Яков Иосифович Цукерник

Три комиссара детской литературы

(Гайдар, Кассиль, Крапивин).

Вместо предисловия: ещё к вопросу о Гамлете

Гамлет, принц датский, пал жертвой явления, которое в конце XVIII века получит название «термидор». Его дядя — узурпатор Клавдий, как это будет через века в Конвенте Французской республики с Фуше, Тальеном, Баррасом, Фрероном и прочей нечистью, почувствовал, что его шкуре грозит опасность. Как было не почувствовать! От смерти Полония до комментируемого Гамлетом спектакля актёрской труппы целая серия толчков должна была побудить братоубийцу к прямой атаке на явно выходившего на таранную прямую племянника. Клавдий и принял соответствующие меры, и если Гамлет был готов к схватке с откровенными подлецами Розенкранцем и Гильденстерном, то от честного, хотя и не очень умного Лаэрта он предательского удара не ждал, почему и погиб, хотя ему редкостно повезло и в смерти — он сумел прихватить с собой Клавдия. Лаэрт сыграл ту же роль, какую в настоящем Термидоре сыграли субъективно честные Билло-Варенн. Колло д'Эрбуа и им подобные, искренне убеждённые в необходимости уничтожить Робеспьера, Сен-Жюста и их единомышленников, использованные бандой Фуше как ударная сила и сами вскоре уничтоженные. В истории человечества «термидоров» в среднем столько же, сколько было революций и подобных им движений. Однообразность схемы при различии внешних обстоятельств и фона — налицо. Ян Жижка в XV веке уничтожил пикартов, как Робеспьер — «бешеных» и эбертистов, а в итоге были Липаны и позднейшая сдача Табора. Иранские сербедары в XIV веке более чем сходным образом расправились со своими «левыми» — с «дервишами» — и погибли под ударом Тимура. В великой Тайпинской войне в XIX веке в Китае началом конца стало уничтожение Ян Сюцина и его единомышленников, в Английской революции в XVII веке — разгром левеллеров и диггеров Кромвелем, в Польше в начале 186О-х годов — устранение «красных» «белыми»… Эльсинорский вариант отличается от прочих «термидоров» лишь тем, что его вдохновителю не удалось сплясать танец диких над трупом жертвы.

Но предположим, что Гамлет избежал удара Лаэрта, разделался с Клавдием, — что тогда? «Останься жив — он стал бы королём», — говорит его преемник Фортинбрас. И что тогда? Ведь при выяснении причин гибели отца он почувствовал, что «прогнило что-то в Датском королевстве», что «Дания — тюрьма». И не он один это понял — слова эти знаменитые не им сказаны. Так что его энергия и разум встретили бы союзников в деле очищения датского общества от накопившейся заразы, в деле ликвидации тюрьмы, тюремщиков и возможностей к возрождению этих феноменов. И за Горацио, и за Фортинбрасом стояли какие-то силы — с ними Гамлет имел бы серьёзные шансы на успех.

Многому со времён Гамлета научились люди, в том числе и при знакомстве с его историей. Научились и тому, что если ты почувствовал, что «прогнило что-то в обществе советском», то незачем решать — «быть или не быть», а нужно лишь выяснить — что, когда, где именно и почему прогнило, и что надо сделать для ликвидации этой гнили и вызвавших её причин. Собственно, этот опыт зафиксирован в Конституции СССР, Уставе КПСС, воинской присяге, так что незачем даже «Гамлета» читать или смотреть в театре или кино (хотя и очень стоит для общего развития). Просто-напросто, если ты увидел врага, ты обязан поднять тревогу, разбудить спящих друзей, поднять их сперва на отпор, а потом в бой на уничтожение врага. На командиров в данном случае надейся, но и сам не плошай — они могли проспать или уйти в соседнее село на гулянку, или же просто оказаться в силу ряда причин вне досягаемости для тебя. Ну, а если друзья не слышат и не дозваться их? Если командиры не откликаются или не верят? Если ты один-одинёшенек, и никто о тебе никогда не узнает, как бы ты ни решил свою судьбу? Всё равно — сам кинься на врага, сам иди в свой последний бой — именно как в последний, как на таран. И если даже ни до одной вражьей глотки не дотянешься — всё равно ты обязан кинуться…

Немало передумал я над творящемся в нашем обществе, прежде чем смог поставить диагноз — так страшен он и так трудно допустить подобную мысль. Но сколько я ни думал и сколько ни искал опровержений — вывод был один: наше общество поражено страшным вирусом и клетки общества вырабатывают всё новые порции этого вируса вместо того, чтобы заняться своим естественным воспроизводством. Не посвящённый в государственные тайны и не допущенный в глубины архивов, я оперирую лишь внешними, доступными для любого, фактами. Но если уж на основе этих внешних фактов рождается картина страшная, то знание тайн и архивов может её лишь усугубить и сделать страшнее.

Советское общество — последняя инстанция, проходимая человечеством на пути из гибельной спирали классового общества к взлёту в Мировую Коммуну, одна из последних и явно решающих ступеней на пути от этнической мозаичности, где грани «мозаичин» окрашены кровью, — к слиянию в единый могучий этнос землян. Как всякое общество, оно обязано воспроизводить новые поколения не хуже предыдущих, а как советское — даже лучше их, если не хочет погибнуть и хочет выполнить свою функцию — строительство коммунизма. Новые, подрастающие поколения — это Мир Детей. Он взаимодействует в своём развитии с окружающим его, пронизывающим его, питающим его, влияющем на него Миром Взрослых. Это взаимодействие определяет всё — ведь нашим детям и их детям строить коммунизм и, между прочим, ещё нас, пенсионеров, кормить в будущем. Так потянут ли они? Вырастут ли достаточно сильными для этого и будут ли желать этого? Начнём же с анализа положения в Мире Детей именно с точки зрения его взаимоотношения с Миром Взрослых в пределах Страны Советов. И поэтому начнём не с газетных вырезок (коих в моём распоряжении свыше тысячи), ибо во-первых они охватывают лишь последний десяток лет (раньше не догадался начать их собирание), а во-вторых в каждой из них вопиют лишь отдельные факты. Начнём с произведений так называемой детской литературы, ибо если писатель (не только детский) сел писать книгу, то он знаком уже с сотнями фактов, властно зовущими к обобщению их. А так как писатель писателю всё же «розь», то обратимся к творчеству трёх комиссаров детской литературы, ставших таковыми не по полномочию от властей, а в силу факта. Разумеется, сначала придётся выяснить — что такое детская литература, что такое комиссар и — следовательно — кого можно назвать комиссарами детской литературы. Поскольку я взялся за дело нелёгкое, то хочу быть понятым именно так, как мне надо. И потому лучше напишу и процитирую больше, чем слишком мало, но зато буду понят до конца.

Детская литература и литература русская

Много на свете литератур — и живущих, и ископаемых, но не знаю я другой литературы, которая бы подобно русской ставила вопросы «Что делать?» или «Кто виноват?» не только в повестку дня, но и в заглавия произведений. И именно на русском языке возникшая «детская литература» — тоже небывалый до того феномен — явно продолжила традицию своей великой матери — русской литературы, ставя вопросы «Кем быть?» и «Что такое хорошо и что такое плохо?» в заглавия и давая на эти вопросы чёткие ответы. Фактически в этих вопросах и заключено понятие комиссар. Это — человек, знающий ответы на эти вопросы, в отличие от замполита и тем более политрука, назначаемых сверху для того, чтобы отвечать на эти вопросы в соответствии с директивами сверху. Равно как и священнослужители любой ЦЕРКВИ отвечают на эти вопросы не по духу священных книг, а по указаниям епископов или имамов, а те — по указаниям пап, патриархов, халифов и так далее. А то и «синодов» — департаментов по духовным делам, куда чиновников назначает светская власть.

Необходима оговорка — речь идёт не о «русской», а о написанной на русском языке российской литературе, литературе державы, охватывавшей слишком много пространств и обитающих на них народов, чтобы её литература была узко-русской. И дело не в том, что первым писателем в России был молдаванин Кантемир, что Пушкин гордился предком-эфиопом, а Лермонтов — предками из Шотландии и Испании, что Гоголь был украинцем, а в том, что все русские классики мыслили как минимум категориями и масштабами всей России, что целью, ради которой они сжигали свой мозг, было улучшение жизни всей совокупности людей, Россию населявших (вспомним хотя бы размышления Пушкина об изменении быта черкесов в «Путешествии в Арзрум»); что при этом подразумевалось, что улучшение это должно наступить в результате поумнения жителей державы после прочтения написанных «мною и моими соратниками по литературе» книг, после поумнения в первыую очередь властей, эти книги прочитавших. А не поумнеют эти власти — «я и мои соратники» вправе их осудить, высмеять и фактически призвать к свержению их и замене более умными.

Нет перегиба в этом утверждении. Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Некрасов, Белинский и Чернышевский, Толстой и Горький — все они были не только великими россиянами, но и великими землянами. Даже в книгах Гоголя пятна шовинизма вторичны, посторонни, как засохшая грязь. Даже воспевая кровавые подвиги Тараса Бульбы в борьбе с поляками или турками, находит он слова уважения в адрес польских витязей или скорби о погибавших под ударами запорожцев мирных поляках или турках-анатолийцах. Нет, воистину великими землянами были они все, и классиками общепланетной литературы, которая им многим обязана.

Началась русская литература (будем уж называть её так, помня всё же приведённую выше оговорку) с Пушкина. Были писатели и до него, начиная с того же Кантемира, но это был «утробный период», ибо не было ещё в наличии русского литературного языка. В муках создавали его Тредьяковский и Сумароков, Ломоносов и Державин, Фонвизин и архаисты, многое было ими сделано, но русского языка всё ещё не было. Была простонародная речь, ещё протопопом Аввакумом на бумаге зафиксированная, рядом писателей воспроизведённая (тем же Фонвизиным в «Недоросле»), были жаргоны церковный и мелкодворянский, ряд мужицких говоров и так далее, но единого и всем доступного и понятного языка не было. В том же «Недоросле» речи Стародума и Правдина не одним своим благонамеренным содержанием тягомотны и нестерпимо скучны, но и невольной искусственностью построения фраз, подбором слов и выражений, присущим скорее иностранцам, чем русским. А что было этим собеседникам делать? Ведь и радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву» при всей его идейной к нам близости кажется безнадёжно архаическим и труднопереваримым по языку. Понять ту или иную оду понятнейшего из поэтов своего времени Ломоносова — не то что его драмы — невозможно без крайнего напряжения мыслей, без почти детективного распутывания фраз — хоть переводи его на русский язык заново, подобно «Слову о полку Игореве». Пушкина же мы понимаем совершенно свободно, в его произведениях загадочен не язык, а то, что этим кристальным языком иной раз пишется — тут нужна помощь не переводчиков, а историков-комментаторов.

Но мало писать понятно и живо — нужно ещё знать, о чём и с какой точки зрения писать. Нужно, чтобы писателя одушевляли идеи, достойные запечатления. И тут русской литературе невероятно повезло: ни создатель итальянского языка Данте, ни тем более немецкого — Лютер — не идут в сравнение с этой точки зрения с создателем языка русского. Пушкин был поистине КОМИССАРОМ русской общественной мысли, он был не только гением-писателем, но и с начала и до конца своего — несгибаемым революционером, даже после разгрома декабристов гордившимся тем, что он «гимны прежние поёт», и не клонившим головы до последнего вздоха. Упрёки в его адрес в оппортунизме, в применении к обстоятельствам, могли быть позволены лишь людям победившей революции, вроде Луначарского, но Пушкину-то приходилось вести дальнейшую борьбу фактически в одиночку, переоценивая всё происшедшее, ища причины поражения, ища иные поля боя, где он мог бы не лгать, не льстить, но продолжать свою борьбу в полную силу, одерживая при этом пусть частные, но победы. Сама смерть его вызвала небывалое в николаевской России общественное потрясение и заставила правительство заметаться в поисках революционного общества, предположительно возглавлявшегося погибшим поэтом. Не было такого общества, но всё мыслящее общество России подвергалось революционизирующему влиянию его поэзии и его мысли, отнюдь не прекратившемуся с его смертью. Ведь осталось написанное и сказанное им, его посев пророс «гоголевской натуральной школой», стихами Лермонтова и Некрасова, критикой Белинского, Чернышевского и Добролюбова, сатирой Салтыкова-Щедрина… Все они начинали как будто сами по себе, тот же Белинский не раз его критиковал, но не будь Пушкина — о чём бы Белинскому писать? Без пушкинских стихов, поэм, драм, прозы, критических статей, исторических взглядов, примера жизни и смерти — как и что писали бы его преемники и их преемники? Нет, огромно значение того, что именно Пушкин, а не Тютчев и не Фет оказался создателем и КОМИССАРОМ русского языка и русской литературы. Возможно, в ином случае наша революция произошла бы на несколько десятилетий позже, что могло бы самым роковым образом сказаться на судьбе всего человечества, учитывая развитие науки и соответственный рост смертоубойной её отрасли…

Если и были на планете вообще и в России в частности детские книги и детские писатели до написания Корнеем Чуковским «Крокодила», то детская литература всё же только с «Крокодила» начинается по той же причине — по причине отсутствия у писателей понимания того, чем отличается эмоциональный мир ребёнка от мира взрослого, по каким законам развивается детское мышление, понимание ребёнком окружающего мира, постижение им языковых глубин. А значит — и самого главного: каким языком надо с детьми разговаривать.

Чуковский понял это — как учёный. И его наблюдения, и выводы из них, сведённые в книгу «От двух до пяти», относятся к эпохальным открытиям. Такие гиганты, как Горький и Маяковский, силой гения своего дошедшие до создания живущих по сей день произведений для детей, были всё же более практиками в данной области, чем теоретиками. Они теоретизировали о том, что нужно дать детям, но в общем-то миновали вопрос — как это детям подать, каким языком писать, на какие особенности построения фразы обращать внимание и так далее. Этот кардинальнейший вопрос был решён именно Чуковским. Но всё же основная сфера его интересов была во взрослой литературе — он был виднейшим критиком, историком литературы, и его собрание сочинений менее чем на шестую часть касается литературы детской. Он её родил, время от времени навещал, так сказать — платил алименты, делая это с удовольствием, но подлинным командиром и начальником штаба, подлинным организатором армии советских детских писателей стал Самуил Яковлевич Маршак… И хотя де-факто советскую литературу возглавляли Горький и Маяковский и держали при этом в поле зрения и детскую литературу, — для них это было всё же лишь частью целого, а для Маршака — главным делом жизни на протяжении ряда лет.

И всё же Маршак был именно руководителем и организатором, чей авторитет добровольно признавали товарищи, но не КОМИССАРОМ детской литературы. Видимо, поначалу и не было необходимости в комиссаре — им было в какой-то мере само время, отсеивавшее зерно от плевел. Сперва должна была возникнуть, охватить ряд жанров, осознать себя как таковую детская литература, а уж потом в ней мог появиться комиссар.

Эту важнейшую функцию, отнюдь к тому не стремясь, взял на себя Аркадий Гайдар. И основные, поистине КОМИССАРСКИЕ произведения его появились тогда, когда в них возникла особая необходимость, когда тяжело захромала советская власть, которой перебил ноги наш «термидор», начавшийся после гибели Кирова в декабре 1934 года, а в полную силу размахавшийся с мая 1937 года, отчего и принято его называть просто «тридцать седьмым годом», хотя длился он по 1939 год включительно и отзвуки его не стихали до начала войны.

Аркадий Гайдар — первый комиссар детской литературы

Если Маршаку принадлежит изречение, что детская литература должна быть как взрослая, только лучше, то от Гайдара останется в веках утверждение, что целью детской литературы является подготовка крепкой краснозвёздной гвардии.

И именно этот ушедший в революцию мальчишка, которому выпала редчайшая удача — в полную меру принять участие в величайшем и справедливейшем в истории деле… именно этот недавний 16-летний командир полка… именно этот полжизни проведший в лечебницах собрат Николая Островского… именно этот хлебнувший в жизни сверх меры и сладкого, и горького человек.

Не только сформулировал эту задачу (спасибо бы и на том!), но и решил её. Решил потому, что на своей шкуре испытал, что хорошо и что плохо в нашей стране, с чем хорошим и с чем плохим столкнутся его будущие читатели и чему, следовательно, следует их учить, к чему готовить, чтобы выросли бойцами, надёжной сменой — сменой ему лично, не кому-нибудь! Он делал историю своей страны, а не писал о делателях; он был кровно заинтересован в том, чтобы эта история имела счастливый конец. И он помнил, кем он был в революции — мальчишкой он был, недавним ребёнком. И сумел сохранить память об этом — немногим это дано…

О Гайдаре до поры до времени массовый читатель знал по рассказам Бориса Емельянова и Константина Паустовского, как о «милом рыцаре, добродушном богатыре, любившем почудить, всеми поголовно любимом и всех же любившем». Лишь после выхода в свет в серии ЖЗЛ книги Бориса Камова «Гайдар» в 1971 году мы узнали, что он был настолько изранен на Гражданской войне, что на всю жизнь получил тяжелейшее поражение нервной системы и то и дело оказывался в психиатрических лечебницах… что из-за этой же болезни с ним не смогли жить две жены, хотя обе были достойными его чудесными женщинами… что из-за той же болезни он не смог завершить ряд своих произведений, потому что в мозгу возникал какой-то барьер и не было сил написать ещё хоть фразу, хоть строчку… что в бытность любимым фельетонистом пермских читателей он был оклеветан одним из «героев» своих фельетонов и получил подлый удар в спину от редактора своей газеты, так что потребовалось вмешательство «Правды» для восстановления справедливости, но болезнь его получила дальнейшее развитие во-первых, а во-вторых дружная и боевая редакция той газеты была к тому времени упомянутым редактором разогнана и дело советской власти в тот момент и в том месте потерпело безусловное поражение… что первая его книга была без его ведома искалечена тогдашними хозяевами литературы и что и впредь за него меняли названия, резали и кромсали его произведения… что было время, когда исчезли вдруг с библиотечных полок его книги, а редакторы стали запираться от него в кабинетах, а когда он гривенником открыл такой кабинет и потребовал от редактора объяснений, то всё равно редактор с ним говорить не стал… что было и немало других невесёлых фактов в этой замечательной жизни, в том числе и связанных с вершиной его творчества — трилогией о Тимуре.

И из этого знания о его жизни рождается наше понимание его творчества с большей глубиной и чёткостью, появляется в поле нашего зрения то, чего мы нипочём бы не заметили в его произведениях, знай мы Гайдара по портрету, написанному только в розовых и голубых тонах на соответствующем фоне.

Вся наша предвоенная детская литература развивалась «под знаком Гайдара», хотя это совершенно не значит, что все детские писатели срочно стали ему подражать. Просто у строящегося огромного многозального и многоэтажного здания была не только выведена крыша, но был ещё на этой крыше поднят красный флаг. Это очень многое значит — поднять флаг. Равнение на знамя — это пролог победы, как знают с древнейших времён. Кто-то должен был объяснить детям, что сказать «жид» или «жидовка» может только фашист и что с таким один разговор — как у Владика Дашевского с неким мордастым парнем или у Пашки Букамашкина с Санькой. Кто-то должен был высказать дикое, невероятное предположение, что могут надвинуться со всех сторон вражьи армии и задавить советскую власть, перевешать и пересажать всех коммунистов и комсомольцев, — и тут же спокойно сказать, что для нас, детей Страны Советов, даже в таком крайнем случае нет другого пути, кроме борьбы до последнего вздоха и последней капли крови. Кто-то должен был поставить вопрос, какими должны быть советские дети — именно СОВЕТСКИЕ, а дети уж потом.

И мы находим ответы на этот вопрос во всех произведениях Гайдара — даже в «Голубой чашке», даже в «Чуке и Геке», где речь идёт о тех малышах, коим в палки только играть да в скакалки скакать, как крикнул в гневе Мальчиш-Кибальчиш и как всерьёз полагали и полагают многие писатели, начиная с Барто и Михалкова.

Как и положено истинному классику, Гайдар охватил множество жанров — от фельетонов и кратчайших рассказиков до киносценариев и стихов. И, между прочим, создал эпос — сказку о Мальчише-Кибальчише и военной тайне.

Почему Маршак писал Гайдару об «отвратительном Мальчише», а Кассиль об этой сказке отзывался, как о наивной, хотя его-то Синегория невпример топорнее и наивнее описана в «Дорогих моих мальчишках» (о чём разговор впереди)? Не потому ли, что нечто похожее давно уже лезло в детскую литературу? Ведь уже были напечатаны книжонки, где какой-нибудь Макарка один всю колчаковскую армию останавливал и бегущую Красную Армию от позора спасал, а «красные дьяволята» батьку Махно в мешок засунули и к Будённому привезли. И была напечатана поэма про Чапая, который, как Самсон в волосах, всю силу в волшебной сабле имел, а спёр её «богатей, что всех богатеев на свете лютей», — и пришёл конец Чапаю… Это только напечатанное, а сколько такой макулатуры выносили из редакционных корзин?! И Маршак, и Кассиль были редакционными работниками, у обоих были по данному вопросу «памороки отбиты». Вот и не смогли они понять, что Гайдар сумел пройти по лезвию бритвы и не макулатурный брак создал, а эпос.

А всё-таки не сразу дошёл Гайдар до вершины. Кем быть — это он знал с самого начала. А вот как быть — было пока что неясно. Скорее было ясно — как не быть.

Владик Дашевский в «Военной тайне» — это пока не комиссар Тимур, а рыцарь-одиночка. Он, кстати, и сам мечтает стать именно рыцарем, хотя и современным, похожим именно на Дзержинского. И потому конфликты его с администрацией лагеря и товарищами весьма однотипны — при всём благородстве побуждений он всё время оказывается неправ. Это верно, что когда придёт ему время по-настоящему вскинуть винтовку, то ни промаха, ни пощады от него не будет. Но по той ли цели будут стрелять он и подобные ему? Особенно после 1937 года, когда страшный удар будет нанесён не только по миллионам детей в репрессированных семьях (а под удар попадали лучшие из лучших, дети которых были сокровищем генофонда страны), но и по всем без исключения советским детям, которые лишатся только что живших среди них живых примеров доблести, верности, всей жизни; у которых, следовательно, пошатнут веру во всё, чему их до сих пор учили; которым впрыснут сыворотку подозрительности, цинизма, чувства неполноценности, равнодушия и чёрт знает чего ещё. Кстати, именно Владику придётся особенно туго — ведь и компартия Польши будет распущена, как якобы переполненная провокаторами, и все польские политэмигранты в СССР попадут под удар, как, впрочем, и финские, латышские, литовские, эстонские, венгерские, немецкие — все, кровью или языком хотя бы отчасти связанные с заграницей. У Рекемчука в «Товарище Гансе» можно найти блестящую иллюстрацию к этой грани нашего «термидора». Отсюда до возрождения великорусского шовинизма был всего шаг, и в речи Сталина 7 ноября 1941 года с трибуны ленинского мавзолея упоминались уже только русские славные предки, причём все — феодального происхождения (только Кузьма Минин получил дворянство уже к концу жизни), в отличие от его же речи 3 июля того же года, когда он ещё упоминал русских в одном ряду с прочими народами нашей страны… Владику придётся туго… И не ему одному… Что же делать таким? И на этот страшный вопрос дал ответ КОМИССАР Гайдар в «Судьбе барабанщика». Не случайно, что именно в этот момент стали исчезать его книги из библиотек и стали прятаться от него редакторы — враг почуял опасность и попытался нанести упреждающий удар, но не выгорело у него тогда… Но и в «Судьбе барабанщика» речь идёт об одиночке, не имеющем товарищей и брошенном на произвол судьбы своим отрядом и своим вожатым (что Гайдар особо отмечает). Одиночка неустойчив, он обречён мостить самыми лучшими намерениями дорогу в ад. Значит, советские дети должны быть как-то организованными — не кем-то извне, а в собственной среде объединены в некое товарищество, способное поддержать своего члена в любом случае жизни.

А как это должно выглядеть?

Пионерлагерем, описанным в «Военной тайне», был лагерь из лагерей — Артек. Но не было в нём настоящих отрядов. Сюда приезжали отдыхать и поправляться, общественная работа была довольно легковесна. Наиболее сознательными людьми в лагере оказались случайные здесь люди — малыш Алька и чему-то научившаяся у него Натка. В «Голубой чашке» мы мельком соприкасаемся с колхозными ребятишками (даже ещё не ребятами). Пашка Букамашкин хорошо знает, что такое фашизм, он немедленно реагирует на выкрик Саньки в адрес Берты. Но он опять-таки одиночка. И потом, когда Санька «осознал свои ошибки и публично раскаялся», опять играют в чижа обиженная, обидчик и мститель, и явно нет у них других, более важных дел. Конечно, они сбегают в лавку, принесут воды, покопаются в огороде, а в дни уборки колхозного урожая привезут страдникам воды и подберут колоски, но это и всё. Эти ребятишки — неплохое сырьё для армии будущего, но они ещё не армия, не то что «крепкая краснозвёздная гвардия».

Иное дело — Тимур и его команда. Эти, оставаясь детьми и не забывая об играх и мечтах, уже по мере сил своих сражаются за дело революции, которая уже двадцать первый год продолжается. В армию им сейчас ходу нет, как с горечью объясняет Тимур Коле Колокольчикову. Но помочь семьям бойцов и командиров, скрутить в посёлке хулиганов — это тоже дело, причём осложнённое зависимостью от взрослых и их непониманием. Гайдар показывает этих взрослых и выглядят они не блестяще: и дядя Тимура Георгий, и Ольга, и бабка Нюрки, и старуха-молочница, и даже дедушка Коли Колокольчикова, который после разговора с Тимуром сразу всё понял и без возражений пошёл будить внука среди ночи. Мир взрослых не то что нейтрален, он даже отчасти враждебен миру ребят, в том числе и тимуровцев, которые как раз пытаются этому миру взрослых помочь. Можно, конечно, поразмыслить — всегда ли так было в этом посёлке или только последние два года (время событий — 1938 год, год победы на озере Хасан), но это будет домыслами, а факт есть факт. Квакинцы же, явно не с колыбели такими ставшие, давно махнули рукой на этот не понимающий и не желающий их понимать мир, и совершают на него набеги — пока сравнительно безобидные: поломка ветви у яблони или создание бреши в заборе…

Что есть научная фантастика? Это то, чего нет, но что, будучи угадано и раз описано, может появиться. Тимуровская команда была создана фантазией Гайдара, её не было в природе. Следовательно, вся трилогия о Тимуре может считаться относящейся к научно-фантастическому жанру, к социальной фантастике. И фантаст угадал верно! Предугаданное им решение задачи оказалось тем кристаллом в насыщенном растворе, который сразу вызвал массовую кристаллизацию. Великое множество ребят увидело — чем и как заняться. Так появилась возможность возвести плотину поперёк накапливавшейся и становившейся всё более селе- или лавино-опасной «квакинской массы» в мире детей.

Кто такой Квакин? Обыкновенный мальчишка с задатками вожака и кое-какими понятиями о чести, но с отсутствием законного пространства для проявления собственной инициативы. Этого пространства нет и у Тимура, но он пытается его отвоевать, захватить явочным порядком пустующую территорию в мире взрослых — для целеустремлённого добра. А квакинцам просто скучно, делать им нечего… Почему нечего? Потому что советская власть облегчила жизнь их родителям, лишила их необходимости впрягать детей в работу с малых лет. Не всех лишила — Нюрка одна у своей бабки и прикована к козе и некоторым другим работам, но в общем полегчало. И возник вакуум — одних дел не стало, а других нет. Тут уж дело в сознательности. У тимуровцев она есть, а квакинцам её не достало. Точнее — Квакину, ибо его команда, за исключением Фигуры, сольётся с тимуровской очень легко, а потом и квакинцы, и тимуровцы от Тимура отойдут, как мы увидим в «Клятве Тимура». Встреться Тимур не с Колей, а с Лёшкой из команды Квакина, был бы Лёшка тимуровцем — ему просто не повезло с вожаком, а сам он в вожаки не гож. Так что квакинцам просто нечего делать — и не хочется к тому же. Вот они и нападают на сады, и пока что их цель — только яблоки. Поломка ветви или даже целого дерева пока что неумышленны — это всего лишь «издержки производства». Ещё не дошло до умышленного разгрома целого сада, битья стёкол, издевательства над животными или детьми, травли стариков и так далее. Пока что лишь Фигура обнаруживает такие задатки («гнуснопрославленным» назван он в «ультиматуме», да и позже проявляет себя так, что получает трёпку от Квакина), да и их, как мы увидим в «Клятве Тимура», можно вовремя пресечь в развитии, он тоже ещё не безнадёжен, ещё делает первые десятки шагов по многокилометровой тропе зла. Если употребить терминологию Симы Симакова, квакинцы пока что — не шайка и не банда, а ватага удальцов. Но вот они получили ультиматум от тимуровцев — и ответом их было решение очистить ночью целый сад дочиста. Это уже переход к прямой уголовщине — и он никем из них не осознан. Ватага в эту ночь стала бы шайкой, и не её заслуга, что сад уцелел и их деяния не подпали под уголовный кодекс. Не будь тимуровцев — сад был бы опустошён, а лиха беда начало, дальше процесс пойдёт враскрутку и многие бы ещё взвыли в посёлке, а по мере подрастания квакинцев — и за пределами его. Гайдар на этом не акцентирует, но стоит имеющему голову читателю задуматься — и выводы получаются невесёлые. Георгий не дал Квакину и Фигуре прикурить и прочёл им нотацию. Старуха-молочница ждёт от пока что всего лишь озорных мальчишек сразу убийства. Ольга бесцеремонно валит в одну кучу Квакина, Фигуру и Тимура и не стесняется в терминах: «хулиган и негодяй». Доктор Колокольчиков начинает со стрельбы в небо, потом идёт жаловаться Георгию, а найти Тимура и спросить — зачем тому понадобилось стягивать со спящего доктора одеяло — ему и в голову не приходит, ему и так ясно — попытка «похитить», ничего иного быть не может… Это у Тимура хватит соображения и недетской отваги придти к доктору и поговорить с ним начистоту.

А ведь есть в посёлке комсомольцы — по случаю победы на Хасане они устраивают в парке вечер. Кричать «ура» и праздновать — дело, конечно, хорошее, но разве ребята тимуровского и квакинского возраста — не дело комсомола? И разве взрослые наставники комсомольцев, несомненно имеющиеся здесь, с партбилетами в карманах, не должны комсомольцев на это дело натолкнуть, если те сами не сообразили? В данном случае ни внимания к поселковой ребятне, ни внимания к семьям бойцов и командиров той самой армии, которая только что на Хасане победу одержала, — не видно. Только вот к семье погибшего пограничника всё же пришли, да и то с опозданием против тимуровцев. Здесь тоже брешь в советской и комсомольской работе, которую явочным порядком заполнили тимуровцы, взяв семьи красноармейцев под свою охрану и защиту. В такой обстановке возникновение квакинских групп запрограммировано заранее, а вот тимуровская команда без щучьего веления, гайдарова хотения не появилась бы.

Так было сделано великое открытие, сразу давшее урожай небывалый и притом в масштабах всей страны. Гайдар продолжал разрабатывать тему. В «Коменданте снежной крепости» им рассмотрены проблемы поведения в игре, проблемы чести и гуманности на высоком уровне, проблемы искусства, как средства приближения коммунизма. В «Клятве Тимура» особое внимание было обращено на проблемы легализованных тимуровских команд в мирное время. Эти команды немедленно превратились для населения, хозяйственников и администраторов просто в одну из ветвей службы порядка и добавочный источник бесплатной рабочей силы. Команде Тимура ещё повезло — не какой-то «варяг» со стороны, из школы, из райкома комсомола или местного Совета диктует ребятам свою волю, а сам Тимур принимает заявки и распределяет рабочую силу. Но убита романтика, не осталось элемента добровольности и игры — и распадается команда. Тимуровцы и примкнувшие было к ним квакинцы разбредаются кто куда, хорошо хоть — сады не атакуют, да и то — видимо, яблоки ещё не поспели, ведь пока что середина июня 1941 года на дворе. И только невольник чести Тимур и верные ему лично Коля и Нюрка ещё полют сорняки и носят воду в бабкины бочки. В детском мире опять возник вакуум силы и опять стал силой Фигура и оброс компанией, а ведь был он до того приведён к полному бессилию. Хорошо — война началась, а чем бы без неё кончилось? Начался бы процесс возрождения? Немного за это шансов. «У кого нет коня — садись на меня» — такой лозунг и для взрослых малопривлекателен, не то что для детей. Война — случай особый, тут от всех взрослых и детей требуется величайшее напряжение сил, но ведь тимуровские команды возникли в мирное время, так что нельзя не отметить — поистине вещей была тревога Гайдара. Гласность, легальность, признание — это ещё не победа, полагает Гайдар. Что же дальше? Куда рваться с этих завоёванных позиций?

… Мне, историку, упорно лезет в голову аналогия с германской социал-демократией. Добившаяся легальности, ставшая влиятельнейшей партией, но утратившая революционность и докатившаяся до измены тем идеалам, ради которых люди создавали эту партию, вели упорную борьбу в годы бисмарковского «исключительного закона», — она стала оборотнем, цепным псом тех самых порядков, для свержения которых была создана. Что-то здесь общее с русской сказкой об огне, воде и медных трубах и что-то общее с историей тимуровских команд и с историей великого множества других починов и начинаний в советской истории… Думал ли Гайдар так? Историком он не был, но революционером был. Очень даже мог думать, во всяком случае «Клятва Тимура» ещё до начала войны стала писаться, и уже тогда в ней ставился важнейший вопрос, коего наша критика по сей день в этом произведении вроде бы не замечает. Дать ответ на этот вопрос самому Гайдару не пришлось — началась война, и все силы народа, тимуровцев-гайдаровцев и самого Гайдара были отданы борьбе за победу. Завершённый во время специально для этого навязанной ему отсрочки выезда на фронт, сценарий этот должен был — по вполне уместному социальному заказу — стать инструкцией всем читателям книг Гайдара, не только многочисленным тимуровцам, — как им всем вести себя в военное время. Но Гайдар знал — это может оказаться и последним его завещанием, он не собирался на фронте уклоняться от пуль. И потому он всё же вставил и упомянутый выше вопрос: думайте, товарищи! Задумался ли хоть кто-то? Не знаю…

А потом уж была для него война и была в его корреспонденциях с фронта, сверх прочих фронтовых тем, и особая, гайдаровская тема: «война и дети». Во всех дошедших до нас статьях и заметках он бил в одну точку: отдать жизнь мало, надо именно победить. Учитесь же побеждать!

А потом он остался в окружении, хотя его гнали в самолёт, вывозивший раненых — ещё одного вместо него вывезли. Потом он был фактическим комиссаром партизанского отряда. Потом он в смертном бою лёг за пулемёт и фактически спас отряд от гибели. Потом он смертью своей спас нескольких товарищей, приняв огонь на себя и дав им несколько секунд для спасения. Потом — и до сих пор — идут поиски последних его записей, но пока что ничего не найдено…

Лев Кассиль — второй комиссар детской литературы

Исчез за линией фронта боевой комиссар детской литературы — Аркадий Петрович Гайдар. Долго надеялись на его возвращение, но пока что шла война, война небывалая и всенародная, в ней участвовали и дети — в тылу врага, на фронте и в нашем тылу. Их усилия следовало координировать, на возникавшие у них специфические вопросы следовало отвечать. Одной из форм такой координации, таких ответов, стали радиозаседания Круглого Стола. Возглавлял их Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, напечатавший свою первую книгу — «Кондуит» — в журнале «ЛЕФ», ставший одним из виднейших детских писателей параллельно с работой в первых рядах советских журналистов. Его книги и в самом деле были как для взрослых, только лучше, а потому читались всеми возрастами. Очень важной была его близость к спорту — книга «Вратарь республики» и картина «Вратарь» с чудесным маршем «Ну-ка, солнце, ярче брызни!..» стали одним из олицетворений дотермидорианского периода советской истории, наряду с мозаиками Дейнеки в потолке станции метро «Маяковская», бронзовыми фигурами на станции того же метро «Площадь революции» или зданием Химкинского речного вокзала, наряду с «Маршем энтузиастов» или повестью Лавренёва «Большая земля». Но до поры до времени сам Кассиль комиссаром не был — в лучшем случае он был командиром разведвзвода на своём участке фронта жизни и литературы. Он описывал комиссара Чубарькова, лётчика Черемыша, режиссёра Расщепея — все они комиссарами были, а он ещё не был, хотя само собою — чтобы в созданном тобою персонаже увидели именно КОМИССАРА, ты сам должен быть близок к своему герою по кондиции. Но возглавив заседания Круглого Стола и оказавшись в фокусе излучений тысяч взволнованных ребячьих сердец, он воспринял от них такую энергию, что собственное его сердце запылало, как у горьковского Данко, как у ковпаковского комиссара Руднёва, как у Аркадия Гайдара. Упал под немецкими пулями комиссар Гайдар, но подхватил выпавшее из его рук знамя и сам стал комиссаром Лев Кассиль. И в итоге появилась книга «Дорогие мои мальчишки», а в ней ожил двойник Гайдара — комиссар пионеров Рыбачьего Затона, что на другом берегу Волги почти что напротив Сталинграда, ожили «командосы».

Вспомним — «Гайдар» означает по-монгольски «всадника, скачущего впереди». На языке совремённого боевого устава это соответствует Головной Походной Заставе (ГПЗ). Слово взято у монголов, вошло в языки слившихся с ними в единую орду тюрков, стало звучать где «Гейдар», где «Хайдар», и отца великого индийского полководца, сражавшегося с англичанами — Типу-султана или Типо-саиба — звали Хайдар-Али, а секретарь ЦК Азербайджана носит имя Гейдар Алиев. Но ведь память о монгольском иге, в установлении и поддерживании которого сыграли некую роль и удалые «гайдары» из туменов Джебе и Субудая, Батыя и Тохтамыша, жива до сих пор, а перед войной как раз стала вновь оживляться сверху, из почти что полного небытия извлекаться. Но хоть немало идиотов и мерзавцев упражняло свои мозги над измышлением обвинений в адрес Гайдара, а псевдонима его они не касались. Потому что уже существовала народная Монголия Сухэ-батора и Чойбалсана, потому что в совместных боях с врагом побратался Аркадий Голиков с монгольскими воинами и запомнил боевой термин «гайдар», ставший его псевдонимом. Спасибо монгольским братьям — самим фактом своего существования спасли они Гайдара от лишнего ядовитого укуса.

А слово «командосы», как писал Кассиль в своей книге, «вело начало от летучих бурских отрядов периода Англо-Бурской войны и от бесстрашных десантников английской армии, прославившихся своими налётами на оккупированные гитлеровцами берега Франции и Норвегии. Интересно, что англичане не стали морщить нос, давая своим десантникам имя, носившееся сорока годами ранее врагами англичан. Для них это слово было олицетворением идеи летучей войны, молниеносных налётов и ударов, прыжка через смерть, олицетворением групп отборнейших и тренированнейших храбрецов — и большего они не требовали. А для нас Англия в те годы была союзницей в борьбе с фашизмом, так что тот факт, что ребята из посёлка волжских рыбаков и судоремонтников именно так назвали себя, имел и интернациональный смысл».

«И»… а какой ещё? Какой первый, главный смысл? «Гайдар» скачет впереди войска, первый встречает врага, а «командосы» первыми идут в бой. Именно в бой идут, а не просто пионерами-первопроходцами являются. Как ниханги у сикхов, «рыцари смерти», первыми кидавшиеся на врага и телами своими проламывавшие родному войску путь к победе. Есть легенда от ниханге, которому отрубили голову, но он и без неё продолжал рубить врагов. Интересно — знай пионеры Рыбачьего Затона о нихангах — взяли бы они себе это имя? Пожалуй, всё же не взяли бы — советские дети были приучены к мысли о победе в первую очередь, а о смерти во имя победы — уже во вторую. Но термин «командосы» им очень подходил, больше, чем термин «пионеры», тоже иностранный, от американских колонистов идущий, связанный с истреблением индейцев и разрушением девственной природы целого материка, но в нашей стране получившей иной смысл и официально признанный. Вспомним слова Капки Бутырёва в «Дорогих моих мальчишках: „Арсенний Петрович что говорил? Что мы прежде всего пионеры и даже всех других пионеров попионеристее“. Вот в этом всё дело. Как в „Клятве Тимура“ — стоило легализовать тимуровскую команду — и стала она для одних источником рабочей силы, а для других галочкой в отчёте о мероприятиях. Пока ношение красного галстука было высокой и не для каждого доступной честью, пока шла борьба со скаутами в городах и с кулачатами и их подпевалами в деревнях, пока решался в масштабах страны вопрос „кто — кого?“ — было у пионеров дело, была перспектива, было стремление стать пионером и быть им. Но — „подёрнулась тиной советская мешанина… и вылезло мурло мещанина“ — везде, в том числе и в пионерской организации. Это понимал один из руководителей Затонского дома пионеров Арсений Гай. Он видел, что понятие „пионер“ перестало быть синонимом слова „гвардеец“, что достигшего определённого возраста ребёнка, если он не имеет двоек и родители его не репрессированы, автоматически украшают галстуком и называют пионером — вроде как православные попы крестили мордву в былые времена, всех чохом.

Эта практика жива и по сей день, так и в комсомол принимают во множестве мест, и ведёт эта практика своё начало от мартовского толкования членства в партии — того толкования, которое стало началом меньшевизма.

Состоять, числиться, называться — а работать необязательно… И Гай подсказал ребятам идею, а потом и сам принял участие в создании тайной, овеянной легендой, а потому крайне привлекательной для ребячьих сердец организации „мастеров“ — тех, кто других пионеров попионеристее. Это было перед войной, а когда она началась и когда лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ (социальный) сменился лозунгом „Смерть немецким оккупантам!“ (этническим), когда произошло отступление с позиций интернациональных на позиции национальные, но в то же время выяснилось, что у нас есть в этой войне и союзники за рубежом, — то в лексиконе этих союзников Арсений Гай и нашёл для своих питомцев выразительный и крепкий термин — „командосы“.

…Не только из-за ребячьей любви к тайне была тайной организация комАндосов — ой, не только из-за этого! Гай был пережитком социализма в стране, пережившей „термидор“, и знал это. Ведь мог бы он во избежание неминуемых будущих недоразумений предупредить педагогическое начальство о существовании такой организации, указать вожаков и договориться, чтобы его преемники, не подавая вида, что знают о существовании „командосов“, взяли организацию под своё покровительство и ненавязчивое руководство? Не только мог — должен был — при условии, что верил в разум преемника своего. Но не сделал. Почему?

Ушёл Гай на фронт, где найдёт его осколок фашистской бомбы, а на его место прислали Ангелину Никитичну. „Я здесь человек новый, до меня тут товарищ Гай работал, видимо большой фантазёр, я теперь многое вынуждена искоренять…“ А искоренять, сигнализировать, изымать — и притом сюсюкать голосом подманивающей „теремковско-маршаковского“ петуха лисы, что-де я всё делаю для вашего же блага — это стихия её и таких, как она.

Среди щедринских героев ей подобны „ретивый начальник“, да ещё тот Топтыгин, который „стал корни и нити разыскивать, а под конец целый лес основ выворотил“. Любопытна эта мысль Щедрина: начинается с пустячных нитей, а кончается искоренением до основания. Страшен этот Топтыгин в юбке. Она ещё до дома пионеров отличалась — в школе, о чём можно прочесть в дневнике Валерки Черепашкина: „Будьте же благоразумны, дети, — так говорила нам сегодня Ангелина Никитична. — Берите пример с природы. Видели ли вы, дети, как лошадка сама подставляет кузнецу своё копыто, чтобы её подковали, как ветка дикой яблони послушно тянется к садовнику, чтобы он сделал ей прививку?“ Нет, мы этого не видали, потому что так в жизни, по-моему, не бывает».

…«Будьте благоразумны…» Вспомним Маяковского: «Надеюсь, верую, вовеки не придёт ко мне позорное благоразумие!» Но именно эту идейную родственницу дамсоцвосовцев из «Педагогической поэмы» — Брегель и «товарища Зои» — поставили некие умники (или мерзавцы?)на место Арсения Гая, хотя ей вообще в педагогике не место, ей бы складом тары заведовать в лучшем случае. Но её именно к детям суют! Кто они — Брегель и компания?

Вспомним главу «У подошвы Олимпа» в «Педагогической поэме»: «теоретики… решили, что „сознательная дисциплина“ никуда не годится, если она возникает вследствие влияния старших. Это уже не дисциплина по-настоящему сознательная, а натаскивание и, в сущности, насилие над паром души.

Нужна не сознательная дисциплина, а „самодисциплина“. Точно так же не нужна и опасна какая бы то ни было организация детей, а необходима „самоорганизация“». И вспомним, как в дни революции 1905 года меньшевики говорили, что нельзя призывать рабочий класс к вооружению, а нужно воспитывать в нём жгучую потребность в самовооружении. И в голодные тяжкие дни 1918 года, когда большевики призвали рабочий класс в «крестовый поход за хлебом» — в продотряды, то есть призвали его организоваться и вступить в бой, Мартов протестовал против этого, видя в этой мере лишь попытку «придушить здоровый протест рабочего класса» против тех условий, в которые он был поставлен во время пребывания большевиков у власти, а значит — вследствие происков этих нехороших большевиков. Можно ли не увидеть абсолютной тождественности между позицией «теоретиков-олимпийцев», педологов, и — меньшевиков? Но ведь именно «олимпийцы» устроили судилище над Антоном Макаренко и объявили его метод воспитания «несоветским», а присутствовавшие в зале чекисты — явные союзники Макаренко, доверившие ему коммуну имени Дзержинского, ушли с этого судилища, не сказав ни слова. Зато «судьи» говорили много. И спрашивали у Макаренко, знает ли он, что говорил Ленин. Они — начётчики, они любого заклюют. А потом, уже после выхода в свет «Педагогической поэмы» и осуждения педологов, та же Брегель орала на ученика Макаренко — Семёна Калабалина (в «Пед. поэме» — Карабанова), что «мы не позволим вам искажать идеи Макаренко» (см. трилогию Ф.Вигдоровой о Калабалине). Вот так-то. Народное образование ещё до 1937 года оказалось в значительной степени в руках явных меньшевиков, а после страшной резни большевистских кадров, устроенной Сталиным, засилье меньшевиков не могло не возрасти в ещё большей степени. Вспомним — Берия и Вышинский тоже были бывшими меньшевиками. А тут — война. И недобитые большевики уходят на фронт, а школа успела потерять сверх репрессированных кадров ещё изъятие в армейские политорганы свыше 20-ти тысяч лучших учителей ещё до войны. Из них почти никто не вернулся вообще, а в школы просто никто не вернулся… Гай тоже уходит на фронт. А на его место — Ангелина Никитична… Вот ещё одна издержка войны: у нас хватило для отпора врагу и победы отважных, знающих и верных людей даже после резни кадров в 1935–1940 годах, но образовавшийся вакуум заполнялся более чем часто либо благонамеренными «услужливыми медведями», либо откровенными мерзавцами. Более чем часто… Это ещё не стало правилом — станет несколько позже, но отнюдь не было и редким исключением, причём всё более учащалось с каждым «оборотом маховика». Общий уровень руководства и его морали упал во всех областях нашей жизни, и это расчистило дорогу для второй волны репрессий в 1948–1952 годах, когда уже не отдельные люди или организации, а целые слои общества, целые города, республики, народы подвергались расправе. Это уже не «термидор» и не «прериальские казни», это «репрессии эпохи консульства и империи», несравнимо более, чем было это в послереволюционной Франции, масштабные, с большим размахом, с большими возможностями для палачей.

Пожалуй, образ Ангелины Никитичны — первый в советской литературе образ врага на «детском фронте» из числа врагов доморощенных. Серия персонажей из произведений Макаренко и Николай Антоныч Татаринов из каверинских «Двух капитанов» — это пережитки прошлого, втёршиеся до поры до времени в нашу систему, но после разоблачения долженствующие быть изгнанными. Ангелина Никитична — другой враг. Она — продукт предвоенных лет, она не инородный вирус, вторгшийся в организм, а результат переналадки этим вирусом механизма воспроизводства, она — уже порождение самого организма. Нужды нет, что она — тот же самый вирус; тот, да не тот. Её не изгонишь, она сама любого изгонит, ибо её анкета в порядке. И ещё нужно понять, что она — враг, а поняв — доказать другим… Будет написана Прилежаевой «Юность Маши Строговой», будут книги Германа Матвеева, Любови Кабо, Бременера, многих других, но первый выстрел по этому новому врагу сделал Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, брат расстрелянного в 1937 году редактора газеты в городе Энгельсе — столице Автономной Республики Немцев Поволжья (бывшего Оськи из «Кондуита и Швамбрании»).

Так вот — первую атаку на слово «командосы» повела именно Ангелина Никитична: «Я не понимаю, неужели нельзя какое-нибудь русское слово найти и укоренить?» От собственного порождения писатель, конечно, отбился бы. Однако после начала «холодной войны» действительно немодным стало слово «командосы». И то сказать — за истекшие десятилетия «командос» Англии, ЮАР и Израиля совершили немало грязных дел (как и американские «рейнджеры», как спецназовцы иных государств). Но с другой стороны — свыше миллиарда людей знакомы ныне с понятиями «коммунизм, коммуна» лишь по их марксистскому варианту, успевшему порядком сталинизироваться и маоизироваться. Так не отказаться ли нам по этому случаю от этих терминов, а, Ангелина Никитична? Тем более, что слова эти тоже не русские…

В итоге в последующих изданиях «Дорогих моих мальчишек» «укоренилось русское слово» — «синегорцы». Взято оно из кое-как сляпанной сказочки о стране Синегории — самого слабого места в книге. Впрочем, сочиняли-то мальчишки, а с них взятки гладки. «Алькина сказка» о Мальчише-Кибальчише известна нам не со слов малыша Альки — у него не могло быть таких слов и такого чувства ритма, а со слов уже пересказывавшей сказку Натки, у которой получилось, по словам Альки, лучше, чем у него самого. И получился поистине эпос для малолетних, который, как показало время, может быть поставлен вровень с «Илиадой», «Калевалой» или «Манасом». Да, бывают эпосы не только национальные или социальные, но и возрастные тоже. Пример — «Три мушкетёра», в какой-то мере являющиеся эпосом для подростков.

Поэт Валентин Сидоров в «Стихах о мушкетёрах» (журнал «Молодая гвардия», 1969, N 1, стр. 13–15) пишет, что «и книга та не просто книгой, а нашей библией была», а до него Юрий Нагибин в опубликованном в сборнике «Зимний дуб» автобиографическом рассказе «Нас было четверо» подробно описывает такое же воздействие этой книги Дюма на мальчишек определённого возраста…

Но что удалось у Гайдара — не вышло у Кассиля. А может, и не хотел, чтобы вышло, а хотел показать именно наивный образец ребячьего творчества, где главное — не форма, а содержание. Оно, кстати, тоже не блещет.

Слишком схематична борьба добра и зла, интервентов-ветров вкупе с королём и народа, подлости и уродства с благородством и красотой. У Гайдара и охват шире, и идеи объёмнее. Тот же Плохиш, одним ударом разрушивший фронт мальчишей, вроде бы совершил подвиг — за эту диверсию и даже за попытку её совершить он вполне мог поплатиться головой. Но подвиг возможен лишь для прогрессивного дела, в данном случае для революции, причём не только в стране Мальчиша, но и в Высоком Буржуинстве, Равнинном Королевстве, Снежном Царстве и Знойном Государстве, а самое отчаянное дело в пользу врага — измена и ничего более. У Кассиля мы видим упрощение идеи, как в фадеевской «Молодой гвардии» так же упрощены понятия Радика Юркина о задачах комсомола — «бить немецко-фашистских захватчиков, пока их не останется ни одного». Но упрощение идей — зеркальное отражение упрощения общества, СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА — запомним это… Но если у Кассиля сказочка вообще в повести лишь привесок, архитектурное излишество, возможно — камуфляж для защиты от реальных Ангелин Никитичен и их покровителей-производителей, если «Синегория» к тому же всего лишь географический термин в этой сказочке и «быть синегорцами» означало то же, что «быть русскими», а отнюдь не «советскими», то нелепо было ребячьей гвардии Затона брать себе имя «синегорцы», лишённое смысловой нагрузки, или даже показывающее деградацию её. «Мы — люди из сказки, мы не от мира сего»? Чушь! Такая же, кстати, как название «Облако в штанах» вместо «Тринадцатого апостола». За того «апостола», как намекнули Маяковскому, полагалась каторга, и он умышленно взял первое же попавшееся словосочетание, воистину не соответствовавшее смыслу всех четырёх яростно отрицающих, ниспровергающих частей поэмы. А Маяковский был прямым учителем Кассиля, и могло быть сходное побуждение при выборе эрзац-термина вместо смыслонесущего в конце сороковых годов.

Между прочим, была испорчена и боевая песня «командосов» — был искалечен ритм и вместо боевого напева получилось распевание. Натиск штурмующих небо боевых колонн сменился этаким раскачиванием на качелях:

…впе — рёд, то — ва — ри-щи, дру — зья впе — рёд…

вместо бывшего изначально

…вперёд, командосы, командосы вперёд…

Но только этими потерями и отделался в данном случае Кассиль. Гайдару пришлось куда хуже. Ведь он, начиная повесть «Дункан и его команда», имел неосторожность показать наброски Ангелинам Никитичнам из Детгиза.

Подробности читайте в книге Камова «Гайдар» в ЖЗЛ. Видимо, заряд, вкладываемый Гайдаром в Дункана, был на пару порядков выше, чем оказался в Тимуре, — такую бурную деятельность развили эти неведомые нам, к сожалению, деятели. Жаль, что неведомые — если живы, то заслуживают возмездия. Тут сроков давности нет, как и в отношении гитлеровцев… В итоге их закулисной деятельности Гайдару пришлось менять не только замысел, но и жанр. Сперва появился сценарий фильма «Тимур и его команда», а потом по сценарию была написана повесть. Для Гайдара, о состоянии здоровья которого сказано выше, доведение в этих условиях до конца хотя бы «тимуровского варианта» было подвигом вдвойне. Но чего мы лишились с нерождённым Дунканом! Да будут прокляты Ангелины Никитичны всех рангов и во все времена и да будут они подвергаться во все времена именно физическому уничтожению — о необходимости таких акций будет сказано особо.

Но пока что оставим их в покое. Рассмотрим лучше схему затонской организации «командосов». Сначала в пионерском лагере Гай затеял игру в пионеров-мастеров. Слово «мастер» в стране рабочих и крестьян было уважаемым. Тамара Григорьевна Габбе в 1943 году написала живущую и поныне пьесу «Город мастеров или сказка о двух горбунах», так что Кассиль вполне мог от этого факта отталкиваться, начиная замысел Гая с этого сугубо мирного и творческого термина. Каждый участник игры должен был отличиться в каком-либо полезном деле. Звание мастера после многих увлекательных испытаний и таинственных приключений, которые нарочно подстраивал Гай, давалось самым верным, храбрейшим и искуснейшим. Потом, когда готовились к общелагерному костру, придумали легенду… Потом, уже в доме пионеров, в игру вовлекались и другие пионеры. Каждому отводилось соответственно его вкусам и наклонностям место в Синегории. То хорошее, что делал пионер в жизни, по-своему определяло его роль и положение у Лазоревых гор; новую, тайную биографию его придумывали сообща у костра.

И славные, добрые, полезные дела, которые совершал каждый участник игры в жизни, заносились в летописи Синегории соответствующим образом и сказочным шифром… И всегда в их делах побеждали отвага, верность и труд.

Это стало девизом «командосов», их паролем при встрече: «Отвага и верность» — «Труд и победа»… В тайное братство «командосов» принимали и сборщиков металлолома, и тимуровцев, и юннатов, и музыкантов, и шахматистов — это был куда более широкий охват, чем у Гайдара.

И все они — вместе, и все помогают друг другу, сограждане страны, где люди в ту пору рождались, «чтоб сказку сделать былью». Это не производственное и не возрастное, а территориальное деление. Они мысленно создали целую страну — идею страны — и их организация кажется им материальным отражением этой идеи, хотя фактически является отражением славной действительности. Пока ещё действительно славной…. Но не только! Она ещё и «зеркало Амальгамы», делающее людей красивее, добрее, отважнее.

Это развитие мечты маленького Лёльки Кассиля о стране, где «у всех сахар, мускулы — во! и вшей нет», уточнённое чекистом, к которому попали братишки Кассили со своими «тайными швамбранскими документами»: «надо самим эту страну строить, а мечта — для сверки достигнутого с желаемым».

Создатель философской системы идеализма Платон счёл бы их, возможно, своими учениками, но он ошибся бы. Рост количества приводит к скачку в качестве. Рано повзрослел Капка Бутырёв, фамилия которого идёт от понятия «бутырь», «живущий наособицу», а из таких «бутырей» именно вожди, атаманы, коноводы выходили. На него свалилась максимальная в сравнении с товарищами нагрузка, но, отойдя от игры, чуть было не уйдя с поста командора, он яростно обрывает Валерку, заикнувшегося было, что «мы так играем»: «Это, может быть, ты играешь, а я, например, лично не играю, а действую так». Вот это и есть великое кассилевское открытие, развивающее идею Гайдара, — подобно тому, как на славной стройке Ферганского канала было развито Кенджибаевым и Хасановым Дусматовское движение (очень советую прочесть роман Бирюкова «Воды Нарына» об этих событиях). Ведь охватывающая изначально целый возрастной слой и всё время пополняемая подрастающими ребятишками, охватывающая данный населённый пункт и имеющая связь с коллегами в соседних селениях, втягивающая в себя элиту подрастающего поколения и подтягивающая к себе всех остальных, энергично гасящая зло во всех его видах и на всех фронтах данного селения, активно излучающая добро организация может при определённых условиях сделать данное селение коммуной в полном смысле слова. А если бы движение «командосов» распространилось по всей стране? Тогда это было бы возрождением вырубленной под корень советской дубравы за счёт молодой поросли, возрождением советского этноса, претерпевшего надлом в дни «термидора», понесшего невозвратимые потери в дни войны и почти добитого в 1948–1952 годах. Но на это сейчас, в начале 1980-х годов, можно надеяться. А тогда оно не распространилось — не дали. В 1948–1952 годах не до того было гайдаровцам и тимуровцам, кассилевцам и «командосам». Кассиля очень хотелось кое-кому отправить вслед за братом Оськой — из арестованных пытались выколотить компромат на него, но люди выстояли и он уцелел. Все позднейшие книги Кассиля — не КОМИССАРСКИЕ. Он писал о Володе Дубинине и Коле Дмитриеве, писал «Ход белой королевы», «Чашу гладиатора», «Про жизнь совсем хорошую», «Будьте готовы, ваше высочество!» и кое-что ещё, вёл огромную литературную и общественную работу, но проблемы детской организации уже не разрабатывал — не потому, что не нужно было, а потому, что не давали и было ясно, что и не дадут. А что он видел беду, с которой кому-то придётся схватиться, — сомнений нет. Достаточно прочесть в его посмертно опубликованных в журнале «Знамя» (1972, N 3–4) дневниках под 1962 годом такие строки:

«…Детская наша литература сейчас будет своим звучанием и образно-тоновой структурой всё более расходиться с литературой общей, литературой для взрослых. И это плохо для той, и для другой. Дело в том, что ясность, новизна и сила идеалов, в чём-то уже достижимых, питали долгие годы всю нашу литературу. В лучших книгах, романах, поэмах — от Неверова до Катаева, от Серафимовича до Фадеева, от А.Толстого до Бабеля, от Маяковского до Маршака и Гайдара жила эта священная, не боявшаяся прямолинейности ясность. Эпос (а он присутствовал почти во всех лучших вещах революционной литературы) создавал и укреплял единство детской и „взрослой“ литератур. А сейчас уже у читающей молодёжи и у ребят вкусы, требования, интересы заметно расходятся. Первым подавай Ю.Казакова, Кафку, Хикмета, театр „Современник“, „Иваново детство“, А вторым ещё (! — Я.Ц.) интересен Гайдар… Подтекста ребята почти не улавливают, если только не обыгрывать его, скажем, в диалоге, как словесную увёртку, а в авторской речи, допустим, вводить, как иронический намёк. А у молодёжи ныне неудержимая тяга к осложнённому подтексту в искусстве, неприязнь ко всему громогласному… впрямую сказанному. Ирония, умолчание, неясность ассоциаций, остранение, диковинный раккурс, авторская позиция впотай, странности ситуации — вот к чему влечёт сегодня молодёжь…» (№ 4, стр. 188).

Имеющий голову — да соображает, какие причины сделали такой нашу молодёжь, почему целое поколение перестало верить словам, а стало верить намёкам, иной раз столь неясным, что и автор, видимо, сам не объяснит, что он хотел сказать, — например, зачем Тарковскому при экранизации богомоловского «Иванова детства» потребовалось показывать лошадей, разгрызающих выброшенные морем на берег яблоки…

С тех пор надолго исчезли КОМИССАРЫ в детской литературе. Были книги, отмечавшие нарастание отрицательных явлений в нашей школе, в лагерях, в пионерских и комсомольских организациях, вообще в мире детей. Были в тех книгах положительные герои, отважно боровшиеся со злом и даже иной раз заставлявшие его отступить не на шаг, а даже за кулисы. Имею в виду не столько ДЕТСКУЮ литературу, сколько литературу О ДЕТЯХ, хотя бы изданную в Детгизе. Но был анализ яда, а рецептов противоядия не было. Мало того, целый ряд таких книг выходил с запозданием и был маханием кулаками после драки — к примеру, великолепная книга Любови Рафаиловны Кабо «В трудном походе» (М.1957), которую, как рассказал мне заместитель ректора МГУ Бухвалов, даже использовали в пединститутах как учебное пособие, ставя, следовательно, в один ряд с «Педагогической поэмой». Но — уже задним числом обрушивалась она на раздельное обучение и словесное воспитание, во-первых, а во-вторых главного героя её, доказавшего в райкоме партии свою правоту и — очковтирательство, ничтожность, вредность для дела воспитания молодого поколения директора школы и инспектора РОНО, — хотя и удостоили многих хороших слов, но из школы убрали, а тех — оставили. Всё же — лучше поздно, чем никогда, дабы впредь не оставались непонятыми Чечевичные и Чулковы, вполне достойные разборов на уроках педагогики в институтах наряду с Брегелями и «товарищами Зоями», Шариными и Чайкиными, Ангелинами Никитичнами и Николаями Антонычами Татариновыми. Надо сверх того учесть, что их дела оставили чёрный след, ибо искалеченные ими умственно и морально люди сами стали калечить других, а для борьбы с последствиями надо знать в полную меру причины этих последствий, длительность влияния этих причин и степень их исчезновения или отступления в укрытие. Деятельность упомянутых персонажей и их выучеников отнюдь не прекратилась — как и всякие вирусы, они обладают огромной приспособляемостью. Если гоголевские чиновники из «Мёртвых душ» сумели в мгновение ока стать такими страшными гонителями неправды, что в кратчайший срок у каждого образовалось по нескольку тысяч капиталу, если, как уже отмечалось, Варвара Викторовна Брегель стала наставлять ученика затравленного ею Макаренко, как должно выглядеть учение Макаренко с её вельможной точки зрения, то взамен с трудом ликвидированного раздельного обучения и словесного воспитания «бессмертные» из АПН преподнесли советскому народу «Всеобуч» в нынешней его форме, «кабинетную систему», постоянную ломку программ, кастрацию учебников истории и многое другое — во всех абсолютно гранях кристалла обучения и воспитания подрастающих поколений. Очень стоит прочитать и рассмотреть с данной точки зрения трилогию М. Ланского «Приключение без путешествий» — «Когда в сердце тревога» — «Трудный поиск», дилогию Г. Матвеева «Семнадцатилетние» — «Новый директор», роман В. М. Мухиной-Петринской «Корабли Санди» (М., Детская литература,1966) или сборник В.Тендрякова «Расплата». Я уже объяснял, чем художественное произведение предпочтительнее и доказательнее газетной статьи…

Но выводы выводами, а КОМИССАРОВ всё не было. Были прекрасные книги для детей и о детях, но не было в них сказано полной правды о том, что именно творится в детском и подростковом мире и как бороться с наступающим злом, становящимся всё более становящимся смертельной угрозой всему нашему обществу, делу коммунизма на всей планете, следовательно. Ой, да неужто так страшно?! Злом ли? Да!

Стоит сравнить детей из книг писавшего в сороковых годах Юрия Сотника с детьми писавшего десятилетием позже Юрия Носова, чтобы увидеть деградацию наших детей в целом. Очень милы носовские Витя Малеев и его сверстники Вовки, Мишки и прочие, но насколько же стали мельче их интересы и насколько стали они сами беспомощнее в сравнении с героями Гайдара и Кассиля и даже Сотника, тоже писавшего о «Райкиных пленниках» или о попавших под удары редколлегии «Крокодилёнка» не очень-то добродушно! И не их вина — время такое, среда вокруг них такова. И самое страшное, что сам Юрий Носов этого не видел, не понимал. Он и впрямь думал, что главное для Вити Малеева — исправить двойку по математике. И не случайно в стране созданных его фантазией человечков-коротышек весь конфликт заключается в ошибках и промахах Незнайки, коему противопоставлены Знайка и прочие «умейки». А в остальном, прекрасная маркиза, всё у Носова хорошо…

И вот появился в детской литературе ещё один писатель — Владислав Петрович Крапивин, ныне живущий в Свердловске и помимо литературных занятий руководящий детским яхт-клубом «Каравелла» — он же морской корреспондентский отряд журнала «Пионер». Появился ТРЕТИЙ КОМИССАР. Правда, надо отметить, что в отличие от первых двух, создавших далеко направленные стратегические планы, он вынужден пока что организовывать отпор ворвавшемуся в нашу крепость и занявшему ряд важнейших её пунктов врагу.

Что задачи его пока что сугубо тактические. Но что ещё можно сделать сейчас? Как полагал Леонид Соболев в одном из рассказов, вошедших в сборник «Морская душа», сначала надо разбить белых на острове «Малый пуп», а уж потом составлять план блокады Филиппинских островов. Последовательность вполне резонная. Крапивин делает сейчас дело важнейшее. В историю коммунистического детского движения его имя уже сейчас вписано навечно. Ему не повезло — он родился в такой год (в один со мной, кстати), что смог вступить в бой в дни поражения. Но тем больше чести для него, что он сам так сражается и всё больше ребят за собою ведёт, а к тому же всё большее внимание взрослых к своему делу привлекает. Насколько мне известно, никто ещё не рассматривал его творчество всерьёз — не в порядке комплиментарном или разносном, а в полную меру. Смогу ли я это сделать — не знаю, но постараюсь. Поэтому произведения его будут рассмотрены подробнейшим образом и я не буду стесняться слишком длинных цитат. Белинский их тоже не стеснялся.

Владислав Крапивин — третий, поныне живущий комиссар детской литературы

Я не уверен, что мне удалось прочесть все его произведения к моменту написания этой работы. Во всяком случае прочёл всё, что было в фондах московского Дома Детской Книги. Полагаю, что для суждения о его творчестве прочитанных мною работ вполне достаточно. Вот их список:

1. Владислав Крапивин «Рейс „Ориона“». Свердловское книжное издательство. 1962.

СОДЕРЖАНИЕ: Восьмая звезда………………..1

Костёр……………………….2

Крылья……………………….3

Минное заграждение…………….4

Рейс «Ориона»…………………5

Настоящее…………………….6

Снежная обсерватория…………..7

Самый младший…………………8

Трое с барабаном………………9

Почему такое имя?…………….10

Айсберги проплывают рядом……..11

Минута солнца………………..12

Рубикон……………………..13

2. Владислав Крапивин «Брат, которому семь». Свердловское книжное издательство. 1963…………………….14

3. Владислав Крапивин «Палочки для Васькиного барабана». Свердловск. 1965

СОДЕРЖАНИЕ: Палочки для Васькиного барабана..15

Крепость в переулке………….16

Подкова……………………..17

Звёзды пахнут полынью…………18

Львы выходят на дорогу………..19

Капитаны не смотрят назад……..20

Белый щенок ищет хозяина………21

4. Владислав Крапивин «Звёзды под дождём». М. Детская литература. 1965

СОДЕРЖАНИЕ: Та сторона, где ветер (ч.1)……22

Звёзды под дождём…………….23

5. Владислав Крапивин «Оруженосец Кашка». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1966…………24

6. Владислав Крапивин «Валькины друзья и паруса». М. Детская литература. 1967…………………………….25

7. Владислав Крапивин «Путешественники не плачут». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск.1968

СОДЕРЖАНИЕ: Белый щенок ищет хозяина

Почему такое имя?

Айсберги проплывают рядом

Минута солнца

Рубикон

Подкова

Звёзды пахнут полынью

Крылья

Палочки для Васькиного барабана

Львы приходят на дорогу

Путешественники не плачут……..26

8. Владислав Крапивин «Та сторона, где ветер». М. Детская литература. 1968

СОДЕРЖАНИЕ: ч. 1 Август (см….22) ч. 2 Люди с фрегата «Африка»……27

9. Владислав Крапивин «Валькины друзья и паруса». Уральская детская библиотека, Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1969

СОДЕРЖАНИЕ: Валькины друзья и паруса

Тень каравеллы……………….28

10. Владислав Крапивин «Далёкие горнисты». Свердловск. 1971

СОДЕРЖАНИЕ: Флаг отхода………………….29

Далёкие горнисты……………..30

Старый дом…………………..31

Я иду встречать брата…………32

Баркентина с именем звезды…….33

11. Владислав Крапивин «Посмотри на эту звезду». М. Детская литература.1972

СОДЕРЖАНИЕ: Красный кливер……………….34

Сигнал горниста………………35

Алые перья стрел……………..36

Гвозди………………………37

Флаг отхода………………….38

Штурман Коноплёв……………..39

Альфа Большой Медведицы……….40

12. Владислав Крапивин «Тень каравеллы». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1973

СОДЕРЖАНИЕ: Тень каравеллы (часть 1)

По колено в траве (часть 2)……41

13. Владислав Крапивин «Баркентина с именем звезды». Пермское книжное издательство. 1973

СОДЕРЖАНИЕ: Баркентина с именем звезды

Капитаны не смотрят назад

Звёзды под дождём

Лерка……………………….42

Палочки для Васькиного барабана

Старый дом

14. Владислав Крапивин «Бегство рогатых викингов». Пермское книжное издательство. 1975

СОДЕРЖАНИЕ: Бегство рогатых викингов (впервые отпечатано в 1971 году)….43

Белый щенок ищет хозяина

Брат, которому семь

15. Владислав Крапивин «Всадники со станции Роса» М. Детская литература. 1975

СОДЕРЖАНИЕ: Всадники со станции Роса

(1-я часть трилогии)……..44

Такая была планета……………45

Далёкие горнисты

Старый дом

Бегство рогатых викингов

Баркентина с именем звезды

16. Владислав Крапивин «Мальчик со шпагой». М. Детская литература. 1976

СОДЕРЖАНИЕ: Звёздный час Серёжи Каховского

(2-я часть трилогии)……..46

Флаг-капитаны

(3-я часть трилогии)……..47

ВСЕ ТРИ ЧАСТИ ТРИЛОГИИ В ОДНОМ ПЕРЕПЛЁТЕ ИЗДАНЫ В «ЗОЛОТОЙ БИБЛИОТЕКЕ» В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», М. 1981, в книге Владислав Крапивин «Мальчик со шпагой»

17. Сергей Крапивин, Владислав Крапивин «Вершинины старший и младший».

Свердловск. 1977

СОДЕРЖАНИЕ: Алые перья стрел (ч.1)

Каникулы Вершинина младшего (ч.2)

…………..48

18. Владислав Крапивин «Летящие сказки». М. Детская литература. 1978

СОДЕРЖАНИЕ: Лётчик для особых поручений……49

Ковёр-самолёт………………..50

19. Владислав Крапивин «Мушкетёр и фея». М. Детская литература. 1979

СОДЕРЖАНИЕ: Болтик………………………51

ТРИ ПОВЕСТИ О ДЖОННИ ВОРОБЬЁВЕ:

1. Бегство рогатых викингов

2. След крокодила (напечатан в «Пионерской правде» в 1975)….52

3. Мушкетёр и фея (напечатан в журнале «Пионер» в 1978, N 3–4)…………………….53

20. Владислав Крапивин «В ночь большого прилива». Свердловск. 1979

СОДЕРЖАНИЕ: Я иду встречать брата

Старый дом

Баркентина с именем звезды

ТРИЛОГИЯ «ДАЛЁКИЕ ГОРНИСТЫ»:

Далёкие горнисты

В ночь большого прилива……….54

Вечный жемчуг………………..55

21. Владислав Крапивин «Колыбельная для брата» (журнал «Пионер», 1979. N 1–5. Вышло вскоре отдельным изданием, но не было ничего добавлено)…………………………..56

22. Владислав Крапивин «Эхо Колыбельной» («Пионер». 1979. N 12)……….57

23. Владислав Крапивин «Трое с площади карронад» («Пионерская правда», 1979. N 59–63,65,67,68,70–72,74-79,81,83,85,86,88, 91,92,94)…………………………………..58

24. ХОЧУ И НАДО — пересказ Владиславом Крапивиным стихийной дискуссии в свердловском отряде «Каравелла» («Пионер», 1980, N 1) ……….59

25. Владислав Крапивин «Остров привидений» («Пионерская правда», N 24–29 за 1981)…………………….60

26. Владислав Крапивин «Шлем витязя» (4-я повесть о Джонни Воробьёве. «Пионер», N 7–8. 1981)……………..61

27. Владислав Крапивин «Трое с площади карронад». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1981

СОДЕРЖАНИЕ: Трое с площади карронад (полностью)……………..62

Гвозди

Звёзды под дождём

Штурман Коноплёв

Воробьиная ночь………………63

Лерка

Победители…………………..64

Флаг отхода

Мальчик и солнце……………..65

Альфа Большой Медведицы

След каравеллы……………….66

28. ЧТО ТАКОЕ ТВОРЧЕСКАЯ ПРОФЕССИЯ? (Пресс-конференция в отряде «Каравелла» и разговор после неё. «Пионер», 1981, N 10) ……….67

29. Владислав Крапивин «Журавлёнок и молнии» (роман для детей и взрослых). Журнал «Пионер», 1982. N 1–3 и 9-11,1983. N 1–4…..68.

30. Владислав Крапивин «Возвращение клипера „Кречет“» (третья «Летящая сказка», альманах «Аврора». 1984. N 8-10)…………………………………..69

31. Владислав Крапивин «Вечерние игры» («Пионер». 1984. N 5) ………..70

32. Владислав Крапивин «Тайна пирамиды» (5-я повесть о Джонни Воробьёве. Журнал «Пионер», 1985. N 2–4)..71

Это была последняя повесть о Джонни Воробьёве, Интересно, что в журнальном (массовом то есть) варианте осторожный цензор выкинул два абзаца, посвящённые реакции школьников на острижку Джонни наголо под нажимом учительницы, что вызвало в учительской тихую панику. Это было не в этой повести, а в «Мушкетёре и фее», но в пущенных по рукам машинописных экземплярах «Трёх комиссаров» я по ошибке поставил слова об осторожном цензоре против «Колыбельной для брата». Нет, та повесть была напечатана целиком. Её потом изувечат — при экранизации, о чём будет ещё сказано ниже.

К моменту окончания данной работы это было всё, что я сумел прочесть. Мне некогда было ждать выхода книг, приходилось использовать сокращённые газетные и — слава тогдашнему главному редактору Станиславу Фурину, по некоторым данным доведённому в конце концов тогдашним выродившимся руководством ЦК ВЛКСМ до самоубийства, — более полные, чем даже выходившие позже книги, журнальные варианты.

Итак, за 20 лет — около семи десятков повестей, рассказов, сказок и притч (к последним отношу трилогию «Далёкие горнисты», а также «Баркентину с именем звезды» и «Старый дом», не случайно объединённые в один сборник с рассказом «Я иду встречать брата», не столько фантастическим, сколько провидческим, тоже вроде притчи, иносказания, где важны не детали повествования, а скрытый в нём смысл). И все эти произведения — часть единого целого, создают они в совокупности страну Крапивию, охватывающую пространство от Тюмени до Гродно и от Свердловска до Севастополя, а по времени простирающуюся от начала двадцатых годов («Сигнал горниста») до минимум ХХII века («Я иду встречать брата»).

Хотя особое внимание писателя приковано к мальчишкам от шести до четырнадцати лет и отчасти к девчонкам этого возраста, они являются лишь частью целого, пусть и главной его частью. Ибо подход Крапивина к проблеме — комплексный, и это самая большая его заслуга, ставящая его произведения на порядок выше произведений его честных и талантливых коллег, кроме разве Радия Погодина, почти сравнявшегося с Крапивиным в таланте писательском, а в тематике несомненно дотянувшегося до того же уровня, хотя в иных координатах карты страны детства, а потому оказавшегося всё же не КОМИССАРОМ детской литературы, хотя и одним из лучших её бойцов-одиночек.

Правда, необходимо отметить, что высказанная одним из крапивинских героев мысль: «Мне всегда двенадцать лет» — относится в значительной степени и к самому Крапивину, в чём не только его сила, но и его слабость, ибо будучи полпредом двенадцатилетних, то есть человеческих детёнышей, ещё не достигших половой зрелости, и рассматривая весь мир с их точки зрения, он может иной раз поставить на рассмотрение проблему, которую взрослые и не заметят с высот своего положения, но — не решить её до конца, ибо двенадцатилетние на это неспособны. Оговорка эта необходима. Но, повторяю, тут сила и слабость смешаны нераздельно, и важна уже сама постановка вопроса, превращение проблемы, бывшей для взрослых «вещью в себе», в объект изучения.

На первом плане — дети? Да. Но и родители (или их отсутствие). И соседи. И общественность — без кавычек и с оными. И вся жизнь вокруг. И причины, вызывающие неполадки в этой жизни. И любовь автора к одним, вынужденное терпение к другим, насмешка над третьими, ненависть к четвёртым, безудержная ярость к пятым. И прямые вопросы, и очень ясные ответы на них. И рекомендации — как держаться в том или ином случае, и как добиться поставленной перед тобою цели… Друзья, враги, союзники, равнодушные, обитатели «болота», кулачьё и подкулачники, лидеры и рядовые, «спецы» и неумейки… Желающие дружить, ищущие друг друга — и униженные парии, холуи (вроде Шурупа из «Белый щенок ищет хозяина» или Пискаря из «Бегства рогатых викингов»)…

…Педагоги разных типов — «учителя божьей милостью» и нелюди в учительском обличье, средне-годные ремесленники и терпеливые мученики, ретивые администраторы различных рангов и не очень-то успешно им противостоящие директора и педколлективы. И — продукция этих педагогов.

А в той продукции — родители, выросшие все при советской власти, которая за их качество в ответе. От таких, что завидуешь их детям, до таких, что при чтении кулаки сжимаются. И — продукция этих родителей.

Мир Взрослых в целом — и Мир Детей и Подростков в целом — и результаты взаимодействия этих миров.

Шпана — от сравнительно пока безобидных Митьки с компанией («Белый щенок ищет хозяина») и Тольки Самохина со Шпуней (из повестей о Джонни Воробьёве) до Дыбы и Тюли (в «Колыбельной для брата»), преступников Эдика и Феди (в «Ковре-самолёте»). И откровенные враги-фашисты в «Каникулах Вершинина-младшего».

И сложные взаимоотношения взрослых (особенно в «Трое с площади карронад» и «Журавлёнке и молнии»). И — как взрослые своим недомыслием, неумением думать и жить, нередко не по их вине возникшими, бьют по детям, иной раз гибнущим из-за этого…

И биение пульса строящей и борющейся страны, и отзвуки побед и поражений со всего мира — из Кубы и из Чили, с фронтов охраны окружающей среды и борьбы в науке…

И увлечённые своим делом ребята — художники и моряки, стрелки и фехтовальщики, горнисты и барабанщики.

Вожатые — официальные (как Равенков в «Валькиных друзьях и парусах») и прирожденные (как Сандро и Валька там же).

Ребячьи комиссары — и пути, по которым они дошли до понимания своего призвания…

И ещё множество оттенков в классификации людей всех возрастов…

И животные — собаки, кошки, петухи, кони, лягушки, крабы — реальные и сказочные…

И особо — о девочках, девчонках: о ябедах и «вредных», о благонамеренных дурах, но и о верных товарищах, «мальчишках в юбке», и о «Золушках», которым нужен принц для дружбы и присмотра за ним… О будущих мамах будущих детей.

И вообще о самых разных мамах (в гораздо большей степени, чем о папах) и об отношении к ним.

Нельзя не отметить уже здесь, в самом начале, что Крапивин ввёл в детскую литературу психологическую прозу, как ввели её в жанр фантастики братья Стругацкие.

И всё-таки Крапивин не мог бы быть назван КОМИССАРОМ, преемником Гайдара и Кассиля, если бы его произведения были лишь богаты фактами и умными мыслями, но не были сигналами тревоги, набатным звоном. Если бы в них помимо только описания болезней, поразивших наше общество и в первую очередь ударивших по детям, не было и призыва к беспощадной борьбе с этими болезнями и порождающими их двуногими вирусами не было бы прямых указаний — как именно бороться.

Крапивин не с самого начала подошёл к комиссарскому уровню. Он впервые прикоснулся к теме обличения зла и борьбы с ним в «Палочках для Васькиного барабана», а на таранную прямую вышел уже в «Валькиных друзьях и парусах», с тех пор с неё не сворачивая. Но и то надо сказать, что мало вступить в бой — надо ещё увидеть всю силу врага, а она выявляется лишь в ходе сражения. В этом смысле Крапивин (на начало 1986 года) ещё идёт напролом через первые шеренги вражьего строя, ещё не зная всего комплекса вражьей силы, а потому и ответа на поставленные им самим вопросы не дал полного, а решил их пока что лишь отчасти. Но — решил! Многое из решённого им было для меня совершенной новостью, хотя за сорок лет жизни до знакомства с Крапивиным я немало шишек получил от тех врагов, которых он описал и разоблачил. Но я их во весь рост только теперь, прочитав его, увидел. Спасибо ему! Он видит и дальние перспективы, что видно хотя бы из «Я иду встречать брата»; он видит силы, которым суждено идти в бой и довести его до полной победы. И он сам среди этих бойцов, он их КОМИССАР.

КОМИССАР, повторяю, это тот, кто не только знает, что такое хорошо и что такое плохо, кем быть, что делать и кто виноват, но ещё и делает то, что нужно делать самому при таком знании и к тому же и другим это знание даёт, не думая о последствиях для себя, думая лишь о победе.

А думать о себе писателям-коммунарам поневоле приходится. После ХХ съезда партии небывалый взлёт испытал жанр фантастики в нашей литературе. Ефремов, Стругацкие, Савченко, ряд их коллег не только показали нам сверкающую панораму коммунистического общества, но и высветили те препятствия, которые возникают на пути к достижению этой цели. В итоге жанр претерпел беспощадный разгром и влачит жалкое существование. Ныне жанр детектива пытается показать причины ряда негативных явлений в нашей жизни — и тоже подвергается атакам. Жанр историко-художественный загнан в последний угол и отбивается из последних сил. А тут Крапивин в детской литературе за то же взялся! Это ему даром не пройдёт! И вот в 1981 году имели место съезды писателей РСФСР и почти сразу же за ним — СССР. И на обоих выступил автор многосерийного «Дяди Стёпы» и ряда многократно переделанных из одной в другую пьес («Весёлые сновидения» — «В стране игр» — «Новые похождения кота в сапогах») и ряда сугубо описательных и развлекательных стихов, родной брат тех казахских акынов, которые делали себе имя, голося на всю степь, что «жеребёнок худ, а стригун жирён» — Сергей Владимирович Михалков. Кому, как не ему, после смерти Чуковского и Маршака докладывать о детской литературе! Он же навечно зачислен в номенклатуру указанием свыше…

И оба раза он не упомянул среди детских писателей Владислава Крапивина. Других, куда меньших калибром и потому безобидных помянул, а его не изволил заметить. На республиканском съезде хоть постарался внести уточнение Анатолий Алексин, а на всесоюзном и он промолчал — видать, разъяснили ему, что для него хорошо и что плохо, и что ему делать, чтобы было хорошо… Удастся ли Крапивину продолжать работу? Удастся ли доводить свои доводы до советских людей всех возрастов? Не знаю. Зато знаю, что во всех до единой экранизации его произведений умышленно калечатся заключённые в этих произведениях мысли или вовсе выбрасываются. Последний тому пример — экранизация «Колыбельной для брата». Ну, об этом ещё будет разговор дальше. Но знаю, что сделанное им уже имеет громадное значение. Не «огромное», а именно «громадное».

Попробуем же рассмотреть некоторые его произведения с точки зрения взаимоотношения МИРА ДЕТЕЙ с МИРОМ ВЗРОСЛЫХ — и последствий этого взаимоотношения.

Несколько общих мыслей и выводов

Если прочесть произведения Крапивина в том порядке, в котором они выходили в свет, то мы увидим, что одну и ту же ситуацию он рассматривает в нескольких произведениях подряд, причём всегда с некоторым смещением огневой позиции. Например, проведение в классах сборов завучами или классными руководителями мы найдём и в «Валькиных друзьях и парусах», и в «Мальчике со шпагой», и в «Колыбельной для брата», и в «Трое с площади карронад», и в «Журавлёнке и молнии», причём и действия начальства, и противодействия ребят показаны по-разному, да и результаты этих столкновений тоже различны. Или — проблема дружбы — её поисков, борьбы за неё, отстаивания её перед взрослыми — в «Лётчике для особых поручений», «Колыбельной для брата», «Трое с площади карронад», «Журавлёнке и молнии». И ряд других проблем также переходит из книги в книгу, из произведения в произведение, причём рассматриваются разные варианты и разные концы, от трагических — допустим, результатов гибели «АнтАркТиДы» в «Лётчике для особых поручений» до отчаянного боя, данного Тимкой Селем в защиту дружбы со Славкой и выигранного им — в «Трое с площади карронад».

Второй особенностью крапивинских произведений является то, что в них рассматриваются не совсем обычные условия. Герои их попадают в самую крутую переделку, в такую, в которой подавляющее большинство ребят обречены на поражение. Подобно тому как в жюльверновском «Таинственном острове» колонисты смогли добиться успеха лишь потому, что на острове оказалось совершенно невероятное сочетание флоры, фауны и полезных ископаемых, а сами они в очень небольшой группе имели двух энциклопедистов в теории и практике — Герберта и Сайруса Смита, да и прочие были отнюдь не безрукими, — так и Максим Рыбкин, к примеру, в повести «Болтик» сумел выстоять в схватке с вожатой лишь потому, что в один день и в хоре солировал, и пожар потушил, и с очень хорошим и умным человеком поговорил о делах важнейших, и с чудесной девочкой познакомился, и страшного и сильного врага сумел победить. А не много ли удач? Сверх всякой вероятности… Но в ходе описания этих не очень-то вероятных в своём сочетании событий писатель даёт своим читателям такую информацию, которая станет теперь частью их собственного жизненного опыта и поможет им выстоять в таких условиях, в которых до прочтения его книг они были бы обречены на беспощадный разгром. так что это — художественный приём, вполне допустимый и многими с успехом применяемый. Так, Емельян Ярмагаев в исторической повести «Возвращающий надежду» (Л. Детская литература. 1971) свёл воедино детали ряда восстаний крестьян и горожан в разные годы и в разных регионах Франции. Во время реальных событий в Байонне, действительно имевших немалый размах, не было там ни Жана Босоногого, ни «армии Страдания» — они были в другое время в Нормандии. Но это не сделало романтичную историю «Возвращающего надежду» менее достоверной — не голая точность является идеалом (хотя я и сам стремлюсь к ней максимально, ибо мой жанр не художественный, а исследовательский, «поиском истины» именуемый), а максимум влияния на читателя — ради его, читателя, поумнения и его, читателя, более разумного и отважного поведения в сходных в какой-то мере условиях. И этого Ярмагаев добился — его герой выше своего современника д'Артаньяна и может служить лучшим примером для детей, подростков и взрослых. Иное дело, что тираж этой книги безнадёжно отстаёт от «Трёх мушкетёров», но это уже не вина автора.

Третьей особенностью крапивинских произведений, пока что очень кратко мною отмечаемой, является особое внимание к развитию способности мыслить у детей. И основная масса его персонажей, к сожалению для нас, советских людей, не относится к числу мыслителей, а по-настоящему думать начинают очень немногие. И это — факт, обычно огульно отмечаемый, но в последние годы всё более заставляющий себя признать. Герои Крапивина — именно та небольшая часть советских детей, которые способны думать на уровне, положенном «хомо сапиенсам», «человекам разумным». Увы, далеко не все двуногие из этого рода, входящего в отряд приматов класса млекопитающих, таковы. Но это — особый разговор. А пока просто отметим внимание Крапивина к процессу поумнения, к его фазам. И — перейдём к разбору его произведений с учётом упомянутых трёх особенностей.

С чего началось превращение рядового писателя в КОМИССАРА?

Началось оно с повести «Палочки для Васькиного барабана», точнее — с одного эпизода в ней. Пятиклассник Игорь Васильков поймал невиданного жука, добыл у девятиклассников эфира, усыпил добычу и, уложив её в коробочку, успел вовремя на урок немецкого. Урок давала студентка-практикантка и на уроке присутствовали «очень солидные дяди и тёти, наверно, из гороно или института». Произошла путаница, вместо коробки с мелом студентка открыла коробку с усыплённым и, следовательно, абсолютно уже безопасным жуком…

«Раздался звон покатившейся крышки и визг.

Визжала студентка здорово. Не очень громко, но зато мелодично…

Визг длился долго. Кое-кто уже успел придти в себя, а Павлик Седых даже сказал:

— Во даёт!

Только тут увидел Игорь жука. Жук лежал на спине, скорбно сложив лапки на жёлто-сером брюшке. Игорь бросился к своему сокровищу.

Решительная рука ухватила его за плечо.

— Как это называется?

— Я ещё не знаю, я его недавно нашёл, — растерянно пробормотал Игорь, и его ясные голубые глаза встретились с холодными очками полной дамы.

— Вон! — сказала дама.

Чьи-то осторожные пальцы брезгливо взяли жука промокашкой, и он отправился в свой последний полёт — через открытую форточку.

Стоило так визжать! Ведь рогатый жук был мёртв!

Бедняга! Лучше бы он бродил среди свежих травинок и грелся под апрельским солнцем. Всё равно ему не суждено было украсить коллекцию.

И как это безголовая Ленка Маслова ухитрилась перепутать жестянки?

После уроков Игоря и Павлика, который сказал „во даёт“, водили к директору. Потом Игорь и Павлик водили к директору родителей…

В общем, дальше ничего интересного не было. Интересно другое. На следующий день про случай с жуком знала вся школа. Девятиклассники сказали, что достанут Игорю хоть цистерну эфира».

Вот и весь эпизод. С юмором написано. Только смех-то сквозь слёзы.

Что взять с дуры-практикантки, описанной весьма иронически — с причёской, похожей на извержение вулкана Этны, розовым маникюром и мелодичным визгом. Но ведь потом-то в дело вступают куда более бывалые педагогические волки! И какое может быть ко всей этой педагогической буре отношение у ребят? Как должны они относиться к грозному директору и его мерам? Будет ли у них иметь авторитет всё взрослое школьное и надшкольное начальство? Ответ — в заявлении девятиклассников, что они не пожалеют усилий для помощи герою, устроившему этот развеселивший всю школу «бой быков»… Это — первый серьёзный случай, замеченный Крапивиным-писателем, первое его обращение к неблагополучию в нашей школе. И больше мы об этой повести говорить не будем, а перейдём к «Валькиным друзьям и парусам».

Повесть «Валькины друзья и паруса» и фильм «Валькины паруса»

В вышедшей в 1967 году повести «Валькины друзья и паруса» было сказано достаточно чётко то, что думал автор о вожатых типа Равенкова и завучах типа Анны Борисовны. Так было сказано, что покровители и размножители оных сразу учуяли неладное и при имевшей место в 1979 году экранизации этой повести для телевидения сумели выкинуть из сценария всё злободневное и острое. Кстати, то, что такая повесть была экранизирована только через 12 лет, тоже результат немедленной их реакции. Так вот — в фильме получилась миленькая и меленькая историйка, где не потому не пошёл Валька собирать металлолом, что считает глупостью бегать за консервными банками, когда вот — перед носом у всего города — ржавеет без пользы и применения многотонный механизм, а только потому, что он рассеянный художник и слишком уж увлёкся рисованием и забыл о воскреснике. И конечно же Анна Борисовна перестала быть той, о которой Валька понял, что «Анна Борисовна устала. И что ей, наверно, очень хочется домой и, может, по дороге ещё надо зайти в булочную, которую скоро закроют; а потом придётся готовить ужин, возиться с посудой и думать о завтрашних уроках… И он, Валька Бегунов, только маленькая частичка многих забот. И, возможно, она вовсе не была уверена, что его следует исключить из пионеров, но раз уж к этому пошло дело, надо доводить до конца. Надо, потому что нельзя поддаваться слабости и усталости, когда на тебя смотрят ученики…»

От такой Анны Борисовны на экране и следа не осталось, а вместо неё появилась молодая и красивая, очень искренняя и обаятельная учительница, которая чистосердечно объясняет детям, что хотела для них только хорошего, но они не поняли; что в этом и её вина, но она надеется, что всё разъяснится, что все друг друга поймут и будет мир на земле и в человецех благоволение…

И то, что такие учительницы безусловно есть, что я от всей души желаю им самого наилучшего, отнюдь не снимает моего убеждения об умышленной преступности той вивисекции, которой постановщики подвергли крапивинскую повесть. Это было именно преступление, направленное теми, кому выгодно, чтобы именно такие Анны Борисовны брали за горло Валек Бегуновых, диктовали свою волю пионерским организациям и калечили души советским детям, чтобы вожатыми были Равенковы, а не такие, как в той же повести описанный лагерный вожатый Сандро, чтобы Вальку Бегунова всё равно выгнали из пионеров, раз уж он не смирился с тем, что его в школе забыли принять в пионеры, и в лагере всё равно пионером стал — при помощи такого вот Сандро… «Это куда ж мы пойдём, если советские по генам дети будут в пионерских галстуках, а потом с комсомольскими значками у сердца, а потом с партбилетами у сердца же? Этак они и коммунизм построить смогут…

Братцы, за что боролись?! Не позволим! В повести проскочило — чёрт с нею, критики о том помолчат, мы им укажем, а вот в фильме, который не тысячи читателей прочтут, а миллионы зрителей посмотрят, мы уж свой порядочек наведём, всё кастрируем…»

Крайне интересно описание классного собрания, а в этом описании очень интересен образ Володи Полянского.

— Разрешите, я скажу, — попросил Володя Полянский и, не дожидаясь ответа, вышел к столу.

Высокий, в отутюженом чёрном пиджачке, подтянутый и какой-то слишком взрослый. Казалось, что Полянский считает себя умнее остальных и в класс ходит только по необходимости. Говорят, он занимался в драмкружке Дворца пионеров и даже по телевидению выступал.

Очень возможно, что Вальке не «казалось», что Володя действительно перерос товарищей. Он-таки умнее остальных, в том числе умнее самого Вальки, только-только начавшего мыслить после невольного контакта с дворовыми малышами. Уже имеет какой-то первичный опыт и не зря не дожидаясь ответа выходит к столу, что на какой-то момент озадачит Анну Борисовну.

Но не надолго. Она собьёт его во время его умной и спокойной речи. И я не уверен, что у него в следующий раз хватит соображения, как её осадить и договорить-таки своё.

Кстати, она собьёт его не только для того, чтобы сбить, хотя таким методом ведения дискуссии Брегели, Ангелины Никитичны и Анны Борисовны всегда пользуются, заодно обвиняя в неумении и нежелании правильно дискутировать своих противников. Нет, тут ещё и выявится, насколько разны плоскости мышления участников данного собрания. Полянскому и мальчишкам нужна справедливость. Крикливому большинству девчонок надо прикрыть Зинку Лагутину (c которой всё и началось, в которую на беду Вальки вселился вполне реальный «бес вредности»), надо ещё ехидно подколоть любого мальчишку (наследие лет раздельного обучения; ещё годы и годы будет оно сеять рознь и беды среди советских людей). А Анне Борисовне нужны только добропорядочность и внешнее благополучие. То, что какой-то Полянский посмел открыть рот не в её поддержку, а против неё — явное неблагополучие. И надо пресечь…

Что есть паранойя? Глубокое убеждение, что «дважды два — пять», и ненависть к тем, кто утверждает, что «четыре». У Анны Борисовны как раз паранойя. И у таких, как она. Их отбирают, их выдвигают те, о ком как раз и пелось в раннем варианте так называемого «Гимна Советского Союза»: «Нас вырастил Сталин». Он-то был типичным параноиком, глубочайше убеждённым в том, что он один всё понимает, а если кто-то считает, что ему понятно непонятное Сталину (как Вавилов и прочие генетики, кибернетики, языковеды, полководцы, руководители отраслей хозяйства, партийные деятели — в общем, все инакомыслящие), то это — враги, подлежащие уничтожению, это — иностранные агенты… И Гитлер был не просто циничной скотиной (хотя был в какой-то степени и ею тоже), он тоже был параноиком, искренне убеждённым, что существуют где-то в Тибете некие гиганты, остановившие издали на нём свой благосклонный взор и сделавшие его орудием судьбы человечества. Это тоже паранойя… А о «Гимне» я пишу «так называемый» потому, что не может быть гимном Советского Союза песня, где говорится о «великой Руси», что худшую замену «Интернационалу» придумать трудно. Это — один из признаков перерождения Советского Союза в Великую Россию, о чём мы ещё будем говорить дальше…

Но вернёмся к Анне Борисовне. Она, конечно, не Сталин — не тот масштаб, но ведь Салтыков-Щедрин сто лет назад отметил, что «В каждой луже можно найти гада, иройством своим других гадов затмевающего», не случайно применив именно этот термин. Страшна Анна Борисовна, страшны её методы, страшны их последствия.

На заседании Совета дружины, созванном по её требованию, не было кворума, что не только указывает на степень активности пионеров этой школы, но и делает незаконным, не имеющим силы любое решение, выносимое Советом на этом заседании. Не был приглашён Юрий Ефимович — учитель, которому вроде бы нагрубил Валька. И не было ни на совете дружины, ни вообще в этой школе старшего пионервожатого — «школа новая, неукомплектованная». Кем неукомплектованная? Советской властью? Школа без пионерской организации — даже в нынешнем её печальном состоянии — это не советская школа — здесь выпуск брака резко возрастает, не может не возрастать… Но зато была на заседании Анна Борисовна. И как была! Это шедевр — один из многих крапивинских шедевров — описание этого заседания. И атмосфера была соответствующей. Ешё ничего толком никому не было известно (да ведь и после ухода Вальки вряд ли кто из членов Совета мог бы изложить в деталях суть его проступка!), а уже «аккуратная девочка в белом переднике подняла руку и сообщила: „В той школе, где я раньше училась, мальчишек исключали на две недели, если у них дисциплина плохая“… Что только мальчишек — могу поверить, девочки пионерского возраста более дисциплинированны, среди них „настоящих буйных мало“. Но ведь мы ещё ничего не знаем, дорогая Анна Борисовна, однако для начала сообщаем, что среди набора орудий пыток есть и такой вот инструмент… Из этой девочки уже выросла маленькая копия Анны Борисовны, хотя она и из другой школы — там тоже такие есть.

И какие они все дурни — и одноклассники Вальки (5-й класс), и все члены Совета дружины кроме трёх человек — не попавшего на заседание члена совета, упомянутого уже Володи Полянского; Олега Ракитина (ушедшего в ярости с заседания, вроде бы гордо удалившегося, а на деле бросившего Вальку на растерзание, дезертировавшего, не понимая ещё сути своего поступка, — следовало приказать Вальке идти с ним, а это привело бы к окончательному срыву данного мероприятия) и четвероклассника (недавно вступившего в пионеры и потому ешё не обломанного, не оболваненного) Серёжки Галкина. Этот был против расправы и не побоялся проголосовать против, но обосновать своё мнение не мог и промолчал, а потому его „против“ выглядит весьма несерьёзно — „малыш фрондирует, но ещё обломаем“.

А ближайший друг Вальки — Сашка Бестужев — с его планом перехватить учительскую записку Валькиным родителям? Все они недоумки… Так не воюют. Так проигрывают войну. Да ведь они ещё не поняли, что надо воевать, и не только они — это всеобщая в нашей школе и в нашей стране болезнь!

Всем нам кажется (и мне до недавнего времени казалось), что мы имеем дело с людьми — пусть ошибающимися, но с советскими людьми, а не с врагами, не с вирусами, которых породил организм, механизм самовоспроизводства клеток которого был поражён вирусами культа личности, вирусами замаскированного меньшевизма и рядом других вирусов уже десятилетия назад. А Анны Борисовны и молодые да ранние Равенковы ведут именно войну. И громят неготовых к сопротивлению ребят, вот в чём дело.

Но уже начинают ребята думать — пусть для начала не в жизни, а в крапивинской повести. „Это всё-таки наш отряд, а не Анны Борисовны.“ И не она тебя в пионеры принимала» — это озарение Сашки Бестужева, пусть задним числом пришедшее, очень важно. Отсюда — путь к взрыву Генки Кузнечика в «Мальчике со шпагой» и к отпору всего Совета дружины в «Трое с площади карронад», к поведению Кирилла Векшина и его друзей на сборе в «Колыбельной для брата».

Ниже будет рассмотрен процесс развития способности мыслить у Вальки Бегунова — в главе, обобщающей описания этого процесса. Но нужно ещё отметить, что Валька, сам того не ведая, становится РЕБЯЧЬИМ КОМИССАРОМ. И это тоже первое, но не последнее описание этого процесса становления.

Валька — художник по призванию. Он набрал цветных стёкол, надеясь сделать нечто вроде витража или мозаики, но дело заколодило, стёкла лежат мёртвым капиталом, а тут пришёл малыш Андрюшка «с нашего двора» и просит эти стёкла для украшения сооружаемого им вкупе с другими малышами в песочной куче здания. Валька дал, потом из любопытства пошёл взглянуть, как малыши употребят эти стёкла, а у них полная бестолковщина — передрались, не в силах выбрать строительный проект. Валька навёл порядок, начертил план строительства, назначил Андрюшку прорабом. И на том бы и кончилось, не начни он рисовать Андрюшку, не вступись за малышей, чья постройка была переехана на велосипеде более сильным, чем Валька, но явным «гадом» — сыном офицера милиции, очень кстати подоспевшего и Вальку поддержавшего, Теперь Валька, сам того не желая, стал покровителем малышей этого двора и они на него в любой беде крепко рассчитывают. А ведь Валька — человек. А если человека зовут на помощь — он не может не пойти. А потом идёт и без зова — привыкает к положению защитника справедливости, защитника слабых, советчика в трудных положениях. Но это заставляет думать, причём в определённом направлении. Нужно знать мысли и жизнь доверившихся тебе, давать им оценку, искать для них путь, по которому им надо бы идти. Так становятся КОМИССАРАМИ…

Трилогия «Мальчик со шпагой» («Всадники со станции Роса»-«Звёздный час Серёжи Каховского» — «Флаг-капитаны»

Не сразу, едва выявив некое несоответствие в реальной жизни супротив привычных формул, начинает писатель новую книгу. Так и между «Валькиными друзьями и парусами» и «Мальчиком со шпагой» — годы, тоже отнюдь не бесплодные. Но написанное в те годы будет рассмотрено позже, а сейчас отметим, что если писатель, обходившийся до этого рассказиками и маленькими повестями, написал целую трилогию, то это значит — у него набралось столько материала, что хватило на такое полотно. А если все три части трилогии оказались памфлетами по жанру, хотя и написано, что это «просто» повести, то это значит — накипело.

Что есть памфлет? Это художественное произведение, написанное со всей яростью и беспощадностью к злу, со всей насмешкой, иронией, сарказмом, издевкой в адрес всего достойного этих ядовитых стрел. Произведение, в котором «всем сестрам по серьгам», в котором автор не боится употребить именно те слова, которые бьют с наибольшей силой. Не боится не только задеть некую властную и мстительную сволочь (что случается нередко), но и не боится самого себя — не боится ошибиться, ударить слишком сильно и не по адресу, ибо полностью уверен в своей правде и ведёт огонь на уничтожение, зная, что промаха не будет. Произведение, в котором мотор работает на полную мощность, а тормоза не требуется… Первые памфлетные струи в творчестве Крапивина мы уже отметили, но такого потока ярости, как в «Мальчике со шпагой», ещё не было.

И он-таки высказался без промаха — как ни больно он бил по сложившейся у нас системе, имеющей, следовательно, право на жизнь «в силу факта» и потому очень обороноспособной — а пришлось ему дать звание лауреата премии Ленинского комсомола и премии имени Гайдара журнала «Пионер». Но я убеждён, что этого мало, что он достоин звания лауреата Ленинской премии уже за эту трилогию, даже — не напиши он больше ничего ни раньше, ни позже, а сама трилогия должна быть принята к обязательному изучению не только в пединститутах, но и в райкомах партии, не говоря о рекомендации всем родителям и кандидатам в оные её прочесть и над ней подумать. Как корнейчуковский «Фронт» в 1942 году в «Правде» печатался… Потому что ни в одной другой его книге — и в позднейших тоже — нет такой широты охвата проблемы, потому что здесь охвачены не только данная школа или данный детский клуб, а все отрасли МИРА ВЗРОСЛЫХ, в той или иной степени влияющие на судьбы Серёжи Каховского, его друзей и врагов, на судьбы его школы, его клуба, его пионерлагеря, на судьбы всего МИРА ДЕТЕЙ. Все — от действующих до бездействующих, от дружественных и враждебных до равнодушных, а равнодушие страшнее открытой вражды.

Трилогия многослойна и, как и положено истинному произведению детской литературы, написана как для взрослых, только лучше. Крапивин давно уже не «пописывает», а именно «пишет» — он профессионал-писатель, владеющий психологической прозой не хуже братьев Стругацких, впервые приложивших её у нас, повторяю, к фантастике и сделавших этот жанр большим чтением, а не только более-менее читабельным изложением важных проблем. Кстати, Крапивин в «Баркентине с именем звезды» поминает «фантастов братьев Саргацких», а в «Трое с площади карронад» и в «Вечном жемчуге» я нашёл у него обороты, заимствованные из «трудно быть богом», так что влияние Стругацких на крапивинское творчество несомненно, и это очень хорошее влияние. Итак, он пишет с таким мастерством, что его книги — и эта в особенности! — годятся для всех возрастов, каждый из которых найдёт там для себя и интересное, и важное, и нужное. И читающий трилогию ребёнок решит, что «всё хорошо, прекрасная маркиза», а взрослый добавит — «за исключеньем пустяка». Но ведь этот пустяк при подробном его изучении выглядел так:

…Узнал ваш муж, прекрасная маркиза,

что разорил себя и вас.

Не вынес он подобного сюрприза

и застрелился в тот же час.

Упавши на пол у печи,

он опрокинул три свечи.

Упали свечи на ковёр

и запылал он, как костёр.

Погода ветреной была.

Весь замок выгорел дотла.

Огонь усадьбу всю спалил,

потом конюшню охватил.

Конюшня запертой была,

а в ней кобыла умерла.

А в остальном, прекрасная маркиза.

всё хорошо, всё хорошо!

Песня эта стала неофициальным гимном в замаскированной под Советский Союз Великой России. За глаза хватит таких примеров, как нынешнее (1986 год) освещение культа личности. Вообще его разоблачение на ХХ съезде КПСС было проведено более чем келейно. Речь Хрущёва не публиковалась, её только зачитали один-единственный раз на собраниях (где и взрослые-то далеко не все были, а подрастающие поколения по мере вступления в ряды взрослых остаются в блаженном неведении), — но при этом было совершенно официально заявлено и несчётное число раз повторялось и повторяется, что хотя «ошибки и извращения (а отнюдь не преступления, — Я.Ц.), связанные с культом личности Сталина (культы Хрущёва и Брежнева, культики Жукова в армии, Лысенко и Вильямса в сельхознауках и прочие — даже не учитываются! — Я.Ц.), нанесли определённый (то есть небольшой — так принято это слово употреблять! — Я.Ц.) вред всему делу коммунистического строительства. Однако они не изменили и не могли изменить природы социалистического общества (вероятно, в теории, на бумаге не изменили и не могли изменить, как надевший капот и чепчик съеденной им бабушки волк не мог изменить природу „бабушки- воообще“, — Я.Ц.), теоретических и организационных основ деятельности КПСС» (цитирую по Советской Исторической Энциклопедии, том 13, стр.784, статья «Сталин»). Что и говорить, 11 миллионов репрессированных (по словам Хрущёва) лучших из лучших людей страны и отключение от общественной жизни членов их семей; гибель в результате чудовищного ослабления обороны государства и отсутствия опытных командных кадров ещё более чем 20-ти миллионов; оболванивание почти поголовно всего населения страны, со всей искренностью оравшего «Ура! Да здравствует!» и думавшего, что солнце навеки погасло в день смерти Сталина; разгром целых отраслей науки и хозяйства — так что страна была в этом смысле отброшена на десятилетия назад от той точки, где могла бы оказаться; уничтожение Коминтерна; буйный расцвет национализма; создание чудовищной бюрократической машины, которую можно лишь уничтожить, ибо переделке она не поддаётся, а в ракетно-ядерные времена такая операция немыслима без снятия на какое-то время силового поля защиты страны от врага… — и это «не изменили и не могли изменить»?!

Да никто из хоть что-то знающих не верил и не верит этой формулировке, а это значит, что не верит и тем, кто её выдвинул и нам навязывает, то-есть тем, кто стоит у власти!..

И вот перед нами рассмотрение того, как выглядит «пустяк» в МИРЕ ДЕТЕЙ, в зоне соприкосновения его с МИРОМ ВЗРОСЛЫХ, как обстоят у нас дела с воспроизводством человеческого фонда.

Да, всё хорошо, прекрасная маркиза! В самом деле… Пусть у Серёжи Каховского и возникли в пионерлагере некоторые, так сказать, определённые неполадки — он всё же благополучно добрался до дома и попутно обзавёлся замечательным псом, принятым дома без возражений. В нужный момент к нему подоспели на помощь коммунист-газетчик и краснозвёздные всадники. Семья его получила новую трёхкомнатную квартиру. Вторая жена его отца — тётя Галя — хотя и не смогла ещё стать ему второй мамой, но явно хочет этого, и с этой точки зрения семья совершенно здорова.

Мальчишка как раз находится на грани полного слияния с тётей Галей и сводной сестрёнкой, бывших всё же несколько инородными телами в его мире чувств. Он поступил в детский фехтовальный клуб «Эспада» и стал одним из его капитанов, а в конце книги станет фактическим вождём племени «эспадовцев». В схватке с четырьмя хулиганами и взрослым вооружённым бандитом он вышел победителем, а подоспевшие вовремя милиционеры оказались чудесными людьми. С помощью одного из них он прекращает избиения второклассника Стасика Грачёва отцом при равнодушном нейтралитете матери, а в школе своим отчаянным, но встретившим понимание директора поступком пресекает травлю того же Стасика учительницей Нелли Ивановной, одной из тех особ, которых на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям, но которые есть почти в каждой школе и нет на них управы. Он стойко, куда лучше любого взрослого, выдерживает от поток моральной блевотины, которой она его поливает в присутствии директора. Он не отступается от Стасика до конца, и в конце концов именно ему обязана школа тем, что прекращается практика задержания под арестом целых классов для выявления тех, кто, скажем, разбил стекло и не признаётся, — а всё потому, что он ждал Стасика, чтобы проводить его домой, по дороге именно ради его защиты вступил в упомянутую схватку и потом, когда его чествовали, не побоялся сказать, что лучше бы не задерживали ребят допоздна…

Его авторитет среди товарищей в школе и в клубе высок и заслужен, да и товарищи эти — отличные ребята, хотя иногда по молодости и связанному с нею легкомыслию ставят своих руководителей на грань инфаркта. Всё хорошо, а уж если встретятся в жизни неприятности, то эти-то ребята не побоятся вступить с ними в схватку. Не случайно начинающий бард Генка Кузнечик поёт в своей песне:

…Сколько легло нас, мальчики,

в травах и узких улицах,

маленьких барабанщиков,

рыцарей ярых атак.

Но не могли мы кланяться,

жмуриться и сутулиться —

падали, а товарищи

шли, отбивая такт…

Да, Серёжа Каховский и Генка Кузнечик, Димка Соломин и Данилка Вострецов, Андрюшка Гарц и Наташа — все они пройдут по жизни, не кланяясь ни пулям, ни врагам, а если враг будет слишком силён, то разве не придут на помощь своей смене вовремя и победоносно всемогущие рыцари коммунизма, взрослые, сильные, мудрые? Смешно и предположить такое… Всё хорошо, за исключеньем пустяка… Проявим же, подобно прекрасной маркизе, настойчивую любознательность и рассмотрим этот «пустяк» поближе…

Серёжа Каховский — внук красного конника, гордящийся своим дедом. Он даже придумал сам для себя сказку о красных конниках, которые придут на помощь в беде — сказку, которая так чудесно сбылась на станции Роса. Но у тёти Гали есть брат — Серёжин дядя, следовательно. Дядя Виталий Александрович — археолог, причём не рядовой, а руководитель московских студентов, из года в год ездящих на раскопки Херсонеса. Это значит, что он должен быть как минимум кандидатом исторических наук, но я уверен, что он имеет докторскую степень, потому что он как-то высказался: «Херсонес неиссякаем. каждый год такие открытия, что на пять докторских потянет», так что одну-то докторскую степень для себя он наверняка вытянул. Он обязан также быть членом партии. Ведь у нас не только любят повторять, что история — наука партийная, у нас не только при профессиональном изучении истории обязательно изучают политэкономию, диамат, истмат, труды классиков марксизма — великих историков, кстати, но ещё и имеют в архивах такие фонды, куда без научной степени и партбилета хода нет (есть и такие фонды, куда вообще никого не пускают, это факт). Пусть сперва молодой историк по незнанию и нехватке информации наврёт в своих работах, а потом, если его враньё понравится, его остепенят и, может быть, допустят к более полной информации, взяв подписку о неразглашении оной — знаю это по личному опыту. Так что дядюшка обязательно «член партии» (не скажу — коммунист и тем более большевик). И вот этот дядюшка считает, что был дед Серёжи «донкихотом. Вечно чего-то добивался, вечно спорил с начальством, как шашкой рубил. Мог бы генералом стать, а столько лет просидел командиром эскадрона…»

В одном дядюшка прав — генералами у нас слишком уж преданные правде в «определённый период» редко становились. Они чаще оказывались у стенки или на Колыме. Стоит прочесть в мемуарах маршала Василевского, как он годами и десятилетиями не смел написать письмо отцу-священнику и не мог послать денег ему, крепко нуждавшемуся, пока Сталин вдруг не разрешил это лично ему, одному из тысяч и тысяч таких, чтобы понять: это было поколение изнасилованных, но заставлявших себя любить насильника и его коллег, верить, что «так надо».

Серёжа возражает:

— Генералов тогда не было, были комбриги. Он, может, и стал бы им, если бы не умер так рано… А командир эскадрона — это разве плохо? Главное — он был красным конником…

— Конечно. Только если бы он не горячился, он мог бы принести гораздо больше пользы.

— Он горячился потому, что был против несправедливости.

— Послушай. Абсолютно хорошей жизни не было и никогда не будет. Всегда останутся дураки, карьеристы, себялюбцы. Может быть, потом их станет меньше, но совсем они не исчезнут. В мире всегда есть добро и зло. И всё на свете зло не уничтожить. Поэтому надо рассчитывать силы, жить как все, а не воевать с целым светом…

Здесь не стоит переписывать всю эту дискуссию, этак всю трилогию пришлось бы, так как Крапивин явно следует мнению Чехова, что если в пьесе на стене висит ружьё, то до конца пьесы оно обязано выстрелить, а всё «нестреляющее» следует самому автору убирать до встречи с редактором или критиком. Отмечу лишь, что в этой трилогии, пожалуй, единственный раз в творчестве Крапивина, поминается всерьёз имя Ленина, и Серёжа говорит в этом споре: «У меня значок. А на нём Ленин. Есть такая организация — юных ленинцев… Мы обещание давали. Понимаете?»

Дядюшка признается Серёжиному отцу, что был разбит малолетним оппонентом, но будь на его месте я — из уважения к Серёже, к уровню его личности не оборвал бы дискуссию после упоминания о Ленине. Нет — его, такого, просто необходимо было бы ознакомить с судьбами поколения его деда-комэска, чтобы был он готов к боям с потомками тех, кто это поколение выбил чуть не до последнего человека вскоре после дедовой смерти. Кстати, генетика гласит, что именно внуки удаются в дедов, а внучки в бабушек… Только дядюшке это ни к чему. Он ведь всё равно останется на своих позициях, он не возьмёт Серёжу на раскопки именно потому, что мальчик не откажется от своих взглядов на долг юного ленинца. И будет дядюшка по-прежнему руководить московскими студентами и многих из них вырастит такими, каков он сам. Всем, с кем в жизни столкнётся, а значит — и своим детям, будет он прививать свой меньшевистский взгляд на жизнь, а взгляд этот именно такой, в том же споре он рекомендует Серёже быть подобным клиперу парусному, повиноваться ветрам и течениям. А вот большевики не клиперами были, каждый большевик был судном с сильным двигателем, позволявшим идти против ветра и течения, даже если они были свинцовыми и огненными… Дядюшка не вступится за ребёнка (как раз по пути на аэродром в троллейбусе это и случится) и не придёт на помощь взрослому. Академик Тарле в своей «Крымской войне» дал убийственный отзыв о фельдмаршале Паскевиче, человеке, имевшем немалое влияние на некогда проходившего армейскую выучку под его началом будущего императора Николая Первого, который до конца жизни называл его «отцом-командиром». Паскевич был лично порядочен, это о нём писал Некрасов: «не спасал ты утопающих, но и в прорубь не толкал», он был несомненно умён и понимал, что политика императора толкает Россию к катастрофе. Но он имел сходный с дядюшкиным символ веры и не стал спорить с ошибками начальства — вот и кончилась Крымская война для России разгромом, Николай Первый явно ушёл из жизни «по собственному желанию», доведя себя до смертельной болезни и отказавшись лечиться, а всему обществу, которому Паскевич служил, пришлось идти на смертельный риск внутренней ломки, куда более крутой, чем можно было обойтись при условии, что Паскевич рискнул бы своей карьерой и милостью государевой.

И он понимал, что нужно делать, и дядюшка знает, что Серёжа прав, но оба они свою выгоду ставят превыше всего — это их стереотип поведения. И как нельзя было поздравить тогдашнюю Россию и её армию с Паскевичем, так нельзя поздравить и советское государство, науку историю и отрасль её археологию, коммунистическую партию и семью дядюшки с таким гражданином, таким учёным-специалистом и наставником для студентов, таким носителекм партбилета (не коммунистом же мне его звать!) и таким мужем, отцом, братом, дядюшкой, как «дядя Витя», он же Виталий Александрович…

Нельзя поздравить… Но он существует. Мало того, он, как и положено упомянутым мною выше — в разборе образа Ангелины Никитичны в кассилевских «Дорогих моих мальчишках» — вирусам, стремится размножаться, стремится переналадить всякую ещё здоровую клетку организма страны и общества на свой лад. Вот и за Серёжу принялся. Правда, тут нашла коса на камень — мальчик оказался из породы «ясноглазых», что было отмечено ещё уборщицей на станции Роса, а эта мутация в нашем мире вообще редкость, а в стране, пережившей сталинизм, тем более. Почему мы имеем дело именно с такой редкостью, не ошибаюсь ли я? Об этом стоит поразмыслить и порассуждать поподробнее.

Серёжа написал отцу из лагеря письмо, где сообщал, что в лагере ему не нравится, объяснив — почему. Начальник лагеря перехватил письмо. А ведь он не мог знать, что именно в этом заклеенном конверте таится опасная для него информация, могущая дойти туда, куда ему не надо, чтобы доходила. Наша история знает таких начальников на самых разных уровнях.

Так перекрывали намертво все вести из вверенного им региона сибирские губернаторы — князь Гагарин при Петре Первом и отец будущего декабриста Пестеля при Алекесандре Первом. Знали, что рыло в пуху, что похвалы за своё правление не дождутся, вот и шли на риск. Начальник лагеря пока что всего лишь мелкий бес, но из той же породы, а потому занимается перлюстрацией постоянно, вот и перехватил опасный для него бит информации. И не постеснялся собрать весь лагерь на специальную общую линейку, посвящённую угрозам в адрес автора письма и иже с ним, не постеснялся разнагишиться морально перед несколькими сотнями детей в красных галстуках, тем самым прививая им убеждение, что именно такова норма поведения власть имущего. И Серёжа сказал, что это подлость — на всю линейку разнеслись эти слова, и никто ни словом, ни делом его не поддержал. Кстати, и встретившийся Серёже газетчик, когда мальчик спросил его, можно ли читать без спроса чужие письма, именно это слово — подлость — произнёс. И отец Серёжи после смерти матери сжигает не читая оставшиеся письма к ней от того человека, которому она предпочла Серёжиного отца, но с которым продолжала переписываться (отличные в этой семье были нормы отношений между родителями и отличный сын вырос в этой семье!), причём объясняет маленькому ещё Серёже, почему это нехорошо — чужие письма без спроса читать. И вообще в советской литературе и прессе иных взглядов на перлюстрацию и подслушивание не было никогда, а в детективах, где сыщики хотят получить такое право, чтобы иметь доказательства вины преступника, им приходится всякий раз просить санкцию прокурора, стража советской законности, и не всегда они её получают. Так что мальчик ничего антисоветского не сказал. Но тут же на линейке он услышал: «Хулиган, как ты смеешь! Раз тебе наши порядки не нравятся, убирайся из лагеря!»

«Наши» — это «советские», что ли? Лагерь-то числится советским. Но ведь уже несколько десятилетий прошло, как именно в адрес наших людей стали звучать слова «не наш это человек», после чего такому «не нашему» приходилось предельно худо. Начальник — продукт тех невесёлых времён, явно желающий их продолжить, хотя пока что в большие чины не вылез, но — рвётся, старается, ибо иначе просто не может, таким уж вырос, такого только могила исправит…

Серёже бы испугаться, что не дадут каши для еды и постели для спанья, что напишут папе, признать бы ошибки, сказать, что больше не будет… Это же в порядке вещей, немало ребят и сейчас, не успев даже понять, зачем начальство остановило на них взор, на всякий случай заявляют, что больше не будут. Есть такие и у Крапивина — это «брат, которому семь» из одноимённой повести и Динька-наездник из повести «Трое с площади карронад», отличные, кстати, ребятишки, но уже обученные уму-разуму в стране, пережившей упомянутые десятилетия… А вот Серёжа взял, да и ушёл из лагеря, благо — вещи под рукой оказались. Один на весь лагерь такой оказался…

И тогда в погоню был послан физрук. Эта личность тоже заслуживает внимания. В разговоре с Серёжей он сперва прикинулся, что ничего такого и не было, потом — что он толком не знает, кто в данном конфликте виноват, а потом оказалось, что он всё знает, что перехваченное письмо у него с собой и что он не остановится перед применением силы против мальчишки-шестиклассника. И лишь оскаленные зубы сдружившегося с Серёжей бездомного пса заставляют сего потенциального полицая ретироваться. Я не случайно употребляю термин «полицай». Если Всеволод Кочетов, бывший до написания романа «Чего же ты хочешь?» пропагандистом советского образа мыслей, делил в те годы людей на тех, с кем он пошёл бы в разведку и с кем не пошёл бы, то я среди последних привык выделять тех, кто при соответствующих обстоятельствах пошёл бы в полицаи, в гестаповские агенты, в подручные унтеру Фенбонгу из фадеевской «Молодой гвардии» или в зондеркоманды. Их не так уж мало в нашей жизни — встречал неоднократно. Они и в данном лагере есть, вполне подстать физруку, хотя и помладше годами. Это, так сказать, любовно выращиваемая начальником лагеря смена — Гутя, Пудра, Витька и кандидат в таковые — Женька Скатов. Правда, этот на случае с Серёжей разобрался, в какую компанию попал, и дал задний ход. Но мог и не дать — его не сочувствие к Серёже толкнуло, а любовь к собакам.

Вообще эта четвёрка показана достаточно подробно, чтобы стоило ввести в список тем школьных сочинений и такую: «Образы четырёх мушкетёров из лагеря у станции Роса», но я на них более останавливаться не стану, а просто задам себе вопрос: «сколько в том лагере было ребят вообще?» Вряд ли больше четырёхсот. И вряд ли эта четвёрка одинока и совершенно нет подобных им, хотя и не приближенных к начальнику лагеря. Но если даже и больше ни одного не было — один-то процент уже есть! Одна ложка дёгтю портит бочку мёду, а тут не ложка, а целый процент, причём привилегированный процент, причём не встречавший сопротивления процент… И эта четвёрка тоже становится на дороге у Серёжи, и опять-таки из всего лагеря он единственный, кто готов биться с ними до последнего.

Фактически из всех власть имущих в этом лагере была одна лишь белая ворона — вожатый Костя, да и тот из-за болезни матери уехал до конца смены, а кто остался?

Осталась старшая вожатая Евгения Семёновна, которая рта не откроет, когда бравый начлагеря будет морально оголяться перед ребятами на линейке. Осталась изо всех сил подражающая ей вожатая Гортензия, которая часто кричит и абсолютно ничего не понимает. Физрук остался — мы с ним уже знакомы… Мудрено ли, что Серёжа написал отцу, что ему тут не нравится?

И этот лагерь — не что-то из ряда вон выходящее. После появления несколько лет назад в «Комсомольской правде» статьи Владимира Солоухина «Лагерь без горнистов» появилась масса откликов, из которых видно, что такие заповедники скуки и господства группы силачей при поддержке администрации именно типичны. Мне же приходилось встречать и худшее. Летом 1945 года, ещё дошколёнком, я впервые попал в лагерь, и первый блин оказался комом. Лагерь находился в знаменитом имении князя Барятинского «Марьино» в Курской области, где когда-то гостил у своего победителя пленный Шамиль и где поныне сохранился памятник ему — скульптура орла с распростёртыми крыльями, и я и сейчас скажу, что страна не жалела в то тяжкое время средств для своих детей. Но вот кому она доверила эти средства и этих детей — дело другое. Если вожатые младших отрядов считали возможным раздевать догола своих питоцев и выставлять их перед палатками на потеху всему лагерю, а руководство лагерное это не пресекало — можно представить, сколько детских душ было покалечено за три смены в этом огромном лагере, десятка на три отрядов. И это ведь не мешало разучиванию к торжественной линейке стихотворных рапортов и распеванию на ходу колонной куда бы то ни было: «Раз-два! Ленин с нами! Три-четыре! Ленин жив! Выше ленинское знамя, октябрятский коллектив!» (Это у нас октябрятский, в прочих орали про пионерский). А по-настоящему удачный лагерь — такой, как в «оруженосце Кашке» или «Валькиных друзьях и парусах», мне за семь лет попался лишь однажды. И поскольку в каждом таком лагере были сотни ребят, а в лете было три лагерных смены, то речь идёт не об одном моём сугубо нетипичном опыте. Не редкость такое и в школе, о чём мы найдём и в прессе, и у писателей, в том числе и у Крапивина, особенно в «Трое с площади карронад». Да и в школе, где учится Серёжа Каховский, тоже найдутся не только взрослые бракоделы, но и их продукция, скажем — Лилька Граевская по прозвищу Мадам Жирафа… А главное в данном лагерном случае, что начальником лагеря некто властный, но безымянный для ребят и их родителей назначил человека, ранее занимавшегося транспортировкой овощей и допустившего в этом деле махинации ради премии, приносившие немалый урон делу (простои вагонов), о чём стало известно — и вот куда его направили, вот кому доверили самое дорогое, что есть у каждого народа, каждого общества — детей доверили. И на посту начальника лагеря он пишет с умышленно неразборчивой подписью клеветнические письма в газету на председателя соседнего колхоза.

И ещё главное в том, что и он, и вся его команда по «мушкетёров» включительно, так в лагере и останутся. Они будут воспитывать советских детей и объяснять им — что такое хорошо и что такое плохо, что такое советская власть, что такое пионеры и вообще формировать стереотип их поведения. Они останутся. И есть в трилогии сообщение, что посланное Серёжей в лагерь Димке Соломину письмо не дошло до адресата. То есть начальник лагеря продолжал перлюстрацию входящей и исходящей почты. И ещё есть сообщение, что Гортензия Павловна Кушкина, вожатая из лагеря, она же старшая вожатая в соседней школе, сообщила своей коллеге по учёбе в пединституте — той самой Нелли Ивановне, о которой сказано выше, как ужасно вёл себя Серёжа — и начальника на линейке оскорбил, и из лагеря самовольно ушёл, и на физрука собаку натравил… У Нель и Гортензий ещё всё впереди, а пороха в пороховницах у таких всегда хватало. Они ещё не раз окажутся на дороге у Серёжи и не раз ему с их слов и их письменных сигналов будут в будущем припоминать его поведение в лагере и школе. Именно с их подачи…

В школе Серёжа имеет дело не с одной Нелли Ивановной и Лилькой Граевской. Там действует завуч Елизавета Максимовна, для которой хороши только покорные серячки и которая явно незнакома с заповедью Козьмы Пруткова «Не всё стриги, что растёт». Стоило Серёже проявить отнюдь не хулиганство, а именно доблесть гражданина, что и в городской газете признано, и милицией подтверждено, — и она начинает его травлю с такой настойчивостью, что нельзя не признать чисто биологической ненависти к такой разновидности детской души, какая вдруг обнаружилась у Серёжи.

А его классная руководительница Татьяна Михайловна, которую он обожал, стоило ему проявить гражданскую активность и доблесть, стала всячески его одёргивать — не из ненависти к нему, нет, а именно потому, что желала ему добра, как и мать Дмитрия Кедрина, описанная им в стихотворении «Кровинка»: Она умоляет: «Родимый, потише! Живи не спеша, не волнуйся, дитя! Давай проживём, как подпольные мыши, Что ночью глубокой в подвале свистят!»

Видимо, она знает, чем кончали люди Серёжиной породы, если не успевали сложить голову в бою или надорваться в труде — они кончали тем, что их кончали и посмертно оплёвывали. Но сказать ему это она не может, и одно ей остаётся — смирить его, сделать моральным евнухом, так ему будет лучше, а что он о ней подумает — пусть думает, лишь бы выжил… Не прощу я никогда таких горьких «подвигов» знающих истину и не смеющих её защитить слабых и беззащитных людей тем, кто их до этого доводит. Боец, гибнущий в бою, вызывает у меня меньше горечи…

А среди ребят есть Сенцов — семиклассник, как и Серёжа после лагеря стал, но — трус, подлец, приспособленец, рассчётливая мразь без капли совести, однако по мнению и Нелли Ивановны и Елизаветы Максимовны — гордость школы, ибо учится без троек и выпускает стенгазету, а чего желать ещё педагогу от школьника (не учителю от ученика — разница огромна в этих понятиях!)?! Есть Лысый, Киса, Гусыня — молодые да ранние, уже имеющие контакт с бандитом Гавриком. И Сенцов вполне закономерно сползёт в их компанию, станет для них Кешей, хотя в трудный момент не задумываясь и их предаст.

И что интересно: «Что нам будет? — насмехается Киса. — Сводят в учительскую и скажут, что нехорошо так делать? Вон Гусыню каждый день к директору таскают, а он весёлый». «Милицией пугаешь, гад? — шипит Гусыня. — Не пугай, мы там были — и ничего, так же дышим». В самом деле, приложи Елизавета Максимовна к ним столько энергии, сколько она обрушила на Серёжу, — не были бы они так настроены. Но эти ей «социально близкие», либо же она действует по принципу «бей своих, они сдачи не дадут, тебя своей считая, только непонимающей их почему-то, а настоящие враги опасны для жизни твоей, так что будь им полезна, и благо тебе будет». Возможно также сочетание обеих вероятностей… В итоге двуногая нелюдь и расчеловеченные ею двуногие успешно плодятся, а настоящие люди не успевают отбивать удары вроде бы своих, не понимая- почему эти удары на них сыплются…

Иное дело — директор школы Анатолий Афанасьевич Артемьев. Фигура трагическая. Это несомненно светлая личность в школе. Он великолепный преподаватель математики в старших классах, он спокойный и выдержанный руководитель. Он, больной, удирает из больницы, чтобы поздравить с ленинским праздником принимаемых в пионеры и сказать им, скорее всего, в жизни своей короткой такого ещё не слыхавшим, что «В жизни случается всякое: иногда жизнь с маленького человека спрашивает, как со взрослого. И бывает, что от десятилетнего мальчика, от десятилетней девочки требуется взрослая смелость, взрослое упорство и честность. И если когда-нибудь вам придётся очень трудно, вспомните этот день. Вспомните, как повязывали вам галстуки. И не забывайте, что вы — ленинцы…» Всё это так. Но в этой вверенной ему школе он одинок, а значит — он плохой директор. Он обязан выбрасывать из школы таких, как завуч или Нелли Ивановна и формировать свою команду, способную вести его, директорскую, линию. К нему в кабинет Гусыню каждый день таскают, а тот всё равно весёлый… Чего же он стоит, как директор? А того же, чего стоил и Михаил Иванович Калинин, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, ещё Лениным после смерти Свердлова на этот пост рекомендованный. В его «правление» Сталин и его банда, иначе не скажешь, учинили и большой термидор, и массу малых термидорчиков, причём была арестована и осуждена на десять леть лагерей жена самого Калинина, всю жизнь с ним прошедшая, сама старая коммунистка, только к постели умиравшего мужа отпущенная… Послов принимал, ордена вручал, о воспитании детей статьи писал и беседы проводил, а «президентом» был никудышным. Вот и Анатолий Афанасьевич Артемьев из той же породы всё понимающих, но бессильных перед злом честных и порядочных людей. «Гармоничных», как их называет Лев Николаевич Гумилёв.

Вспомним, как он терпеливо слушает Нелли Ивановну, буквально блюющую грязью на Серёжу, и только в самом конце, когда мальчик уже уходит из кабинета, до него доносится директорский вопрос: «А что я ему должен сказать, уважаемая Нелли Ивановна?» Не тот вопрос, не те слова, не та реакция, товарищ директор! Надо было ответить так: «Что мне Вам сказать, неуважаемая Нелли Ивановна? А вот что. Я — директор. Наша с Вами беседа с Каховским записана на магнитофон. Сейчас век технической революции, так я позволил себе сделать запись. Мы сейчас проиграем эту беседу заново и я позволю себе прокомментировать Ваши высказывания. И слушайте, что скажу я — директор — Вам, учительнице.

Вы, чёрт побери, моя подчинённая! Вы всего лишь учительница второго класса и Вы не справляетесь с работой — у Вас, видите ли, в первый месяц учебного года руки опускаются! Вы посмели дать не подлежащую обжалованию оценку личности Стасика Грачёва, не имея ни малейшего представления ни о нём, ни о его семье. Его отца, зверски избивающего, как сегодня выяснилось, сынишку, Вы собрались вводить в родительский комитет. Не знали? А может, не хотели знать? Ибо о семейных обстоятельствах трудных детей Вы, учительница, знать обязаны в первую очередь! Этому ли учили Вас в педучилище и учат сейчас в пединституте? Об истории в пионерлагере я знаю — в отличие от Вас, не от Вашей незадачливой подруги. Ваше изложение событий неверное и предельно злобное. А здесь, в моём присутствии, какой грязью поливали Вы Каховского? За такие оскорбления (кстати, совершенно беспочвенные, ибо до сего дня Вы с ним лицом к лицу не сталкивались) взрослый человек бьёт по физиономии обидчика так, чтобы тот встать не мог. Есть понятие „нагая истина“. Она такова, что в тридцать седьмом году Вы писали бы доносы и сгубили бы множество людей. Интересно, анонимные или всё же с подписью?

Вот Вам моя директорская резолюция: или Вы немедленно найдёте Каховского и извинитесь перед ним, а затем пересмотрите свои взгляды на школу, детей и свою деятельность, фиксируя этот пересмотр на бумаге в двух экземплярах (один для Вас, другой для меня), или я буду вынужден уволить Вас как абсолютно непригодную для работы с детьми и вообще с людьми, а также сообщить в институт о Вашем педагогическом лице и потребовать, чтобы перестали на Вас тратить государственные средства».

Но директор не сказал этого, и не случайно не сказал: он одинок, стоит ему заболеть, и завуч Елизавета Максимовна заявит: «Пока Анатолий Афанасьевич в больнице, его замещаю я. И решать буду по-своему. Легко вы не отделаетесь».

Случайно ли такому директору дали такого завуча? Вряд ли. С древнейших времён к каждому двигателю норовят приделать превосходящий его своей мощью тормоз, и это не только в технике. Вспомним, как проводилась в жизнь, например, серия реформ 1860-х годов — все нововведения в любой момент могли быть пресечены и отменены волею администрации. И с тех пор, как СССР стал опять превращаться в Россию, именно этот принцип был введён в первую очередь. Строить коммунизм становится возможно лишь подпольно и с нарушением инструкций. Любая самая лучшая статья закона обрастает таким множеством исправлений, дополнений, уточнений, инструкций, писем и решений, что доходит до такой нелепости: человек, желающий получить выписку из закона, нужную ему, оной не получает именно потому, что запрошенные им заведомо знают: она недействительна, эта выписка — закон давно превратился в свою противоположность при помощи упомянутых действий наших чиновников. Ну, а в Министерстве Просвещения (давно уже ставшем Министерством Затемнения) именно такие завучи нужны, которые смогут слишком уж верных ленинцев окоротить. И хотя мне лично и попадались в жизни отдельные хорошие завучи, это было явным недосмотром властей, у коих до данной школы руки дойти не успели, и он исправлялся, этот недосмотр. Так что не только у Крапивина это можно найти. И не только завучи таковы. В книге Любови Рафаиловны Кабо «В трудном походе» крайне похожий на Нелли Ивановну тип — инспектор РОНО Чулкова — тоже свирепствует по вольной волюшке своей и нет на неё управы, а взбунтовавшемуся преподавателю, бывшему боевому офицеру Ушакову, хотя и наговорили в райкоме партии всяких хороших слов, но из данной школы перевели в другую, испортив переводом послужной список, а ни Чулковой, ни уличённому Ушаковым и его товарищами в очковтирательстве, чиновничьем бездушии и несоответствии ни должности директора, ни званию коммуниста директору школы Чечевичному так ничего и не было — видимо, эти кадры были именно на этих постах крайне нужны. И в «Кораблях Санди» В.М. Мухиной-Петринской две стервы — занимающаяся на уроках вивисекцией биологичка и нагоняющая на своих питомцев тоску и ужас преподавательница младших классов — тоже выжили в конце концов с директорского поста и вообще из школы заслуженного педагога, партизана двух войн, автора ряда книг и члена-корреспондента Академии Наук, и стали завучем и директором школы при поддержке Городского и более высоких Отделов Народного Образования.

Так что немудрено будет Сенцову «далеко пойти» — характеристику ему будет Елизавета Максимовна подписывать, а директора она сумеет обойти или выжить — такого.

Спасти положение могут только сами ребята — в школе начинает назревать бунт и первые его толчки уже потрясли завуча — я имею в виду то самое классное собрание, где она заявила, что «легко не отделаетесь». Не стану переписывать всё, отмечу лишь, что она старательно валит в одну кучу все классные недочёты, обвиняет всех во всём, и явно только потому (иначе — где раньше сама она была, почему до сих пор мышей не ловила?), что класс не желает «принципиально обсудить» поведение Каховского, ибо полностью на его стороне. А как бы хорошо было, если бы «принципиально» навалились всей кучей и смешали с грязью! Но не выходит… Тут-то у неё и вырвалось, что «легко не отделаетесь».

— Нам легко и не надо, — сказал Генка. — Надо, чтобы справедливо.

— Будет справедливо, не волнуйся.

— А я волнуюсь, — возразил Генка и встал. — Где же эта справедливость? Сенцов — гордость школы, а Каховский — хулиган и прогульщик! Сергей, отдай Сенцову готовальню, которую тебе милиция подарила!

— Медведев! — голос у Елизаветы Максимовны стал металлическим. — Ещё одно слово, и ты отправишься за дверь.

— Не отправлюсь, — просто, даже скучновато сказал Кузнечик.

Глаза у Елизаветы Максимовны стали круглыми.

— Ты соображаешь, что говоришь?

— Соображаю. Не отправлюсь! — вдруг взвинтился Генка. — Не отправлюсь, и всё! — Он даже в парту вцепился, словно его хотели силой из класса вытащить. — Это мой класс! Каждый день говорят: вы хозяева в классе, вы хозяева в школе! А как слово скажешь — марш за дверь! Что за собрание, когда сказать ничего нельзя!

Елизавета Максимовна овладела собой.

— Сядь. пожалуйста. Вы все уже сказали достаточно, и собрание закончено. Каховского и Медведева прошу иметь в виду, что за третью четверть у них неудовлетворительные оценки по поведению.

— Разве это не педсовет решает? — спросил Павлик Великанов.

Елизавета Максимовна не сочла нужным откликнуться на эти слова.

— А совету дружины следует с этими пионерами заняться особо, — добавила она.

Вика Гармашева встала:

— Мы их вызовем, Елизавета Максимовна. В ближайшие дни соберём совет.

…В ближайшие дни собрать совет не удалось: начались каникулы. А тридцать первого марта вышла газета со статьёй Ларцева…

О статье — потом. Пока отметим, что председатель совета дружины Вика Гармашева во всём согласна с начальством — и в этом вопросе тоже. И про клуб «Эспаду» она скажет: «Правильно, что вас разогнали». И про Серёжу: «Директорский любимчик! Только он за тебя и заступается, а то давно бы из школы вышибли!»

А стоило бы собрать открытое собрание совета дружины именно по этому её высказыванию и там среди прочих вопросов задать такой: «Вика, давай забудем о твоём положении в школьной иерархии и о том, что ты старше Каховского. Предположим, что та компания, с которой столкнулся Каховский, напала на тебя и потащила в подворотю с целью изнасилования — эти личности от такой забавы не отказываются, — а Каховский оказался рядом и опять-таки вступил с ними в схватку. Будешь ли ты и после этого считать, что ему не место в школе и в пионерской организации, а также, что клуб, где его научили быть рыцарем добра и справедливости не только на словах, но и на деле, следует разогнать, расчищая дорогу Кисам, Гусыням, Кешам Сенцовым и Гаврикам?» И сообщить кое-что из статистики изнасилований по данному городу, для чего приглашение на совет дружины получил бы представитель милиции — из тех, кто имел дело с Серёжей в момент его схватки с Гавриком и его подрастающей сменой, а также вручал ему награду за мужество на общешкольной линейке — упомянутую готовальню… Но о таком собрании в трилогии не сказано, видимо, тогда Крапивин ещё не дошёл до такой ненаучной фантастики…

И старшая вожатая школы — Юля Вострецова — бывшая ученица этой же школы, слова не скажет неправильно поступившей учительнице «Клавдии Семёновне, которая меня ещё в первом классе учила. Что я, подойду к ней и скажу: „Вы не правы“?» Плохо учила её Клавдия Семёновна, не научили её самому важному и другие учителя. А ведь это самое важное знал ещё Аристотель: «Платон мне друг, но истина дороже». И в начале XV века гениальный азербайджанец Атааллах Аррани это же подтвердил более чем сходными словами:

Он стал и был учителем моим.

Он благодарной памятью  храним.

Но если сердце скажет: «Он ошибся», —

Я опровергну сказанное им.

Но именно Вика, не усвоившая этих истин ни в школе, ни из книг, и не дошедшая до них своим умом, была кем-то поставлена во главе пионерской дружины школы, и именно эта вожатая попала в пионерские вожди школы с благословения райкома или горкома комсомола. Правда, в самом конце трилогии мы узнаем, что старшая вожатая Юля не только купила братишке — одному из флаг-капитанов разогнанного, но не желающего гибнуть клуба «Эспада» — кинокамеру для досъёмки недоснятого самосъёмного фильма «Три мушкетёра», но и помогла ему дозвониться с Урала до Севастополя, чтобы он мог вызвать оттуда Серёжу и Генку. Видимо, начала умнеть. Дай-то бог, как говорится… Но это уже в самом конце…

Ну, а что за пределами школы на рубежах мира детей с миром взрослых?

Вне школы водятся супруги Дзыкины, готовые за помятые цветы проткнуть ножом ребячий мяч.

Дзыкины — это закадычные враги Крапивина. Они многолики. Это и Жада в «Алых перьях стрел», и Папиросыч в «Белый щенок ищет хозяина», и Газетыч из повестей о Джонни Воробьёве, и Ювелир из «Каникул Вершинина-младшего», и многочисленные скандальные тётки с сумками и мешками из многих произведений Крапивина, и подрастающая их смена: Ноздря со своей мачехой тётей Агой из «Тени каравеллы» и Лёвка Аронов из «По колено в траве». Кстати, он один заслужил имя, а не прозвище — он входит в ватагу, имеющую достойного вождя, а потому уже начал подвергаться перевоспитанию, у него есть шанс вырасти человеком. И очень хорошо для окружающих, что именно ему, Аронову, лицу еврейского происхождения, дана такая возможность, ибо евреи — порода людей, в силу особенностей своего существования в течние двух последних тысяч лет, имеющих доминирующую черту характера в степени «эн», так что вырос бы он сволочью исключительнейшей… И всех их можно в совокупности назвать именно Дзыкиными, ибо именно по причине встречи с этой супружеской парой автор заставляет Серёжу задуматься над этой разновидностью двуногих…

Это одурелые собственники без чести и совести, за свою кровную полтину способные покалечить человеку жизнь, а при возможности и раздавить его, как насекомое. «Кто они? Откуда берётся эта нечисть?» — не раз и не два спрашивают себя герои Крапивина. Эх, если бы это были только потомки бывших кулаков! Но ведь ещё Ильф с Петровым когда-то писали о Корейко, что «все кризисы, которые трясли молодое хозяйство, шли ему на пользу; всё, на чём государство теряло, приносило ему доход. Он врывался в каждую товарную брешь и уносил свою сотню тысяч». А сколько, мягко выражаясь, некомпетентных руководителей развелось после гибели большевистских кадров в хозяйстве и торговле? Сколько нечисти туда проникло? Сколько упомянутых брешей появилось в результате упомянутой выше игры с законами? Об этом пишут и пишут газетчики и писатели и всегда упоминают о страшном человеческом браке, порождаемом в нашем хозяйстве. Вот и Ноздря торгует «дефицитом» (продавая поштучно старшеклассникам самокрутки и грецкие орехи) и отбирает у малышей завтраки. Что же, ещё викинги в Скандинавии и Василий Буслаев в нашей славной стране промышляли тем же — где не было сил для разбоя, там торговали, а при случае всегда были готовы и пограбить… Вот и Газетыч норовит завладеть бесхозной лодкой и тащит избыточно завезённый на пустячную стройку и брошенный там разинями-строителями цемент. Вот и Папиросыч не брезгает ничем в снижении своих расходов и повышении доходов. Вот и Жада разводит фактически кулацкое хозяйство с работницей… Супруги Дзыкины как таковые в сравнении с ними вроде бы безгрешны. Но только «вроде бы». И общее у них с перечисленными коллегами то, что они ненавидят «больно грамотных», как и мачеха Ноздри — тётя Ага, в тяжкие военные годы таскающая сыночку проходящий через её руки шоколад. Для всех Дзыкиных нет большего ругательства, чем «грамотный», то есть «живущий по каким-то прежде неписаным, а в Советской Стране уже и запечатлённым в моральном кодексе законам, не рублю-целковому поклоняющийся, христосик паршивый, идейная сволочь»… Из таких вот «материалистов» выходили уголовники всегда, а в дни войны и дезертиры, полицаи, агенты гестапо, власовцы. Кстати, Ювелир из «Каникул Вершинина-младшего» именно и доносил гестаповцам, получал от них имущество казнённых евреев, был связан с подпольем «лондонских поляков», после прихода нашей армии сбежал в банду, а когда и там запахло жареным — не задумался и эту банду предать. Прямой аналог Сенцова в этом смысле, или точнее — предшественник его. Но это лишь крайний случай в мире Дзыкиных.

Ведь реальные муж и жена Дзыкины в том дворе, где играли в мяч приятели Серёжи Каховского, не были ни агентами гестапо, ни даже спекулянтами. Муж пришёл на зов жены от личного гаража, когда мяч помял их личный цветник. Разве плохо, что советский гражданин имеет личную машину, выпущенную на одном из предприятий коммунистического труда, если он купил её на трудовой доход? И разве плохо, что там, где нет общественными усилиями посаженных цветов, советские граждане сами сажают цветы под собственными окнами? Выходит, что плохо, если в результате они оказываются по собственному пониманию жизни противостоящими всему находящемуся вне границ их собственности и ведут себя, как вынужденная стоять за себя насмерть иноземная держава. Петя Дзыкин не нашёл иного способа защитить свой цветник от дальнейших попаданий в него мальчишеского мяча кроме протыкания этого мяча ножом, и не его вина, что оголтелый искатель справедливости Серёжа Каховский пресёк это его намерение. А после этого он перешёл к войне против этого мальчишки — как и положено у собственников, не выбирая методов, а пуская их в ход все разом… Да, выходит, что плохо… И плохо не только то, что нет принадлежащих всему населению двора или квартала и поддерживаемых этим населением цветников, плодового сада, ягодников, вообще общественного хозяйства, то есть общественного зала для бесед, общественных мастерских для занятий личными и общественными делами по украшению и обогащению жизни данной клетки общества — двора или квартала.

А это ведь не бред идеалиста — в Узбекистане издавна существуют так называемые «махалли», квартальные объединения людей, чувствующих себя некой общностью, помогающих друг другу всей махаллёй, и свадьбы играющих, и покойников хоронящих, и в беде поддерживающих, и радостям любого члена совместно радующихся…

Нет, не только то плохо, что колхозники, например, отработав на общих полях и в общих скотных дворах или мастерских, потом каждый сам за себя возятся в индивидуальных хозяйствах, теряя время и силы в гораздо большем количестве на единицу продукции, теряя время на отдых, на чтение, на кино и телевизор, на общение с детьми, близкими и теми же соседями, друззьями и товарищами. Не только то плохо, что разный возраст, разные силы, разное число рабочих рук в индивидуальных хозяйствах дают имущественное расслоение. Хотя и это очень плохо. Плохо в первую очередь именно то, что в этих условиях неизбежно появляются двуногие с психологией Дзыкиных. Именно расчеловеченные двуногие, а не люди-человеки.

Между тем сама по себе хозяйственность и предприимчивость отнюдь не относятся к отрицательным качествам человека, напротив того — к ним относятся как раз бесхозяйственность и отсутствие инициативы. Вспомним в «Педагогической поэме» Макаренко Дениса Кудлатого — «в иное время быть бы ему кулаком», а в колонии имени Горького он оказался поистине необходим, Макаренко признаёт это безоговорочно. А Соломон Борисович Коган с «сидящим у него внутри демоном деятельности» (в других книгах Макаренко он выведен как Соломон Давидович Блюм)? Он же одной своей предприимчивостью, помноженной на жизненный опыт, поднял хозяйство коммуны имени Дзержинского от отрицательной величины до возможности строить заводы союзного значения! Значит, не только можно, но и должно выделять таких вот предприимчивых людей ещё в детстве, по определённым тестам, которые должны составить психологи, и обучать их в специальных учебных заведениях, готовя будущих армейских старшин, снабженцев, командиров хозяйства и финансов страны.

У того же Крапивина в повести «Болтик» третьеклассник Максим Рыбкин имеет не только голос, приведший его в солисты детского хора «Крылышки», но и любовь к вещам, которые не виноваты, что потерялись, которые ещё могут послужить людям. Но за голос его нашёл и выделил руководитель хора (а ведь голос в этом возрасте — явление преходящее, вот наступит «ломка голоса» через несколько лет, и прощай пение, скорее всего), а за любовь к вещам мама — завуч художественного училища, не могущая не сталкиваться с хозяйственными проблемами, зовёт его Плюшкиным и барахольщиком…

Так что реальные супруги Дзыкины и им подобные остаются нашими врагами именно из-за своих переразвитых хозяйских инстинктов, поставленных на службу только им самим, их утробам и кошелькам, их семьям и их «подельникам». А все прочие люди для них в результате оказываются конкурентами, коих надо растоптать или сожрать, к которым нельзя относиться иначе, чем с ненавистью и презрением. «Они не похожи на нас, значит — они не люди!» Именно они начинают войну против непохожих на них, и неудивительно, что время от времени они нарываются на возмездие за всё сразу, за накопившееся в течение веков… Они — зараза, инфекцией по-интеллигентому их назвать не хочется, и как таковые они подлежат изоляции или истреблению, смотря по накалу страстей. И это справедливо! Если ты — такой, то нет тебе места среди нас, в нашей жизни! Так когда-то сказали кулакам — и правильно сказали. Хотя любое дело, выполняемое при участии масс, без перегибов и ошибок, без умышленных искажений и преступлений не обходится, так что и раскулачивание при всей его необходимости и справедливости оказалось и кровью, и грязью забрызгано, а за это всегда рано или поздно приходится расплачиваться… Но всё равно — это было правильно, это было необходимо, неизбежно. Но если правильно было тогда, то почему неправильно теперь? Ведь каждый враг среди нас особенно опасен именно для детей, ещё не имеющих иммунитета от такой заразы. Серёжи Каховские всё же редкость, особенно в наше время. Никто, кроме Серёжи, не сказал начальнику лагеря, что тот совершает подлость, никто не ушёл из лагеря, никто не сказал Дзыкину «не сметь!» и не выбил у того из рук готовый к протыканию мяч… Остальные же были беспомощны при всём своём негодовании, постепенно переходя в итоге от сжатых в карманах кулаков к кукишам в карманах, расчеловечиваясь.

Серёжа много думает о Дзыкине. Даже во сне, приснившемся ему после вести о фашистском мятеже в Чили и гибели президента Альенде, «каждый из врагов был Дзыкин». Верно. Он — враг. И в Чили не только Пиночет с подручными, но и тамошние Дзыкины загубили дело трудового народа — мы помним, как одурелые собственники делали всё возможное, чтобы парализовать экономику и транспорт страны ещё до переворота и как им помогала главная сила мира Дзыкиных — Соединённые Штаты Америки.

Так что и у нас всякий Дзыкин — враг. Таким его сделали упущения друзей и усилия врагов советской власти. Его переделывать поздно. Его лишь можно и должно отбрасывать с дороги, научить пятиться перед дружной силой людей, в том числе и детей, а не захочет уйти, не научится отступать, не задумается хотя бы о сохранении собственной шкуры и жизни — бить смертным боем в прямом и переносном смысле. И нельзя давать ему блаженствовать на глазах у людей — это опасно для общества, это увлекает на дзыкинский путь наиболее слабых из очеловеченных, но людьми всё же не ставших. А такие есть в немалом количестве, это во все времена отмечали мыслители, изучавшие законы развития человеческого общества. И не в укор Дарвину, а как горькое подтверждение таких фактов, звучит анекдот:

«— Папочка, это правда, что человек произошёл от обезьяны?

— Да, доченька, Ева часто изменяла Адаму».

Именно так оно и было — генетики доказали, что все до единого люди планеты Земля имеют двух общих предков. Но если бы только их дети, внуки и прочие потомки совокуплялись между собой — вымирание от кровосмешения через несколько поколений было бы неизбежно. Брали в партнёры двуногих того же вида, но не той мутации, — вот и имеем неизбежный человеческий брак, хотя в любом двуногом остались следы происхождения от предельно редчайшей пары первочеловеков… Вот и имеем Дзыкиных. Имеем и ещё менее симпатичных типов, которые, если уж сформировались, таковыми и останутся. А если попытаться использовать их хозяйственные способности, их инстинкты накопителей и стяжателей ввести в рамки? Могут быть полезными. Но захотят ли? Яков Лукич Островнов в «Поднятой целине» не захотел, хотя и был у него момент колебания. И была бы его судьба предостережением Дзыкиным, если бы они о ней читали и участвовали в читательских конференциях по обсуждению образа Островнова. Но — не читают и не участвуют, у них своих дел полно, а вовремя их не выявили и «работу среди них» не произвели…

Напрасно Серёжа сомневается: «Петя Дзыкин не был, наверное, настоящим врагом. Он был просто собственник и склочник»… Нет, он как раз потому и враг, что собственник и склочник. Он и такие, как он, подобны скопляющемуся в воде аквариума рыбьему дерьму. Не откачаешь его — рыбы передохнут. Большевики это понимали, время от времени проводя «чистки партии» и «чистки аппарата». Когда настоящие большевики были выбиты — чистки эти обернулись против людей и в пользу нелюди и расчеловеченных, на всех уровнях обернулись, в том числе и в деле воспитания подрастающего поколения…

Но вернёмся к Крапивину и его герою. Серёжа, уже не раз задававший себе вопросы о том, откуда берётся та или иная разновидность зла, ломает голову над данной его разновидностью:

— Кто же виноват, что среди людей попадаются такие Дзыкины? Они вредят, гадят, хапают. И не всегда по злости, а просто потому, что им наплевать на всех, кроме себя. И кроме таких же, как они.

…И один такой может испортить жизнь многим хорошим людям.

…А всадники успевают не всегда…

Кто виноват?! И на этот вопрос отвечает Крапивин. Мы, взрослые, виноваты. Все, кто молчит и не вмешивается. Кто одёргивает вмешивающихся.

В данном случае какую реакцию вызвало столкновение с Дзыкиным у тёти Гали? Вот какую:

…- Что ты такое утром натворил?…Ну, про мяч я не знаю. А грубить-то зачем? Зачем ты ему таких слов наговорил?

— Я? — изумился Серёжа. Я ему только сказал, что здесь общий двор, а не его огород. А что, неправда?

— Такие слова взрослому человеку говоришь. Хоть бы подумал: он в три раза старше тебя.

— Если старше, пусть не хулиганит. Его, что ли, мяч? Если нравится протыкать, пусть купит себе и протыкает…

— Вы же сами его из терпения вывели. Все цветы потоптали.

— Мы? Потоптали? — вскинулся Серёжа. — Во-первых, не «мы», потому что я там даже не играл. Во-вторых, ни один цветок не был сломан. Ведь ты же не была там, а говоришь!

— Ладно, ладно… Ты уже закипел, как чайник. Я в этом деле разбираться не стану. Отец придёт, пусть разбирается.

(Но ведь начала же разбираться? Только вот кустарно и неумело начала, на место происшествия не сходила, сама не посмотрела, а ведь всё рядом, в этом же дворе).

— Ну да, будет он разбираться! Он бы сам вмешался, если бы увидел, как они к ребятам пристали.

— Ну и что же? Он — это другое дело. Он взрослый человек. И тот взрослый…

— Ты всё одно: «Взрослый, взрослый»! — действительно закипел Серёжа. — Тот Дзыкин не взрослый человек, а взрослый шкурник! Ну откуда такие берутся? Сытые, нахальные, думают, что вся земля для них, весь мир! Для их грядок и гаражей! Всё будто только для их пользы! Поэтому и наглые. Как тот шофёр!

— Господи, какой ещё шофёр?

— Забыла? Ты меня всё за рубашку дёргала: сядь да сядь. В автобусе чего он к бабке привязался? Я же видел, что она деньги опустила, а он орёт: «Деньги не бросала, а билет отрываешь! На кладбище пора, а совести нет!» Она плачет, а он орёт. Его самого бы на кладбище! А ты только одно: «Сядь, не груби».

— Ну и что? Я ему сама сказала, что так нехорошо.

— Как ты сказала! Он и не посмотрел на тебя. Хорошо, что лётчики вмешались… А другие сидят и молчат, будто не их дело. Тоже взрослые…

Тётя Галя устало отмахнулась:

— Тебя послушать, так будто и хороших людей на свете не осталось.

Вот и договорились… Он ещё не раз услышит в повести такое. Но ведь даже те лётчики, которые за него и за ту бабку вступились в автобусе, поначалу молчали. Им лишь потом в голову пришло, что нужно ввязаться в бой, начатый мальчишкой. Так что вывод Серёжин точен — виноваты те, которые сидят и молчат, будто не их дело, тоже взрослые. А хороших людей много — только их всех старательно учат «не лезть не в своё дело», учат, что всё вокруг — не их дело. И многих выучивают. И сидят хорошие люди, и молчат. Потому-то Дзыкиным и раздолье — и перечисленным выше дзыкино-подобным персонажам крапивинских произведений — тоже.

У Дзыкиных — машина, гараж, но они явно не интеллигенты, а так называемые «работяги». Их заразность — одна. А у дядюшки-археолога — иная, но тоже заражает. И ведь есть между ними сходство! Оно — в уверенности в неправоте «идеалистов» думающих обо всех; в уверенности в правоте тех, кто думает лишь о том, как бы лично им — только им! — хорошо и удобно прожить. Дзыкин, дядюшка и бандит Гаврик — одного поля ягоды, одна мутация. Субпассионарии, как называл таких Гумилёв. Все они не терпят иной жизни, иного стереотипа поведения, чем у них. И из окружающего их мира они берут лишь то, что им годно на потребу — вплоть до слов. Гаврик, хотя школу и не кончил, но тоже «знает слова». Видимо, много этих слов наговорили ему когда-то горе-педагоги. Эти слова приелись, над ними смеются, слова о добре стали заклинанием зла против добра. «Шурик, это же не наш метод!»- бормочет пойманный Шуриком и ожидающий порки хулиган в «Операции Ы». «Коллектив всегда прав», — издевательски наставляет Серёжу Гаврик, когда Серёжа оказал сопротивление «коллективно» пытавшимся его ограбить Кисе, Гусыне, Лысому и Кеше-Сенцову. Нет, на слова в борьбе со всеми видами зла рассчитывать не приходится. Тот же хулиган в «Операции Ы» не случайно показан «чуткой личностью», мгновенно улавливающей в потоке речи прораба, играемого Пуговкиным, то, что ему подходит. И Шурику он издевательски советует: «Веди среди меня разъяснительную работу… И мух отгоняй!» А стоило его выпороть, хотя это и «не наш метод»- он и перековался, уразумев, что придётся отвечать собственной шкурой и впредь.

Вершигора в «Людях с чистой совестью» отмечал, что фашист понимает лишь палку или автоматную очередь. А хулиган — резерв фашизма, как указал Михаил Анчаров в «Этом синем апреле». Только беспощадной карой можно оборвать цепь подвигов этой разновидности «слуг Аримана», как указывает в своём великом романе «Час быка» Иван Антонович Ефремов. И лишь потом можно заняться перевоспитанием уцелевших и присмиревших. Я не случайно делаю эти ссылки — не я первый над этим думаю, и даже не Серёжа Каховский. А потому стоит вспомнить, скажем, у Макаренко в «Педагогической поэме» Марусю Левченко, «с пьяной бесшабашностью и большим размахом могшую в течение одной минуты разнести вдребезги самые лучшие вещи: дружбу, удачу, хороший день, тихий, ясный вечер, лучшие мечты и самые радужные надежды». Её отучили от подобных выходок не слова педагогов с «нестерпимо ангельским характером», а «настойчивые, далеко не нежные, а иногда и довольно жёсткие сопротивления коллектива». «Коллектив имеет право себя защищать», — сказал Макаренко в случае с Аркадием Ужиковым. И коллектив сумел даже из этого дерьма сделать человека. Но как же старались этому коллективу помешать! И как мешают не то что борьбе с Дзыкиными, но даже и сопротивлению им!..

Нет, не случайно уделяет Крапивин такое внимание этой породе — этих врагов должны знать и уметь опознавать все, по малышей включительно.

После схватки с шайкой Кисы и бандитом Гавриком Серёжа рассказывает обо всём случившемся дома. И маленькая сводная сестрёнка спрашивает: «Они были кто? Шпионы?» Шпионов-то она знает… Хорошо бы, чтобы они и впрямь были засланными агентами полковника Шито-Крыто из книги Л. Давыдычева «Руки вверх!» Увы, это «граждане Советского Союза», они обладают всеми правами или по подрастании получат их. В том числе и право завести детей и воспитывать их по своему образу и подобию, а заодно калечить души великому множеству других людей, а детей — в первую очередь… Чуковский записал в «От двух до пяти» восклицание какой-то девочки: «Фу, какой фашистый!» Нужно, чтробы появилось в обиходе выражение «Фу, какой Дзыкин, какой Киса, какой Дыба» (последний персонаж — из крапивинской же повести «Колыбельная для брата»).

Водится вне школы и «уличная общественность», приложившая совместные и очень дружные усилия к ликвидации детского клуба «Эспада». Люди это авторитетные: домоуправ Сыронисский, бухгалтер, председатель уличного комитета Антонина Михайловна. Войдя в клуб и застав там дежурного пионера, они не задумываются так отшвырнуть его со своей вельможной дороги, что разрушена модель средневекового замка, в которую вложено не только ребячье вдохновение, но и некое количество человеко-часов работы, чёрт побери! Разумеется, вопрос о возмещении урона даже не ставится, как позже не будет ставиться вопрос о возмещении убытков клуба, к которым можно отнести хотя бы разрушение декораций для самосъёмного фильма. Да чёрт с ними, с фильмом и декорациями, а также с моделью — сам Данилка-дежурный лишь чистой случайностью спасён от смерти: вполне мог бы напороться на заострённый стальной прут в каркасе модели, да тот был вынут утром для отколупывания разбухшей форточки со своего обычного места и — такая неаккуратность! — не был на это место возвращён…

Вскоре эта доблестная компания с достойными своих боссов исполнителями-рабочими вторгнутся в помещение уже для того, чтобы его отобрать, а попутно угробят упомянутые декорации. Они, памятуя, что нападение — лучший вид защиты, наводнят все инстанции клеветническими заявлениями, способными при надлежащих условиях искалечить жизнь ребячьему комиссару, основателю и душе клуба Олегу, да и ребятам тоже. Вспомним, как в советском городе Перми был оклеветан советский человек, корреспондент-фельетонист советской газеты Аркадий Голиков-Гайдар, как это отразилось на его здоровье, нервах, на ряде недописанных из-за развившейся нервной болезни произведений его, как была заодно разогнана вся редакция, сколько других честных советских людей только по этому делу получили зарубки на душу… Будучи разоблачены городской газетой (которую пока что не Сенцов выпускал) и принуждены к отступлению, Сыронисский с компанией умышленно подстроили на втором этаже аварию с отоплением, выведя тем самым из строя помещение клуба на первом этаже, так что клуб прекратил-таки своё существование…

Бывало в нашей истории, что пятиминутное опоздание на работу вело к отдаче под суд и к годам заключения в тюрьме или лагере. Бывало, что за аварию на производстве шло под суд всё руководство. А уж о снятии с работы или исключении из партии и говорить нечего — выговор в личное дело считался среди руководящих работников поистине водной процедурой. Тут же преступление, а не какое-то разгильдяйство осталось недоказанным и ненаказанным, неликвидированным и невозмещённым. Только Сыронисский, возможно, потеряет место управдома, но и в этом случае дворником его не сделают — нет такой статьи в законе. А нужно, чтобы была, и желательно не одна, а целый закон чтобы был на такую тему, как умышленно причиняемый административными работниками вред. И будет ещё Сыронисский портить жизнь зависимым от его решений людям. Так что Крапивин показал в произведении, написанном для детей, к их сведению, а не для взрослых, интересующихся событиями в детском мире, не какое-то частное мелкое зло, а зло с глоткой и кулаками, с демагогией, энергией, железобетонной уверенностью хищника в своей правоте перед травоядными, с надёжной связью с единомышленниками в коридорах власти. Иначе говоря, он показал случай мгновенного возникновения ради помощи данному импульсу зла самой настоящей мафии, которая, как это и положено в нашем несовершенном мире. недоступна для сил добра, пока они не заговорят с нею на её языке, поведя войну на истребление противника, исключающую возможность перемирия и компромисса.

Здесь до такой войны не дошло, хотя успели Олег и ребята вызвать лейтенанта милиции, хорошего человека, знающего и ребят, и их руководителя. И он не смог ничего сделать для спасения клуба…

Почему не смог? Ведь вот же оно, зло, с которым он клялся бороться ещё при вступлении в пионеры, потом — вступая в комсомол, принимая армейскую присягу, вступая в органы охраны порядка. Советского порядка!..

Будь я тем лейтенантом — что бы я сделал? Создал бы с Олегом и ребятами первичную дружину спасения клуба, ибо одному в таком деле не успеть во все адреса. Своей властью приостановил бы действия Сыронисского. Немедленно просигналил бы в райкомы и горкомы партии и комсомола, причём не какой-либо чиновной мелочи, а первым секретарям — дело отнюдь не мелкое, вполне по их уровню деятельности! Точно так же сообщил бы в районный и городской исполкомы — опять-таки в главные кабинеты. Вот в эти кабинеты именно мне, человеку в форме офицера советской милиции, никакая секретарша путь не перекроет, а попробует — будет наказана за сопротивление в судебном порядке и пусть радуется, отделавшись пятнадцатью сутками! Через участковых поднял бы родителей ребят — не всякий послушает своё чадо, а тут власть вмешивается, значит — дело государственное, а это действительно так. И с родителями — в газету! И с ними же — в школы, где учатся ребята из клуба, а в школах есть родительские комитеты, а в них входят обычно люди влиятельные. Да и среди педагогов поднять тревогу — найдутся люди смелые и принципиальные, которым только сигнал нужен; так уж повелось у нас в результате упомянутых воздействий нелюди, что отвагу человеческую сменила отвага казарменная, что не умеют люди вступить в бой без приказа свыше или хоть сигнала со стороны, что даже не задумываются они над этим паршивым явлением. А тут задумаются, да заодно друг друга узнают, сольются в антимафию для данного случая, а для следующих случаев и сами уже будут готовы объединиться и меня о них известить… А сам бы сигнализировал в прокуратуру, причём в её партийную организацию обязательно копию сигнала передал. Слова «прокуратура» все Сыронисские боятся, ибо у них всегда рыло в пуху.

А так как в любой из упомянутых инстанций мог бы напороться на члена упомянутой мафии, иначе говоря — на выкормыша сталинских и ежовско-бериевских времён, держащего связь с однокормушниками, то обязательно во всех случаях указывал бы, что подняты все наличные силы власти и общественности, а во всех этих инстанциях данная мафия пока что ещё не господствует — в год гибели президента Альенде. Если случится такая беда на уровне города — спасибо ей: есть повод начинать сражение на более высоком уровне, уже не с комарами, а с мухами це-це, так сказать. Но начинать обязательно — иначе всё общество наше рухнет, а при таких катастрофах гибнет огромное число людей и двуногих, вроде бы от участия в военных действиях уклоняющихся, но оказавшихся под ногами у сражающихся сил. А возникни вместо СССР «чёрная дыра» — отзовётся по всей планете исчезновение одной из двух сил планетарного масштаба. Именно так — ни больше и ни меньше… И потому любой лейтенант милиции обязан поступать именно так — это не роскошь, а суровая необходимость.

Пока шла бы вся эта сигнализация в верха и в стороны, добился бы я ещё и связывания Сыронисского письменными условиями: ремонт тогда-то начнётся, тогда-то закончится, помещение клуба ни в коем случае не изымается у него без как минимум равноценной компенсации (это оговорить в документе обязательно). Все помехи данной ремонтной деятельности сразу учитывать: кто мешает, чего нехватает? А то есть любители долгостроя и различных экономий и изменений в проектах… Учитывать на будущее и тех, кто оказывается с Сыронисским в одном строю — либо в возникшей для данного случая мафии, либо в постоянном объединении сил зла. Сделать этих сильных своей анонимностью двуногих видимыми, сообщить о них максимальному числу советских людей, которые именно в схватках за советский порядок. за советский образ жизни осознают себя именно советскими…

Всё вышеперечисленное входит в долг и обязанность как этого лейтенанта милиции, так и любого другого представителя органов охраны советского порядка. А то во вверенном ему районе советской территории гибнет детский клуб и ведётся травля советских людей, а он руками разводит.

Вспомним фельетон Михаила Кольцова «Скорей, скорей в тюрьму!»(в первом томе синего трёхтомника, вышедшем в 1957 году в Москве, в издательстве «Художественная литература», стр.419), где прямо было сказано, что милиция, на глазах у которой происходило описанное в фельетоне безобразие — уничтожение фабрики конкурентами в борьбе за её помещение, — должна ответить за своё олимпийское спокойствие и за непресечение этого вандализма.

Правда, не один упомянутый Крапивиным лично хороший лейтенант милиции знал о происходящем. И если он не исполнил своего служебного, комсомольского или партийного, офицерского и человеческого долга, то небезгрешны и все прочие взрослые, знавшие о происшедшем: и Олег Московкин, и учителя, и родители. Все взрослые, имевшие отношение к клубу «Эспада», должны были поступить так же, но не поступили, и в редакцию городской газеты пришлось идти тому же Серёже Каховскому — редчайшему представителю рода человеческого по своей непримиримости к злу. Куда смотрела, скажем, та учительница, которая сама привела в клуб своих третьеклашек и с трепетом и доверием вручила их под руководство Генки Кузнечика, куда смотрел тот же отец Серёжи Каховского? Силы добра оказались пассивны, а вот Сыронисский с компанией нашли союзников: для начала маму Сенцова, а та в свою очередь не пожалела времени и сил и добралась до милицейских верхов, найдя там некоего майора, стоящего над умными и симпатичными лейтенантами и капитанами и испугавшегося, что в клубе учат приёмам, позволившим семикласснику Серёже отбиться от «взрослого человека» (бандита Гаврика). Этак в новом «тридцать седьмом» придут его арестовывать, а он и тогда отобьётся?!.. Разве только этот майор такого боится? Недавняя история со снятием Щёлокова с поста министра внутренних дел более чем поучительна, но мало было его снять — ведь и Генриха Ягоду в своё время убрали, и Ежова — ничего, нашёлся Берия… Необходима беспощадная очистка всех нервных центров общества от всех «майоров» и иных видов человеческого брака (беру за типаж мельком упомянутого Крапивиным «майора», коему никто из сослуживцев и тем более начальников не сказал. что он делает дело грязное и подлое, разоружая людей перед нелюдями). Их, таких «майоров» ныне везде хватает, имя им воистину «легион».

Я служил в Армии не где-нибудь, а в дивизии первого удара на тревожной иранской границе. Мы учились маршировать, не сгибая колен и хлопая всей ступнёй, учились бегать на кроссах и ходить в марш-броски, прыгать через «коня» и подтягиваться на турниках, делать пару упражнений на брусьях. Нас даже всей дивизией сводили на преодоление горы-четырёхтысячника и всем вручили значки «Альпинист СССР». А стреляли мы — по десять патронов в год, ни одной боевой гранаты за всю службу брошено не было. Разобрать и собрать пулемёт или заменить погибшего пулемётчика, гранатомётчика, артиллериста — дело в условиях войны необходимейшее! — никто из нас не мог. И не учили нас приёмам рукопашного боя, знать которые солдату положено согласно боевому уставу пехоты А когда мы спрашивали у офицеров вообще и замполита полка в частности — почему так? — нам с достаточной откровенностью отвечали, что по возвращении «на гражданку» мы можем оказаться и правонарушителями, что опасно всех граждан СССР до единого обучать приёмам рукопашного боя и владению оружием. Есть де отборные части, где люди по анкетам проверены, там учат защищать Родину и идею коммунизма в полном объёме, от врагов внешних и внутренних, а нас не то что не обязательно, а именно нежелательно… Впрочем, на третьем году моей службы ожидалась инспекторская проверка особой придирчивости, и поставил лейтенант-взводный вверенных ему воинов Советских Вооружённых Сил в одну шеренгу, каждому велел взять в руку прутик, имитирующий нож, и пошёл перед строем, вышибая эти прутики — единственный урок рукопашного боя за три года и четыре месяца (нас задержали с увольнением по случаю Берлинского кризиса, части нашей дивизии были выведены уже на исходные позиции, разведчики уже под Тавриз сходили, выясняя обстановку на той стороне, так что нам с такой вот воинской выучкой светило стать смазкой для вражеских штыков и мишенями для пуль…) Но мы тогда ещё верили в то, что дело Двадцатого съезда живёт и побеждает, что нужно только в него верить и — как бы тебе лично туго ни приходилось — действовать согласно своей вере. Так что я именно тогда в кандидаты был принят, желая иметь право подняться по призыву «Коммунисты, вперёд!», и успел побывать на партсобраниях, где настоящие люди без оглядки на настроение и пищеварение начальства обсуждали вопросы достижения победы с наибольшими эффектами и наименьшими затратами. Это великая удача — видеть таких людей в такой обстановке, и пусть потом «майоры» и их боссы всех званий и положений намертво перекрыли мне путь из кандидатов в члены партии, — я благодарен судьбе за тот месяц, один из последних моих армейских месяцев.

А «майоры» не мне одному жизнь калечить намеревались и намереваются. К примеру, кампания против самочинного обучения населения страны восточным единоборствам, в частности — каратэ, начатая в «Комсомольской правде» в октябре 1981 года и затянувшаяся надолго, с привлечением к ней и авторов «научно-фантастических рассказов» (см. сборник «Фантастика-84»), и видных актёров (Станислава Тихонова, к примеру), ничем иным объяснима быть не может. Возможно, «майоры» и вправду верят, что так надо для построения коммунизма — я уже отмечал, что комэски с определённого периода перестали становиться комбригами, если были умны и честны, если правду ставили превыше благосклонности начальства, а потому чем выше пост военный или гражданский, тем меньше доверия к порядочности и разуму того, кто тот пост занимает, а майорский чин — это же всего одна звёздочка меж двух просветов, так что она может украшать погоны и честного дуболома, согласно закону Питера об уровне некомпетентности. Но за спиной таких «майоров» всегда стоят «неизвестные отцы» более высоких калибров, уже твёрдо знающие, что одним из важнейших условий удержания их у власти является разоружение советских людей во всех смыслах. Ведь так и не были сформулированы и обнародованы описания «негативных явлений», накопившихся в нашей жизни, на предмет беспощадной борьбы с ними на всех уровнях и во всех пространствах нашей жизни, а там и вся «эпоха Двадцатого съезда» ушла в прошлое и стала всё реже упоминаться. Дескать, что нужно — сделано, а теперь продолжим былые игры, этими деяниями прерванные… Да, много было слов, а точных формул, ставших законом, так и не появилось. Одни пытаются их вывести самостоятельно, эти формулы, другие теряют веру и уходят в себя, третьи начинают борьбу именно с советской властью, полагая, что именно она является причиной всех неприятностей…

Крапивин пока среди ищущих ответы самостоятельно. Как и я… А потому у меня при чтении его книг появляются мысли, среди которых и такая: «Необходим целый свод законов о борьбе с социальной нечистью, порождённой как культом личности, так и рядом других хворей нашего общества. Необходим не менее, чем оказался необходимым в ковпаковском соединении „Приказ Двести — расстрел на месте“».

Но ведь если бы неугомонной маме Сенцова противостояли мамы и папы Серёжи и Мити, Данилки и Генки, всех прочих членов клуба, и сотни связанных с ними общей целью и общим пониманием жизни людей, то дуболом-майор не принял бы данного решения, возможно даже уразумел бы, что данный клуб полезен и нужен. Возможно даже — стал бы ему оказывать покровительство… Только вот — покровительство дуболома тоже вещь опасная, сродни описанной Крыловым «медвежьей услуге», так что и при таком исходе бдительности терять не следует, дорогие товарищи… А в описанной Крапивиным ситуации активность проявляли только силы зла, а родители и прочие взрослые — молчали…

Что такое «народ»? Это отглагольное существительное, аналогичное «насыпи» (то есть тому, что насыпано), «навалу» (тому, что навалено) и даже «сволочи» (тому, что надлежит сбить с ног и сволочь-сволочить за ноги на свалку, в общую кучу, иного применения данной двуногой мутации не находя). «Народ» — абсолютно всё двуногое, что имеется в данный момент в данных границах данного государства. Всё, что народилось в пределах этих границ. Но это — в пространстве. А есть ещё и время. Так вот — «народ» всё время меняется в составе. Потери в ходе войны или в ходе репрессий, от природных катаклизмов, от эпидемий, от попадания на ответственный пост идиота или мерзавца и от последствий его активной деятельности — уподобляют «народ» банке, в которой была некогда простокваша. но уже сожран слой сметаны и примыкавший к нему слой плотного белка, а осталась сыворотка с плавающими в ней, но не могущими слиться белковыми хлопьями.

Или уподобляют былому каменному углю, из коего извлечены кокс и смола и большей частью использованы, так что от кокса шлак остался. а от смолы пек, а потому сами по себе эти остатки энергии не выделяют, а напротив того заваливают ещё уцелевшие кое-где куски кокса и капли смолы.

Так что «народ» включает в нашем случае и бандита Гаврика, и завуча Елизавету Максимовну, и Нелли Ивановну, и Сенцова с его мамой, и Сыронисского с компанией, и Дзыкиных, и дядюшку… Средняя оценка «народу» гораздо ниже, чем Олегу, Серёже и их друзьям. Как же вывести эту оценку?

В «Алых перьях стрел» тамошний аналог Дзыкина «Жада» написал на ребят, вставших поперёк его намерению превратить сарай в общественном дворе их дома в свою молочно-товарную ферму на одну корову и одну работницу-батрачку, заявление не куда-нибудь, а в городское отделение НКВД. Заявление из серии «Нарочно не придумаешь»:

«…при растущем народном благосостоянии мне не даётся возможности внести свой вклад в дело расцвета благосостояния методом расширения розничной торговли путём продажи населению молочных продуктов рыночным методом…»

У ребят возник вопрос: почему в НКВД занялись этим делом? Там же борются со шпионами, вредителями, врагами народа, а борьба ребят с Жадой вроде бы из другой оперы…. «А Жада думает, что он как раз и есть народ, — сказала Валентина. — А мы его враги. Так и получается». «Он — народ?! — подскочил Цыпа. Умру от смеха! Народ — это кто на заводах работает и в колхозах трудится. И с фашистами дерётся. В Испании». Увы, неправ не только Жада, неправ и Цыпа. Народ включает в себя их обоих. Но ребята той породы, которая встала на пути Жады к обогащению, будут выбиты на фронтах и на оккупипрованных территориях, а потом будут надрываться в труде и снашиваться в боях с начальством. А Жады будут стремиться выжить сами, а ребят этих из жизни убрать, чтобы не мешали. И при любом изменении соотношения между этими ингредиентами народа он всё равно будет в совокупности называться «народом», а употреблять этот термин будут в полярно противоположных смыслах. И слово «демократия» будут переводить на русский язык понятием «власть народа», а это тоже неправильно. Это «власть демоса», то есть того бывшего когда-то полносоставного народа, который подобен простокваше с несожранной ещё сметаной и углю с невыгоревшим коксом и не подвергнутой перегонке и израсходованию смолой. А если остались от простокваши сыворотка, а от угля шлак и пек, то демоса уже нет, есть охлос, что поляки переводят как быдло, а в Московском царстве и Российской империи произносилось как чернь. И соответственно не будет никакой «демократии», а будет «охлократия» — в Афинах после Пелопоннесской войны именно такой строй и воцарился, ибо «демос» был выбит и Перикла сменили люди типа Кимона. Что и привело к упадку и конечной гибели Афинской державы…

Что сказали бы упомянутые ребята из «Алых перьев стрел», последнего истинно-советского поколения, если бы им сказали, что в семидесятых годах советы депутатов трудящихся будут переименованы в советы народных депутатов? Думаю, что выжившие единицы из этого поколения понимали, что надвигается беда уже совершенно неминучая. Во всяком случае один из тех, кого можно назвать носителем их идеалов и сегодня — Владислав Петрович Крапивин — пишет ныне книги, звучащие как тревожный набат, зовущие к бою, и насколько мне известно — движение «крапивинцев» ширится. Но ведь ширилось и движение «тимуровцев»…

В нынешнем понимании официальная оценка понятию «народ» даётся именно Жадой, Дзыкиными, Сыронисским и его союзниками из коридоров власти… По степени шума, разумеется, по количеству произносимых с высот власти слов. Шумят от имени народа — они, нас же глушат, слова не дают, диктуют свои взгляды именно нам… Ведь Серёжа Каховский отнюдь не считает себя единственно хорошим человеком на свете, перечисляет про себя всех хороших люденй, с которыми ему довелось взаимодействовать. Но любопытно, что большинство этих хороших людей вступает в дело уже после него. А до этого, находясь тут же и видя творящуюся несправедливость, молчат. А ему, начинающему бой, всё время внушают, что это нехорошро, это неприлично…

Нелли Ивановна кричит ему: «Ты, наверное, думаешь, что вокруг тебя одни бандиты и хулиганы! Ты ещё палку возьми!» Но, Нелли Ивановна, разве Ваше постоянное наскакивание на этого мальчика, не имеющего возможности ответить Вам так, как Вы заслуживаете (хотя мысли и слова у него есть), не напоминают нападения бандита с палкой на безоружного и связанного? Даже хуже — бандит всё же вне закона, а вы занимаете место учителя, а Елизавета Максимовна — завуча, а есть и более высокопоставленные двуногие с палками во всех клетках организма народа. По закону возмездия полагалось бы именно Вас и именно с применением палки изгнать из школы, а не поумнеете. то и из жизни. Во всяком случае — из нашей жизни. Выделить для подобных Вам резервацию, и ешьте там друг друга, причём детей ваших в той резервации не держать — они не виноваты…

Серёже внушают: «Не надо считать себя умнее всех», да он и не считает, но ведь фактически ему советуют вообще не проявлять разум.

Упомянутый выше Атааллах Аррани писал о таких советах:

Сомненье — мерзкий пережиток.

Живую мысль в себе свяжи,

перегонять не смей улиток,

перед невеждами дрожи.

Стремит к полёту сил избыток —

а ты ползи! А ты лежи!

Я изнемог от ваших пыток,

я поседел от вашей лжи.

За этот мир казнящей скуки,

за эту ложь  — в возмездья час

грядущий суд какие муки

перенести заставит вас?

…но я боюсь, что полной мерой

вам никогда не воздадут!

И правильно боялся — даже у нас не воздали, даже нашу страну эта нечисть превратила в «страну непуганых идиотов», как писал Ильф. Дядюшка, когда Серёжа спросил его — как отнёсся бы Ленин к дядюшкиной философии, возмутился: «Ну, знаешь, сравнивать себя с Лениным!..» Не он первый применяет такой довод — во все времена жуликоватые ханжи его применяли. В католической Европе очень долго запрещалось мирянам читать Священное Писание — толкование его, а следовательно и цитирование должны были находиться в руках начальства. Аркадий Натанович Стругацкий рассказал мне, что как-то в одной из своих статей он сослался на свидетельство Елизаветы Яковлевны Драбкиной о мнении Ленина, что когда человечество выйдет в космос, то оно будет вынуждено пересмотреть все свои взгляды под новым углом зрения. Его вызвали к первому секретарю райкома партии и тот строго сказал, что даже цитировать Ленина по Полному Собранию Сочинений с указанием тома и страницы без санкции на то первого секретаря райкома партии категорически нельзя. Я тоже слышал в своё время от завРОНО: «Вы мне про Макаренко не толкуйте!»

Очень схожи все эти запреты. И все кровью пахнут — все они очень большой крови лучших людей стоили… А ведь тому же Серёже не равнять себя, нынешнего, с Лениным хотелось, а равняться на него, ещё не думая, что тем самым он сможет при определённых условиях встать вровень с Лениным или даже в чём-то превзойти его, ибо плох тот учитель, которого не превзойдут его ученики — плохо он их учил!

Надо равняться на Ленина, надо стремиться встать вровень с ним. Надо идти дальше, чем смог пройти и увидеть он. Надо быть ему равными по цели, по поведению, по нормам морали — и надо учитывать обстоятельства, вынуждавшие его иной раз поступать круче и беспощаднее, чем следовало бы при наших обстоятельствах, а потому не обезьянничать, а решать как лучше. Надо стремиться поднять всё человечество до ленинского умственного уровня и выше — чтобы бешеная умственная работа мозга не уносила будущих гениев из жизни в начале шестого десятилетия её, как к великому нашему горю случилось с Ильичом.

Надо изучать великих людей именно с целью понять причины их величия, секрет гениальности. Пусть некогда Сальери не смог понять секрета Моцарта — немало лет с тех пор прошло, и теперь ли, вскоре ли, а будет этот секрет понят. Надо… Нужно… Необходимо!.. Особенно детям. Ведь каждый ребёнок от двух до пяти лет — гений. Потом положение меняется, но наши учёные как раз и бьются теперь над проблемой — как всех сделать гениями.

И первые успехи есть! Первое условие — заткнуть глотки дядюшкам и прочим Неллям Ивановнам, майорам и первым секретарям, а там дело пойдёт…

Олегу Московкину, максимум на 10 лет старшему в сравнении с его питомцами, уже пришлось хлебнуть прелестей общения с нечистью на педагогическом фронте. Вспомним, как он был вынужден покинуть интернат, где был таким старшим вожатым, что память о нём на годы там осталась, а не таким, какая имеется в Серёжиной школе.

Был там сначала отличный директор, да ушёл на пенсию…

Запомним, ушёл на пенсию, а значит — он был учителем из того крылатого поколения. которое сформировалось ещё до «термидора».

…Пришла на его место одна тётя… Театр заставила прикрыть: от учёбы отвлекает. Походы запретила: «Вам, говорит, игрушки, а мне отвечать. Главная задача школы, говорит, учёба и примерное поведение…»

Что же, эту тётю можно понять, как, впрочем, и Гитлера тоже, ибо нет непознаваемого, а есть лишь непознанное. В середине 1970-х годов Волгоградский район Москвы был потрясён страшной вестью — погиб целый класс одной из школ. Поехали девятиклассники на экскурсию, и врезался в их автобус пьяный шофёр на бензовозе. Кто сразу сгорел, кто в больнице домучился, а несколько выживших на всю жизнь искалечены. Директор школы сразу инфаркт получил, да и прочим учителям было не легче. А начальство — оно и во сне не дремлет, оно бдит, оно знает, что всякая тризна требует жертв. И вот — кого из сотрудников школы посадили, кого уволили, чтобы не было впредь повадно устраивать экскурсии. от коих одни неприятности.

Таким случаям, пусть не столь трагичным, имя — легион. Перестраховка прочно вошла в быт всех детских учреждений. Одной из её вершин стало развитие в московских РОНО мыслей из приказа № 408-м из «Сборника приказов и инструкций Министерства Просвещения РСФСР за декабрь 1970 года» (сборник № 36, стр.15, от 13/XI-70). Там приводились случаи рукоприкладства и явного злоупотребления наказаниями в различных школах федерации. Что же, наличие таких преподавателей, как Нелли Ивановна или Александр Викентьевич из «Колыбельной для брата» вполне может послужить поводом для появления такого приказа со словами: «запрещено рукоприкладство… не допускать злоупотребления со стороны воспитателей и учителей мерами наказания»(стр.16). Но в московских РОНО, видимо, не без указаний из ГОРОНО, этот приказ был творчески развит местными Беневоленскими и в итоге было совершенно запрещено выставлять хулиганящее чадо из класса, ставить его в угол и так далее. Самый приказ № 408-м учителям не зачитывали, где он есть — не сообщали, номер и дату замалчивали… На него только ссылались, полностью запрещая наказания. И в итоге ребёнки определённого пошиба, отлично знающие свои права, стали систематически срывать уроки, лишая десятки одноклассников в каждом таком случае возможности учиться.

И одни учителя со скрежетом зубовным стали уходить из школы (а в первую очередь уходили мужчины, что резко ускорило феминизацию школьного образования, лишение детей мужского воспитания со стороны профессионалов), другие шли к начальству протестовать и слышали в ответ, что-де где-то кого-то выгнали с урока, а он ушёл во время занятий на улицу и там совершил преступление, а ещё кто-то где-то выгнанный взял, да и повесился в уборной… Последний довод я слышал дважды, а в третий раз, случайно сумев купить семитомник Макаренко, нашёл в пятом томе на странице 240 заданный Антону Семёновичу вопрос: «В Ленинграде был случай, когда ученик, получив плохую отметку, пытался покончить самоубийством. Как быть в подобных случаях?» — и его ответ, из коего я понял, что не случайно велела наша завРОНО не говорить ей о Макаренко. Ведь в конце концов пришлось мне оборвать цепь подвигов одного третьегодничка в четвёртом классе пощёчиной, в результате чего в моей трудовой книжке появилась статья 106 пункт 4, в тексте КЗОТа гласящая «аморальное отношение воспитателя к воспитанникам», обернувшая трудовую книжку в волчий билет. А что было делать? Когда из твоего набора инструментов изъяли рубанок, поневоле пускаешь в ход топор. Но ты ли в том виновен или тот, кто умышленно рубанок стащил? Ответ понятен каждому кроме сотрудников народного, городского и республиканского судов, всякий раз заявлявших мне, что бить ребёнков нельзя, а раз ударил — нарушил, а раз нарушил — подлежишь изгнанию… Потому-то в пионерских лагерях не пускают детей купаться — вдруг утонут?! Потому-то и туристские походы превращаются в комедию: потеряются, заболеют, ногу наколют, а нам отвечать…

Немудрено, что пришлось и Олегу Московкину уйти из того интерната, где повторилась смена Арсения Петровича Гая Ангелиной Никитичной. Правда, упомянутая тётя в конце концов будет оттуда изгнана (или переведена на другую работу в той же системе, возможно даже — на более высокий пост, это я тоже видал в жизни), а его позовут туда опять по просьбе помнящих о нём ребят, так что в масштабе интерната имело место нечто вроде временного возрождения ленинских норм после ХХ съезда партии. Но скольким она успела кастрировать души и разум, скольким ещё она нагадит в мозги и сердца в своей жизни при нынешних всё ухудшающихся обстоятельствах?! А те, кого она уже выучила? А их дети и ученики?

А вспомним, как распоясываются контролёрша в кинотеатре и некая тётка с сумкой в троллейбусе — опять никто кроме верящего пока что в справедливость мальчишки — того же Серёжи Каховского — не становится на их пути. Пока что — выделил я. Потому что уже и ему становится невмоготу, и он начал терять железобетонность убеждения, что власть находится в руках хороших людей. Он не пошёл в райком комсомола добиваться места на демонстрации для своего оставленного вне закона клуба — не поверил, что помогут, что захотят помочь. А ведь совсем недавно счёл бы врагом всякого, кто сказал бы ему, что возможно недоверие к райкому комсомола…

…Илья Эренбург в «Буре» рассказал о том, как немцы в своей газете для русских рабочих в Германии написали, что Москва взята, и воспитанная в доверии к печатному слову девушка этому поверила. В продолжении «Бури» — романе «Девятый вал» — французский посол де Шомон говорит журналисту Саблону: «Они вывели новую породу людей, верящих всему, что пишут в газетах». Это потому, что писали правду, когда-то писали, и осталась инерция веры в правдивость прессы, кстати сказать, на придонном уровне советского океана ещё и поныне не до конца изолгавшейся. Потому что была Советская власть. Была… А сейчас? Я не намерен ограничиваться намёками — скажу, что думаю. Ибо нельзя писать о храбреце, если сам трус — как сказал герой Гражданской войны в Дагестане Махач Дахадаев. Данную страницу я печатаю в середине декабря 1984 года. Что было в истекшие несколько недель? Было торжественное захоронение на Новодевичьем кладбище рядом с Маяковским праха Шаляпина — «великого русского», позорно бросившего Родину в трудные для неё годы. Была впущена обратно Светлана Аллилуева, немало грязи вылившая не только на память о своих родителях, но и на свою страну. И нигде, ни в одной газете, ни в одной телепрограмме ни единым словом не было упомянуто, что прошло ровно полвека со дня злодейского убийства Сергея Мироновича Кирова. Была награждена орденами большая группа писателей, в том числе получил орден Трудового Красного Знамени и Владислав Крапивин, но при этом не какой-нибудь, а орден Дружбы Народов пожаловали антисемиту Валентину Пикулю, которому за его роман «У последней черты» рижские ребята-евреи морду набили, и правильно сделали — будь там я, добавил бы от всей души. Такие вот дела творятся на высшем уровне нашего государства. Мудрено ли, что на уровне описанного Крапивиным среднего советского города творится именно то, что он описал в трилогии о Серёже Каховском? Ну, а о всеобщем молчании, когда на глазах у так называемых советских людей распоясывается негодяй, я могу судить и на личном опыте.

В октябре 1976 года на станции «Кузнецкий мост» в вагон метро, в котором я ехал, не вошла — вбежала маленькая старушка, а следом, поливая её во весь рык гнуснейшей бранью, ввалился краснорожий детина квадратного сложения, лет под 45–50. Он кричал, что нечего жидам в Москве делать, что он их всю жизнь бил и будет бить. Заметив мой взгляд, он с ходу переключился на меня: «Чего смотришь, жидовская морда? Гитлер, жаль, вас не перевешал, катись в свою Палестину!» И все — не менее семидесяти человек было в вагоне — молчали. Пришлось поставить портфель на пол и врезать ему по морде. И сошлись мы на середине вагона, и он замахнулся, а я перехватил его руку, и он орал, что бил жидов и будет бить, а я орал ему в ответ, что он фашист, полицай, власовец, что таких черносотенцев ещё мой дед бил (а он был боевиком применявшей террор против погромщиков «Социалистической Еврейской Рабочей Партии» — СЕРП, а за антивоенную агитацию в своём полку в Первую Мировую войну был приговорён к смерти, но сумел бежать), что и отец мой таких целыми не отпускал, что — вон отсюда, пока я тебя не угробил, сволочь нацистская! А люди (среди них, как я потом заметил, были и два офицера) стояли, сидели и — молчали. Только одна маленькая и храбрая женщина, ничего не поняв, но будучи идейным борцом за мир, кинулась между нами и стала уговаривать простить друг друга, перестать, успокоиться. Кто-то взял её за плечо и отвёл в сторону: «Не мешай им, у них свои дела». И так было до станции «Текстильщики» — пять перегонов. Поезд останавливался, люди входили, выходили, и никто не вмешивался. В «Текстильщиках» выкатился и он, так и не посмев меня ударить, хотя по виду в нём было больше лошадиных сил. А ударил бы — я постарался бы ответить смертельным ударом, ибо хотя и не в армии, а кое-чему пришлось учиться в нашей солнечной стране. И что было бы тогда?

В заполненном на две трети вагоне не могло не быть среди пассажиров «членов» партии и ВЛКСМ, ветеранов войны, а все они молчали, будто их и не было. Стали бы они на суде свидетелями в мою пользу? Не верю в это, но не то что «верю», а именно ЗНАЮ, что этот мерзавец лучше после нашей встречи не стал и что он ещё много грязи выльет в души сталкивающихся с ним людей, а особенно чужих и своих детей при равнодушном или даже сочувственном молчании окружающих. Такие, как он, уже сделали Одессу, Киев и Ленинград первым, вторым и третьим городами по числу вынужденных покинуть Родину советских граждан еврейской национальности. Это знают многие — и молчат. Их хорошо учили Нелли Ивановны и их коллеги — выучили.

Вспомним, за что Пашка Букамашкин назвал фашистом Саньку в гайдаровской «Голубой чашке». И вспомним, что именно этот бит информации (слово «жидовка») был выброшен при великолепной экранизации гайдаровской жемчужины. Спите спокойно, дорогой Аркадий Петпрович, в своей могиле под Каневом! Ваши портреты висят на стенках, Вас поминают, как святого покровителя детей, Вашими произведениями зачитываются дети определённого возраста и с удовольствием перечитывают их и больные ностальгией по своему детству взрослые… Ну, а что свыше поступают указания самую суть выбросить или замолчать, то чего на свете не бывает! Да будет Вам посмертным утешением и надеждой созданный Евгением Шварцем образ короля, на глазах которого душили его любимую жену, а он стоял рядом и уговаривал её: «Потерпи, может, ещё всё обойдётся…» Вдруг и у нас всё обойдётся, Нелли Ивановны и Елизаветы Максимовны перевоспитаются, а Гусыни и Кисы займутся сбором макулатуры…

Помимо горе-учителей, горе-общественников, горе-начальников из милиции и горе-руководителей из советских и партийных органов города, не пришедших на помощь клубу даже после выступления газеты, имеются в городе и другие враги МИРА ДЕТЕЙ, в конечном счёте враги советского народа, бьющие по его смене и надежде. Вот, например, инспектор по внешкольным учреждениям в РОНО Стихотворов, для которого понятия о чести, флаге, отваге и верности — «детские игрушки». И хотя об этом его высказывании было сразу же сообщено первому секретарю горкома комсомола и тот велел тут же взять трубку Стихотворову (всегда бы такая оперативность была!) и объяснил ему, что флаг пионерского отряда — не детская игрушка (интересно, надеялся ли глава городского комсомола, что всё будет понято и станет для Стихотворова законом жизни?) — тот остался на своём посту и принял деятельное участие в удушении клуба. Он заявляет, что с кем-то в райисполкоме согласовал это. С кем же? Не с руководством. С кем-то безымянным из среднего звена… Юлиан Семёнов в «Семнадцати мгновениях весны», анализируя причину неудачи Бормана в схватке с Гиммлером, сообщает, что всё решил маленький человечек из среднего звена бормановского аппарата, работавший на Гиммлера. Так и тут вышло. Анонимной стала в нашей стране власть. Не советская, а просто власть. Всё решают чиновнички, секретари, референты. Могут сообщить начальству, могут придержать, могут отфутболить самую срочную бумагу — и история с детским клубом «Эспада» — лишь капля в море подобных случаев. Крапивин даёт нам лишь этот факт, но мы-то, взрослые читатели, знаем, что стоит за этим фактом. И помним михалковское «А льву и невдомёк, что муха так сильна, что перед ней все лезут вон из кожи и что она в его прихожей деламии львиными подчас вершит одна». Так что нам приходится думать над проблемой — что и как сделать, чтобы не было ни подобных фактов. ни того, что за ними стоит.

…Делает ли Крапивин в своей трилогии выводы? В какой-то мере — да.

Прежде всего, выводом является отрывок из газетной статьи о клубе «Эспада», приведённый в третьей части трилогии. Вот большая его часть:

«Люди, живущие скучно, тупые и злобные, не терпят иной жизни, светлой и честной. Не терпят людей с прямыми мыслями и открытым взглядом. Даже взрослых не терпят, а уж детей тем более. Когда они встречают мальчишку, у которого чувство собственного достоинства сильнее страха перед их окриками, они решают. что пришёл конец света. Их мысль работает трусливо и примитивно: „Эти люди не похожи на нас. Значит, они плохие! Запретить!

Убрать! Искоренить!“.

И надо признать: иногда им это удаётся. Запрещают.

Люди, тупые и злобные, бывают хитры. Они умеют добро показать, как зло. И человек, живущий для других, работающий честно и бескорыстно, в их речах становится опасным, а дела его — вредными».

Вряд ли сам Владислав Петрович Крапивин понимает, что им описан механизм этногенеза: «мы» и «не мы»… Они становятся субэтносом, рвущимся к уровню этноса, эти двуногие личинки, выжравшие содержимое ещё оставшейся советской шкуры и заполнившие её, либо прорвавшись к власти всерьёз (к счастью, ещё не везде), либо нейтрализовав ещё находящихся у власти людей советского склада и трансформируя все их действия, подменяя их, выворачивая их наизнанку.

«Великая Россия» всё ещё называется «Советским Союзом», всё ещё поминают имя Ленина, но делается у нас почти всё не по-ленински — как во внутренней, так и во внешней политике. Это понял Андропов и попытался выправить положение, но делал это втихую, стараясь не взбаламутить «советскую мешанину». И умер. И опять всё пошло по-старому. Теперь бьётся Горбачёв, и что будет из его биений и трепыханий — неясно, ведь опять борьба ведётся за кулисами, фактически без нас. Как в первый период войны против взбунтовавшихся Южных Штатов президент Линкольн изо всех сил старался открутиться от официального освобождения негров. Он-то в конце концов понял, что иначе нельзя — и пошёл на этот шаг, и победил, но то ведь Линкольн, личность, что ни говори, уникальная, тем более — своей жизнью пришлось ему платить за победу. А вот что у нас будет?..

…Так и вышло в третьей части трилогии, причём, как отмечено выше, зло действовало единым фронтом, почти мгновенно спаявшись в мафию, а силы добра были разрозненны и пребывали в глухой обороне, так что только один мальчишка да один газетчик (кстати, умерший) совершали вылазки.

Между прочим, ребячий комиссар Олег Московкин и дома был в осаде. Сестра и её муж донимали его изо всех сил — вплоть до замены лампочек в его комнате на более слабые, «чтобы плафон не расплавился».

— Видите ли, вместо того чтобы купить костюм, я покупаю телескоп… Вместо того, чтобы смотреть хоккей с милым Васей, я включаю симфоническую программу… Вместо лекции я иду на свидание… Вместо того, чтобы жить «как все люди», я живу как… Тьфу!.. Я живу не «вместо», а так, как хочу! Лучше вас! Ясно тебе?

— Чудовищный псих, — донеслось из-за двери. — Постыдился бы ребят. Как только тебя к детям подпускают?

Успокойтесь, сестричка! Не очень-то таких к детям подпускают. К ним подпускают таких, как начальник лагеря, физрук и Гортензия, Нелли Ивановна и Елизавета Максимовна. А директора школы, судя по тому. что ему поставили именно такого завуча, либо сломают. либо вышибут. А Олегу Московкину даже по возвращении в интернат (что, кстати, означает уход от «эспадовцев») не очень-то дадут развернуться. Ну, убрали ставшую очень уж одиозной «тётю»-директоршу, но ведь остались те, кто ставил её на этот пост, и вряд ли она одна такая была ими внедрена в систему образования и воспитания нашей смены. И так везде! Если такие, как Олег или директор, кое-где по недосмотру к детям и прорвались, то их для начала вяжут по рукам и ногам программами, учебниками, инструкциями, методиками, запретами, ничтожной зарплатой, неучитываемой, но умышленно создаваемой перегрузкой. А тех, кто и это выносит, выживают уже прямой атакой с применением богатейшего ассортимента отработаннных подлостей. Пока что ваша берёт, сестричка! Таких, как Вы и милый Вася. Субпассионариев, двуногого шлака, золы и пека, остающихся после выгорания кокса и перегонки каменноугольной смолы в общности «каменный уголь», аналогичной в данном случае «демосу».

И так будет до тех пор, пока на ваше наступление не будет отвечено с нашей стороны беспощадной борьбой всех видов — вплоть до физического истребления в нашем обществе вашей нечисти…

Есть и другой, частный вывод в трилогии.

«Быть всадником, приходящим на выручку, когда человеку плохо».

Но всё же это оборона. Активная, иной раз контратакующая, но всё равно только оборона. Ну, спасли Серёжу от физрука и «мушкетёров» красные конники — ребята из студенческого отряда, а физрук-то с компанией ушли целыми и готовыми к новым подлостям. И начальник лагеря остался на своём месте и попрежнему перлюстрировал переписку ребят, а возможно и персонала. В самом конце трилогии мы узнаём, что появилась надежда на воссоздание «Эспады» — но Сыронисский, Стихотворов, милицейский майор, безымянный райисполкомовец, мама Сенцова и несчётные их союзники — они-то остались! И теперь они знают друг друга, теперь им легче будет объединиться для любой пакости и посчитаться за предполагаемое воссоздание обречённого ими на гибель, но осмелившегося выжить детского клуба. Они всегда готовы сплотиться в дружную кодлу против любого проявления человечности.

Нет, нужно наступать, уничтожать зло повсеместно — до зародышей включительно, выявлять носителей зла и гнать их в три шеи с командных постов, а не уймутся и после этого — то и из жизни. Они-то нас травят и истребляют совершенно без каких-либо угрызений совести. Нам с ними на одной планете просто не жить!

А для этого надо искать друг друга ещё уцелевшим советским людям, объединяться, сплачиваться, и ни в коем случае не трусить перед горькой правдой, не подменять её удобной ложью во имя собственного спокойствия.

И ещё необходима профилактика — чтобы ничего похожего впредь не могло зародиться. Этот вывод — не прямо, а косвенно, иной раз даже в виде доказательств от противного, выглядывает из размышлений Серёжи и самого Крапивина. Но он нужен и в виде чётких формулировок на страницах будущих книг не только Крапивина, но и других авторов. И, как уже сказано выше, необходимо создание ряда законов и обязательно механизмов их действия для реализации таких выводов.

И ещё один вывод напрашивается при размышлении над спором дядюшки с Серёжей. Дядюшка утверждает, что человек должен уподобляться клиперу (наиболее совершенному чисто-парусному кораблю), сливаться с водой и ветром, а не противостоять им. Лавировать, чтобы попасть в нужную для него точку, а не идти по прямой…

Но человек, идущий следом за стихией, увлекаемый ею, при этом — как инородное для неё тело — неминуемо от неё отстающий и подвергаемый в силу такой разницы в скоростях жестокой «трёпке», как говорили парусные моряки, но не только тому радующийся, что жив остался, но и категорически отрицающий возможность иного выхода из положения — это же меньшевик! Тот самый, который «медленным шагом, робким зигзагом, если возможно, то осторожно, тихо вперёд» (как ни удивительно сие, но закавыченные слова принадлежат Юлию Цедербауму, будущему лидеру меньшевиков «Мартову», только написана была им надолго оставшаяся популярной песня в те дни, когда он был ещё настоящим революционером, когда личные амбиции не столкнули его с Лениным в непримиримой идейной схватке). А вот большевики как раз тем и отличались генетически от своих коллег по великой партии революционеров вообще, что были способны идти против ветра и течения в силу необходимости без лавировки, в лоб, даже если течение было из пылающей нефти, а ветер был свинцовый. Очень стоит привести цитату из книги А.В.Луначарского «Человек нового мира» (Издательство Агентства печати Новости, 1976, стр.43):

«…Потрясения нашего народа в борьбе с самодержавием, напряжённые усилия пролетариата как вождя этого революционного движения, устремившегося потом к непосредственной цели политической свободы, были колоссальным явлением, небывалым в истории. При этом они захватили многомиллионный народ.

Подбор в революционную партию шёл исключительно богатый. Романтики без силы объективной мысли отсеивались в ряды эсеров, теоретики-марксисты без силы воли, без революционного движения отходили в мелкобуржуазный меньшевизм. В рядах большевиков оставались те, которые соединили уважение к совершенно точной и трезвой мысли с очень сильной волей, кипучей энергией». (Выделение при помощи смены шрифтов — моё, для нынешних, не привыкших, к сожалению, самостоятельно выделять ту или иную мысль в тексте читателей.-Я.Ц.).

Вряд ли Луначарский был знаком достаточно подробно с генетикой, тогда ещё только-только оформлявшейся в качестве науки, но здесь, хотя термин «отсеивание» явно взят из техники (в камнедробильном, например, деле такой термин имеет место, или его синоним «разгрохотка», если есть специальный вращающийся барабан с отверстиями разных диаметров, «грохот») — мы имеем очень точное выделение мутаций внутри партии революционеров, которая сама по себе тоже есть подобие мутации в биологическом виде Homo sapiens, довольно редкая, кстати, мутация. И поэтому большевики были людьми редчайшими из редких, так что не диво, что их на всю Россию было к Февральской революции 1917 года всего сорок тысяч, из коих Гражданскую войну пережил лишь каждый пятый. А все прочие, вливавшиеся в партию, были людьми либо менее качественными вообще, либо же ещё неотгранёнными алмазами, и Ленин это понимал, именно Луначарского поставив во главе Народного Комиссариата Просвещения и дав ему заместителем человека таких же качеств — историка Покровского. В первые десять лет после завершения Гражданской войны эти люди смогли вырастить достойную смену погибшим своим товарищам. Но была эта смена скошена начисто сталинскими репрессиями и написанные ими книги оказались в спецфондах в единичных экземплярах, а прочая масса их была уничтожена. Но ещё оставалась носящаяся в воздухе память, так сказать, привидения носились. «Красных конников», например. И такие редкие экземпляры рода человеческого, как Серёжа Каховский, оказались способными улавливать излучение этой памяти и концентрировать её в душах своих…

…Так что, если сравнить большевика с кораблём, имеющим мощный двигатель и сильное вооружение, то этим двигателем и этим вооружением являются силы душевные, а также знания и убеждённость, а всё это даётся в детском возрасте учителями и воспитателями. О качестве же обучения придётся особо сказать уже после разбора крапивинских произведений, ибо эту часть взаимодействия МИРА ВЗРОСЛЫХ и МИРА ДЕТЕЙ Крапивин пока что не охватывает, а мне пришлось этим заняться всерьёз. Пока что ограничимся констатацией того, что этот «вывод, который напрашивается», гласит: «требуется, чтобы вся система воспитания вообще и школа в частности делали детей именно большевиками, а тех, чья мутация не способна к стопроцентному успеху в этом направлении, по крайней мере обольшевичивали, и чтобы был постоянный контроль за любой попыткой разбольшевичивания как ребёнка или подростка, так и взрослого, ибо такое разбольшевичение есть начало процесса РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ, а этому процессу только начаться — и попробуй потом его остановить»…

Но — ещё один горький вывод: толковые ребята проявляют себя ныне (в описываемый Крапивиным период, то есть именно в период его работы над каждым его произведением) где угодно, но только не в школе. В клубе — да, если он есть, но мы уже видим судьбу хорошего клуба. Чаще — в уличных и дворовых ватагах, а дворы ныне отмирают, сменяются пустырями между домами «новой архитектуры», так что — на пустырях дети абсолютно вне зоны внимания взрослых (не считая уголовников и алкашей с наркоманами)…

А в школе они при всей своей толковости стараются избежать участия в мероприятиях, а если попробуют принять в них серьёзное участие, ибо к несерьёзному неспособны, то обязательно вступят в конфликт с начальством.

«ШКОЛА БОЛЬНА. И ВСЯ СИСТЕМА ВОСПИТАНИЯ ПОДРАСТАЮЩЕЙ СМЕНЫ — ТОЖЕ!» — вот он, этот горький вывод! А описанная в трилогии школа отнюдь не единична — это типичная школа большого города, она имеет номер сорок шестой и вряд ли нет в городе школ с более солидными номерами…

И последний вывод: «Ребята даже в самых лучших своих намерениях не встретят поддержки МИРА ВЗРОСЛЫХ». Олег с горечью говорит, что до сих пор «взрослые… нам по крайней мере не мешали. Помогали даже». А помощь-то была в том, что дали клубу нижний этаж списанного дома. А потом все до единого звенья ВЗРОСЛОГО МИРА — общественные, педагогические, советские, партийные и комсомольские организации города — предали клуб, Олега, ребят, забыли их — даже газета откукарекала своё и притихла, хотя газетчики и сочувствовали. Не та стала печать, что была в двадцатые годы и в начале тридцатых, когда любой «прорыв» брался на учёт и спецкоров посылали для освещения борьбы за ликвидацию этого прорыва. Оно и понятно — где те газетчики? Кого первая волна репрессий смыла, кто в войну лёг костьми, нередко доселе не захороненными, кого после войны добили, а последних сейчас хоронят… Как того самого Алексея Борисовича, который поддержал Серёжу на станции Роса. Или как Анатолия Аграновского… Прочие — я знаю это на личном опыте попыток контакта с наиболее человекообразными из них — уже поняли, что уши выше лба не растут, выше головы не прыгнешь, плевать против ветра бессмысленно… А в ефремовском «Часе быка» сказано, что «Там, где люди сказали себе „Ничего нельзя сделать“, знайте, что Стрела Аримана поразит всё лучшее в их жизни», а «Стрелой Аримана» Ефремов в этом романе назвал «тенденцию плохо устроенного общества с морально тяжёлой ноосферой умножать зло и горе. Каждое действие, хотя бы внешне гуманное, оборачивается бедствием для отдельных людей, целых групп и всего человечества. Идея, провозглашающая добро, имеет тенденцию по мере исполнения нести с собой всё больше плохого, становиться вредоносной». Отнюдь не случайно именно после выхода в издательстве «Молодая гвардия» в 1970 году романа «Час быка» Ефремов был вызван «на самый верх» и вернулся после разговора там с последним инфарктом, но успел ещё совершить свой последний подвиг — написать «Таис Афинскую», которую его тогдашние сподвижники смогли протолкнуть к читателям. А «Час быка» исчез из обращения и совсем не упоминается критиками, словно его вообще не было, этого романа, да и те мысли, которые в «Таис Афинской» важнее важного, тоже замалчиваются намертво…

Вот потому-то и притихла газета. Потому-то не взяли «эспадовцев» и в другой спортивный клуб — в местное отделение «Спартака», хотя они были сильнее спартаковских фехтовальщиков и вроде бы такое пополнение было желательно. Сослались, что «не та техника». Следовательно, бездушие и ведомственность (кстати, она так и названа) являются для данного города расположенного на территории Страны Советов, явлением нормальным и никого не удивляющим).

Зачем засылать диверсантов в Советский Союз? Органы госбезопасности против этого врага пока что не разучились бороться, выловят их. А вот поддержать в школах Нелли Ивановну или Анну Борисовну из «Валькиных друзей и парусов», а в РОНО упомянутую Чулкову из повести Любови Кабо «В трудном походе» или ёе аналога и преемника Стихотворова — тогда советское общество само «отдаст концы». Ну, а с той массой человеческого брака, где тон задают Дзыкины, Жады, Папиросычи и Газетычи, а умные и образованные дядюшки сидят и помалкивают, да и других одёргивают, чтобы «не возникали»- с ней справиться будет уже нетрудно. Ставят ли шефы зарубежных секретных служб именно эту деятельность под номером первым в своих планах? Аллен Даллес, во всяком случае именно на эту тему высказался и его высказывание до нас дошло, а сосед свердловчанина Владислава Крапивина пермяк Лев Иванович Давыдычев написал на эту тему повесть «Руки вверх!» в свойственной ему шутливой манере, весьма быстро экранизированную, хотя опять-таки не без искажений. Но если и доминируют у тех секретных служб более конкретные дела, то как попутное выгоднейшее для них обстоятельство они вышеописанный процесс несомненно учитывают и поддерживают. А вот наши отечественные «неизвестные отцы» — они этот процесс усиленно направляют и подталкивают. Выделенный термин принадлежит братьям Стругацким и весьма любопытно, что был он лишь в журнальном варианте их романа «Обитаемый остров» в журнале «Нева» за 1969 год, а потом хотя и вышел книжный вариант даже после жесточайшего удара по Стругацким и всему жанру фантастики, но в нём уже был этот термин заменён на бессмысленных «огненосных творцов» — лишний довод за существование у нас, а не в фантастическом мире группы «неизвестных отцов», именно их, чёрт побери!

Исполнителями воли этой группы без всякого сомнения являются министр Просвещения Прокофьев и министр Среднего и Высшего Специального Образования Елютин — столь грязными выглядят их деятельность в одном направлении и бездеятельность в другом, прикрытые победными отчётами на партсъездах и выступлениями в прессе, по радио и телевидению. Именно они ныне возглавляют «реформу образования» — лисам доверили перестройку курятника — то-то нареформируют! А ведь лису и курятник я из басни Крылова взял, что показывает на древность такой методики проведения реформ и перестроек, которую должны бы учитывать реформаторы нынешние. Не хотят.

Значит — сами таковы…

Выше уже сказано о памфлетности крапивинских произведений. Но всё же даже в данной трилогии, где несомненен качественный скачок в этом смысле, многое ещё остаётся как бы замаскированным, и потому мальчишка из пятого класса не поймёт того, что поймёт взрослый читатель. А Крапивин в первую очередь детский писатель, РЕБЯЧИЙ КОМИССАР, а не пишущий о детях для взрослых, как о некой экзотике «взрослый писатель». И потому не могло того быть, чтобы он не сказал о наболевшем так, чтобы именно ребята всё до капельки поняли.

Он и сказал. В повести «Колыбельная для брата».

Колыбельная для брата

Повесть эта настолько памфлетна, что пересказывать её своими словами вроде бы и ни к чему — настолько в ней всё точно сказано и настолько непрерывен памфлет, прежде прорывавшийся лишь местами.

Действие происходит где-то на Среднем Урале или в прилегающей части Западной Сибири — есть упоминание о речке Туринке, а именно в Свердловской области начинается река Тура и в её верховьях есть городки Верхняя и Нижняя Тура. Но шут с ней, с географией. Действие происходит в пределах СССР и РСФСР, а точнее не надо, ибо ситуация обычная…

Есть в том городе школа, где всего две недели назад начался новый учебный год, так что время — середина сентября. В этой школе порядки несколько строже, чем в других школах. Например, как ни жарко, а в школу приходится идти в форме. «В других школах было не так строго: разрешали ходить без курток, но там, где учился Кирилл, появилась новая директорша и завела железный порядок. Это была дама крупных размеров, с громким голосом и суровым нравом, хотя порой хотела казаться добродушной. С первого дня она получила от старшеклассников прозвище „Мать-генеральша“»…

Мало ли, как назовут своего директора школьники — в прозвищах далеко не всегда сквозят ум и справедливость. Но вот она в действии: услышала, что герой повести Кирилл Векшин сказал, что он не ходит на хор потому, что «я не люблю, когда меня заставляют. Хор — это не уроки. Это добровольное дело.

Анна Викторовна колыхнулась у двери.

— Добровольное для тех, у кого сознательная дисциплина. А для тех, кто не дорос до неё, мы применяем добровольно-обязательный метод.

— Как у кошки с воробьём, — сказал Климов.

— Что-что? — Анна Викторовна устремила в глубину класса настороженный взгляд. — Ну-ка объясни.

Климов охотно объяснил:

— Кошка поймала воробья и говорит: „С чем тебя есть? С уксусом или сметаной? Выбирай добровольно…“

— Завтра ко мне с отцом! — распорядилась Анна Викторовна.

Класс притих. Отец Климова в прошлом году разбился в автомобиле.

Климов слегка побледнел, но ответил прежним тоном:

— Никак невозможно. Отца нет.

— В таком случае с матерью, — не дрогнув, потребовала Анна Викторовна.

— Тоже невозможно. Она в командировке.

— С кем же ты живёшь?

— С бабушкой, — вздохнул Климов.

— Вот и прекрасно.

— А бабушке восемьдесят два года, — поспешно предупредил Климов. — Она уже не боится директоров.

— И ты, видимо, тоже? — язвительно поинтересовалась Анна Викторовна.

Климов сокрушённо покивал:

— Мама говорит: я весь в бабушку.

— „Неуд“ по поведению за всю неделю! — распорядилась директор. — Ева Петровна, не забудьте…»

Директор — новая, только эти две недели в школе и находится. Она могла и не знать, что у Климова погиб отец, как не знала и фамилий его и Кирилла. Хотя я убеждён, что во-первых должно быть досье каждого класса и каждого ученика, заглянув в которое любой педагог, а директор и завуч тем более, смог бы уразуметь ещё перед визитом в данный класс, с каким подлежащим его педагогическим воздействиям материалом ему придётся иметь дело. Это ни в коей мере не снизило бы его авторитета, а напротив того — повысило бы его, сделало бы его действия более безошибочными. А во-вторых — за то, что показалось достойным наказания в данный день и на данном уроке снижать поведение за неделю в целом?! Тут не ювелирная, даже не топорная работа так называемого директора, то есть самого старшего педагога в данной школе, а размахивание кувалдой имеет место. Но суть дела даже не в этом, а самой реакции на то, что Климов осмелился расшифровать демагогическую фразу, прикрывавшую незаконное изъятие дневников у не желавших идти на хор. «А нам, педагогам, без демагогии нельзя»…

Но и вся история с хором — только прелюдия. Беглецы с хора скрывались в учительском гардеробе, а там у студентки-практикантки исчез кошелёк со стипендией. Об этом ещё не было известно дежурному учителю Александру Викентьевичу, но это не помешало ему у всех задержанных проверить карманы. «Потому что уже были грустные случаи, когда пропадали деньги и вещи. И никто не может терпеть, чтобы этот позор продолжался», — объяснит классный руководитель Ева Петровна. Логично? Вспомним щедринское обращение в «Игрушечного дела людишках» к «Мздоимцу»: «Слушай, Мздоимец! Что ты не понимаешь, что значит правда, — это мы знаем. Но если бы, например, на пироге у головы кто-нибудь разговор о правде завёл, ведь и ты, поди, сумел бы притвориться: одною, мол, правдою и свет божий мил?» И Мздоимец пронзительно и радостно подтвердил, что сумел бы. Сумела бы и Ева Петровна прочесть доклад о взглядах Макаренко — это уж несомненно. А вот в «Педагогической поэме» Макаренко рассказывает, как в результате жалоб окрестных селян, которых грабили несомненно колонисты и которым он глубоко сочувствовал, на колонию налетел взвод конной милиции и попытался устроить повальный обыск, не имея на то ордера. Макаренко потребовал от командира взвода немедленно убираться, заявив, что будет препятствовать обыску силой. Потому что из-за нескольких воров и бандитов ставить в униженное положение всех колонистов он позволить не мог. Портреты святого покровителя советских педагогов висят во всех учительских, и в этой школе тоже должны висеть, это норма, но карманы здесь проверяют поголовно у всех, кто подвернётся дежурному педагогу, а классный руководитель это оправдывает. Это тоже норма. Здесь. Только ли здесь?..

Когда Кирилл отказался показать карманы — Александр Викентьевич отобрал у него портфель, так что теперь без унизительного объяснения с ним Кириллу не бывать на уроках черчения, которое Александр Викентьевич успел с первого урока сделать ненавистным для Кирилла. Пробы на данном педагоге ставить негде, но в этой школе он «на коне», как жандармы в хортистской Венгрии. Упомянутое мною выше «запрещение рукоприкладства», доведённое в Москве до абсурда, несомненно родилось в результате деятельности таких вот Александров Викентьевичей, которые смотрят на школьников, как смотрели на матросов в соболевском «Капитальном ремонте» офицеры: «Или мы их раком поставим, или они нас за борт спустят». Сразу виден «истинно-советский» в сталинском понимании подход к воспитанию подрастающей смены. Вспомним Ангелину Никитичну в «Дорогих моих мальчишках», которая сочла своим долгом изъять у мальчишек карманные зеркальца и сигнализировать об этом странном явлении высшей городской власти — она была из первых выпусков этой затопившей нашу школу педагогической мрази, а здесь её идейный последователь резвится.

И, видимо, выход и впрямь в если не «спуске за борт», то уж наверняка в вывозе их из школы на тачках силами самих ребят. Мы ещё встретим в сказке «Ковёр-самолёт» завуча с такими же взглядами на школьников, как на пока ещё не пойманных, но несомненных преступников. Одного такого монстра, как Александр Викентьевич, для школы хватило бы, но классная руководительницца его безоговорочно поддерживает, а директорша ни словом не осудила. Но будь в наличии только этот конфликт — легко было бы его решить. Однако буквально через несколько минут выяснилось, что деньги-то и впрямь были украдены. Правда, никто в школе не попытался уточнить — сколько тех денег пропало. Раз практикантка получила сорок рублей стипендии, то ясно. что и украли все сорок… А было всего четыре рубля — видать, плохо держатся деньги у наших практиканток… Вообще-то кража есть кража, но раз уж начальство развило такую бурную деятельность, то могло бы и узнать, из-за чего именно шум поднят. Могло бы… А зачем?

«Не будь я Тарас Скотинин, если у меня не всякая вина виновата!» Ведь и в «Валькиных друзьях и парусах» расправу над Валькой производят, так и не попытавшись выяснить, что именно произошло. А просто — виноват ты или не виноват, но раз тебя вызвали и в чём-то (даже не зная — в чём именно) обвинили — покайся. Тогда простят. Или хоть меру наказания снизят… Как у Щедрина в «Орле-меценате» «городовой бляха номер такой-то высмотрел, выхватил и, рассмотрев, простил». И где-то у него же: «Не виновен, но заслуживает снисхождения»… Застегни тогда после порки штаны, встряхнись и беги строить с верящими тебе малышами крепость из песка. А ты упрямишься, ещё что-то там такое нам доказывать смеешь — значит, ты виноват и нет тебе прощения. Исключим из пионеров…

Так и здесь — и для Евы Петровны Красовской (она же «Евица-красавица»), и для директора тоже — всё абсолютно ясно. Директорша позволяет себе сказать при всём классе, что «там, где он (Кирилл) скоро окажется, его остригут как надо». «Там» — в колонии… А ведь понятие «презумпция невиновности» после ХХ съезда КПСС перестало быть «вещью в себе» его узнали слишком многие, чтобы среди них не нашлось хотя бы немногих, способных дать смертный бой любителям прежних порядочков. А Кириллу, об этих порядочках не знающему по молодости лет (ведь живёт он в странное время, когда гнойник выпущен, а причины его появления объявлены не имевшими места и о нём самом говорить тоже не велено, так что о нём знают лишь те, кому однажды зачитали доклад Хрущёва на съезде и спрятали тот доклад в сейфы, запретив его публикацию), даже в голову не приходит, что такие порядочки были возможны в стране, созданной красными конниками, и потому он и такие, как он, оказываются беззащитными против вновь сорганизовавшейся и прущей вперёд культовской сволочи. Но бывает сила и в слабости, в моральной чистоте. Не одного Кирилла, а большинства выросших после ХХ съезда детей, которым внушили, что «всё хорошо, прекрасная маркиза», и что «революция продолжается», причём и книги о революции и её героях выходят, и идеалы её подаются в самом незапятнанном виде. Отметим, что в «Колыбельной для брата» нет разговоров ни о революции Октябрьской, ни о советской истории. Но Кирилл — прямая родня Серёжи Каховского и Генки Кузнечика, а у таких ребятишек завоевания революции — право ходить с гордо поднятой головой и право принимать бой с лезущей откуда бы то ни было сволочью — в крови и в генах. Они ещё есть, такие ребята и девочки, пусть их и мало уже осталось. И они органически не приемлют творящегося в школе — когда понимают (не сразу, к сожалению) — что именно происходит вокруг них. А директорша этого не поняла. Возможно, она обо всём этом и не задумывалась ни разу в жизни — её учили, выучили и отправили учить других, как новый вирус лезет переналаживать механизм самовоспроизводства клетки живого организма, чтобы вместо новой клетки появились вирусы нового поколения. Потому-то ей и не приходило в голову вести себя иначе, чем она повела себя в приведённом выше диалоге с Климовым и в отзыве о Кирилле.

К концу повести она всё же несколько поумнеет и в разговоре с Кириллом в коридоре будет вести себя как с равным партнёром, даже признает, что и учителя способны на ошибки. Резкая реакция не класса в целом (куда там!), а хотя бы двух мальчишек окажется способной сбить её с глупой позиции, на которую она было взгромоздилась. И прозвище «Мать-генеральша» тоже заставит её призадуматься. Но — над чем? В том же разговоре она проговорится: «Ненужный, совсем ненужный конфликт. Зачем этот накал, Векшин?» Вот в чём дело: накал, приданный конфликту пока что только одним мальчишкой (второй пока только иронизировал, но не боялся, а это тоже было непривычно ей). Но за ними могут подняться и другие, это может дойти до начальства… Вот почему попятилась она, такая с виду грозная и несокрушимая. Что ни говори, гораздо спокойнее, когда ты бьёшь, а тебе сдачи не дают — так и «железной рукой» прослывёшь в глазах начальства. А то приходится умнеть…

Вообще-то такое «поумнение» немногого стоит. Окажись её начальство более откровенным и прикажи ей давить в школе все остатки советского образа мыслей, твёрдо пообещав поддержку — пожалуй, не взбунтовалась бы, как не взбунтовались войска генерала Монка в послекромвелевской Англии, когда их командир призвал в страну сына казнённого одиннадцать лет назад короля. Самостоятельно же действовать она неспособна — своих твёрдых убеждений у неё нет.

А вот Ева Петровна Красовская со своих позиций не отступит. Не такой она человек. Вообще-то у Крапивина есть целая серия подобных женских характеров. В «Старом доме», например, это Аделаида Петровна, считавшая, что все её обижают; в «Болтике» — старшая пионервожатая Римма Васильевна, а в «Бегстве рогатых викингов» — Нина Валерьевна. «То, что она тяжело больна, подразумевалось само собой. А если кто-нибудь спохватывался и пытался узнать о её болезнях подробнее, Нина Валерьевна медленно и выразительно поднимала глаза на невежу. „Как же вам не стыдно? — говорил этот взгляд. — Мучить бедную женщину, жизнь которой висит на паутинке!“

И невеже делалось стыдно.

Чтобы окружающие не забывали о её страданиях, Нина Валерьевна постоянно сообщала: „Ах, как у меня болит голова“. Фразу эту она произносила регулярно через четыре с половиной минуты.

То, что ей приходится воспитывать Вику, Нина Валерьевна считала подвигом. Она так и говорила: „Надеюсь, люди когда-нибудь поймут, какой подвиг я совершаю“».

Но Вика не понимала, слушаться не хотела и не было на неё управы у занятой своими хворями тётки. В данном случае бодливой корове бог рог не дал. А вот Евица-красавица рога имеет и характер у неё бодучий, что видно из нижеприводимого отрывка:

И Ева Петровна принялась подробно объяснять про обязанности школьников, которые неразрывно связаны с правами. Получалось, что обязанностей две: хорошо учиться и слушаться старших. Права были те же самые: учится и слушаться.

У Евы Петровны было худое лицо, морщинистое, но не старое. На лице странным образом смешивалась утомлённая разочарованность и энергия. Ева

Петровна словно давала понять: «Я знаю, как мало меня ценят, как неблагодарны дети, но свой долг я буду выполнять до конца, изо всех сил и без жалоб». И она выполняла. Классным руководителем она стала, когда ребята были пятиклассниками. До этого, в четвёртом классе, сменилось четыре классных руководителя. Тринадцать мальчиков и двадцать четыре девчонки представляли собой, по словам завуча Нины Васильевны, «развинченную толпу». Ева Петровна заявила, что не потерпит анархии, и, если уж она берётся за дело, то создаст из этой толпы здоровый пионерский коллектив.

За год она добилась, что отряд стал считаться передовым. Сама составляла планы тимуровского шефства над окрестными пенсионерами, руководила репетициями смотров строя и песни, ревностно следила, чтобы все выполняли планы сбора макулатуры. Нерадивых обсуждали на собраниях, которые назывались пионерскими сборами. Ева Петровна говорила, что все вопросы должны обсуждаться коллективом и от коллектива нельзя ничего скрывать.

Фамилия Евы Петровны была Красовская, поэтому, когда класс ещё не был передовым, ей придумали прозвище «Евица-красавица». Потом прозвище забылось, но время от времени отдельные несознательные и нетипичные личности вроде Климова вспоминали его…

Потёмкин, прослушав чтение Фонвизиным «Недоросля», сказал ему: «Умри, Денис, лучше не напишешь!» Крапивин может умереть спрокойно — он создал этот страшный портрет, написал эти две-три сотни слов (с учётом тех, которые будут ещё процитированы добавочно). Но сделаем небольшое отступление от темы. Я выделил несколько слов и групп оных жирным шрифтом в этом отрывке, начав с выделения слова «словно». Я усомнился в искренности Евы Петровны — вслед за Крапивиным. Потому что идея выполнения долга, как тяжкого бремени, не понимаемого ни теми, ради кого ты это бремя на себя навалил, ни твоим начальством — отнюдь не такая уж скверная идея. И я сошлюсь в подтверждение этой мысли на гениального британца Редиарда Киплинга, рассматривая его с позиций гумилёвской этнологии — науки о законах, определяющих возникновение, взлёт, расцвет, застой, упадок и гибель этносов. Они, в отличие от социумов, развиваются по законам не исторического материализма, а — как и всякие общности живых существ, кроме человечества и его составляющих, по законам диалектического материализма.

Очень многое именно в сфере этнической было выявлено с древнейших времён именно писателями и поэтами. И Киплинг был одним из величайших гениев в этой деятельности, хотя Гумилёву как-то не пришло в голову его творчество под данным углом исследовать — у него других дел хватало и было, на кого ссылаться помимо Киплинга.

А мне как раз здесь самое время на него сослаться.

Итак, немного о Киплинге

Выполнение долга, как несение добровольно взятого на себя тяжёлого груза — это же киплинговское «бремя белого человека». То самое, после публикации стихотворения о котором многие порядочные люди отвернулись от Киплинга. По недопониманию? Ибо, если быть справедливым до конца, то точный смысл этих стихов отнюдь не плох. Или от даже этим порядочным людям привитого специфически-великобританского ханжества, именно в Викторианский период истории Англии расцветшего особо пышным цветом? Оно ведь и у порядочных людей может быть, ханжество, только в неофициальную сторону направленнное. Скажем, в России в ту же эпоху было принято жениться на проститутках, «ибо женщины не виноваты в страшной своей судьбе, так что данным своим поступком „я“ искупаю вину мужчин перед женщинами и даю этой достойной даме возможность изменить свою судьбу». А после Второй Мировой войны в Германии было модно жениться на уцелевших еврейках или выходить замуж за выживших евреев — «во искупление грехов перед этим народом», а не от искренней любви к данному человеку… Но великобританское ханжество воистину первенство держало среди всех аналогичных явлений, достаточно вспомнить произведения Диккенса, «Джен Эйр» Шарлотты Бронте или нашумевшую историю с некой дамой, требовавшей, чтобы окна всех школ не выходили на улицу, ибо, взглянув в эти окна, дети могут увидеть, что по улицам ходят голые лошади. Проще всего оценить указанное стихотворение, прочитав его. Здесь хватит и отрывков, а там — ищите его сами, дорогие читатели, да и прочие киплинговские стихи заодно. Не пожалеете. Итак:

…сей, чтоб твой подопечный

щедрый снял урожай…

…заставь  Болезнь отступиться

и Голоду рот закрой…

…при жизни тебе не видеть

порты, шоссе, мосты —

так строй же их, оставляя

могилы таких, как ты!..

…Ты будешь вознаграждён

придирками командиров

и криками диких племён:

«Чего ты хочешь, проклятый,

зачем смущаешь умы?

Не выводи нас к свету

из милой Египетской тьмы!..»

Нет, Киплинг понимал «бремя белого человека» (в ту пору по достижениям своим могущественнейшего существа планеты) так же, как понимал свою задачу в революции Макар Нагульнов, как понимал её и избиваемый бабами Давыдов: «Для вас же!», как понимал её председатель чукотского колхоза «Быстроногий олень» из одноимённого романа Николая Шундика — Айгинто. А они соответственно понимали как Киплинг. Не зря переводили его Симонов и другие советские поэты, не зря многих из них обвиняли в подражании ему. А они не подражали даже, просто они имели некую общность цели с ним, хотя и обитали на иной грани кристалла бытия…

Просто даже в славящейся своим лицемерием викторианской Англии бросилось всем в глаза расхождение между наличествующими делами колонизаторов и словами Киплинга, которые колонизаторами были приняты как законный камуфляж для их кровавых и грязных дел… Но если убийца загнал нож под лопатку человеку, то виновен убийца, а не мастер, выковавший нож. Киплинг описал британский взлёт всесторонне, не минуя тёмных его сторон; но это был взлёт его народа, на глазах у Киплинга начала иссякать инерция этого взлёта, и он не мог, не имел права не искать причин, которые этот взлёт начали тормозить. Достаточно прочитать такие его стихи, как «Добровольно „пропавший без вести“», «Стелленбос», «Общий итог» или «Гауптвахту», чтобы понять — он смотрел на своих соотечественников отнюдь не сквозь розовые очки. Он призывал их к использованию своей могучей силы для подтягивания других народов до своего уровня, но он видел и препятствия на этом пути, видел, что «командиры» — не понимают… Он ли один оказывался в таком положении на этой планете? Разве не созвучна вышеизложенному русская пословица «Дуракам закон не писан. Если писан, то не читан. Если читан, то не понят. Если понят, то не так»? Очень даже созвучна. Так что же — законы поэтому не писать? Или стихи в киплинговском случае? А может — дойдёт «моя» правда до умных и сильных, избавив их от необходимости проделывать ту часть работы, которую «я» проделываю сейчас, и они смогут дальше рвануться по разведанным «мною» тропам, превращая их в те самые шоссе для всего человечества?.. Я утверждаю, что люди киплинговского типа — сокровище генофонда человечества, а достижения их — именно в общечеловеческом масштабе могут быть поняты, оценены и использованы. Никак не иначе…

…Но понимание Евой Петровной своего долга — не киплинговское. Она с самого начала видит свой долг в том, чтобы класс не стал, а казался. Она убеждена, что это именно и есть главное в жизни — казаться, ибо она не верит, что можно стать. Не отрицаю — слишком многое было сделано, чтобы доказать такую невозможность, доказать превосходство сил зла над прекраснодушием сил добра именно в нашей стране. Но переход на сторону зла остаётся изменой, отступничеством. Ева Петровна эту измену некогда совершила и обратного пути ей нет. Мы принимаем её как данность в нынешнем её виде, как и данность фадеевского унтера Фенбонга, который в мысленных диалогах с неким благопристойным джентльменом неизменно одерживал победу, зная реальности своего мира, не веря во что-либо положительное. Вот и она не верит во что-либо положительное, нет ни в одной точке совпадения её убеждений с идеалами коммунизма или хоть христианства — там ведь есть заповеди о том, что «не солги» или «горе тем, кто соблазнит малых сих», а она очень даже соблазняет своих подопечных ложью и лицемерием, возводя эти качества в абсолют.

И о понимании ею «прав и обязанностей школьника» тоже высказался Киплинг в стихотворении «Небокоптитель», которое стоит привести целиком, указав предварительно, что под «пиктами» Киплинг понимал не просто древнее население Шотландии, позже вырезанное ирландскими племенами «скоттов», а предполагавшихся «идеальных дикарей», ещё не скованных лицемерием законов и условностей, столь пышным цветом распустившихся в цивилизованном мире. «Не столь цивилизованные» как раз стали прикладывать могучую Великобританию «мордой об стол» или более интеллигентно выражаясь — «фейсом об тэйбл» — раз за разом, о чём он достаточно откровенно писал в стихотворении «Фуззи-Вуззи» и во многих других, что и заставило его искать причины таких конфузов. И «Небокоптитель» — одно из описаний не единственной, но достаточно серьёзной причины иссякания британского взлёта.

С первых дней, как ступил он на школьный порог, новичку, браня и грозя,

велят поскорей заучить, как урок, То, Чего Делать Нельзя.

Год за годом, с шести и до двадцати, надзирая любой его шаг,

педагоги твердят, чтоб он вызубрил ряд Вещей, Невозможных Никак.

(Средний пикт подобных запретов не знал, да, наверно, и знать не  желал).

Для того-то — отнюдь не для пользы своей или даже пользы чужой —

он томится от невыразимых вещей телом, умом и душой.

Хоть бы пикнул! Так нет же, доучившись в  колледже,  он  пускается  в свет, увозя

высшее образованье — доскональное знанье Того, Чего Делать Нельзя.

(Средний пикт был бы весьма удивлён, услыхав про такой закон).

По натуре — лентяй, по привычкам — старик, лишь  к  брюзжанью  всегда готов,

человека оценивать он привык по расцветке его носков.

Что же странного в том, что он мыслит с трудом и  всему  непривычному враг,

если он абсолютно осведомлён о Вещах, Невозможных Никак?

(Средний пикт потому-то ему и даёт сотню очков вперёд).

Эти стихи с точки зрения этнологии верны на сто процентов, но этнология — лишь одна из граней кристалла бытия, а к тому же следует учитывать и причины появления таких педагогов. Но если сравнить описанного здесь оценщика человека по расцветке его носков с молодым Львом Толстым, оценивавшим людей своего круга, не какую-нибудь чернь, по расцветке перчаток, то мы увидим некий общий закон, который только после этих предварительных изысканий можно исследовать. Без такого «фундамента» дальнейшая стройка невозможна во всех случаях сотворения чего бы то ни было.

Гумилёв изучает этническую грань, Михаил Николаевич Покровский и его ученики и соратники изучали грань социальную, а ведь есть ещё немало достаточно важных граней, и чем больше их будет изучено, тем полнее и точнее будет решение проблемы. Любое, самое страшное поражение, будучи изученным, принесёт ту пользу, что умный человек и сам о тот же камень не споткнётся, и другим не даст.

Так что описание Киплингом страшного вируса лицемерия, поразившего именно систему образования, что было одной из немаловажных причин прекращения британского взлёта, крайне важно и для нас. Там — в великобританских владениях — хватало Евиц обоего пола, блестяще описанных хотя бы Шарлоттой Бронте в «Джен Эйр» — и достопочтенный Брокльхерст, пытавшийся искалечить душу Джен и загубивший многих её соучениц, и собравшийся перенять эту эстафету и вместе с выученной на нужный манер Джен отправиться калечить души язычников её новообретённый родич Сент-Джон. Она от обоих отбилась, но они-то остались. И деятельность свою продолжали. Вот и допродолжались… Рухнула Британская империя. А что осталось? Те самые «порты, шоссе, мосты» и прочие достижения людей киплинговского типа не только на четверти земной суши, но и в умах и душах всех людей планеты, которые ищут пути вперёд от «Египетской тьмы» и в обход имперских ловушек.

Завершено 29 марта 1986 года.

109444, Москва, Ташкентский переулок, д.5, кор.3,кв.77. дом. телефон 372-76-64.

Content

Яков Иосифович Цукерник
Три комиссара детской литературы

Вместо предисловия: ещё к вопросу о Гамлете

Детская литература и литература русская

Аркадий Гайдар — первый комиссар детской литературы

Лев Кассиль — второй комиссар детской литературы

Владислав Крапивин — третий, поныне живущий комиссар детской литературы

Несколько общих мыслей и выводов

С чего началось превращение рядового писателя в КОМИССАРА?

Повесть «Валькины друзья и паруса» и фильм «Валькины паруса»

Трилогия «Мальчик со шпагой» («Всадники со станции Роса»-«Звёздный час Серёжи Каховского» — «Флаг-капитаны»

Колыбельная для брата

Итак, немного о Киплинге