Анар Азимов

Записки из Книги Лиц

Ан Ву

Ты сидишь на берегу реки и думаешь о чем-то своем. Мимо каждую секунду проплывают кусочки чужих жизней, чужих впечатлений: фотографии и слова, слова, слова. Иногда ты бросаешь взгляд на воду и выуживаешь чье-то впечатление, показавшееся тебе занятным, быть может, пропустив десятки других, гораздо более интересных — а быть может, и нет. Но нельзя войти в один и тот же Facebook дважды.

Большая часть этой книги уже выходила в 2004 году, в сборнике под названием «Тексты», уже ставшем библиографической редкостью:), и, двумя годами позже, в сборнике «Просто стихи», который постигла та же судьба:)

Спонтанные публикации в Notes «из старого» трансформировались в своеобразный ремикс: формат Книги-Лица-точка-ком кое-где продиктовал несколько новых строчек, а кое-где заставил нажать delete. Вот он я, плывЕМ по реке, видите?

Но я точно знал, как начну книгу. «Макондо уже превратилось в могучий смерч из пыли и мусора, вращаемый яростью библейского урагана, когда Аурелиано… начал расшифровывать стихи, относящиеся к нему самому, предсказывая себе свою судьбу, так, словно глядел в говорящее зеркало. Он перескочил через несколько страниц, стараясь забежать вперед и выяснить дату и обстоятельства своей смерти. Но, еще не дойдя до последнего стиха, понял, что ему уже не выйти из этой комнаты, ибо, согласно пророчеству пергаментов… город будет сметен с лица земли ураганом и стерт из памяти людей в то самое мгновение, когда Аурелиано Бабилонья кончит расшифровывать пергаменты…» (Габриэль Гарсиа Маркес, «Сто лет одиночества»).

…Прилетели, или объективное бессилие кисти

Стоя на холме, город пишет автопортрет. Тяготеет к гиперреализму, но срывается в модную эклектику. Облака — акварелью, море — маслом, дома — цветными карандашами. И вдруг — грачи. Хотя нет, не грачи, но какая, впрочем, разница, все равно март месяц. Фигурный пилотаж множества черных силуэтов словно передает чье-то закодированное послание. Частые взмахи крыльев превращают плюс в минус. Только что были здесь, а уже почти над бульваром — неужели город так мал? А может, дело лишь в размерах холста?

Начало документального фильма о несостоявшемся рок-концерте

Темнота проясняется: амфитеатр города, амфитеатр зала спиною к нему. Они никогда не встретятся. Они параллельны, хотя так нельзя говорить о кривых. Пол — твердокафельная плитка, какой туземцы любят покрывать веранды на дачах. На такой больно падать, если сверху не покрыть матом. Ругающаяся голова крупным планом. Директор дома культуры. Столь крупным, что нос тянется в объектив, кустики волос где-то далеко, вперемешку с кустами сирени. Голова требует план съемки. Но, вдруг осознав что-то (интересно, что?), сникает, отодвигается, поворачивается в сторону и уходит в неведомое, открыв план задний: сцену с одиноким и обкуренным ударником барабанного труда. Кстати, о сирени: зал летний. Еще лето, но уже бабье. Будут девушки-фанатки. Девушки музыкантов. Музыканты-девушки — значительно меньше. Он, оказывается, только сидел за бочкой, а так он, кажется, бас-гитарист. А может, и нет: перестал мучить четыре струны и ушел влево. Сцена опять пуста. Я иду туда — три обшарпанные стены и козырек увеличиваются толчками, слегка покачиваясь. Вырежем кусок времени и пространства и склеим концы: комнатка за — полна музыкантов. Объектив-калейдоскоп перекладывает мозаику лиц, рук и гитар, создавая иллюзию панорамы. Меня хлопают по спине, мозаика мгновенно складывается в рот до ушей и хмельные глаза чуть навыкате: вокалист принял для храбрости. Еще раз вырежем и склеим: море медленно отходит назад, потом вдруг быстро сжимается и замирает одним небольшим пятном, наставив перед собой дома, дома, дома.

Городское

Дождь прошел. Растут, как грибы, дома

Рок-концерт, который все-таки состоялся

Вначале — цветок, колеблемый ветром, в обшарпанном гипсе чаши с землей. Гриф с шестью колками быстро отъезжает назад, чтобы уместить в кадре свое лакированное продолжение с талией. Не тальянка. И еще профиль пары англичан, забрели случайно, от неслучайной скуки. Феличита? О чем вы, это было двадцать лет назад! Другое время, другие звуки. Другая страна. Встретились странно. Вначале цветок (он появится еще раз, скопированный неумелым монтажом, чтобы скрыть отсутствие финала), потом — гриф, удачно совпавший с мощным звуком пробуемой струны. Вокалист, водящий камеру за собой, закуривающий, садящийся на ступени сцены, поющий в объектив, протягивающий микрофон в толпу, прыгающий, встающий на колени, снова закуривающий — от первой. Ударник — искатель разного в одном и том же. Гитарист и басист, с синхронной и частой резкостью сгибающие тело. Тела. Старик, сидящий в кресле у стены, с видом отца на школьном утреннике — или он глух, да и слеп? Бармен смотрит на футболистов в телевизоре под потолком — у них там своя толпа. Поворот на ту, что здесь, от бутылки с водой в руках гитариста, вскользь по лицам, обратно — уже пуста, смерть жажды осталась за кадром… Вперед, уже из последнего ряда, навстречу последним аккордам и строчкам, толчками уходящие вправо и влево спины, внезапная тишь, идти далеко, спины остановились, спешный наплыв на чей-то затылок у самой сцены, и внезапно, из-за него — на сцене лицо. Микрофон не попал. Окончена песня. А вот и цветок.

All this club — 2

Сегодняшний дождь оставил следы на асфальте, их подкрасило солнце и догнавший его свет неона от кафе, ресторанов, и баров, где никогда на альте не играет никто, а играют на электричестве, ставя нейроны в положение сальто и в состоянье культурного пития. Виртуозен на барабанах какой-то маэстро, без ложной нескромности ставящий целью заработать на отпуск на Крите, и ничего из разряда претензий на создание новых и сложных законов ритма и композиции.

Он, наверное, смог бы дать много поводов для диссертаций по музыке переплетенных. Но критики-музыковеды не посещают бары, где не могут брать пиво, которое дорого, и боятся собственных взглядов смятенных, увиденных в двери зеркальной туалета. Что касается прочих, они постоянно просят исполнить песню медленную и без соло, чтобы потанцевать. А включат магнитофон — и не хватит на Сочи. Установка ударная, стойка для микрофона, динамики. Скучно и голо.

Четвертое измерение

Даже толстый роман с обширной географией свободно умещается в небольшой комнате: Москва, 52-й год, поездка за город, будьте моей женой, — правый угол письменного стола, а в двух шагах, у кресла — Баку, сорок лет прошло, как ты, как дети? иду на стадион, вот он, между окном и телевизором — или это компьютер? но не все ясно в обстановке этой комнаты, воображаемой, несуществующей, но оживающей снова и снова (словно когда-то и где-то она все же была), чтобы проглотить все новые и новые толстые романы о чужой жизни огромного мира, — все очень неясно, расплывчато в комнате. Которую я так ненавижу.

Заклинание (Попытка духовного трансвестизма)

Не люби меня дольше,

Ты, должно быть, устал,

Под любовный портал

Ничего уже больше

Ты не приноси,

Потому что мне скучно,

И в любви твоей душно,

Ты свечу погаси —

Разве каются, зная,

Что греха не простят,

И дороги не умостят,

Не откроют врат рая;

И напрасно в глазах

Чуть мерцает надежда —

Промокаемые одежды

Снимет только гроза

Твоих слез и желаний,

Пусть обманчивых,

Но правдоподобных,

Без страстей и рыданий,

Раздирающих в кровь

Барабанные перепонки;

Без бумажной иконки,

Приколотой вновь

Как значок-невидимка

Для защиты невинности

От добрачной интимности

Без простынь и без снимков.

Ты же видишь: я верю,

Что храм вечной любви

Не удержится на крови,

Вытекающей из-под двери.

Памятные впечатления

Прямо перед ним — высокий дом под названием «Вид на море», закрывающий вид на море. Слева — городская двухмерность с обязательными облаками на горизонте. Справа — врезанный в плоскость объемный холм с рельефом домов и дорог. Впрочем, памятник смотрит себе под ноги: склон слишком крут.

Джаз

Задумчиво-раздумчивое вступление рояля. Первые спокойные аккорды. Хрупкий, повторяющийся хрусталь перезвона там, наверху, синхронно с тремя мерными шагами левой руки вниз.

Спотыкающийся ритм, шорох и стуки. Осторожные поддакивания баса. Мягкой ладонью шаг вперед и назад по полутонам клавиш, вперед и назад. Двойные вершины пологих трезвучий вопросительно смотрят вниз, сменяя друг друга. Словно обещание чего-то — и вот оно: барабаны внезапно перестают спотыкаться, и мощно пульсируют, и устремляется за ними бас — черные и белые в растерянности замирают на мгновение, потом отвечают нервными растопыренными аккордами в промежутках лихорадочных пауз. Разражаясь медными брызгами, нагнетает темп ударник, басист-акробат прыгает на батуте гармоний, умещая быстрый перебор в зависание открытой струны. Наконец, очередной рояльный аккорд взрывается мягкой, переливающейся дробью правой руки — пытающейся удержать низкие звуки, но клавишами влекомой все выше — к изначальной хрустальности, которую подхватывает вдруг изменивший тональность басист, на какой-то миг продлив вертикаль дальше мыслимого предела — и музыка обрывается, не выдержав натяжения…

All this club

Слева — руки, пухло и бело лежащие рядом

на белом и черном клавиатуры рояля.

В центре — обняли толстую женщину без головы, а с головкой на шее, длинной, худой.

За барабанами третий — недвижим, как тот, пианист, и другой, с контрабасом.

Никогда не услышишь, как быстро и нервно играли.

Никогда не увидишь, как быстро и нервно играли.

Ну, а ты? Ты осталась за кадром.

Впрочем, вовсе не ты, а другая — та, что никогда не могла быть тобой.

Грузовик

Лысая голова пронеслась над верхним краем забора, мелькая среди листвы.

In memoriam

Чай дымится неловкой иллюзией достоверности: седые пряди вьются, имитируя испарение, с виртуальной неистощимостью появляясь из ниоткуда и в никуда исчезая — в полосе солнца, среди пылинок.

Пробуждение

В ложной памяти сна

умирали младенцы, что никогда не рождались,

в микрокосмической памяти сна

вспомнил я, что убил, отказавшись

убить,

в телескопической памяти сна

так беззвучно кричали,

так громко кричали кометы,

не по белому черные, круглые

ноты любви.

Разворот

Серое небо. Земля. Послышался шум мотора. Слева появилась машина и, шурша шинами, объезжая ухабы, медленно проехала к шоссе. Прошла минута. Вновь послышался шум мотора. Слева появилась машина и, шурша шинами, объезжая ухабы, медленно проехала к шоссе. Прошла еще минута. Вновь послышался шум мотора. Слева появилась машина и, шурша шинами, объезжая ухабы, медленно проехала к шоссе. Прошло чуть больше минуты. Вновь послышался шум мотора. Слева появилась машина и, шурша шинами, объезжая ухабы, медленно проехала к шоссе. Чуть поодаль, за густым бурьяном на той стороне, скрипнула невидимая калитка. Появился мальчик лет десяти на вид; постоял, держа руки в карманах пыльных штанов, попинал камешки и ушел обратно. Скрипнула калитка.

Пауза

Дверь, ударившись о стену, скрипящими рывками силилась начертить окружность, но замирала почти сразу. «Молния» издавала короткий глухой взвизг; он переминался разок-другой, расставлял пошире ноги и терпеливо ждал, бессмысленно поглядывая вокруг себя и время от времени задирая голову к потолку.

Море в городе

Ночью — макияж из разноцветного электричества. Днем — текучие разводы, синим по голубому. Опрокинутый очерк домов вдалеке, мягко закрашенный серым. Это — рассвет.

История одного

Было время, и огорожен, таен был сад. Стало время, и сад стал площадью, поменял пол и раскинулся прихотливо, как вода утекая к морю промеж домов.

80-й. Начало зимних каникул. Отец купил акварельные краски. Чугунное литье коробит бумагу и расплывается черным пятном. 11-й (шестьдесят девять лет прошло?). Я сканирую фото, я кликаю Corel — или это дождь за окном размыл знакомый пейзаж?

Немного об электричестве и архитектуре

Черный обрез коридора молчит ожиданьем.

Арка прерывно растет на глазах, желтизной

предварив возвращение тьмы.

Десять белых минут мне осталось.

Небоскреб

Зеркальная поверхность вбирала в себя небо, облака, пролетающих птиц. Стена обрывалась внезапно и казалась театральной декорацией, за которой — ни комнат на девяноста этажах, ни лифтов, ни сотен людей в комнатах и лифтах, — а только опять небо, облака и птицы.

Еще одно камерное впечатление

Пламя пронеслось по окнам домов на той стороне бухты. Стало темно, и огромная луна уставилась на море, подсвечивая себе путь по воде. Нажатие кнопки плавно стягивает к невидимому горизонту и луну, и город, вставив сбоку стеклянно мерцающий образ компьютера у меня за спиной.

Ветреный закат

Тень от белья плясала в нереальной трехмерности реально двухмерной стены. Потом вдруг сжалась, повернулась, дернулась вверх и исчезла. Окно снова закрыли.

Перемена декораций

Театральный задник (чудо анимации: синева до горизонта, бегущие волны — все как настоящее) с каждым моим шагом по уже мокрому песку выгибается навстречу дугой — и вдруг оказывается настоящим морем. Вернее, просто соленой влагой, обступившей тебя со всех сторон, передавшей роль иной реальности — берегу: песок, очередной автобус ползет вдали, куча тел, среди которых я со странным чувством (словно в случайном документальном кадре) вдруг узнаю тебя.

Мыльница&photoshop

Вдоль небесного края

Закручено в центр

Два дерева тянут друг к другу руки

Или обрубки, ошметки того,

Что можно назвать руками;

Я нажму пару кнопок —

И будет японский пейзаж,

И уродливый горб вдруг покажется

Изыском кисти,

И окажется девственно белой полоска,

Небольшая полоска

Кровавой зари.

НОЧЬ

Высокий сутулый фонарь посеребрил крону тополя. Черный застенчивый силуэт.

ПРАХ

На самом дне, под кучей остального сора, лежал сигарный пепел. В кромешной темноте он стлался по черной лакированной, кое-где с царапинами, чуть вогнутой поверхности. Бумажные катышки, всего семь штук, взрыхляли серые хлопья, создавая холмы и ущелья на всем этом рыхлом пространстве, черными же лакированными боками замкнутом в правильный круг. Немелко изорванная копирка случайными неровными сводами создавала тот мрак, в котором находились пепел и бумажные катышки. А на липких, со следами крупного неровного почерка кусках — опять лежал пепел; но уже другой, от слабых сигарет. Конечно, только м-р Ш.Холмс мог бы заметить разницу — но в этом и нет нужды. А вот окурков не было. Полускомканный листок белой простыней накрывал черно-серые груды — и потому здесь было уже светло, хотя и не видно ничего, что снаружи. Тем же почерком написанные двенадцать строк заканчивались одинаковыми слогами. Строчки смотрели вовнутрь, лирически подсинивая сонную белизну пепельно-простынной ауры. А поверх листа были раскиданы бледно-желтые надломанные бревнышки с несожженными коричневыми головками. С оборота тоже было что-то написано — изогнувшийся край листа отражал в настольном зеркале завершение фразы, написанной уже другим почерком. выше — висела люстра.

Упражнение на тему

На самом дне, под кучей остального сора

Сигарный пепел с острыми обломками забора

Спичечного стлался вперемешку в темноте,

Взрыхленный лоскуточками бумаги, в немоте

Покрытыми колонной равнодлинных строчек.

Затылок каждой одинаков, укорочен

По строгим правилам устава стихотворной службы,

А сверху слабых сигарет окурки — знаки дружбы

Недавней, а может быть, и страсти, но потухшей

Вероятнее всего. И может, жизни лучшей

Не будет больше в жизни никого из тех двоих.

Случайно (или нет) оставленный мирок притих…

Туннель вагоны

всасывал в себя, как ненасытный зверь, как макаронину — любитель макарон.

Философское

Цепочка кораблей, один больше другого, но в остальном очень похожих, второй день неподвижна в бухте. Словно кто-то развернул и смотрит кинопленку на свет. Призраки прошлого, улика в пользу Зенона. Вечерами лампочки на оснастке превращают «Прибытие корабля» в «Утопление картинной галереи». Неужели бухта так мелка?

Жара

Вертикальные матерчатые жалюзи с равномерным кокетством поводят плечами, словно женский хор из русской фольклорной деревни. Прямо перед кондиционером беззвучная песня убыстряется до танцевального ремикса.

Из картинок в календаре

Снаружи — сорок по Цельсию,

горячий асфальт мешает мираж и реальность,

в ближайшем «вокруг» — кондиционная офисная суета,

не пробившаяся сквозь блаженную немоту фотографии.

Заморожен папоротник на сколотом льду,

заморожен в как бы компьютерной красоте,

и сколотый лед обрывается черной дырой,

и в черную дыру — нет, не уйдет ничего,

потому что хочу избежать затертых метафор,

потому что двадцать восьмое, и уже не успеет,

и календарь, равнодушно листающий дней череду, —

череду нереальных реалий —

сложит в месяцы дни, и в месяцы —

но я же сказал, что хочу избежать затертых метафор,

даже если они столь уныло верны.

Столь ужасно верны.

Ненужные тайны (воспоминание #2)

Чернота проносится за окнами. Рассеянно скользящая по крашеному стеклу рука замирает так же рассеянно, мгновением позже к этому месту приникает ставший невидимым глаз. Рука, отвернутая чуть назад, складывается в довольно случайный кулак с неслучайно выставленным большим пальцем. Еще два подростка встают и подходят, их товарищ уступает им. Свой восторг они выражают тем же образом. Поезд замедляет ход и останавливается, внутри непрозрачной плоскости мрамора одновременно замедляет ход и останавливается еще одна пара светящихся фар, выдающая двойника.

Соседний эскалатор тоже везет наверх — мнимые гонки. Сверху, как небо из-за гребня горы, выползает косо освещенный белый полукруг потолка.

Темнота влетает в коротко освещенную перспективу и сразу же разрывается пополам, исчезая; вместе с ней вниз убегают рельсы — туннель. Представляется довольно легко. Но машинист всегда почему-то захлопывает за собой дверь с закрашенным стеклом.

Без названия

Мы встретились.

Прожили жизнь,

Счастливую долгую жизнь,

И умерли вместе,

Не пережив ни на секунду друг друга.

Уместилось в четыре навстречу шага

Мгновенными фото

То будущее, что

Никогда не случится,

Что умерло,

Прежде чем нас, незнакомых,

разошло

Оживление улицы.

Воспоминание без номера

Распахнутая дверь квартиры напротив открыла чужую жизнь, прежние, счастливые часы которой год за годом протекали рядом незамеченные. Несколько ничейных метров оказались магической преградой. Все виделось, как за хорошо протертым стеклом. Брат перешел площадку и тоже оказался — там, смешавшись со множеством людей, молчаливо толпившихся в коридоре и в большой комнате на заднем плане. Колеблющиеся просветы являли фрагменты светлых обоев, чей-то портрет в тяжелой раме, тарелку на столе, одним краем попавшем в совмещение двух открытых дверей. Потом перспективу заслонил чей-то розовый плащ. Впереди стояли жена и дочь, одинаково схватившись за головы в молчаливом предвестии плача.

…Бытия

Восход опрокинул в воду гигантскую башню на том берегу. Змейкой скользит по воде. Тонет, не погружаясь. Невыносимая легкость.

Не…

Иногда возникает ощущение ладности всего окружающего. Ощущение столь сильное, что невозможность выразить его словами — мучительна. Так славно — и странно — пригнаны все детали, улицы, дома, деревья, люди, облака в небе, — и движение твоего тела. Тела?

Ностальжи

Я пришел от замедленно, но неотвратимо падающего в темноту моря, по сумеречно-странной белизне песка. На веранде уже включили пока еще близорукий свет, и словно вырезан так и не увиденный мною дневной кусок пленки. Сверчки. Шезлонг. Скоро сентябрь, и это неприятно. … Уже совсем темно. Незастекленная рама окна помещает в другое измерение серебреный электричеством сад, и кажется невозможным протянуть руку и коснуться листвы.

…Но как поймать, удержать ощущение, мимолетно прошелестевшее дуновением прошлого? Все перестроено, невидимы стены — а вот здесь я сидел, а здесь уже были соседи, или я ошибаюсь?

Шоу Трумана

Муха проползла с обратной стороны экрана и, вдруг словно сорвавшись в положенную набок пропасть, пролетела мимо правого уха диктора и исчезла в глубине студии, огромные пространства которой непонятным образом уместились в корпусе телевизора. А еще она могла вылететь в открытое окно, за которым мир, бесконечно умножающаяся толпа, все больше и больше теснился в изнанке прочнейших пластмассовых стен, скрытых обивкой небесного цвета.

Светицховели

Крест деревянный и старый

В два человеческих роста

Улететь в продолженье себя

Прорубленное в стене

Много веков назад

Светящееся небом

(Есть ли нимб у креста?)

Но руки мешают молящихся,

И пламя невидимо,

Жадно дряхлое дерево

Гложет

Хаос наплыва (камерное впечатление №№)

Наплыв приближает взгляд, сначала медленно, потом быстро, и только что далекий дом останавливается внезапно, как вкопанный, в нескольких шагах от тебя, и ты видишь, не слыша, шелест тополиной листвы. Наплыв приближает взгляд, но рождает хаос — влетевший откуда-то голубь уводит твое внимание, и уже не найти дорогу назад, и обрывки домов и неба дергаются то вправо, то влево, норовя выпасть из объектива, как фото из рамки. Внезапно начавшееся море заливает последнюю надежду, ты дальнозорко отодвигаешь картинку — онемевшие дома и деревья, сбежавшись, замирают, как делегаты съезда, все на одно лицо, сейчас вылетит птичка.

Все же есть в этом хаосе — неожиданно открывшиеся промежутки, хитрости рельефа, одинокие утренние прохожие.

Переезд

Мебель сложена в кузов,

небрежно накрытый брезентом,

На сонных узорах

несет в неизвестность

Светлое утро

Из спальни,

Теперь опустевшей.

Скорость падения взгляда

Мокрая крыша. Забыли снять белье; ребенок подставил руки, открылиокно-закрылиокнорешеткаржавеет-А вот и я. Хочешь под зонт?

Обыкновенная пятиэтажка.

Театр

Зал погрузился в темноту с быстрой плавностью, освещенная глубина сцены потянула в себя. Вышли люди, забегали, гулко топая, заговорили громкими голосами. Прожекторы ловили их лица, невольно сощуренные глаза. В пустом фойе по-прежнему ярко светили люстры, зеркала отражали блестящий паркет и друг друга. Двери в зал были плотно закрыты.

Скульптура скрипача

Ночь. Улица пуста. Стоит в круге, выложенном светлым камнем. Какую нечистую силу надеется отпугнуть, бесконечно играя свои «пять минут тишины»?

Ресторан на пляже

Море катило волны, превращалось в белую колонну, опять катило и опять превращалось, и еще раз катило и превращалось.

Молчание

Комната совсем небольшая; узкую свою полость протянула к окну. Две створки — почти в половину стены. Дневной свет — он как-то особенно бел — наполняет комнату сквозь полупрозрачное кружево занавесей. Дверь прямо напротив окна; по матовому стеклу пробежала довольно заметная трещина. На паркетном полу, слева направо — многолетнее черное полукружье. Навстречу раскрывает свои глубокие недра полированный платяной шкаф. Но теперь он закрыт — равно как и стоящий к нему впритык шкаф с посудой. И дверь с матовым стеклом. Диван, два больших кресла, телевизор и низенький столик занимают почти все оставшееся пространство. Позади дивана, ярким пятном на фоне светлых обоев — зеленая портьера, которая, должно быть, ведет в другую комнату. Тихо, совсем тихо; с улицы изредка и глухо доносится шум машин. Методично тикают часы — маленький будильник на столике, рядом с телефоном. Первый этаж: за окном послышались веселые голоса, смех. Вдруг что-то с громким шорохом протащило по занавеси — сокрытые углы твердо проступили в комнату: случайный порыв ветра — они отнюдь не случайны в этом городе — распахнул оказавшуюся незапертой форточку. Не громкий городской шум — ровный, еле заметный гул вошел в комнату. Те же веселые голоса, вне всякой преграды, зазвучали совсем ясно — но все же они словно вязнут в чем-то мягком. А машин нет больше. Тяжелая зеленая ткань каким-то чудом держится на двух гвоздях. В комнате заметно посвежело. Уже вечер. Все предметы затихли в сонной, безразличной к ним темноте. Стало совсем холодно. Отсюда, из темноты, небо кажется еще светло-синим. Синий, белый, желтый цвета. Белый снег, желтые пятна окон в соседних домах. В темноте коротко, один раз звякнул телефон. И вновь стало тихо. Вот остановились часы.

Новогоднее

Дед Мороз, увешанный кучей

своих альтер эго — святых из пластмассы.

Клаустрофобичен торговец

вразнос. Иначе бы стал

начальником ЗАГС —

сидячим коллегой

по мене судьбы на желанья

Все ушли

Четыре фонаря, освещавших причал, четыре луны, мерцавших в воде, погасли одна за другой. На прощание вспыхнула и погасла пятая: собираясь домой, фотограф случайно нажал на спуск.

Урок физики

Проезжая, он, сам того не желая, окликнул ее — она обернулась, и этот поворот на шпильках казался замедленным, потому что удалялась она гораздо быстрее, или, вернее, он удалялся, а впрочем, какая разница…

Ночь, улица, фонарь, ветер

Пустынно. Ровна в безветрие, колышется бледность стены.

Урок физики#2

Машина проехала мимо; фара, зеркало, локоть наружу, поднятое стекло, вмятина на багажнике — слетелись к невидимому магниту и продолжали быстро сжиматься до еле заметной точки. А вот и горизонт.

Новогоднее 2

Карнавальные спруты, вырастающие из-под земли,

Нет — деревья, укушенные из подземелья,

Вампиры, питающиеся электричеством,

Нет, все же — спруты, диковинные уроды для карнавала

(Компрачикосы ушли домой).

В ту ночь, когда дул ураган,

Качались во тьме, прекрасно-уродливы,

Желтые, красные —

мутанты любви,

мутанты надежды. Надежды

Довольно давно

Мерные и мягкие щелчки падали мимо быстрого шороха на фоне ровного, легкого жужжания. Но отчего-то погасший свет остановил бег кассеты, поставленной на перемотку, скрыл густо исписанные листы, лежащие на столе и, поменяв местами улицу и комнату, высветил два черных квадрата, мгновенно ставших смутно-белого цвета. С быстрой плавностью нарисовали сами себя силуэты деревьев с обрезками неба и таких же черных квадратов в доме напротив. Полоса света запрыгала по веткам, проткнувшим ее, скользнула диагональю стены, сопровождаемая бледным двойником, и, напоследок уколов циферблат, исчезла в самом темном углу несколько раньше, чем затих шум мотора в тайной перспективе шоссе; витраж вновь обрел свою природную неподвижность. Мерные и мягкие щелчки падали в пустоту, деля ее на секунды. Ритмичный гул, силу которого выдавала покрывавшая его толща земли, заставил дрожать стены, простые стекла окон и дважды невидимый хрусталь в шкафу.

Свет вернул на места мебель, люстру и жужжание кассеты, вырезав кусок временной ленты и склеив концы. Обрезки за окном вспыхнули и исчезли под слоем зеленых обоев — вернее, их стеклянного двойника с проступающей чернотой. На лестничной клетке, за дверью, слышны два голоса.

Промежутки

Застывший, черного цвета деревянный зигзаг отвесно уходит вниз. Железные прутья вырастают из деревянного тела и вонзаются в подставленный камень. Лестница, делая паузы квадратных поворотов, ступень за ступенью вытягивается следом. Вставленный в рамку обрезок черно-белого кафельного пола прерывает бег перил, не давая им стянуться серой точкой в теперь уже невидимой перспективе. Три стены, вырастая навстречу, огибают лестницу с внешней стороны и смыкаются белым потолком. За спиной раздается короткий и тихий звонок, ровный шум раздвигающихся дверей.

Светящийся желтый кружок мгновенно прыгает с цифры на цифру; короткий тихий звонок, ровный шум раздвигающихся дверей. Люди входят как по команде, с неловкой синхронностью статистов. Оставляя за собой кусочки стен, перил, мусорных корзин, растений в кадках и человеческих тел в одежде, сходятся половинки механического занавеса, чтобы за считанные секунды поменять мизансцену. Стены и перила остаются те же, корзины и кадки меняют взаимное расположение или вовсе исчезают; трехмерность начинает казаться обманчивой плоскостью кадра, и очередные статисты словно сходят с экрана, превращая кабину лифта в еще одну съемочную площадку. Сдвигаются двери, и память тщетно пытается соединить предметы, удержать их одновременно. То один, то другой проваливается в темноту; остальные лишь сгущают ее своей преувеличенной яркостью.

P.S. За окном посреди белой стены, прямо под лестницей — крона дерева. Золоченая дрожь листвы выдает слабый ветер и заходящее солнце. На четыре неравные части делит ее деревянное перекрестье.

Запоздалый ответ

Нежный

Запах духов,

Нежный запах остался,

От кончиков пальцев до кончиков пальцев,

Из-под плеч, из-под шарфа поверх оголенных рук.

Почему

Почему же ты больше

Почему же ты больше не пишешь того,

Что писал —

Да, то, что писал,

Совершенно в прошедшем, продолжено двадцать пять лет.

Серым утром отвечу оставшимся

Атомам вечера в темной гостиной.

Smoke on the water

Накануне туман странно белел в темноте, а утром портовые краны на горизонте казались тенями тех, что протыкали пустоту чуть ближе. Словно стадо доисторических чудищ выходило из клубящегося, алеющего небытия.

Воспоминание о курортном городке кобулети

Глянцевым куполом неба

глянцевый моря простор обездвижен, напротив —

Низких домов полоса укрывает безлюдность угрюмой равнины,

лишенной всякого глянца и навсегда неизвестной

в шаге гуляющим

шагом ленивым туристам ленивым.

Поздний завтрак подав, не расскажет хозяин о белой перине

тумана, привычно укрывшей равнину под утро,

и столь же привычно растаявшей,

Когда он, безразличный, привязывал пса на заднем дворе.

Мифология

Два старых дома в низине, косо выставив железные щиты крыш, прячут разделяющую их улицу. Ближний из домов не достает до верхнего этажа своего визави; в ярком свете уличных фонарей занавешены окна и красен кирпич стены. Тени деревьев — зримое эхо ветра — похожи на гигантские руки с мечами. Невидима схватка.

Домашнее видео

Плоскость ковра прогнулась, закрыла горизонт и стала бескрайним полем в пределах экрана. Объектив не может смотреть «краем глаза».

Не со мной

Голова в белом колпаке нависла, оставив в другом измерении лампу и кусочек потолка.

— Нерв нужно удалить.

Ветер

Листва из-за крыши — руки тонущего.

Иногда

Иногда

Уйти не могу

Уходя

В коридоре стою

Говорю

Чепуху

Заговаривая прощанье,

Вспоминая все то,

Что специально берег

Для таких вот

Моментов

Без слов

Так и не сказанных

Вовремя. Все

Ерунда, если хочешь

Вернуться, достаточно

Сделать лишь шаг,

Или два,

От порога к теплу,

Потому что

Иначе —

The house of the rising sun

Серо-стальная поверхность, мерцающая множеством мелких темных впадин, иногда — не так далеко от берега — взрывается белой струей на высоту, которой пока вроде не достиг ни один из местных небоскребов. В негативе — совсем как нефть на фоне внезапно побледневших холмов. Черными же становятся паруса яхт. Но появившееся солнце выжигает черноту, и фонтан напоминает уже эквалайзер, а ожившие под порывом ветра треугольные пятнышки — призраки из триллера по сценарию Пифагора. Передержанное небо туда же несет облака с обгоревшими краями.

Синяя блестящая поверхность вздымается сотнями невидимых водяных башен…

За спиной у городского шума

Треугольник неба — далекий и близкий, с обманчивой трехмерностью облаков — ровно очерчен по линии тополей, воздух зелен и свеж.

Бульварное

Ранние сумерки. Подвыпившая линяло-синяя обезьяна на скамейке — опять мало заработал фотограф. Позируют собственным мыльницам — напряженные улыбки, выпяченные животы. В ореоле брызг, поочередные, тут и там, всплески волн, бьющих о пирс — словно дельфины на шоу. Музыка, размягченная эхом летнего вечера. Действительно погружаются в темноту (редкий случай нестершегося клише) — дома и деревья, постепенно сгущая цвета.

Странно

Странно, Луна — акробат в замедленном шоу

— Или сгусток табачного дыма конечный.

Двое из мира подлунного;

Праздный минутно забыт перекур.

«А пикселей сколько»?

Цветомузыка подлунного моря

беззвучна.

Конец ночи

Светало.

Светало

Светало.

Ночной светофор

Графика ветвей; кровавый, в глубоких черных морщинах, ствол.

Под залог

Последнее средство продления осени — долгий ноябрь,

Минуты тридцатого дня, и двадцать четвертый час,

Остановите Луну, потому что Солнце не удержать,

Тонкий ломтик свободы крошится в руках,

Если я убегу, то уже не вернусь назад,

Если я убегу, судья заберет мой декабрь,

Старый глупый судья, он подумал,

Мне нужен двенадцатый!

Месяц продления строчки

Остатками слов.

Отпустите Луну.

Старый мудрый судья…

Ветерок

Солнце, трепетание света и тени в листве — оттенки зеленого. Облака — перины для пери.

Морфология

У-лица: наплыв лиц, полифония разговорных обрывков — или нет, настройка инструментов в оркестре.

Прохожу

Прохожу мимо улиц, деревьев, людей, автомобилей и станций метро,

ресторанов, кафе, забегаловок с гордым названьем «бистро»,

библиотек и музеев, театров и дома свиданий, а может, культуры,

по асфальту и каменной плитке, под небом то ясным, то хмурым,

прохожу, но никуда и никак не приду. Потому что боюсь задержаться

и ритм шага утратить. Я иду, и мне до конца суждено отражаться

незамеченным фото на дне чьих-то глаз. В свой черед отражаю

другие чужие глаза. Но момента нажатия кнопки я часто не знаю.

Зум, обратно и еще дальше

Красная занавеска. Красная прозрачная занавеска. Красная прозрачная занавеска с пятном. Воробей сел на ветку. Улетел. Красная прозрачная занавеска с пятном. Красная прозрачная занавеска. Красная занавеска. Краешек настенных часов перед входом в комнату.

Без дождя

Стекает вода —

забывчивый сторож

хочет исправить оплошность,

торопливо стирая могильную пыль.

Из-под роз,

в мокрый блеск черноты,

мимолетно рисующий контуры

мраморных рек и озер,

проступают ветви деревьев,

склонившихся — впрочем,

прерву сантименты.

Хочу лишь сказать,

Что красные были цветы.

Оптическое

Холмы на одной стороне бухты, фабрика на другом — неподвижная картина вдруг распадалась на море, холмы и фабрику, и казалось, что можно протянуть руку и потрогать склоны, зачерпнуть пол-моря, подергать за дымящуюся трубу — а потом все снова соединялось в один ландшафт, и снова распадалось, и снова соединялось, исновараспадалосьисновасоединялосьисно…

Литературный вечер

Три или четыре обитые тканью ступени тихо уводят за невидимую грань. Мелькая красным, зал отступает, вздымается валом райка. Взгляд, брошенный на себя, дробится сотнями взглядов оттуда, превращаясь в ничто. Люди, брошенные на берег сцены, ощущают друг друга и слушают гул по ту сторону яркого света. Оттого странно мягок нечанный шелест страниц, вдруг раздавшийся за спиной.

В нераскрытой еще темноте рядами слепо и глухо уткнулись друг в друга знаки, оттиснутые черным на белом.

Огни большого города, или pastelьная ночь

Черным подвижным оскалом смеется луна. Ей вторят обведенные красным дырки фонарей, сотни дырок, разбросанных по молочно-белому полю, прячущему темноту.

Далеко внизу

Кусочки листвы и асфальта пазлами аккуратно прилажены друг к другу.

Спасет мир

Неподвижны на небе, подвижны, качаясь на тростинках в руках продавца. Колышущееся фосфорное мерцание множества игрушечных звезд, густо населивших кусочек темноты.

Переоценка ценностей

В обрамлении темных (колесо рулевое, спидометр, зеркало заднего вида, садитесь-вперед-я-сойду-на-углу, а водитель не в кадре) два ярких пятна — две не-ели светящихся. провода вдоль ветвей, и лампочки вместо листвы — как ни странно, красиво.

Видишь: память, набрав впечатлений за новогодний фуршет красно-желтых, уже отказалась от фотографической четкости, провозгласив революцию цвета, надеясь еще протянуть за счет больших и больших абстракций — до новых праздников. Но не так уж и поздно проглотит эволюцию флоры отнюдь не космический — супрематический черный квадрат.

Положение вещей

Бледно-голубые клеечатые горбы искривили квадраты с цветами о восьми лепестках.

Темно-синий колпак от ручки, столовая ложка с каплями масла, банка из-под сахарного песка, зеленая чашка, металлический чайник, красный дезодорант — нанесли свои случайные и преходящие тени на строгий рисунок.

Колпак, повернутый боком, показывает краешек черного туннеля. Ложка, сделав мостик, открывает то, что под ней. Белая сыпь прилипла к стеклянным стенкам в малом воздушном пространстве с глухим притертым небом. Тень банки сползает в невидимую пропасть и взбирается вверх по-другому, совершенно отвесному склону: стол неплотно придвинут к стене.

Пара круглых дырочек и винт посреди круга розетки; дно и верх чашки окрасили в малиновый цвет совмещение двух кругов. Лепесток сморщен на носике, смотрящем в угол. Облупленной на две стороны полосой угол поднимается вверх, расходясь по потолку. Желтое волнистое колыхание, спускаясь, касается бледно-голубых квадратов, скрывает холодный, черный, бездонный прямоугольник окна.

В красном блестящем цилиндре кисть руки с зажатой в ней ручкой возникает из небытия медленными толчками, сталкивается с 1,5 буквами английского слова и, возносясь куда-то, исчезает почти мгновенно. Белый, выпукло-искривленный конус листа заползает под слепую пластмассу высокой крышки.

Клеенчатые горбы скрывают старые детские каракули на неровном дереве. Если надавить ладонью, горбы поднимутся в других местах.

Возвращение

Ко мне пришли друзья, сказал старик.

В подсобке тесной

арбуза жухлость,

сыр ломтиком

и чай в стаканчиках пузатых,

трик-трак, крик-кляк, шеш-беш и шеш-гоша

— но нет, Баку слезам не верит,

хоть полный тасс

уполномочен заявить

товар воспоминаний,

и хоть деньги

метельщик все потратил

на сыр, арбуз и мягкий хлеб,

печальной нежности улыбка.

Все так, или почти,

как много лет назад:

сыр с мягким хлебом

жуя, отхлебывая чай,

(почти, какой арбуз зимой?)

приятели из класса

бросали зары,

забыв хозяина.

«Не плачь», утешит мать потом,

когда уйдут.

……

Нет-нет, ко мне пришли друзья, сказал старик.

На закате, рапидом

Пламя пронеслось по окнам домов на той стороне бухты.

До

Эстакада шаг за шагом увела в странную тишину моря на фоне шумного города, к мизансцене трех целующихся пар, внезапно — вместе с громадой воды — открывшейся за ржавым остовом брошенного кафе.

Возвращение вторично разрезало полусферу бухты. Ветер развернул к берегу веер фонтана, выткав зыбкую телебашню из вертикальных водяных нитей, чье медленно-мерное движение напомнило — неожиданное развитие темы — помехи на экране. Подгоняемая шагами, башня показалась из-за воды, теперь похожей на — еще одно превращение — кальку в фотоальбоме. Очертания размыты, смягчены солнечным светом. А справа — пасмурно-четкие контуры и цвета домов. Хрупкая и недолгая прихоть облачного заката.

Огни на том берегу

Длинные, тонкие ножки дрожат глянцевым светом, с непостижимой одновременностью стелясь по поверхности и уходя вниз, в черную пустоту воды.

Новогодний салют

Гигантский цветок, мимолетно раскрывший бутон в черном небе,

Посмотри: вот еще, на излете рожденный, на вздохе последнем

Репетиция жизни ровно за год до другой репетиции жизни —

Репетиция смерти, репетиция смерти…

Дом отдыха. ночь

Черный провал глухо шумящего моря. Смутно-белый окрас потухшего фонаря.

Сдвоенный сноп желтого света с глухим моторным шумом скользнул по зависшей над землей шеренге черных окон; захватил кусочек глухой стены с красной урной и зеленой скамейкой. Чуть погодя из невидимой перспективы что-то стукнуло и протяжно заскрипело.

На зеленой скамейке кто-то забыл полотенце. Где-то распахнулось и почему-то снова закрылось окно. Обрывок разговора коротким аккордом. И вновь тишина. Два недостроенных домика пялят друг на друга пустые глазницы.

Театр-2

В центре потолка были подвешены качели. Под качелями из ковра с толстым ворсом вылезал мальчик в майке без рукавов. Обнаженная женщина в дальнем углу сидела перед зеркалом, поджав ноги. Качели слегка дрожали: с них слезли только что. В другом углу зала человек с алебастровым криком на лице вырывался из объятий змеи.

Из угла в угол быстро ходили три живые женщины — то одна, то другая что-то говоря громко и взволнованно, иногда не говоря ничего. Остальные за ними, скрипя паркетом.

Спустя какое-то время после того, как все разошлись, качели, наконец, замерли. Сдвинутые с места нечаянным толчком чьей-то вялой ноги, но с прежним застывшим упорством все еще тянулись вверх плечи, и голова, и восторженная почему-то улыбка из неизвестного легкого материала.

Мыльница&photoshop-2

Дверь бунгало распахнута,

аркою — занавес, хоть и не в театре,

открывший просцениум

с парой шезлонгов.

Дальше — разно:

деревьев нечастых

навстречу друг другу косые тела и обрубки,

с ощутимым дыханьем невидного моря

за спиной,

и с фигуркою в платье бледно-сиреневом,

едва различимой на фоне белесого неба.

Быть может, она еще встанет, и кланяться будет,

руки к сердцу прижав, под рукоплескания зала

много раз:

в мазках акварели,

в уколах мозаичных,

и в разводах любви наркотически-пестрых

и что там еще предлагает «редактор картинок»,

может, встанет, воскреснет —

но все же: поймав в перекрестье стволов,

я убью свою память о лете

зимой своей осени.

In

Отсутствие дня превращает ночь в единственную реальность, а само различие между ними — в еще сохранившуюся привычку недавнего прошлого.

Краски воображаемого дня неизменнны; темнота скрывает, как истлевает лохмотьями белая ткань такого низкого неба.

Утро

Зеркало мгновенными шутовскими мазками меняет собственное выражение, растягивая губы в той самой улыбке, хмуря брови и морща лоб. Зеркало сохраняет эти морщины как последний вариант, когда напротив остаются только пустая вешалка и кусочек входной двери.

Что-то социальное

1

Пальцы прищелкнули вдоль колеса

Рулевого. Кольцо золотое вросло.

Шесть восьмых. Застеколье бубнит.

Наверно, восточная.

Красен «ауди», четырехкратно блестит,

А я молча прислушаюсь

И перейду на другой тротуар,

Пока светофор.

2

Нет, не smoke on the water —

Над асфальтом нагретым

Лишь марево виснет.

Мои руки легонько

Простукали

Блюза квадрат.

Жму на газ.

Неужели just разница вкусов?

Немного о лете

За несколько секунд, разделившие два снимка, все стали немного старше: дерево, вино в бокалах, музыканты, Summer time, я и даже ты. А времена, ветвясь, тщетно пытаются переплестись, исчезая друг в друга сквозь обрезанный край фотографий.

Старый дворик. вид с улицы

В каменную полукруглую рамку вставлен небольшой натюрморт. Немного оптимистичного солнца поверх плюща поверх окон поверх чьей-то жизни, наблюдающей, словно из прошлого, окружающие перемены — в рамках полукружья. Впрочем, старый автомобиль вполне еще может увезти — мимо мусорных баков, в толкотню тянущихся вверх этажей.

www.death.com

Черным семенем сыпет в кармашек на юбке старик на углу — неблагообразен,

Неважно одет. Может быть, ждет старик лишь односторонних оказий,

Чтоб напомнить тому, кого нет, о себе, горемычном, лишенном дезодоранта и мыла.

Несуществующий адресат, наверное, бросит в корзину очередной и постылый

Клочок с лицемерной, несмелой мольбой, до поры обращая свой взгляд

На межстрочия млечные тропы, таящие только надежду,

Что нарядные, но и непрочные, черного цвета одежды,

Или что там еще предлагает конфессиональный обряд,

Пока не нужны. Адресат ненавидит обычную почту, предпочитая Net,

Иллюзорную сеть иллюзорных богов и богинь, зависающих в чате,

Но старик так отстал, но старик так устал, и времени нет

У него. А время так просто купить и надеть, словно платье.

И компьютера сонного звездное небо дробя

(Разделенные точками недорогие игры в тебя:

Три раза по два обращенья к тебе, смерть, и com),

Эмбрионы подсолнуха съешь. А заплачешь по ком?

Измерения

Облака: вновь белые, легкие, недосягаемые; провода над улицей провисли под тяжестью вчерашних туч.

Водопадом

Листва словно спускается с неба сияющим водопадом, но все же тщетны попытки солнца скрыть роль ботаники в создании нежного трепета. Скромная опора дендро-шоу, по недоразумению ставшая жаргонным омонимом пистолета, из последних сил держит фокус под прицелом хилого объектива «мобильной» фотокамеры.

А пыль, грязь и арматура — остались у меня за спиной.

Судьба иронии, или почти сорок

Капли падают на паркет. Вчера состоялась. Деревянная спинка проглядывает из — под красно-бело-синей махровой чересполосицы. Пар подымается над пустым стаканом. Новая партия вагонов метро.

Желто-зеленая занавеска скрывает хмурое утро. Запотевшее зеркало с трудом повторяет кусочек экрана и ключи от машины на полке.

Лужица на кафеле. Участников из семнадцати стран. Сине-белая махровая куча полностью закрыла красный пластмассовый круг. Мокрая пола свисает углом. Пар подымается над полупустой чашкой. Скоро выйдет на линии. Рассеянным пальцем оставлена надпись на оконном стекле. Чехол от зонта.

Тридцать девять метров и сорок два сантиметра, разделяя по вертикали сухой мрамор и мокрый асфальт, гасят грохот вагонных колес и шуршание шин.

Автопортрет

А если ты скажешь, что ты не я,

Что времени слишком много прошло,

Тебе возражу: мы — одна колея.

И когда-то прогромыхал эшелон

От тебя и ко мне, полный трудных слов.

Шесть вагонов немецких на электричестве

Пересекали пространство персидских ковров,

Шесть важнейших богов твоего язычества.

Я уехал давно. Ты остался играть,

В темной комнате полузаметным призраком.

Я скучал, и роман я решил написать

О тебе, о себе, о паровозной искорке

Авторские экземпляры

Сто девяносто глянцевых прямоугольников смотрят в потолок одинаковым взглядом одинаковых черных глаз, сплошь покрывая толстый ковер. Строй паркетин, косящих в разные стороны, заходит под ровный бумажный край, в равнодушной темноте продолжая свой марш.

Мозаика на полу постепенно теряет свою однородность, проявляя все больше различий в улыбках и взглядах.

Ковер смеется двумя сотнями смехов, разрываясь на две сотни частей; сеть трещин бежит по скрытому зеркалу потолка.

Шесть тысяч и десять, разделенные, смотрят в такое же количество чужих потолков. Лакированная поверхность журнальных столиков охраняет их изначальную бумажную гладкость, но даже случайное падение уткнувшегося в очередной ковровый орнамент, придавленного множеством печатных строк лица не меняет его прищура и улыбки. Глянцевый прямоугольник водворен на прежнее место; гаснет свет, удаляются за стену чьи-то шаги, а крупным планом застывшее лицо все так же обращено куда-то вверх, в сторону от невидимого объектива, не замечая наступившей ночи, оставаясь в гильотинированном солнечном дне.

Семь тысяч мнимых подобий.

Вторая попытка духовного трансвестизма

Ах, зачем ты целуешь мои обожженные плечи?

Я просила тебя десять раз — или даже двенадцать —

Не касаться артериальных моих междуречий,

Тонкокожих равнин. Ты рискуешь зазнаться,

Как один казначей, не так далеко от Евфрата

Преувеличивший цену и ценность садового поцелуя.

Заработав лишь на чужие могильные траты,

Оказался плохим. Человеком, ласкающим деву не злую,

Но лежащую в солнечной ванне от головы и до ног,

Тебе нравится быть. Этой девы не беспредельно молчанье,

И не вечно терпенье, с которым горячий языческий бог

Смотрит на поцелуй, с головой выдающий желанье

Ее выдать суду фарисейски горячего душа.

Может быть, что на следующий раз я, не выдержав, встану

Под воду, и бога предам. Но поцелуи твои станут суше,

Когда

неравномерность загара откроет души моей рану,

И тогда — ты раскаешься в том, что увидел под солнцем меня.

Все, что вы знаете, но спрашиваете все равно

Экзаменатор был худой, высокий, с трубкой. Ассистент — тоже высокий, с большими усами и в дымчатых очках. Рядом сидел еще третий — самой обычной внешности: среднего роста, крепкого сложения, с широким лицом, толстой шеей. И усы самые обыкновенные. В экзамене он участвовать, по всей видимости, не собирался.

— Какой у вас первый вопрос? — спросил тот, что с трубкой.

— Кумулятивизм.

— Мы слушаем.

— «Кумулятивизм — методологическая установка философии науки, согласно которой развитие знания происходит путем постепенного добавления новых положений к накопленной сумме истинных знаний. Это упрощенное понимание развития знания абсолютизирует момент непрерывности, исключает качественные изменения, отбрасывание старого, опровергнутого знания. К. возник» — я хотел сказать — кумулятивизм «возник как некритическое обобщение практики описательного естествознания и идеала дедуктивного рассуждения. Гносеологическая основа кумулятивизма — идея непрерывности познавательного опыта и понимание заблуждения как чисто субъективного момента познания, связанные с метафизической концепцией развития.»

Он сделал паузу. Его, казалось, внимательно слушали, особенно ассистент в дымчатых очках. Он перевел дух и продолжил:

— «Эмпиристская версия кумулятивизма отождествляет рост знания с увеличением его эмпирического содержания, рационалистическая — трактует развитие знания как такую последовательность абстрактных принципов и теоретических объяснений, каждый последующий элемент которой включает в себя предыдущий. В современной методологии науки кумулятивизму противопоставляется несоизмеримости теорий тезис» — я хотел сказать — тезис несоизмеримости теорий, «а также диалектическая концепция развития знания.» [1]

Несколько мгновений сохранялось полное молчание. «-Мы — я и мой коллега мистер Баркер — хотим вам задать один и тот же вопрос.

Мистер Эмберли почуял недоброе. У него забегали глаза и судорожно задергалось лицо.

— Какой вопрос?

— Только один: куда вы дели трупы?

Эмберли с хриплым воем вскочил на ноги, судорожно хватая воздух костлявыми руками. Рот у него открылся; он был похож теперь на какую-то жуткую хищную птицу. Он рухнул обратно на стул и прикрыл рот ладонью, как бы подавляя кашель. Холмс, словно тигр, прыгнул на него и вцепился ему в глотку, силой пригнув его голову вниз. Из разомкнувшихся в удушье губ выпала белая таблетка.» [2]

— Ватсон, вы были сегодня рассеянны, это на вас не похоже. Да оставьте вы в покое эту черную маску, вся уже истрепалась…

Сдав Эмберли подоспевшим полицейским, все трое вышли из комнаты, прошли по тускло освещенному коридору, почти в кромешной темноте спустились на третий этаж, потом так же на второй — и так же на первый, прошли теперь уже ярко освещенным коридором и по коротенькой лесенке спустились, наконец, в подвал. Здесь было два пути: направо и налево. Они пошли направо и заняли свободные кабинки. Всего кабинок было четыре.

— Как мало нужно человеку для счастья, — пошутил Холмс, застегиваясь.

Его спутники тоже вышли и стали застегиваться, машинально прислушиваясь к одинокому и долгому журчанию неизвестного завсегдатая.

До взрыва оставалось полторы минуты.

Посвящение

Вокруг да около ходят Умненькие Ребятишки. Трудно сказать точно, сколько их, но скорее всего шестеро, а вот ходят они всегда как один.

Тихо-тихо скребется Ежик в стеклянной банке. Бедненький! Банка с притертой крышкой.

Свистит ветер вокруг кабины старенького самолета с пропеллером. Стекло запылилось, не видно Пилота. А было время…

Скорым шагом куда-то идет Прокурор. В руках папка. Он в штатском, но он военный.

Хоккеисты! О них пока ничего: разве мало восклицательного знака?

Солдат в хаки: куда-то ползет по-пластунски, вихляя бедром. В руках автомат.

Крышка слишком притерта и тяжела для маленьких лапок.

Много звездочек на фюзеляже: как зарубки на боевом мече. А теперь — запылилось стекло…

По-прежнему быстро идет Прокурор: у него много сил!

Откуда-то из-за угла доносится хор: это говорят Умненькие Ребятишки.

Хоккеисты: отдали Прокурору свой восклицательный знак. Ищут лед, негде тренироваться.

А теперь — охотится на бегемотов Пилот: ненавидит и любит их всей душой. Бегемоты большие, их видно даже сквозь пыль.

Еще вопрос: а почему Умненькие? Говорят, потому, что они вовремя сдают постель — проводницам и проводникам.

Когда бегемоты, вертя хвостами, обливают друг друга экскрементами, — это показатель взаимной любви и дружбы. Тогда они счастливы, им нетяжело умирать. Так, по крайней мере, думает совестливый Пилот, давая круги, выжидая момент. Столько уходит бензина…

Ежик: зол, потому что устал. Грызет несуществующие обои, марширует словно рота солдат.

Прокурор…

Солдат в хаки не будет ползти уже никогда: что-то большое, тяжелое, сверху, спину вдавило в землю. Геройская смерть!

Вы наступили, теперь вы должны заплатить — кто-то из вас. Или купите — вот, электрический.

Поезд едет так быстро, поднимается ветер, становится холодно, падает снег, точно — спячка, все равно я поймаю его, из снега торчит автомат, замерзло горючее, к спинам примерзли хвосты бегемотослонов, соль и вода безответной любви превращаются в лед — хоккеисты ликуют — кроме них, не ликует никто.

…Настала весна, и лед раскололся: весной — всегда ледоход. Ледоход оттого, что согрелась вода — значит, таки поднялся уровень моря, и треснул лед, и Умненьких Ребятишек на льдинах относит в разные стороны, а потому — точно так же — на сотни частей разлетелась моя голова, заключавшая весь этот текст.

Отрывки

Я сижу и пишу, а зачем? Стул коричневый, стены беж, портрет на стене. Люди бегают быстро, зачем? Ах, зачем, зачем вы меня любили. Иногда думаю. Думаю иногда. Но иногда действительно случается автоматическое письмо. Чешский кот в чеширских чешках. Трампампам. Козыри тасуют отдельно. Барабаны шаркают. Забыл спеллинг, хотел заставить шаркать бродяг. Ну, какое же это автоматическое письмо? Двое снимали снимал Солярис, а леди снимала свой синий. Будущий бакалавр. Уже холостяк. Междометия, междометия. Нога на ноге. Чашка пуста. Чай, цой. Есть люди, которые говорят «ничего, потолстеешь». Ужас, летящий на крыльях ночи, муха в твоем чудесна зуппе, зазиппованном до пределов 10 килобайт — а это возможно? Я не программер, я ставлю только один стакан на ночь, я не кричу эф-один.

Солнце как серебро на поверхности моря в девять часов утра в комнате светло белым. Большой гараж для маленького велосипеда. Улыбка прошлого.

Ах, если бы. Накачал шины. Вниз и наверх. Утром или вечером. Какой риск думать, чтобы писать не думая, и чтобы написать о том, какой риск. Бильярдные шары и рюмка вина между двух фраз. От скромности не умру. А зачем умирать?

Продолжает спать, ветер колышет занавески, словно кто-то стоит за, продолжает спать. В примерочной. Сиреневое длинное платье. Витрина на улицу. Мне года четыре. А теперь только портрет.

В съемной квартире снимали на видео как снимали снимающих. Все. Нет, не все. Можно ли ампутировать только колено? Бывают ковры-вертолеты, а бывают ковры-ковры. Флейта-рекордер и флейта-флейта. Взглядом ломали мне позвоночник. Кто сказал, что по инерции я не проползу еще немного после финиша?

Вчера я подумал: люстра становится больше, больше, занимает уже всю комнату — по крайней мере не нужно вставать на стул, чтобы поменять лампочку. Момент перехода — ты еще не спишь, но монстры уже берут твой мозг в заложники, у нас здесь бомба, мы требуем полного и безоговорочного отказа от дедукции и индукции, и ты открываешь глаза в последней попытке — да, а вот один раз мне приснилось, что я интернет. Уорд поможет, а не то — считать слова, сразу после «конец»? итак, мне приснилось, что я — Интернет. Хорошо, что сумел проснуться. Невыразимый ужас. Тебя тянуло в сон, ты закрывал глаза и понимал, что сейчас умрешь, вернее, не будешь, если не откроешь их. Ешь-ешь. Поднимите мне. Время стирает.

А еще мне снилось: кровь текла по стене вверх. А еще мне снился восьмой этаж, и желтые стены, и мое опоздание. Предсказание за пятнадцать лет. Реализм просачивается сквозь дырки, объем, вот что убивает, как говорил Стивенсон. Можно ли сказать «говорил», если он писал? Но ведь он сказал про себя, прежде чем написать.

Каждый день солнце, пробираясь через три двери, битый час поднимает мне веки. Утренний интернет вместо утренней газеты, странно невиртуальный кофе — одно из предвкушений, оправдывающих жизнь. «Бабайки» сползали с ковра и летали в темноте, но я скорее воображал, что мне страшно. Играл в страх. Кто сказал «гав»? Сколько слов? А еще был со свастикой, его спрятали во время войны.

Многочасовая лезгинка закончилась хеппи бездей. Прорушка надвое сказала. Рука проваливается в сжимаемую ей пустоту, тело проваливается в кровать, кровать — в пол. Один только пол остается висеть — четвертый этаж, как он не падает? В полу моей спальни открылось окно, там — подпольная типография, и оттуда вышли две кошки и один котенок. Почему дела надо возбуждать? «Д» вместо «т»? Коротышка вылез из угла кабинета и запрыгал в ванную. С тех пор не люблю поворачиваться спиной к. Пятеро гигантов танцуют летку-енку задом вокруг стола в столовой. Гостей в гостиной. Детей в детской. Почему наша комната? Спалов в спальной. Футболист крупным планом, как всегда, идет непонятно куда, переваливаясь, словно мужик на покосе. Бедные правоохранительные органы!

Масса прошлого давит и просачивается желанием написать что-то большое. Это не поток сознания — это поток подсознания. Но последнее теряет приставку, как только высвечивается на экране моего компа.

Безумно ощущение вещности мира. Протянуть руку и взять дом. Одинокая радость вратаря команды, забившей гол. Радость дальнозоркая и близорукая.

Вылечить нельзя, удалить невозможно. Закрыт на запись. Завирусованный файл, словно осколок в теле — неопасно, глубоко, противно знать, что он есть. Сиамский близнец совершил братоубийство. Невыносимая легкость бытия — а казалось: какое претенциозное название. Невыносимо сознание, что цели нет. Дед Мороз в шортах и темных очках приземлился на чей-то балкон с мешком подарков и суетится около постиранного белья. Чья это лайкра? Хозяйкина, сказала очередная «районская» золушка, пряча за спиной красные руки, а мне что-нибудь? Ты не по моей части, фея подъедет к вечеру. Женский голос зовет по-английски — в комнату, в дневные сумерки, спрятанные ленивым летним колыханием занавесок. Торопит перебрать очередную партию чечевицы? Да нет, просто надо вызвать мастера по ремонту кондишн.

Невидимый манекен скрестил ступни в витрине обувного магазина. Стесняюсь идти поближе к водяному столбу — нежелание уподобляться, стадность в маске своего антипода. Земля — одна большая провинция самой себя. Аугустабуриан. Нашакомнатарзураз. Однажды я привел в порядок книжные полки, и он обиделся. Хотя.

Большой человек с одной черной бровью на маленькой площади. Стендаль написал еще «и белое».

Что больше всего меня поразило в той большой книге с картинками — это два брахиозавра, стоявшие на дне и дышавшие свежим воздухом — хотя кто его знает, какой воздух предусмотрен в компьютерной игре под названием какой-то там зой или цен? А у неандертальцев было выражение какой-то сосредоточенной печали на — да, конечно, лице.

Эти страницы были приятно-шершавы, черная суперобложка чуть надорвалась вверху, открывая солидно-серый, не тронутый временем переплет. Кошка тычется мордой в пальцы, мегая набирать тектс. Особюенно неприятно, уогдв напипаешь парольв интерент. Мне нужно немного отдыха — или того, что осталось.

Странное ощущение, что уже умер — может, потому, что никогда не был так жив? Версаче, чем что? Уметь наслаждаться прошлым. Не прикидывайтесь слонами. Перетекаю ли я в то, что пишу? Новый маршрут — он какой-то особый. Странное ощущение, к которому стремился всю жизнь.

Неизбежный вопрос

Клавиши «липнут» к пальцам, по буквам диктуя мне все, что осталось. Курсор тянет за собой нить, часто-часто ныряет в экран, к голодным гостям, и обратно, на кухню — посмотреть, готово ли угощение, и не пора ли рисовать кремом на румяной корке сладкое слово «КОНЕЦ»?

Примечания

1

Современная западная философия. Словарь. Москва, 1991.

2

Конан Дойль. Москательщик на покое. Собрание сочинений, т.3., Москва, 1966.

Content

Анар Азимов
Записки из Книги Лиц

…Прилетели, или объективное бессилие кисти

Начало документального фильма о несостоявшемся рок-концерте

Городское

Рок-концерт, который все-таки состоялся

All this club — 2

Четвертое измерение

Заклинание (Попытка духовного трансвестизма)

Памятные впечатления

Джаз

All this club

Грузовик

In memoriam

Пробуждение

Разворот

Пауза

Море в городе

История одного

Немного об электричестве и архитектуре

Небоскреб

Еще одно камерное впечатление

Ветреный закат

Перемена декораций

Мыльница&photoshop

НОЧЬ

ПРАХ

Упражнение на тему

Туннель вагоны

Философское

Жара

Из картинок в календаре

Ненужные тайны (воспоминание #2)

Без названия

Воспоминание без номера

…Бытия

Не…

Ностальжи

Шоу Трумана

Светицховели

Хаос наплыва (камерное впечатление №№)

Переезд

Скорость падения взгляда

Театр

Скульптура скрипача

Ресторан на пляже

Молчание

Новогоднее

Все ушли

Урок физики

Ночь, улица, фонарь, ветер

Урок физики#2

Новогоднее 2

Довольно давно

Промежутки

Запоздалый ответ

Smoke on the water

Воспоминание о курортном городке кобулети

Мифология

Домашнее видео

Не со мной

Ветер

Иногда

The house of the rising sun

За спиной у городского шума

Бульварное

Странно

Цветомузыка подлунного моря

Конец ночи

Светало

Ночной светофор

Под залог

Ветерок

Морфология

Прохожу

Зум, обратно и еще дальше

Без дождя

Оптическое

Литературный вечер

Огни большого города, или pastelьная ночь

Далеко внизу

Спасет мир

Переоценка ценностей

Положение вещей

Возвращение

На закате, рапидом

До

Огни на том берегу

Новогодний салют

Дом отдыха. ночь

Театр-2

Мыльница&photoshop-2

In

Утро

Что-то социальное

1

2

Немного о лете

Старый дворик. вид с улицы

www.death.com

Измерения

Водопадом

Судьба иронии, или почти сорок

Автопортрет

Авторские экземпляры

Вторая попытка духовного трансвестизма

Все, что вы знаете, но спрашиваете все равно

Посвящение

Отрывки

Неизбежный вопрос

Примечания