. Вечер обещал быть таким же ясным, как утро.

Они вошли в гостиницу, и Дэвид отнес сумку с вещами в кладовую.

— Отдай их лучше мне, — сказала Кэтрин. — Вещи нужно просушить.

— Прости, — сказал Дэвид. Он развернулся, вышел на улицу и прошел по террасе к своему кабинету. Войдя в комнату, он первым делом открыл свой большой портфель. Стопка тетрадей с рассказами исчезла. Исчезли также и четыре больших банковских конверта с вырезками. Стопка тетрадей с повестью о свадебном путешествии лежала нетронутой. Дэвид закрыл портфель и перетряхнул все ящики в шкафу, потом обыскал комнату. Он не мог поверить, что рукопись с рассказами пропала. Он был не в силах поверить, что она это сделала. На пляже у него мелькнуло подозрение, что она могла сделать это, но эта мысль показалась ему настолько невероятной, что он сам себе не поверил. Их учили, что в случае опасности, чрезвычайных обстоятельств или катастрофы нужно сохранять спокойствие, сдержанность и осмотрительность, но он никак не мог поверить, что это на самом деле случилось.

Он уже понял, что это случилось, но в нем еще теплилась надежда, что все обернется отвратительной, но все-таки шуткой. С упавшим стынущим сердцем он снова открыл портфель, проверил еще раз, запер его и снова обыскал комнату.

Никакой опасности в этом нет, как нет чрезвычайных обстоятельств. Но это катастрофа. «Нет, невозможно. Должно быть, она их спрятала. Наверное, в кладовой, или у нас в комнате, или положила в комнате Мариты. Не могла она их уничтожить. Нельзя так поступать с человеком». Он все еще не верил в то, что она сделала это, но состояние у него было ужасное. Он запер кабинет и пошел искать Кэтрин. Девушки сидели в баре. Марита, едва взглянув на Дэвида, все поняла; Кэтрин сидела к нему спиной и наблюдала за ним в зеркало.

— Куда ты их положила, чертенок?

Она обернулась и посмотрела на него:

— Не скажу. Я о них позаботилась.

— Лучше скажи. Они мне очень нужны.

— Нет, не скажу. Я их ненавидела. Они гроша ломаного не стоили.

— Тебе же понравился рассказ про Кибо, — сказал Дэвид. — Ты полюбила Кибо. Разве ты не помнишь?

— Что поделаешь? Я хотела вырвать страницы про Кибо, но не смогла их найти. Да и какая разница? Все равно ты сказал, что он потом умер.

Марита посмотрела на Кэтрин и отвернулась. Потом снова взглянула на нее.

— Где ты их сожгла, Кэтрин? — спросила она.

— Тебе тоже не скажу, — сказала Кэтрин. — Ты с ним заодно.

— Ты сожгла рассказы вместе с вырезками? — спросил Дэвид.

— Не скажу. Ты разговариваешь со мной, как полицейский или школьный учитель.

— Скажи, чертенок. Я всего лишь хочу знать.

— Я за них заплатила, — сказала Кэтрин. — Я платила деньги, чтобы ты мог их писать.

— Я знаю, — сказал Дэвид, — очень щедро с твоей стороны. Где ты сожгла их, дьявол?

— Я не скажу ей.

— Хорошо. Скажи только мне.

— Тогда пусть она уйдет.

— Я все равно собиралась уходить, — сказала Марита. — Увидимся позже, Кэтрин.

— Хорошо, — сказала Кэтрин. — Твоей вины, наследница, в этом нет.

Дэвид сел на высокий табурет рядом с Кэтрин, и та проследила в зеркале, чтобы Марита вышла.

— Ну, где ты сожгла их, чертенок? — снова спросил Дэвид. — Теперь ты можешь сказать.

— Она не смогла бы этого понять, — сказала Кэтрин. — Поэтому я и хотела, чтобы она ушла.

— Хорошо. Где ты сожгла их, чертенок?

— В железном ящике с дырочками, в котором мадам сжигает мусор, — сказала Кэтрин.

— И что, все сгорело?

— Да. Я подлила немного керосина из бидона, который стоит в сарае. Вспыхнуло сильное пламя, и все сгорело. Я сделала это ради тебя, Дэвид. Ради всех нас.

— Не сомневаюсь. Значит, все сгорело?

— О да. Если хочешь, можем пойти посмотреть, но в этом нет необходимости. Бумаги сгорели дотла; к тому же я пошевеливала их палкой.

— Пойду взгляну, — сказал Дэвид.

— Только возвращайся.

— Конечно.

Она сожгла их в старой цилиндрической канистре из-под бензина. Ороль проделал в ней отверстия и использовал для сжигания мусора. Золу она помешивала предназначенной для этого ручкой от метлы. Бидон с керосином действительно стоял в каменном сарае. В ящике Дэвид нашел несколько обуглившихся клочков знакомой зеленой обложки от тетрадей, клочки обгоревших газетных вырезок и два клочка розовой бумаги, которые Дэвид опознал как бланк службы рассылки «Romeike». На одном из них он смог разобрать строчку — «Провиденс, Род-Айленд». Кэтрин хорошо поработала, но если бы Дэвид взял на себя труд как следует поискать, он наверняка нашел бы еще несколько уцелевших клочков. Он порвал бумажку с надписью «Провиденс, Род-Айленд» в мелкие клочки и бросил их обратно в печку, поставив ее вертикально. Дэвид подумал, что никогда не был в Род-Айленде. Он поставил ручку от метлы на место в каменный сарай, мимоходом подумал, что надо бы подкачать шины гоночного велосипеда, прошел через кухню и вернулся в бар к Кэтрин.

— Ну что, все, как я сказала? — спросила Кэтрин.

— Да.

Дэвид сел на высокий табурет и положил локти на барную стойку.

— Наверное, можно было ограничиться только вырезками, — сказала Кэтрин. — Но я решила провести генеральную уборку.

— Да уж, ты постаралась, — сказал Дэвид.

— Теперь тебе ничто не помешает работать над повестью о нашем путешествии. Ты можешь начать завтра же утром.

— Конечно.

— Я рада, что ты все правильно понял, — сказала Кэтрин. — Ты даже представить себе не можешь, какие это были никчемные рассказы, Дэвид. У меня не было другого способа объяснить тебе это.

— Неужели нельзя было оставить Кибо? Ведь он тебе нравился.

— Я же говорю: я пыталась его найти. Знаешь, если ты захочешь переписать этот рассказ, я могу его тебе надиктовать. Слово в слово.

— Забавное предложение.

— Нет, правда. Вот увидишь. Хочешь, можем попробовать прямо сегодня? Я готова.

— Нет, только не сейчас. А ты не могла бы записать его?

— Нет, записать не смогу. Ты же знаешь, Дэвид, я не люблю писать. Но надиктовать я готова в любое время. Надеюсь, ты не очень переживаешь из-за других рассказов? Они были совсем никчемные.

— И все-таки зачем ты это сделала?

— Чтобы помочь тебе. Ты можешь съездить в Африку и переписать все заново, переосмыслив те события уже как взрослый человек. Вряд ли там произошли какие-то перемены за эти годы. Но было бы гораздо лучше, если бы ты написал об Испании. Ты же говорил, что природа там такая же, как в Африке, но люди говорят на нормальном человеческом языке.

Дэвид плеснул себе виски, нашел бутылку перье, откупорил ее и разбавил виски. Ему вдруг вспомнилось, как они с Кэтрин ехали в Эг-Морт и проезжали завод, где разливали перье, и как...

— Давай больше не будем говорить о моей работе, — сказал Дэвид.

— Но я хочу, — ответила Кэтрин. — Мне интересна твоя работа, когда она представляет собой нечто определенное, имеющее некую продажную цену. Раньше ты так хорошо писал, но с тех пор, как ты взялся за эти рассказы... Особенно ужасно, когда ты описываешь всю эту грязь, мух, жестокость, зверства... Ты просто погряз во всем этом. А эта кошмарная бойня в кратере и бессердечность твоего отца!

— Может, хватит уже об этом? — сказал Дэвид.

— А мне хочется как раз об этом. Я хочу, чтобы ты понял, почему мне пришлось их сжечь.

— Тебе придется их переписать, — сказал Дэвид. — Слушать рассказы из твоих уст я не хочу.

— На бумаге у меня не получится, Дэвид.

— Ты перепишешь рассказы.

— Нет. Лучше я наговорю их кому-нибудь, кто сможет их записать. Если бы ты был настроен более дружелюбно, ты мог бы сделать это сам. Если бы ты по-настоящему любил меня, ты был бы счастлив это сделать.

— Единственное, чего мне сейчас хочется, — это убить тебя, — сказал Дэвид. — И я не сделал этого только потому, что ты сумасшедшая.

— Со мной нельзя так разговаривать, Дэвид.

— Нельзя?

— Нет, ты не смеешь так разговаривать. Не смеешь. Слышишь?

— Слышу.

— Так вот, услышь, что я тебе говорю: не смей говорить мне таких вещей. Ты не смеешь говорить мне такие ужасные вещи.

— Я слышу тебя.

— Ты не смеешь так говорить со мной. Я не потерплю этого. Я разведусь с тобой.

— Это будет очень любезно с твоей стороны.

— Я сделаю с тобой все, что захочу.

— Уже сделала.

— Я убью тебя.

— Плевать! — сказал Дэвид.

— Ты даже в такой момент не можешь вести себя как джентльмен.

— И что бы сказал на моем месте джентльмен?

— Сказал бы, что он сожалеет.

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Я сожалею. Я сожалею, что повстречал тебя. Я сожалею, что женился на тебе...

— Взаимно.

— Заткнись, пожалуйста. Ты сможешь наговорить это кому-нибудь, кто сможет это записать. Я сожалею, что твоя мать повстречала твоего отца и что они породили тебя. Я жалею, что ты родилась на свет и выросла. Я сожалею обо всем, что у нас с тобой было, — и плохом, и хорошем...

— Нет.

— Да. А теперь заткнусь я. Длинная речь не входила в мои планы.

— Ты жалеешь только себя.

— Возможно. Но, черт возьми, дьявол, почему ты сожгла их? Мои рассказы?

— Я должна была это сделать, Дэвид. Мне жаль, что ты этого не понимаешь.

На самом деле он уже все понимал, когда задавал ей этот вопрос, и не ждал на него ответа. Он сам ненавидел пустые красивые фразы и не доверял краснобаям, и сейчас ему было стыдно, что он опустился до подобных речей. Он медленно пил виски с перье и думал о том, как был не прав тот, кто сказал: «Понять — значит простить». Он постарался отключить эмоции и успокоиться, как в старые времена, когда вместе с механиком и каптенармусом[55] проверял мотор, вооружение самолета и его готовность к вылету. Механик и каптенармус прекрасно справились бы и без него: они знали толк в своем деле, но Дэвид использовал возможность сопровождать их, чтобы взять себя в руки и отвлечься от непрошеных мыслей. И сейчас он снова запретил себе думать и чувствовать, потому что когда он сказал Кэтрин, что готов убить ее, он сказал это не риторически. Это была чистая правда. Ему было стыдно за всю последовавшую за этими словами речь, но тех своих слов он не стыдился и ничего не мог с этим поделать, поэтому ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы сохранить над собой хоть какой-то контроль. Он снова налил себе виски с перье и наблюдал, как поднимаются и лопаются пузырьки газа. Черт бы ее побрал, думал он.

— Извини, я погорячился, — сказал он. — Конечно же, я понимаю.

— Я так рада, Дэвид. Утром я уезжаю.

— Куда?

— В Андайе, а оттуда в Париж — договариваться с иллюстраторами насчет твоей книги.

— Ты серьезно?

— Ну да. Пора уже. Мы и так потеряли много времени, а сегодня мне удалось столько сделать, что не хочется сбавлять темп.

— На чем ты поедешь?

— На нашем «жуке».

— Не стоит ехать одной.

— Но я так хочу.

— Не надо, чертенок. Правда. Я не пущу тебя.

— А на поезде? Есть поезд до Байонны. А там или в Биаррице я могу взять напрокат машину.

— Давай обсудим это утром.

— Я хочу сейчас.

— Нет, чертенок, не уезжай.

— Я уеду, и ты меня не остановишь.

— Я просто думаю, как тебе лучше добраться.

— Нет. Ты не хочешь меня отпускать.

— Подожди немного, и мы поедем вместе.

— Я не хочу ехать вместе. Я хочу ехать завтра на нашем «жуке». Если ты против, я поеду на поезде. Ты не можешь запретить мне уехать на поезде. Я совершеннолетняя, и тот факт, что я твоя жена, еще не означает, что я твоя рабыня или мебель. Я уезжаю, и ты меня не остановишь.

— Но ты вернешься?

— Во всяком случае, планирую.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, но это и не важно. Это продуманный, четкий план. Такими вещами не бросаются...

— В мусорную корзину, — сказал Дэвид и вспомнил о выдержке. Он снова глотнул виски с перье.

— Ты собираешься встречаться со своими адвокатами в Париже? — спросил он.

— Если будет такая необходимость. Как правило, я с ними встречаюсь. Если у тебя нет своих адвокатов, это еще не значит, что их не должно быть ни у кого. У тебя дело к моим адвокатам?

— Нет. Подавись своими адвокатами.

— У тебя так много денег?

— У меня их достаточно.

— В самом деле, Дэвид? Кстати, вероятно, рассказы дорого стоили? Меня это очень беспокоит, и я понимаю свою ответственность. Я постараюсь выяснить, что можно для тебя сделать.

— Что ты выяснишь?

— То, что надо.

— Что конкретно ты собираешься делать?

— Выяснить стоимость твоих рассказов и перевести в банк на твое имя в два раза больше названной цены.

— Какая щедрость. Ты всегда была очень щедра.

— Я просто хочу быть справедливой, Дэвид. И я отдаю себе отчет, что, возможно, с финансовой точки зрения твои рассказы стоили намного больше, чем их могут оценить.

— Кто их будет оценивать?

— Найдутся люди. Есть люди, которые могут оценить все, что угодно.

— И что это за люди?

— Ну не знаю, Дэвид. Как я себе представляю, это может быть редактор «Atlantic Monthly», «La Nouvelle Revue Française».

— Пойду прогуляюсь, — сказал Дэвид. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Если не считать чувства вины, которую я собираюсь загладить, да, я чувствую себя очень хорошо. Это еще одна причина, по которой я еду в Париж. Просто мне не хотелось тебе говорить.

— Довольно это обсуждать, — сказал Дэвид. — Значит, ты решила ехать на поезде?

— Нет, я хочу ехать на «жуке».

— Хорошо, но будь осторожна и не гони на горной дороге.

— Я буду следовать твоим наставлениям и постараюсь представить, что ты сидишь рядом со мной. Мы будем разговаривать и рассказывать друг другу разные истории и сочиним рассказ про то, как я спасла тебе жизнь. Я всегда так делаю. С тобой дорога не будет такой утомительной, и я перестану обращать внимание на скорость. Словом, я надеюсь получить удовольствие.

— Хорошо. Думай только о хорошем. Если не получится выехать рано утром, заночуй в Ниме. В «Императоре» нас должны помнить.

— Я лучше поеду через Каркассон.

— Нет, чертенок, пожалуйста.

— Возможно, я выеду рано и тогда успею добраться до Каркассона. Я поеду через Арль и Монпелье и не стану тратить время на Ним.

— Но если выедешь поздно, сделай остановку в Ниме.

— Не говори со мной как с ребенком.

— Я поеду с тобой. Видно, выхода нет.

— Нет, пожалуйста. Мне важно сделать это самой. Действительно. Я не возьму тебя.

— Как хочешь, но мне придется ехать.

— Не надо, пожалуйста. Ты должен доверять мне, Дэвид. Я не буду нигде останавливаться, но обещаю ехать очень осторожно.

— Нельзя, чертенок. Сейчас рано темнеет.

— Не бойся. Ну будь умницей, отпусти меня. Ты же всегда мне все разрешал. Когда я делаю что-то неправильно, я всегда надеюсь, что ты сможешь простить меня. Я буду ужасно скучать по тебе. Мне уже тоскливо от мысли, что мы расстаемся. В следующий раз мы поедем вместе.

— У тебя сегодня был трудный день, — сказал Дэвид. — Ты устала. Хотя бы позволь мне проверить «бугатти», прежде чем ты в него сядешь.

Он зашел к Марите и сказал:

— Не хочешь прокатиться?

— Хочу.

— Тогда пошли, — сказал он ей.

Глава двадцать седьмая

Дэвид сел в машину, и Марита устроилась рядом на переднем сиденье. Он вырулил на дорогу, слегка присыпанную песком, который ветер приносил сюда с пляжа, и поехал, поглядывая на заросли папируса по левую сторону дороги и на пустынный пляж и море по правую. Он ехал прямо по шоссе, пока не показался быстро набегавший на него мост, выкрашенный в белый цвет. Прикинув расстояние до моста, Дэвид убрал ногу с педали газа и мягко нажал на тормоз. Автомобиль уверенно держал дорогу и равномерно замедлял ход при каждом нажатии на педаль, его не заносило и не вело в сторону. У моста Дэвид остановился, переключил скорость и под нарастающий рев двигателя снова помчался по шоссе номер шесть на Канны.

— Она сожгла все рассказы, — сказал он.

— О, Дэвид.

Они въехали в Канны, когда в городе зажигались огни. Дэвид остановил машину под деревьями напротив кафе, где они с Кэтрин впервые встретили Мариту.

— Может, поищем другое место? — предложила Марита.

— Как хочешь. Какая, к черту, разница.

— Или просто покатаемся.

— Нет, я бы предпочел освежиться, — сказал Дэвид. — я просто хотел проверить, в порядке ли машина. Кэтрин уезжает.

— Уезжает?

— Говорит, что да.

Они сидели за столиком на террасе; деревья, подсвеченные фонарями, отбрасывали пятнистую тень. Официант принес Марите херес «Tio Pepe», Дэвиду — виски с перье.

— Если хочешь, я поеду с ней, — сказала Марита.

— Ты думаешь, с ней может что-то случиться?

— Нет, Дэвид. Я думаю, сейчас она на время успокоится.

— Может, и успокоится, — сказал Дэвид. — Черт, она сожгла все до последнего листка, кроме повести о нашем путешествии. Той, где я пишу о ней.

— Это чудесная повесть, Дэвид, — сказала Марита.

— Я не нуждаюсь в утешениях, — сказал Дэвид. — Я сам написал эту повесть и знаю, чего она стоит, но я также написал и рассказы, которые она сожгла.

— Ты можешь написать их заново.

— Нет. Когда вещь пишется на одном дыхании, ее потом невозможно вспомнить. Я сам каждый раз потом перечитываю и не могу поверить, что это написал я. Нет, если вещь получилась, ее невозможно восстановить. Каждый раз тебе дается только один шанс. И количество этих шансов тоже строго отмерено.

— Каких шансов?

— Написать хорошую вещь.

— Но ты же можешь все вспомнить, Дэвид. Ты должен вспомнить.

— Этого не может никто: ни ты, ни я, ни кто другой. Как только рассказ получается, я мгновенно теряю с ним связь.

— Она хотела причинить тебе боль.

— Нет.

— Тогда что?

— Ей не хватило терпения. Все, что случилось сегодня, случилось только потому, что она слишком спешила.

— Надеюсь, ко мне ты будешь так же снисходителен.

— Ты просто будь рядом и проследи, чтобы я не убил ее. Знаешь, что она надумала? Нет? Она собирается заплатить мне за рассказы, чтобы я не понес никакого ущерба.

— Нет.

— Да. Именно так. Она обратится к своим адвокатам, чтобы они назвали ей предположительную стоимость моих рассказов — и они их оценят, раз уж они смогли оценить фантастические штуковины «Руба»[56], — после чего она заплатит мне вдвое больше названной цены.

— Нет, правда, Дэвид, не могла она такого сказать.

— Она сказала, вот этими самыми словами. Осталось только уточнить детали и придумать, чем еще она может потешить свое великодушие, помимо выплаты мне двойной компенсации.

— Нельзя отпускать ее одну, Дэвид.

— Да знаю я.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю. Пока давай просто посидим. Сейчас некуда спешить. Я думаю, она устала и легла спать. Я бы тоже поспал, но с тобой и так, чтобы проснуться, а рассказы на месте, и я снова могу идти и спокойно работать.

— Так и будет. Ты будешь просыпаться рядом со мной и работать так же хорошо, как сегодня утром.

— Ты ужасно хорошая, Марита. Могла ли ты представить, на что себя обрекаешь, когда приехала сюда в первый раз?

— Ты меня недооцениваешь. Я прекрасно понимала, что меня ждет.

— Конечно, мы оба все понимаем. Выпьешь еще?

— Выпью, если ты тоже будешь, — сказала Марита и добавила: — Я только не знала, что будет схватка.

— И я не знал.

— Но твоим противником стало время.

— Не время, а Кэтрин.

— Только потому, что для нее время течет по-другому. И она от этого в панике. Вот ты сказал, что сегодня все произошло из-за того, что она слишком спешила. Я так не думаю, но главное ты угадал. В этой схватке твоим противником было время. Удивительно, как ты столько времени продержался.

Было уже совсем поздно, когда Дэвид позвал официанта и расплатился, оставив ему хорошие чаевые. Он сел в машину, включил фары и, отпуская сцепление, вдруг почувствовал, как на него снова наваливается ужас прошедшего дня. Он снова все вспомнил так четко и ясно, словно только что заглянул в печку для мусора и увидел золу от своих тетрадей, тщательно перемешанную ручкой от метлы. С трудом нащупывая фарами дорогу, он медленно проехал по пустому и тихому вечернему городу, миновал порт и вырулил на шоссе. Он почувствовал, как Марита прислонилась к нему, и услышал ее голос:

— Я понимаю, Дэвид. Мне тоже больно.

— Не принимай близко к сердцу.

— Я рада разделить твою боль. Жаль, что нельзя ничего исправить, но мы как-нибудь переживем это.

— Хорошо бы.

— Переживем. Toi et moi[57].

Глава двадцать восьмая

Как только Марита с Дэвидом переступили порог гостиницы, к ним сразу же вышла мадам и протянула Дэвиду письмо.

— Мадам уехала на поезде в Биарриц и оставила письмо для месье.

Они перешли на кухню.

— Когда она уехала? — спросил Дэвид.

— Сразу после того, как уехали мадам и месье, — сказала мадам Ороль. — Она отправила нашего паренька на станцию за билетом и наказала ему купить место в спальном вагоне.

Дэвид начал читать письмо.

— Что вы будете есть? — сказала мадам. — Остался холодный цыпленок, салат. Сейчас будет готов омлет. Могу подать ягнятину, если месье пожелает. Что он будет есть, мадам?

Пока Марита с мадам разговаривали, Дэвид дочитал письмо. Он убрал его в карман и посмотрел на мадам Ороль.

— Вам не показалось, что она была не в себе?

— Пожалуй, что так, месье.

— Она вернется, — сказал Дэвид.

— Да, месье.

— Мы должны быть к ней повнимательнее.

— Да, месье, — всхлипнула мадам, переворачивая на сковородке омлет. Дэвид обнял ее за плечи и поцеловал. — Идите пока обсудите все с мадам, — сказала она, — а я накрою на стол. Ороль с парнишкой уехали в клуб — играть в белот[58] и болтать о политике.

— Я сама накрою, — сказала Марита. — Дэвид, открой, пожалуйста, вино. Как ты думаешь, мы можем выпить лансонского?

Дэвид закрыл дверь ледника, освободил горлышко холодной бутылки от сургуча, ослабил проволоку и начал осторожно вынимать пробку, зажав ее большим и указательным пальцами, чувствуя острие металлического ободка пробки и многообещающий холодок округлой высокой бутылки. Он мягко вытащил пробку и разлил вино по бокалам. Мадам взяла свой бокал и встала спиной к плите. Все трое подняли бокалы. Дэвид не знал, за что пить, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

— A nous et à la liberte[59].

Они выпили, мадам разложила омлет по тарелкам, и они выпили еще, на этот раз молча.

— Поешь, пожалуйста, Дэвид, — сказала Марита.

— Хорошо, — сказал он, отпил еще глоток вина и медленно съел кусочек омлета.

— Поешь хоть немного, — настаивала Марита. — Тебе станет лучше.

Мадам посмотрела на Мариту и покачала головой.

— Оттого, что вы не будете есть, никому лучше не станет, — сказала она.

— Конечно, — сказал Дэвид.

Он медленно ел и пил шампанское, которое вспенивалось всякий раз, когда он наполнял бокал.

— Где она оставила машину? — спросил он.

— На станции. Парнишка проводил ее и привез ключи от машины. Они в вашей комнате.

— В вагоне было много народу?

— Нет. Он помог ей занести вещи в купе. Там было всего несколько пассажиров. Ей не придется тесниться.

— Да, это недешевый поезд, — сказал Дэвид.

— Поешьте цыпленка, — уговаривала мадам. — И пейте вино. Откройте еще бутылку. Ваши женщины умирают от жажды.

— Я не хочу пить, — сказала Марита.

— Хотите, хотите, — сказала мадам. — Выпейте и возьмите бутылку с собой. Это хорошее вино. Месье сейчас будет очень кстати бутылка хорошего вина.

— Я не хочу много пить, chèrie[60], — сказал Дэвид мадам. — Завтра тяжелый день, и я должен быть в форме.

— Вы будете в полном порядке. Я же вас знаю. Только поешьте как следует. Хотя бы ради меня.

Через несколько минут она извинилась и сказала, что ей нужно ненадолго уйти. Дэвид наконец осилил цыпленка и съел весь салат, а когда мадам вернулась, они снова выпили вместе, после чего Дэвид с Маритой пожелали мадам, неожиданно сменившей тон на официальный, спокойной ночи и вышли на террасу полюбоваться ночным небом. Они так торопились, что не могли ждать. Дэвид нес недопитую бутылку в ведерке со льдом. Он поставил его на пол, привлек к себе Мариту и начал ее целовать. Они молча стояли, крепко обнявшись, потом Дэвид взял ведерко, и они направились в комнату Мариты.

Кровать была застелена на двоих, и Дэвид, поставив ведерко на пол, сказал:

— Мадам?

— Ну да, — подтвердила Марита. — Естественно.

Они лежали рядом. Ночь была ясная и прохладная, с моря дул легкий бриз.

— Я люблю тебя, Дэвид, — сказала Марита. — Теперь мне это ясно.

«Ясно, — подумал Дэвид. — Ясно. Ничего не ясно».

— До сегодняшнего дня, когда ты не мог остаться со мной до самого утра, я лежала одна и все думала, думала, и мне казалось, что тебе не понравится жена, которая не спит всю ночь напролет.

— И какой же ты будешь женой?

— Посмотрим. Сейчас я счастлива.

Ему казалось, что он долго не мог заснуть, но, вероятно, это ему только казалось: когда он проснулся, за окном уже занимался серый рассвет. Дэвид увидел рядом Мариту и почувствовал себя счастливым и сразу же вспомнил все, что произошло. Очень тихо, стараясь не разбудить Мариту, он встал с постели; она перевернулась на другой бок, и он поцеловал ее. Она улыбнулась, не открывая глаз, и сказала:

— Доброе утро, Дэвид.

— Спи, любовь моя.

— Хорошо.

Она свернулась клубком, словно маленький зверек. Дэвид смотрел на ее темную голову, на длинные темные блестящие ресницы, оттенявшие загорелые щеки, порозовевшие со сна, и думал: «Как же она красива!» Ее загар и невероятная гладкость кожи напоминали ему яванских женщин. Но главное, во сне она оставалась все той же Маритой, ее душа не блуждала где-то в потемках. За окном светлело, и краски на лице Мариты становились ярче. Дэвид покачал головой, перебросил вещи через левую руку и босиком вышел из комнаты навстречу новому утру. Каменные плиты террасы были еще мокрыми от росы.

В номере, где они жили с Кэтрин, он принял душ, побрился, отыскал свежую рубашку и шорты, оделся и окинул взглядом пустую спальню, где впервые утром не было Кэтрин. Потом вышел на кухню, нашел банку макрели «Капитан Кук» в белом вине, открыл ее, взял бутылку холодного пива «Туборг» и отправился со своей добычей в бар.

Он откупорил бутылку, сплющил крышечку, сдавив ее большим и указательным пальцами и, не увидев корзины для мусора, сунул в карман. Из открытой банки исходил пряный аромат маринованной макрели. Дэвид взял запотевшую бутылку и, отхлебнув холодного пива, поставил бутылку на стойку, достал из заднего кармана шортов письмо Кэтрин и перечитал его.

Дэвид, я вдруг поняла, что ты должен узнать, как это было ужасно. Еще хуже, чем сбить человека машиной, и не просто кого-нибудь, а ребенка. Глухой, тяжелый удар о крыло ил и даже легкий толчок, и все покатилось, как снежный ком, и вокруг собирается орущая толпа. Какая-нибудь француженка кричит: «Задавила!», даже если виноват был ребенок. Я понимаю, что я сделала, но теперь уже ничего не исправишь. Время невозможно повернуть вспять. Ужасно это сознавать, но так случилось.

Постараюсь быть краткой. Я вернусь, и мы все уладим наилучшим образом. На этот счет не беспокойся. Я телеграфирую тебе и напишу и вообще сделаю все, чтобы издать твою книгу, поэтому, если ты когда-нибудь ее допишешь, я постараюсь все устроить. Остальную твою работу мне пришлось сжечь. Хуже всего то, что я чувствовала себя правой, но об этом, я думаю, тебе не стоит говорить. Я не прошу у тебя прощения, но, пожалуйста, будь счастлив, и удачи тебе, а я постараюсь ус троить все как можно лучше.

Наследница не сделала ничего плохого ни мне, ни тебе, и я не держу на нее зла.

Я заканчиваю письмо не так, как мне хотелось бы, потому что эти слова прозвучали бы нелепо из моих уст и ты все равно не поверил бы, но я все же скажу их, потому что всегда вела себя грубо, бесцеремонно, а в последнее время, как мы оба знаем, и вовсе нелепо. Я люблю тебя, Дэвид, и буду любить всегда, и еще извини. Какое бесполезное слово.

Кэтрин.

Дочитав до конца, он перечитал письмо еще раз.

Он никогда не получал писем от Кэтрин, потому что с того момента, как они познакомились в баре отеля «Крийон» в Париже, и до того момента, как поженились в американской церкви на Хош-авеню, они виделись каждый день, и сейчас, перечитывая это первое ее письмо в третий раз, он обнаружил, что она по-прежнему способна его взволновать.

Он убрал письмо в карман и съел еще одну маленькую толстенькую рыбешку в ароматной заливке из белого вина и допил холодное пиво. Потом сходил за хлебом на кухню, чтобы собрать остатки соуса из банки, и прихватил еще одну бутылку пива. «Я попытаюсь сегодня поработать, — подумал он, — хотя ясно, что ничего не получится. Слишком много эмоций, слишком много душевных ран, слишком много всего, да еще измена, которая кажется самым правильным и простым решением и которая все равно остается изменой, и все это тяжело и жестоко, и от письма Кэтрин на сердце легла еще большая тяжесть».

«Отлично, Борн, — подумал он, открывая вторую бутылку, — не трать попусту время, размышляя о том, как плохи твои дела. Ты уже все понял. У тебя есть три варианта. Первый: попытаться вспомнить рассказы и написать их заново. Второй: написать новый рассказ. И третий: продолжить эту треклятую повесть. Соберись с мыслями и сделай выбор. Ты всегда рисковал, когда ставкой в игре была твоя жизнь. «Всякий умеющий говорить тебя предаст, — сказал тебе однажды отец. — Ни в ком нельзя быть уверенным». «Кроме тебя», — сказал ему Дэвид. «Нет, Дэвид, и во мне тоже. А вот на себя можешь как-нибудь и поставить, маленький паршивец с сердцем из стали». Он, очевидно, хотел сказать, что у него вовсе нет сердца, но в последний момент сжалился, и его лживый рот облек эту горькую мысль в более мягкую форму. А может, он и вправду хотел сказать только то, что сказал? Да и стоит ли думать об этом, накачавшись «Туборгом»?

Итак, сделай выбор и напиши новый рассказ, и пусть он станет лучшим твоим рассказом. И помни: Марите было так же больно, как и тебе. Или даже больнее. Итак, рискни. Ей не меньше твоего жаль того, что вы потеряли».

Глава двадцать девятая

Он оторвался от работы, когда утро осталось далеко позади. Сев за стол, он написал первое предложение, потом исправил его и больше не смог написать ни строчки. Он зачеркнул написанное и начал новое предложение, и снова — чистый лист. Он был не в состоянии написать следующее предложение, хотя оно уже сложилось в его голове. Он снова написал простое повествовательное предложение, но перенести на бумагу следующее так и не смог. За два часа он не продвинулся ни на йоту. Из-под пера выходили только вступительные фразы, и каждая новая была короче и хуже предыдущей. Дэвид бился целых четыре часа, пока не понял, что его настойчивость бессильна перед тем, что случилось. Он готов был признать это, но не принять. Дэвид закрыл исчерканную тетрадь и пошел искать Мариту.

Он нашел ее на солнечной стороне террасы. Марита читала книгу; посмотрев в лицо Дэвиду, она спросила:

— Не получается?

— Не то слово.

— Так плохо?

— Хуже некуда.

— Давай выпьем, — предложила она.

— Давай.

Они вошли в бар, и день тихо вошел вместе с ними. Он был таким же ясным, как вчера, а может быть, еще лучше, потому что лето уходило и теперь каждый теплый день был нежданным подарком. Нельзя упускать такой день, думал Дэвид. В такой день все должно быть хорошо, и мы должны попытаться спасти его. Если сможем. Он приготовил сухой, обжигающе ледяной мартини, разлил по бокалам, и они сделали по глотку.

— Ты молодец, что попытался работать, — сказала Марита. — Но сегодня мы больше не будем говорить о твоей работе, хорошо?

— Хорошо.

Он взял еще один бокал, бутылку джина «Gordon’s», «Noilly Prat»[61] и шейкер, слил воду из ведерка со льдом и отмерил в третьем бокале порцию для себя и для Мариты.

— Отличный денек, — сказал он. — Что будем делать?

— Я предлагаю купаться, — сказала Марита. — Нельзя, чтобы такой день пропал даром.

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Тогда я скажу мадам, что сегодня мы будем обедать позже.

— Она уже собрала нам корзину с едой. Я почему-то не сомневалась, что мы пойдем купаться, даже если работа у тебя не заладится.

— У тебя умная головка, — сказал Дэвид. — Как поживает наша мадам?

— Заработала фонарь под глазом, — сказала Марита.

— Боже мой... нет.

Марита засмеялась.

Они проехали лесной дорогой, обогнули мыс и, бросив машину в редкой тени итальянской сосны, взяли корзину с едой и пляжные принадлежности и спустились по тропинке в бухту. С востока дул слабый бриз. Когда закончились сосны и они вышли на пляж, глазам их предстало потемневшее синее море, красные скалы и застывший складками желтый песок — такой яркий, что прозрачная, чистая вода вдоль берега казалась янтарной.

Они сложили вещи в тени большого валуна, разделись, и Дэвид забрался на высокий камень, собираясь нырнуть. Обнаженный, загорелый, он стоял на камне под солнцем и смотрел вдаль.

— Не хочешь со мной? — позвал он Мариту.

Она покачала головой.

— Я подожду тебя.

— Нет, — крикнула Марита и зашла в воду.

— Ну как вода? — прокричал Дэвид.

— Намного холоднее, чем всегда. Совсем холодная.

— Это хорошо, — сказал он.

Он смотрел, как Марита медленно входит в воду: вот волны скрыли ее ноги, живот, коснулись груди... Он выпрямился, привстав на мыски, потом словно завис в воздухе и затем взрезал воду, оставив воронку, и тут же всплыл из нее наверх и снова ушел на глубину. Так дельфин успевает выпрыгнуть из воды и скользнуть в нее в том же месте, прежде чем воды успеют сомкнуться. Марита поплыла к центру расходившегося круга, но Дэвид снова нырнул и выскочил из воды рядом с ней, придержал ее, притянул к себе и припал солеными губами к ее губам.

— Elle est bonne la mer, — сказал он. — Toi aussi[62].

Они поплыли на глубину, за скалы, вдававшиеся в воду, и там, в открытом море, перевернулись на спину и качались на волнах. Здесь вода была еще холоднее, но самый верхний слой немного прогрелся, и Марита лежала, сильно выгнув спину, так что ее загорелые груди покачивались над водой. Голова ее почти полностью ушла под воду; легкие волны мягко набегали на грудь. Она опустила веки, чтобы солнце не било ей в глаза. Дэвид посмотрел на нее, приподнял рукой ее голову и поцеловал сначала левую, потом правую грудь.

— Соленые, как море, — сказал он.

— Давай попробуем здесь заснуть.

— А ты могла бы?

— Вряд ли. Трудно спать, выгибая спину.

— Тогда поплыли дальше, а потом назад.

— Давай.

Они уплыли очень далеко, так далеко они еще ни разу не заплывали; отсюда был виден берег за соседним мысом и даже неровные зубцы красно-коричневых гор, возвышавшихся над лесом. Они лежали в воде и смотрели на берег. Потом медленно поплыли обратно. Когда горы скрылись из виду, они остановились передохнуть, потом, когда скрылась береговая линия за мысом, сделали еще передышку и, заплыв в бухту, уже без остановки доплыли до берега.

— Устала? — спросил Дэвид, когда они вышли на песок.

— Ужасно, — ответила Марита. Она еще ни разу не плавала так далеко.

— Наверное, сердце выпрыгивает?

— О нет, все отлично.

Дэвид подошел к валуну, под которым они оставили вещи, и взял бутылку тавельского и полотенца.

— Ты похожа на котика, — сказал он, присаживаясь рядом с Маритой на песок.

Он протянул ей вино, она отпила немного и вернула бутылку Дэвиду. Он сделал большой глоток и растянулся на мягком сухом песке, подставив лицо солнцу. У них была целая корзина еды, они пили вино прямо из бутылки, и Марита вдруг сказала:

— А вот Кэтрин не устала бы.

— Черта с два. Она ни разу не заплывала в такую даль.

— Честно?

— Послушай, девочка. Мы проплыли огромное расстояние. Я и сам первый раз увидел эти горы за лесом.

— Ну ладно, — сказала она. — Отсюда мы все равно не можем на нее повлиять, так что нет смысла думать о ней. Дэвид?

— Да?

— Ты еще любишь меня?

— Да. Очень сильно люблю.

— А вдруг я ошибаюсь, и ты просто жалеешь меня?

— Ты не ошибаешься, и жалость тут ни при чем.

Марита взяла горсть редиски и медленно ела ее одну за другой, запивая вином. Редиска была молодая, крепкая, острая.

— Не переживай, что у тебя ничего не вышло сегодня, — сказала она. — Все наладится. Я уверена.

— И я уверен.

Он вырезал вилкой сердцевину артишока и, обмакнув ее в горчичный соус, приготовленный мадам, положил в рот.

— Дай мне тавельское, — попросила Марита.

Она отпила большой глоток и воткнула бутылку в песок, прислонив ее к корзинке, стоявшей между нею и Дэвидом.

— Мадам собрала нам отличный обед — правда, Дэвид?

— Изумительный. Неужели Ороль и впрямь поставил ей синяк под глазом?

— Не очень заметный, но синяк.

— Она бывает с ним очень резкой.

— У них большая разница в возрасте. Он имел на это право, поскольку она первая оскорбила его. Мадам сама это признала. Она просила кое-что передать тебе.

— Что именно?

— Признание в любви.

— Нет, она любит только тебя, — сказал Дэвид.

— Какой же ты глупый, Дэвид. Просто она на моей стороне.

— Нет больше ничьих сторон.

— Нет, — согласилась Марита. — И не было. Просто так получилось, что мы с Кэтрин оказались по разные стороны.

— И хорошо, что так получилось.

Дэвид передал ей чашку с артишоками и соус и достал вторую бутылку тавельского. Вино еще не успело нагреться. Дэвид сделал долгий глоток и сказал:

— Мы сгорели дотла. Сумасшедшая женщина спалила Борнов.

— А мы с тобой — Борны?

— Конечно. Мы с тобой — Борны. Возможно, оформление бумаг займет какое-то время, но это ничего не меняет. Хочешь, я дам тебе письменное заверение? Я думаю, это возможно.

— Мне не нужно никаких заверений.

— Тогда я напишу это на песке, — сказал Дэвид.

Они проспали крепким здоровым сном до самого вечера. Солнце уже садилось, когда Марита проснулась и посмотрела на спящего Дэвида. Он спал с плотно сомкнутыми губами и мерно дышал. До сих пор она лишь два раза видела его спящим, и только сейчас у нее появилось право рассматривать его лицо, грудь и руки, свободно вытянутые вдоль тела. Марита подошла к двери ванной комнаты и улыбнулась своему отражению в большом высоком зеркале. Потом оделась и пошла на кухню поболтать с мадам.

Когда она вернулась, Дэвид все еще спал. Марита села возле него на кровать. В сумерках его волосы создавали резкий контраст с загорелым лицом и казались совсем белыми. Марита ждала, когда он проснется.

Они сидели в баре и пили виски «Haig Pinch» с перье. Марита пила очень мало.

— Мне хочется, чтобы ты каждый день ездил в город, покупал газеты и читал их где-нибудь в кафе. И чтобы ты ходил в клуб и встречался с друзьями.

— У меня нет такого обыкновения.

— Хорошо, но нужно, чтобы какую-то часть дня ты проводил без меня. Я не имею в виду то время, когда ты работаешь. Раньше тебя всегда окружало слишком много девушек. Теперь я прослежу, чтобы твоими друзьями были только мужчины. Напрасно Кэтрин не позволяла тебе общаться с друзьями.

— Она не запрещала мне. Я сам не хотел.

— Может, и так. Как ты думаешь, у нас будут друзья? Настоящие нормальные друзья?

— Один друг у нас с тобой уже есть.

— Но у нас будут другие друзья?

— Может, и будут.

— А они не отнимут тебя у меня? Ведь я так мало знаю по сравнению с ними.

Они знают ровно столько же.

— Вместе с ними в твою жизнь войдут молодость, свежесть и новизна, и я стану тебе не нужна.

— Ничего такого не произойдет.

— Я убью их, если они попытаются отнять тебя у меня. Я не она, и я никому тебя не отдам.

— Вот и хорошо.

— Я хочу, чтобы у тебя были друзья среди мужчин и чтобы ты встречался с боевыми товарищами, чтобы тебе было с кем пострелять в тире или сыграть в карты в клубе. Но других женщин рядом с тобой больше не будет. Хорошо? А то знаешь, как это бывает: молодая хорошенькая женщина влюбится в тебя и начнет говорить, что только она тебя понимает, и тому подобное...

— Я не бегаю за каждой юбкой. Ты же знаешь.

— Но они повсюду. Каждый день тебе будут встречаться новые женщины. Нельзя зарекаться. Тебе особенно.

— Я люблю тебя, — сказал Дэвид, — теперь ты — моя женщина и моя подруга. Не думай о плохом. Просто будь рядом.

— Я всегда с тобой.

— Я знаю. И я счастлив, что ты рядом, и что сегодня мы будем спать вместе, и что так будет всегда.

В темноте Марита лежала, приникнув к нему всем телом, и он чувствовал ее груди на своей груди, ее руки у себя на шее, ее ищущую руку и ее губы на своих губах.

— Я — твоя девушка, — сказала она в темноте. — Твоя девушка. Что бы ни случилось, я всегда буду твоей. И я всегда буду любить тебя.

— Да, любовь моя. Спи спокойно. Сладких снов тебе, моя любимая девушка.

— Ты спи, — сказала она, поднимаясь с постели, — я буду через минуту.

Когда она вернулась, он уже спал. Марита легла рядом и натянула простыню. Он спал на правом боку и нервно дышал.

Глава тридцатая

Дэвид проснулся, едва забрезжило утро. В сером предрассветном сумраке стволы сосен показались ему иными, чем те, что он привык видеть в окне, и море, видневшееся в просвете между деревьями, словно отступило немного дальше. Он так и проспал всю ночь на боку и отлежал правую руку. Сейчас, окончательно стряхнув сон и увидев Мариту, он наконец вспомнил, что провел ночь в ее комнате, и понял, отчего так изменился вид за окном.

Теперь он вспомнил все. Дэвид встал, окинул нежным взглядом загорелое тело Мариты, потом укрыл ее простыней, легонько поцеловал и, набросив халат, вышел в холодную утреннюю сырость, унося с собой образ спящей девушки. У себя в комнате он принял холодный душ, побрился, надел рубашку и шорты и отправился в свой кабинет. Возле комнаты Мариты он задержался и тихонько приоткрыл дверь. Постояв немного и посмотрев на спящую Мариту, он неслышно закрыл дверь и пошел к себе.

В кабинете он достал коробку новых карандашей и чистую тетрадь. Пять карандашей сразу заточил и принялся за работу. Он писал рассказ о своем отце и о том рейде в год восстания Маджи-Маджи, который начался с перехода через злополучное горькое озеро. Этот переход доконал их в тот день, и к тому моменту, когда начало всходить солнце, оказалось, что они не проделали и половины того пути, который можно было пройти лишь в темное время суток. Пришел день, а вместе с ним — миражи и невыносимое пекло.

К тому времени, когда за окном кабинета разгорелось утро и сосны загудели под сильным напором свежего восточного ветра, в рассказе закончилась первая ночь их похода. Они стояли лагерем у небольшого водопада в тени фиговых деревьев и ранним утром снова двинулись в путь вперед и вверх по длинной лощине, которая привела их к отвесному склону горы.

Дэвид заметил, что сейчас гораздо лучше понимает поступки отца, чем тогда, когда он писал этот рассказ в первый раз, и понял, какие нужно внести изменения для того, чтобы образ отца стал еще колоритнее. Повествование стало более многослойным, в нем появились новые оттенки и смысловые ходы. «Как же мне повезло, — думал Дэвид, — что у меня был такой необыкновенный отец».

Он писал легко и уверенно, память с готовностью подбрасывала ему предложения одно за другим, так что ему оставалось только записывать их, исправлять или вычеркивать — так, как если бы он работал над готовыми гранками. Он не потерял ни единой строчки, и многие предложения записывал, ничего не меняя.

К двум часам дня он написал и даже улучшил рассказ, на который когда-то потратил пять дней. Он приступил к следующему и наконец поверил, что сумеет вернуть все, что считал для себя навсегда потерянным.

Примечания

1

Рыбацкая деревня на юге Франции, почти вплотную примыкающая к городку Эг-Морт. — Примеч. пер.

2

Эг-Морт — «мертвые воды» — древний город крестоносцев (XIII в.), полностью окруженный четырехугольной крепостной стеной со сторожевым проходом наверху, двадцатью зубчатыми башнями и десятью воротами.

3

Болотистая местность в дельте Роны, природный заповедник, 850 кв. м засоленных лагун, болот и озер между двумя рукавами Роны.

4

Сдобная булочка, состоящая из нескольких частей округлой формы, соединенных вместе.

5

Действие романа происходит в начале 20-х годов XX века.

6

Морской волк (фр.).

7

Пятнадцать фунтов — 6 килограммов 804 грамма.

8

Celeri remoulade — тертый сельдерей с соусом провансаль.

9

Трехъярусный древнеримский акведук середины I века н.э. После падения Римской империи использовался в качестве моста. Шедевр архитектуры.

10

Сухое розовое французское вино.

11

Это месье? (фр.)

12

Город у границы с Испанией на берегу Атлантического океана.

13

Мимоза является символом залива Ла-Напуль. В феврале в городке Мандельё-ла-Напуль ежегодно проводится праздник мимозы.

14

Берет (исп.).

15

Зд. — абсент.

16

Зд. — Принести бокал для месье? (фр.)

17

Кофе со сливками (фр.).

18

Яичница с ветчиной (фр.).

19

«Лансон» — производитель вин высочайшего качества, выпускает очень редкий и дорогой сорт шампанского.

20

Сорт белого вина, разновидность хереса.

21

Сорт красного вина.

22

А где сеньора? (исп.)

23

Сорт хереса.

24

Гладкая блестящая ткань.

25

Парк Буэн-Ретиро — популярное место отдыха в Мадриде. В центре парка находится искусственное озеро, с одной стороны которого возвышается массивный памятник Альфонсо XII, а с другой — зловещая скульптурная композиция «Падший Ангел». Статуя считается первым в мире скульптурным изображением властителя тьмы.

26

Крепкий семидесятиградусный ликер молочно-оранжевого цвета, настоянный на звездчатом анисе, лакрице и ароматических травах.

27

Мадам и месье осветлили волосы. Хорошо (фр.).

28

Спасибо, месье. Мы всегда так поступаем в августе (фр.).

29

Хорошо. Очень хорошо (фр.).

30

Французский охотник (фр.).

31

Зеркало спорта (фр.).

32

Сорт шотландского виски.

33

Автобиографическая книга аргентинского писателя-натуралиста Уильяма Генри Хадсона.

34

Так называемый «картофельный салат» — ломтики вареного картофеля в горчичном соусе. К этому блюду полагается подавать хлеб, редис, вареную сосиску и пиво.

35

Жаль (фр.).

36

В ресторанах и гостиницах положено оплачивать откупоривание и подачу к столу принесенного с собой вина.

37

Разумеется, месье Борн (фр.).

38

Зд. — гараж (фр.).

39

Зд. — не то слово (фр.).

40

До скорого, мадам (фр.).

41

До встречи, месье (фр.).

42

«Вестник Ниццы» (фр.).

43

Одна из известнейших американских песен. Символ радиостанции «Голос Америки».

44

Застенчивая (суахили).

45

Пепельный цвет (фр.).

46

Да, это так (суахили).

47

Великолепно (фр.)

48

ферма (суахили).

49

Прекрасные люди (фр.).

50

Зд. — друг (суахили). — В Южной Африке «аскари» называют старых слонов-самцов, отделившихся от стада. Иногда к таким слонам присоединяются более молодые самцы (их также называют «аскари»), образовывая нечто вроде «стада холостяков».

51

Женщинами (суахили).

52

Сандалии из пеньки (фр.).

53

Заткнись (фр.).

54

Служба рассылки, которая по просьбе клиента отслеживает все упоминания о нем в средствах массовой информации и высылает ему подборку газетных и журнальных вырезок.

55

В армии некоторых стран должностное лицо младшего комсостава, ведавшее хранением и выдачей снаряжения, обмундирования и т.д.

56

«Руб» — Голдберг Рубен Лушес — американский карикатурист, скульптор. Придумывал невероятно сложные механизмы для выполнения самых простых операций.

57

Ты и я (фр.).

58

Белот — карточная игра.

59

За нас и за свободу (фр.).

60

Милая, дорогая (фр.).

61

Сухой белый вермут очень высокого качества. Отличается от обычного вермута так же, как «роллс-ройс» от автомобиля среднего класса. Производится в Южной Франции.

62

Какое вкусное море... и ты тоже (фр.).

Content

Эрнест Хемингуэй
Райский сад

От издателя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Примечания