Наталья Александрова

Любовь к трем ананасам

– Катюша, ты не могла бы принести мне чаю? – робко проговорил профессор Кряквин.

Катя Дронова, его жена и восходящая звезда отечественного прикладного искусства, изумленно уставилась на мужа.

Нет, в такой просьбе не было ничего из ряда вон выходящего, если бы она исходила от кого-то другого. Но профессор был настолько неприхотлив и скромен в быту, что в его устах такая просьба прозвучала так необычно, как если бы какой-нибудь обыкновенный муж попросил на завтрак стейк антилопы канна под соусом из черных трюфелей или дижонский сыр с тушеным шпинатом и фуа-гра.

– Валик, ты здоров? – озабоченно осведомилась Катерина и потрогала лоб мужа.

У него на лбу можно было зажарить вышеупомянутый стейк антилопы.

– Валик, немедленно в постель! – воскликнула Катя не терпящим возражений голосом. – У тебя температура не меньше сорока градусов!

– Сорок – это совсем не жарко… – пробормотал профессор, но закашлялся и послушно отправился в спальню.

– Вот до чего доводит твое самолечение! – бросила ему вслед Катерина и схватила телефонную трубку.

Дело в том, что профессор Кряквин являлся крупнейшим специалистом по Африке. Он изучал население Черного континента, культуру этого населения и его удивительные обычаи. Значительную часть своей жизни профессор провел на бескрайних африканских просторах и был принят полноправным членом в некоторые племена. Поэтому когда под влиянием отвратительной петербургской погоды у него начались простудные явления, а именно насморк и кашель, Валентин Петрович прибег к помощи традиционных африканских лекарств.

– Это средство я получил от верховного колдуна племени козюмбра, – бормотал профессор, растворяя в стакане воды подозрительный буро-зеленый порошок. – Оно непременно должно помочь… в него входят печень черного козла, яд змеи пуф-пуф и засушенные цветки колуханции прекраснолистной…

Судя по всему, африканское лекарство, которое там, в Африке, помогало от желтой лихорадки, зеленой лихорадки, геморрагической лихорадки Эбола и жуткой болезни под странным названием «черный кузнечик», не смогло сладить с обычной петербургской простудой, и дело дошло до высокой температуры. И то сказать: в ноябре месяце в городе Санкт-Петербурге стоит ужасная погода. Целыми сутками льет дождь, иногда сменяющийся мокрым снегом, который, падая на асфальт, тут же превращается в грязную кашу, которую проезжающие машины месят колесами. Изредка проезжают по мостовой снегоуборочные машины, которые сбрасывают эту кашу с проезжей части на тротуар. Таким образом, несчастным пешеходам достается все сразу: ледяной ветер срывает шляпы и бросает их в лужу, обнаженные головы поливает кислотный дождь, причем вода заливается за шиворот, ноги мокрые по колено, потому что никакая обувь не выдерживает походов по лужам. А ведь еще надо ступать осторожнее, чтобы не поскользнуться и не сломать конечности и крепко держать этими самыми конечностями сумки и портфели, чтобы не вырвали их из рук шустрые злоумышленники.

Так что профессор Кряквин вовсе не был исключением – в ноябре в Петербурге болеют все.

– Немедленно в постель! – повторила Катерина и набрала номер поликлиники.

Сначала она несколько минут слушала унылые длинные гудки. Наконец эти гудки прекратились, раздался щелчок, и раздраженный женский голос проговорил:

– Подождите!

Трубку явно положили на стол, и тот же голос продолжил разговор, прерванный Катиным звонком:

– Представляешь? Рубашку ему чистую каждый день подавай – это раз! Завтрак чтобы горячий – это три! И когда он отдыхает, чтобы я ходила исключительно на цыпочках! Тоже мне, олигарх нашелся!

Кто-то невидимый сочувственно повздыхал, трубка брякнула, и раздраженный голос снова обратился к Кате:

– Поликлиника!

– Врача вызвать можно?

– Нельзя! – рявкнула раздраженная особа. – Вы, дама, на часы смотрели? Вы раньше где были? Врача можно вызвать только с восьми сорока пяти до девяти ноль-ноль! Такие вещи знать надо!

– А если человек плохо себя почувствовал позже девяти ноль-ноль – что ему в таком случае делать? – Катерина вообще-то была женщиной спокойной, всегда всем довольной, ни с кем не портила отношения. Однако ее обожаемому мужу было плохо, а в таком случае Катя превращалась совершенно в иную личность. За своего мужа она готова была бороться с целым взводом спецназовцев – что там какая-то тетка из районной поликлиники!

– Так что же ему делать – ползти на кладбище? – Катерина начала закипать.

– Не обязательно на кладбище! – огрызнулась особа. – Можно в крематорий!

– А можно с вашим начальником поговорить? – процедила Катя, с трудом сдерживаясь.

– По вашему голосу, дама, непохоже, что вы больны! – не сдавалась собеседница. – Похоже, напротив, что вы совершенно здоровы!

– А я и не говорю, что больна! – Катя повысила голос.

– Тогда зачем вам врач? Что вы время у занятых людей отнимаете?

– Врач нужен не мне, а моему мужу профессору Кряквину!

Услышав про профессора, собеседница неожиданно смягчилась и почти сочувственным тоном осведомилась:

– Температура какая?

– Сорок и две десятых! – выпалила Катя, зная, что десятые придают вранью достоверность.

– Ладно, – особа пошелестела бумажками и милостиво сообщила: – ждите, будет врач.

Катя положила трубку, перевела дыхание и устремилась в спальню, чтобы проверить состояние мужа.

Профессор, прикрыв глаза, лежал в широкой кровати, почти затерявшись в ее просторах. Лицо его пылало, как племенной костер сенегальских охотников. Маленький, высохший от тропического солнца, он вызвал у Катерины приступ острой жалости. Катя подсела к мужу, подоткнула одеяло и проверила лоб. Он стал еще горячее.

Валентин Петрович приоткрыл глаза и слабым голосом проговорил:

– Катюша, так как насчет чая?

– Ах да, чай! Сейчас принесу. – Катя поправила подушки. – Скоро придет врач, и все будет хорошо…

И в эту самую секунду в дверь квартиры позвонили.

Катерина вскочила и помчалась на звонок, едва не своротив по дороге статую африканского бога плодородия и чучело черной пантеры, подаренное профессору шаманом племени юк-юк.

Профессор Кряквин очень много ездил по свету. Свой любимый континент – Африку – он изъездил вдоль и поперек, от Марокко до Кейптауна и от Сомали до Сенегала, а также ввысь и вглубь, то есть видел пески Сахары, снега Килиманджаро и пещеры Чинхойи. Профессор изучал население Черного континента, был знаком с бедуинами в пустыне и с пигмеями в джунглях. Аборигены очень хорошо к нему относились и всегда дарили на память какие-нибудь сувениры. Африка – просторная страна, это вам не густонаселенная Европа, где повернуться негде. Африканские друзья дарили профессору крупные подарки, он все принимал, чтобы не обижать хороших людей. Таким образом в просторном длинном коридоре его квартиры скопилось множество экзотических вещей. Первое время Катя боялась чучел и масок в темном помещении, потом привыкла и научилась не ронять ценные экспонаты и не натыкаться на них.

Катя распахнула дверь.

На пороге стоял крупный, довольно полный мужчина с маленькими, подозрительно блестящими глазками и коротко стриженными курчавыми волосами. Одет он был в серый плащ, мокрый от дождя.

– Здравствуйте, доктор! – выпалила Катерина, посторонившись и пропуская пришельца в квартиру. – Как вы быстро! А мне в поликлинике сначала сказали, что уже нельзя вызвать врача, но когда я сообщила, какая у Валика температура…

– В поликлинике? – переспросил мужчина. – Ах да, в поликлинике! Ну конечно, в поликлинике… А где же наш больной?

– Вот там! – Катерина указала в дальний конец коридора. – А разве вы не снимете плащ?

– Я его там сниму… – уклончиво отозвался врач, поспешая за Катей. – У меня там кое-что нужное… А как у вас интересно…

Он начал было озираться по сторонам, но Катя посмотрела сердито: мол, человеку плохо, а вы тут экскурсию устроили. Доктор тут же заспешил, и они вошли в комнату больного.

Врач сбросил плащ на спинку стула, подсел к профессору и уставился на него с явным интересом.

– Ну-с, – проговорил он наконец, – и что же у нас болит? И на что же мы жалуемся?

– Он простужен, – сообщила Катерина. – Высокая температура, кашель…

– Вот как! Очень интересно! – Врач неожиданно встал и спросил: – А где у вас ванная комната? Я хотел бы вымыть руки!

– Да, конечно! – Катерина бросилась к двери. – Это вон там… рядом с той деревянной маской!

– Ага! – произнес врач и скрылся за дверью ванной.

Он отсутствовал довольно долго, Катя уже хотела отправиться на помощь, чтобы убедиться, что доктор не утонул и не заблудился в просторной профессорской ванной, но он наконец вышел и вернулся к больному.

Осмотрев профессора, заставив открыть рот и сказать «А», врач повернулся к Катерине:

– Ну что ж, случай довольно обычный. Ему нужно принимать жаропонижающее и антигриппин. Кроме того, непременно обильное питье, ну и домашние средства – малиновое варенье, мед… ну, вы наверняка все это знаете!

С этими словами он поднялся и натянул свой плащ.

– Скажите, а другого выхода в вашей квартире нет? – осведомился он, выйдя в коридор.

– Другого? – удивленно переспросила Катерина.

– Ну да, другого! У меня еще один больной в вашем дворе, так вот нельзя ли как-нибудь так от вас выйти, чтобы прямо во двор? Чтобы не обходить?

– Ах ну да! – сообразила Катя. – У нас есть черный ход… это там, в кухне! – И она повела врача в другой конец квартиры.

«Странный какой-то доктор, – думала она, запирая за ним дверь черного хода. – Никаких докторских инструментов… даже стетоскопа у него нет! Как же он без стетоскопа Валика прослушал?»

Впрочем, развивать эту мысль Катерина не стала. Она вернулась к мужу, чтобы проверить его состояние и решить, можно ли оставить его без присмотра, чтобы сбегать в аптеку.

На этот раз Валик лежал с открытыми глазами. Увидев жену, он хрипло вздохнул, скромно кашлянул и слабым голосом проговорил:

– Катюша, так все-таки как насчет чая?

– Ах да, чай! – спохватилась Катерина и направилась на кухню.

Но именно в этот момент зазвонил телефон.

Звонила ее лучшая подруга Жанна Ташьян.

– Катерина, – суровым тоном поинтересовалась она, – надеюсь, ты не забыла, что мы с тобой сегодня идем по магазинам?

Жанна была преуспевающей деловой женщиной, работала нотариусом. Очень загруженная работой, всегда занятая по горло, она тем не менее все всегда успевала – и выглядеть отлично, и одеваться дорого и со вкусом (правда, их третья подруга Ирина тихонько говорила Кате, что вкус у Жанки весьма специфический, чего стоят, например, ее ярко-красные костюмы самого вызывающего покроя. Однако та же Ирина признавала, что их темпераментной черноглазой подруге красное все же идет).

Несмотря на многолетнюю дружбу, Жанна никак не могла принимать Катерину такой, какая она есть, и все время пыталась ее перевоспитать. Она утверждала, что Катя рассеянна, разболтанна, невнимательна и просто ленива. От лени она не может работать, как все, а вечно ищет себе оправдания. От лени же Катерина одевается хуже домработницы, потому что покупает в магазине не то, что нужно, а то, что попадется под руку. В конце концов Жанна решила, что словами делу не поможешь, и сама выгуливала Катерину по магазинам, когда срочно требовалось обновить гардероб.

И вот как раз сегодня Жанна выкроила время для нужного мероприятия – обновить Катин гардеробчик к зиме. Прекрасно зная о Катькиной забывчивости, она позвонила заранее – и вот пожалуйста, сразу почувствовала по голосу подруги, что поход сегодня не состоится.

– Понимаешь, Жанночка… – жалобно заблеяла Катя.

– Даже слушать ничего не хочу! – мгновенно вскипела Жанна. – Я отменила двух важных клиентов – завещание и дарственную! Перенесла на завтра куплю-продажу, а знаешь, что это значит? Они могут передумать или вообще к другому нотариусу обратиться!

– Извини, сегодня никак не могу! – твердо как могла ответила Катерина на гневный монолог подруги. – Валик очень болен, температура высокая…

– Так накорми его антигриппином или что там еще… аспирин, анальгин… Катька, очень уж ты над ним трясешься, ну он же не маленький ребенок все-таки!

– Ему плохо! – упрямо сказала Катя. – Я не могу его оставить в таком состоянии!

– От этих мужей одни неприятности, – заворчала Жанна, поняв, что на этот раз Катерина не уступит, – ну что хорошего ты от него видела? То в своей Африке проторчал чуть ли не полтора года, то жену черную оттуда притащил, то…[1]

– Извини, Жанна, мне в аптеку срочно надо! – Катя поскорее повесила трубку.

Жанна была не против мужчин вообще, но против мужей в частности. Она утверждала, что мужья современной деловой женщине только мешают. Ну какой от них толк? Дети родятся? Так ведь не каждый же год это происходит. Дети вырастают и вполне могут встречаться с папочкой на стороне. А так он сидит дома и требует чистого белья и полноценного обеда каждый день. Да еще общения. Его нужно жалеть и утешать, когда обидят на работе, еще квохтать над ним, когда разобьет радикулит или разболится зуб. А когда же заниматься собой? Когда, спрашивается, расслабляться после тяжелого дня на работе? Когда отдыхать? Нет, Жанна была решительно против мужа в доме. В этом вопросе Катерина была с ней не согласна, но сейчас некогда было продолжать застарелый спор.

– Катюша, так все-таки, может быть, ты принесешь мне чашку чаю? – подал слабый голос профессор Кряквин и зашелся гулким лающим кашлем.

– Ах да, чаю! – спохватилась Катерина и бросилась на кухню, но не добежала: в дверь снова позвонили.

Известно, что дверные звонки могут звучать очень по-разному, в зависимости от характера и настроения звонящего. Так вот на этот раз звонок был решительный, требовательный, нетерпеливый, можно даже сказать – хамский.

Катерина резко изменила траекторию движения, едва не свалив деревянную статую центрально-африканского бога дождя Укуруку, и подлетела к двери.

Однако на этот раз она не сразу открыла дверь, поскольку никого не ждала, а на память ей пришли многочисленные рассказы о легкомысленных женщинах, которые открывали дверь незнакомцам и впоследствии очень об этом жалели.

Она выглянула в глазок.

Линза дверного глазка очень искажает изображение, и в первый момент Катерине показалось, что на лестничной площадке стоит чудовище с выпученными жабьими глазами и всклокоченным мехом вокруг головы. Катя испуганно ойкнула и негромко проговорила:

– Кто это?

– Будем хулиганить или будем дверь открывать? – проквакало создание за дверью. – Сначала вызывают врача, а потом держат на площадке! Мне с вами некогда в загадки играть!

– Врача? – удивленно повторила Катерина и непроизвольно открыла дверь. В квартиру тут же ввалилась тетка неопределенного возраста. Как выяснилось, глазок не очень исказил ее внешний вид: у тетки действительно были выпученные жабьи глаза, а одета она была в фиолетовую куртку с воротником из облезлой норки.

– Держат за дверью! – не унималась тетка, продвигаясь в глубь квартиры. – А у меня, между прочим, двадцать восемь вызовов! Некогда мне тут с вами время терять! Откройте рот, скажите «А»!

– Это не я больная, – проговорила Катя, отступая перед напористой теткой.

– А если не больная, зачем тогда врача вызывать? Сегодня что – первое апреля? У меня, между прочим, тридцать два вызова!

– Мой муж болен, – отозвалась Катерина.

– Этот, что ли? – Странная гостья остановилась перед деревянной статуей в парадном облачении вождя племени козюмбра и прикоснулась к груди статуи стетоскопом: – Дышите! Мужчина, я сказала «дышите», а вы не дышите! Какой-то он у вас странный… он что – всегда такой или только в период болезни?

– Это не он. – Катерина потянула врача за рукав. – Он вот в этой комнате!

– А, тогда ладно. – Тетка утратила к статуе всяческий интерес и ворвалась в спальню профессора.

– Доктор, давайте я вашу куртку повешу! – робко предложила Катерина, увидев, что тетка направляется к постели больного прямо в верхней одежде.

– Куртку? – Та притормозила и с недоверием покосилась на Катю: – А плечики у вас есть? А то все норовят прямо на крючок нацепить, всю норку мне обтрепали!

– Не беспокойтесь, доктор! – Катерина предъявила деревянные плечики, после чего тетка все же с видимой неохотой сняла куртку и отдала ее хозяйке квартиры.

Усевшись на кровать, она уставилась на больного.

– На что жалуется? – осведомилась она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Он простужен, доктор, – сообщила Катя. – Температура высокая, кашель…

– Сама вижу! – огрызнулась посетительница. – Вас не спрашивают! Скажите «А»! – строго приказала она профессору. – Широко откройте рот и скажите «А»!

Профессор едва заметно пошевелился, приоткрыл рот и выдавил из себя какой-то странный звук.

– Все ясно! – тетка поднялась. – ОРВИ!

– Что? – испуганно переспросила Катя.

– ОРВИ! Острая респираторная вирусная инфекция. Антигриппин, жаропонижающее, обильное питье… ну, домашние средства – малина, мед… только у вас, наверное, ничего этого нет…

– Почему же нет… – обиженно проговорила Катерина. – Малина у меня есть, прошлогодняя правда, а мед я куплю… тот доктор, что перед вами приходил, говорил то же самое…

– Какой еще доктор? – подозрительно осведомилась тетка. – Какой еще приходил?

– Ну, перед вами у нас уже был врач… тоже из поликлиники…

– Что же вы мне сразу не сказали? – выпалила врач. – Что же вы мне голову морочите?

– Да вы мне слова сказать не давали! – выпалила в ответ Катерина.

– Голову морочат, а у меня, между прочим, тридцать девять вызовов! Кто их обойдет? Вы их обойдете?

– Нет, – честно призналась Катерина.

– И они там тоже хороши! – не унималась тетка, на ходу влезая в рукава куртки и шагая к дверям. – Совсем с ума все посходили! Посылают по два врача на один адрес! Знают же, что у меня сегодня сорок два вызова, и хоть бы что! – Она уже взялась за дверную ручку и вдруг повернулась к Катерине: – А больничный-то?

– Больничный ему не нужен, – отмахнулась Катя.

– А если больничный не нужен, тогда зачем было врача вызывать? У меня, между прочим, пятьдесят два вызова!

– А что, врача вызывают только из-за больничного? – искренне удивилась Катерина.

– А для чего же еще? – И за непробиваемой докторшей с грохотом захлопнулась входная дверь.

Катерина перевела дыхание и потрясла головой, как будто в уши ей попала вода.

Потом она вспомнила, что антигриппина в доме нет, накинула свою любимую куртку серо-зеленого цвета и помчалась в аптеку.

На улице сеял унылый осенний дождь. Проезжающие по улице машины норовили окатить прохожих грязной водой, поэтому пешеходы опасливо жались к стене. Ближайшая к дому аптека оказалась закрыта, а в следующей, возле метро, к единственному окошечку выстроилась длиннющая очередь.

Катерина пристроилась в хвост и задумалась.

В такой унылый осенний день ей хотелось чего-нибудь яркого, необыкновенного, экзотического. Например, создать удивительное панно из ярких, сверкающих тканей, украсив его блестками и стразами… или поехать куда-нибудь далеко, где нет унылого осеннего дождя, где ласково плещет морской прибой и солнце светит триста шестьдесят пять дней в году… например, в Африку…

При мысли об Африке она вспомнила о своем больном муже и устыдилась. Он лежит там больной и одинокий, а она позволяет себе такие мечты!

– Девушка, можно вас попросить? – раздался вдруг рядом с ней хриплый задушевный голос. – Купите мне настойку боярышника… мне от сердца… буквально пять пузырьков…

Катя подняла глаза и увидела небритого мужчину с тусклыми слезящимися глазами. Он протягивал ей несколько скомканных купюр.

– Так купите сами, я вас пропущу без очереди, – искренне предложила она.

– Нашлась тоже добрая, – проворчала стоявшая следом за ней бабка. – Я, может, тороплюсь!

– Мужчине плохо! – попыталась пристыдить ее Катерина.

– Ага, плохо ему! – проскрипела бабка. – Со вчера ему плохо! Душа у него горит!

– Девушка, мне не отпустят! – уныло протянул мужчина.

– Конечно, не отпущу! – донесся голос из окошечка. – Я его знаю как облупленного! Каждое утро ко мне за этой настойкой тащится, чтобы опохмелиться! И вам, женщина, не советую ему ничего покупать! Вам самой что нужно?

– Антигриппин и жаропонижающее, – торопливо сообщила Катя.

Она вернулась из аптеки и уже в коридоре вспомнила, что так и не принесла мужу чаю. Сбросив куртку, она устремилась в спальню, чтобы проверить состояние больного.

Валентин Петрович грустно смотрел в потолок и тяжело, с присвистом дышал.

– Ну как ты, Валик? – спросила Катя, заботливо склонившись над мужем. – Я принесла тебе лекарства…

– Кумамбра, – едва слышно отозвался профессор, – Кумамбра футу-фруту.

– Господи! – Катерина схватилась за сердце. – Валик! Что с тобой? Тебе совсем плохо?

– Амбакуюк, – грустно сообщил Валентин Петрович. – Бардышлы камышлы.

– Ой! – Катерина попятилась и при этом уронила стул.

Грохот упавшей мебели привел ее в чувство. Она схватила с тумбочки градусник и сунула мужу под мышку.

– Аку-маку быр-быр, – проговорил профессор и прикрыл глаза.

Катерина опустилась на краешек кровати и уставилась на больное лицо мужа. Едва дождавшись, когда пройдет пять минут, она вытащила градусник.

Ртуть поднялась до отметки сорок и две десятых.

– Ой! – повторила Катерина и схватилась на этот раз за голову. – Ой! – воскликнула она снова и потянулась к телефону.

Как всегда, в трудную минуту она позвонила Ирине Снегиревой.

Ирина была самой близкой ее подругой. Такой же близкой, как Жанна. Но по сравнению с Жанной у нее было два огромных преимущества: во-первых, Жанна в любой трудной ситуации начинала ругать Катерину за допущенные промахи и заниматься ее воспитанием. Потом, конечно, она бросалась ей на помощь, но это уже потом. Ирина же первым делом выражала подруге сочувствие.

Во-вторых, Жанна всегда была ужасно занята и всячески это подчеркивала. Ирина тоже много работала, но у нее всегда находилось несколько минут для любимой подруги. Кроме того, свои детективы она строчила дома, за своим персональным компьютером, поэтому ее всегда можно было застать на месте. Однако работа есть работа, и иногда Ирина попросту отключала телефон, чтобы не звонили попусту и не мешали сосредоточиться. Но кажется, сейчас, смутно вспомнила Катя, подруга как раз закончила очередной роман и еще не успела полностью погрузиться в следующий.

Трясущимися руками тыкая в вечно западающие кнопки, Катя молила Бога, чтобы подруга оказалась дома. Очевидно, телефону передалось ее нервозное состояние, и он зазвонил отчаянно, поскольку Ирина не только сняла трубку сразу же, но и угадала, кто там мается на том конце линии.

– Катерина, что случилось? – строго спросила она, зная по опыту, что если Катю сразу же не приструнить, она будет полчаса рыдать, сопеть, сморкаться и до сути разговора дойдет не скоро.

– Валик! – едва слышно шепнула Катя, потому что от горя ее покинули все силы.

– Что – он снова уезжает в Африку? – поинтересовалась Ирина. – Ну, не переживай так, это уже было, съездил и вернулся, его там не съели, так что наберись терпения.

– Он заболел! – собрав все силы, вымолвила Катя.

– Простудился? Ну, дай ему горячего чаю с малиной, горчицы в носки насыпь, пледом закрой. У вас в коридоре вечно сквозняки гуляют и в окна дует…

– Чаю? – встрепенулась Катя, вспомнив, что так и не удосужилась принести мужу чаю. А ведь он просил. А теперь уже ничего не просит, только лежит и говорит по-африкански…

– Катька, кончай реветь! – прикрикнула Ирина. – Говори толком, что у тебя стряслось!

Плотину прорвало, у Катерины прорезался голос, захлебываясь слезами, она поведала про все свои несчастья. То есть не свои, а своего мужа Валика.

– А врач выписал антигриппин. И еще чай с медом и малиной… Я пришла из аптеки, а Валик бредит.

– Бредит? – встревожилась Ирина. – А еще какие явления?

– Кашляет сильно, прямо заходится…

– Кашель какой? – деловито осведомилась Ирина. – Сухой, мокрый?

После того как вырастила двоих детей, она прекрасно разбиралась в различных оттенках кашля и вообще в простудных заболеваниях. В инфекционных, кстати, тоже.

– Полусухой… – машинально пробормотала Катя. – Ой, что я говорю! Сухой… вроде как будто лает…

– Да у него, наверно, бронхит! А температура?

– Сорок и две десятых! – прорыдала Катя.

– Не врешь? – ахнула Ирина. – Катька, да ты с ума сошла, какой еще чай с малиной? Ему срочно температуру сбить надо, а то сердце не выдержит! Немедленно вызывай «неотложку»!

– Это по ноль три?

– Ноль три – это «Скорая», а тебе нужна «неотложка», да не простая, а платная, потому что тех полдня прождешь, у них вызовов до черта! Записывай телефон! И соберись, Катерина, рыдать после будешь, когда мужу полегчает!

Призывы Ирины возымели действие, Катя утерла слезы, набрала номер неотложной помощи и внятно объяснила девушке, какие симптомы у ее мужа.

Профессору было совсем плохо. Катю он не узнал и упорно продолжал разговаривать на каком-то африканском наречии. От него несло жаром, как от камней, нагретых жарким африканским солнцем. Катя обтерла ему лоб мокрым полотенцем и вышла в коридор, не в силах смотреть на такое безобразие.

И в это время в дверь снова позвонили.

Как мы уже говорили, дверной звонок может звучать очень по-разному в зависимости от настроения и характера звонящего. Предыдущий звонок был требовательным и нетерпеливым, под стать тетке-участковой с ее жабьими глазами и сорока вызовами. На этот же раз звонок звучал озабоченно и взволнованно, как будто спешил на помощь. Впрочем, так оно и было.

Катерина выбежала в прихожую и торопливо распахнула дверь.

В квартиру вошел седенький старичок с редкими пушистыми волосиками, напоминающими пух одуванчика, и детскими голубыми глазами, излучающими теплоту и оптимизм.

– Ну-с, голубушка, – воскликнул старичок, потирая маленькие пухлые ручки и сбрасывая старомодное, но аккуратное бежевое пальто, – где у нас больной?

Под пальто у него оказался белоснежный халат, на шее висел хромированный стетоскоп, и Катя немедленно почувствовала к нему доверие.

– Пойдемте, доктор! – проговорила она, направляясь к комнате профессора.

– Только сначала руки помыть! – проговорил доктор, сворачивая к ванной. – Знаете, сколько вокруг микробов? На каждом шагу, голубушка, на каждом шагу микробы!

Через несколько минут старичок склонился над профессором Кряквиным и приложил к его груди теплую пухлую ладонь.

– Так-с, больной, – он постучал по тыльной стороне ладони костяшками другой руки, – а теперь покашляем!

– Аку-маку мамбаку! – отозвался Валентин Петрович, с доверием взглянув на врача.

– На каком это языке? – поинтересовался доктор, повернувшись к Катерине.

– Не знаю… – Катя пожала плечами. – Может быть, на суахили… мой муж – африканист, он много времени проводит в джунглях и прочих подобных местах…

– Вот как! – озабоченно произнес врач. – После тропиков наш климат может оказаться очень вредным… представляете, какой это стресс для организма – из жарких джунглей в нашу сырость и слякоть!

Он снова повернулся к больному и продолжил простукивать его грудную клетку.

Спустя минуту доктор тяжело вздохнул, отстранился от профессора и задумчиво проговорил:

– Не знаю, как вам и сказать, голубушка…

– В чем дело? – Катя побледнела и прижала руки к груди. – Доктор, что с ним? Это какая-нибудь африканская лихорадка? Неужели это болезнь «черный кузнечик»? Прошу вас, скажите мне правду!

– Зачем – лихорадка? Какой еще кузнечик? Самая обыкновенная пневмония, голубушка! И молите Бога, чтобы оказалась односторонняя!

– Вы в этом уверены? – недоверчиво осведомилась Катерина. – Вот так, без рентгена, без флюорографии?

– Какая флюорография, голубушка! Поработаете с мое – все будете на слух определять! Уши опытного врача гораздо надежнее, чем любой рентгеновский аппарат! А от рентгена, голубушка, больше вреда, чем пользы!

– Ну да, облучение… – грустно кивнула Катя.

– Да как раз облучение там небольшое! – отмахнулся доктор. – Облучение – это полбеды! Хуже другое! Врач полагается на технику и перестает доверять своим рукам и ушам. А техника-то может и подвести! Или ее могут перехитрить. Вот у меня случай был… один молодой человек не захотел проходить флюорографию и послал вместо себя друга. Тот был здоров, и рентген, понятное дело, ничего не показал. Хорошо, что я сам увидел того молодого человека и прослушал его. Оказалась пневмония, да не простая, а двухсторонняя! Впрочем, зря вы так убиваетесь, – доктор испуганно оглядел Катю. – Сейчас, голубушка, пневмония прекрасно лечится! Отличные прогнозы! Мы его госпитализируем, и через пару недель будет как новенький!

– Мне не нужен новенький! – простонала Катерина. – Мне нужен этот! Я к нему очень привязана! А что, разве обязательно его госпитализировать? Разве нельзя лечить его дома?

– Дома? – Врач с сомнением покачал головой. – Вы, голубушка, капельницу ставить умеете?

– Капельницу? – испуганно переспросила Катя. – А что это такое? Это такая бутылочка с дырочкой в пробке?

– Понятно… – протянул врач. – А хотя бы уколы-то делать можете? Хотя бы внутримышечные?

– Нет, – честно призналась Катя. – С детства боюсь уколов! А что – это обязательно?

– Естественно, голубушка! – вздохнул старичок. – Капельницу нужно ставить раз в день, а уколы – не меньше трех… если, конечно, мы хотим добиться положительного результата… нет, воля ваша, придется госпитализировать!

Профессор Кряквин приподнялся на кровати и отчетливо проговорил:

– Быр-быр кандымыр фук-фук!

– Вот видите, ваш муж разделяет мое мнение! – Доктор вытащил из кармана халата мобильный телефон и набрал номер. – Сережа, голубчик, вы где? Ах вот как! Ну вот и отличненько, заедете сюда и заберете больного с пневмонией!

Доктор продиктовал Катин адрес и выключил телефон.

– Ну вот и отлично! – Он повернулся к Катерине. – Сейчас за ним приедут. Машина с санитарами как раз неподалеку. Отвезут его в больницу, и будет с вашим мужем все в порядке…

Последние слова доктор произнес как-то неуверенно, и в душе у Кати шевельнулось страшное подозрение.

– А в какую больницу его отвезут?

– В какую? – Доктор замялся, отвел глаза и виноватым голосом сообщил: – Ну, вообще-то в седьмую городскую…

– Как? – Катерина подпрыгнула. – Седьмая городская? Это которая на улице Прапорщика Лампасова? Да вы знаете, как ее называют? Седьмая истребительная! Нет, в эту больницу я своего мужа не отдам! Только через мой труп!

– Не волнуйтесь так, голубушка! – перебил Катерину доктор. – Седьмая больница действительно… не очень, но там тоже есть платное отделение, так называемый мини-госпиталь, так вот в этом отделении вполне сносные условия. Так что если можете, оплатите пребывание мужа в этом госпитале, и все будет в порядке.

Катерина немного успокоилась.

Вскоре в квартире появились два веселых санитара. Они играючи уложили невесомого профессора на носилки и понесли вниз по лестнице. Катя бежала рядом с носилками, то поправляя одеяло, то вытирая лоб мужа чистой салфеткой.

Через полчаса машина въехала на территорию седьмой городской больницы. Профессора переложили с носилок на больничную каталку, поднялись на лифте на шестой этаж и поехали по коридору.

Катя по-прежнему шла рядом с мужем, испуганно оглядываясь по сторонам.

Больница производила удручающее впечатление.

Пол был покрыт линолеумом противоестественного светло-коричневого цвета, стены лет тридцать назад выкрашены темно-зеленой масляной краской, облезлой и вспученной. Но самое печальное зрелище представляли собой попадающиеся навстречу ходячие больные – облаченные в больничные халаты с черными штампами на самых заметных местах, с перевязанными головами и пятнами зеленки, они брели по коридору поодиночке и небольшими группами.

– Это какое отделение? – испуганно спросила Катерина у санитара.

– Травматологическое, – сообщил тот жизнерадостно. – Кого на улице подбирают, тех сюда и везут! Кого побили по пьяни, кто сам упал… неопознанные, так сказать, летающие объекты!

Носилки свернули за угол и остановились перед аккуратной стеклянной дверью с табличкой «Минигоспиталь».

Санитар позвонил, и Катерина попала не только в другой мир, но, кажется, в другое время.

Если в коридоре травматологического отделения можно было представить, что на дворе идет середина двадцатого века, то в мини-госпитале отчетливо присутствовали приметы века двадцать первого.

Пол здесь был выложен аккуратной бежевой плиткой, стены выкрашены в приятный абрикосовый цвет, современные светильники распространяли теплый оптимистичный свет, по коридору сновали хорошенькие медсестры в белоснежных халатиках и серьезные строгие врачи в светло-зеленой униформе.

Одна из медсестер подошла к носилкам, сверилась с какими-то записями и показала на дверь слева по коридору.

За этой дверью располагался как бы небольшой гостиничный номер на двух постояльцев – у каждого отдельная, вполне комфортабельная комната, кроме того, общее помещение с небольшой уютной кухонькой, где имелись новенький шведский холодильник и микроволновая печь, и с чистой, замечательно оборудованной ванной комнатой.

Одна из комнат была уже занята, Катя увидела через полуоткрытую дверь крупного мрачного мужчину, удобно устроившегося на высоких подушках. Вторая комната была свободна, и здесь разместили полусонного профессора.

Появилась улыбчивая сестричка, которая заверила Катерину, что ее муж будет под постоянным присмотром и быстро поправится. Тут же она дала понять, что сейчас начнется врачебный осмотр и присутствие в палате посторонних нежелательно.

– А телефон мобильный вы заберите, – сказала она, заметив, что Катя запихивает его в тумбочку, – у нас аппаратура сложная, мобильниками пользоваться нельзя, они помехи наводят.

– А как же я с мужем буду связываться? – нахмурилась Катя.

– А он скоро встанет, с поста можно позвонить, да вы завтра приходите его проведать…

– А что это на табличке написано? – удивилась Катя.

Действительно, на спинке кровати висела табличка, на которой крупным аккуратным шрифтом было напечатано: «Филимонов Василий Иванович. Простатит».

– Не беспокойтесь, – лучезарно улыбнулась медсестра, – это от прежнего больного осталось. Сегодня в этой палате оба пациента сменились, и мы еще не успели поменять таблички…

Катя последний раз заботливо осмотрела мужа и покинула больницу.

Персонал мини-госпиталя под строгим присмотром старшей медсестры Варвары Францевны безупречно выполнял свои обязанности. Профессору Кряквину сделали несколько уколов и поставили капельницу, так что к вечеру он почувствовал себя гораздо лучше и даже перешел на русский язык.

– Представляете, – говорил он молоденькой сестричке Дашеньке, которая принесла ему ужин, – мне почему-то казалось, что я в Центральной Африке. Поэтому я разговаривал на языке суахили…

Дашенька сочувственно кивала.

Профессор с аппетитом поужинал и задремал: в состав его лекарств входило легкое снотворное.

В это время в палату заглянула Варвара Францевна, окинула помещение взглядом опытного полководца и строго проговорила:

– Непорядок! На кроватях таблички от прежних больных! Немедленно заменить!

– Сию минуту, Варвара Францевна! – пискнула Дашенька и спешно повесила на спинки кроватей новые таблички. Поскольку она была взволнована и перепугана (Варвара Францевна действовала на нее примерно так, как голодный удав действует на несовершеннолетнего кролика), то неудивительно, что таблички она перепутала. На кровать Валентина Петровича повесила табличку «Хоботов Станислав Николаевич». На кровать его соседа – «Кряквин Валентин Петрович».

Двое мужчин сидели в маленькой кафешке, что располагалась напротив Катиного дома. Катерина туда не ходила – в кафешке ей нечего было делать. Выпечка там всегда была плохого качества, пирожные сомнительной свежести, кофе – только растворимый, потому что кофейный автомат был давно сломан. В основном заходили туда мужчины, чтобы выпить пива или чего покрепче и закусить бутербродами с твердокопченой колбасой, похожей по вкусу и внешнему виду на подметки от ботинок.

На столике стояли два почти полных стакана с пивом и валялась упаковка картофельных чипсов. Один из мужчин был толстый, наголо бритый, он непрерывно потел и вытирал затылок в тройных складках жира несвежим носовым платком. Второй мужчина был маленького роста и такой щуплый, что со спины казался мальчиком. Однако впечатление тотчас менялось, когда мужчина поворачивался к собеседнику лицом. Лицо было в ранних морщинах, с несвежей сероватой кожей, маленькие глазки все время норовили уйти в сторону. С первого впечатления было ясно, что типчик этот совершенно несерьезный, пустой человек, «шестерка» при более солидном товарище.

– Ну, ёшь твою клёш! – выдохнул толстый, зажал в могучей лапе стакан с пивом и шумно вылакал половину. – Ну что ж это за день сегодня такой невезучий!

– Да уж, – тихонько проронил щуплый, – неудачный денек…

– Как же это вышло-то? – Толстый снова присосался к стакану. – Ну и вляпались мы! Что теперь делать-то? Холодильник с нас три шкуры сдерет…

– Методы его известны, – поддакнул щуплый, – а все ты… За каким бесом ты нож достал?

– Дак он же на нас пушку наставил! – встрепенулся толстый. – Ты забыл?

– Не ори, – прошипел щуплый и так зыркнул глазами, что стало ясно – вовсе он не «шестерка» при толстом, а именно он главный в этом тандеме, – не ори, вон девка за стойкой уже оглядывается. Ты что, хочешь, чтобы она нас вспомнила, когда того найдут?

Затылок толстого стал малиновым и снова покрылся испариной.

– Что мы тут торчим? Уходить надо, – просипел он. – Ты нож куда дел?

– Туда же, куда и пушку его – в мусоровоз закинул, – спокойно ответил щуплый, – сейчас, наверное, все уже на свалке, за это беспокоиться не надо. Надо искать то, что этот паразит нес. Да куда-то успел спрятать, раз у него мы ничего не нашли.

– Чтоб ему на том свете… – Толстый схватил стакан приятеля, потому что его был уже пуст.

– Кончай пивом наливаться, – прошипел щуплый зло, – скоро ни в одну дверь не пролезешь!

– Да пошел ты! – Толстый вырвал руку.

– Вот скажу Холодильнику, что ты его упустил!

– Это теперь без разницы, – ухмыльнулся толстый. – Холодильник разбираться не станет, обоих нас по стенке размажет!

– Ладно, – деловито сказал щуплый, – надо дело кончать. Значит, он вошел в подъезд, так? Поднялся по лестнице, так? Позвонил в квартиру где-то наверху и вошел. Ему сразу открыли, значит, кто-то у него там был знакомый… Или просто по дурости впустили. Он там пробыл недолго и вышел через черный ход.

– Да мы даже не знаем, какая квартира! – Толстый снова потянулся к чужому пиву, но под взглядом щуплого отдернул руку. – Что, по этажам, что ли, бегать?

– То ли на пятом, то ли на шестом, – ответил щуплый, – там всего две квартиры на площадке, нам нужна которая справа. Идем сейчас туда, на месте определимся, что говорить будем…

Толстый заворчал недовольно, но подчинился.

После звонка Кати Ирина пыталась работать, однако она очень волновалась, как там больной профессор. Все-таки Катька ужасно бестолкова и легкомысленна, это же надо довести мужа до такой температуры – сорок и две десятых!

«Все дело в Катькином муже, – подумала Ирина, – просто профессор – очень скромный и деликатный человек, в отношении к собственным болезням он сильно отличается от других мужчин».

Она вспомнила, как все было в свое время с ее мужем. Тот немедленно укладывался в постель при температуре выше тридцати семи, требовал повышенного внимания, чаю с лимоном, варенья и апельсинов. При этом он не уставал закатывать глаза, измеряя температуру, жаловался на ломоту в спине, боли в суставах и на то, что его никто не любит. Аппетит, надо сказать, был у него во время болезни отменный, ему нужно было обеспечить полноценное и калорийное четырехразовое питание. А ведь еще свекровь появлялась по его звонку с похоронным выражением лица, сновала по дому, поджимала губы и отчитывала Ирину за то, что она плохо следит за ее сыном.

Когда температура приходила в норму, муж вставал с постели, преодолевая, по его словам, сильнейшую слабость, бродил по дому, демонстративно держась за стенки, разбрасывал повсюду использованные носовые платки, бесконечно разговаривал по телефону с мамой, в результате чего вся семья подхватывала заразу, и Ирине приходилось сидеть на больничном с детьми, зато про свое самочувствие в суматохе как-то забывалось.

По молодости она пыталась возмущаться, но потом поняла, что так себя ведут во время болезни все мужья.

Профессор Кряквин и был тем самым редким исключением, которое, как известно, подтверждает правило. Но все же Катерина перегнула палку, нужно было бить тревогу намного раньше.

Ирина отбросила попытки сосредоточиться на завязке очередного романа и взялась за телефонную трубку. У Катерины было занято. Это хорошо, значит, дозванивается до «неотложки». Однако когда та же картина повторилась в седьмой раз, Ирина поняла, что рассеянная ее подруга просто забыла положить телефонную трубку на рычаг. Без особой надежды на успех Ирина взялась за мобильник. У Катьки с мобильным телефоном были непростые отношения – она вечно забывала поставить его на зарядку, либо телефон отключали за неуплату. Как известно, вещи относятся к людям так же, как люди к ним, и телефон платил Кате таким же пренебрежением. Он мог отключиться посреди разговора ни с того ни с сего, мог затеряться в квартире, когда нужно было срочно позвонить, оказывался на самом дне сумки и трезвонил оттуда обиженно, и Кате приходилось срочно выбрасывать все вещи чуть ли не на тротуар, чтобы добраться до аппарата.

Слушая долгие унылые гудки, Ирина предположила, что Катя вызвала «неотложку», мужа повезли в больницу, что неудивительно при такой высокой температуре, а Катерина в суматохе оставила мобильник дома. Ирина представила, в каком Катя сейчас состоянии, когда до нее дошло, что муж может запросто сыграть в ящик (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…). И в больнице ничем ей настроение не поднимут. Тут дай-то Бог больному помочь, а здоровых утешать у них времени нету!

Ирина поизводилась некоторое время, позвонила Жанне, но там секретарь ответила, что Жанна Георгиевна очень занята и перезвонит позже. И вот когда Ирина уже дошла до ручки, Катька соизволила наконец дать о себе знать.

– Ирка, я вышла из больницы! Это такой ужас, бедный Валик едва не умер! – Катерина послушалась подругу и рыдала со вкусом после того, как определила мужа в больницу.

– Не паникуй! – бросила Ирина в трубку. – Езжай домой на маршрутке, машину не бери. Сумку держи крепко, никуда по дороге не заходи, я приеду!

С Катькой всегда так, думала Ирина, спешно собираясь, она совершенно не умеет противостоять неприятностям. Будет сидеть и непрерывно рыдать весь вечер, как будто от этого ее ненаглядному профессору станет легче.

Возле метро она заскочила в магазин и купила килограмм апельсинов и большой красивый ананас. Потом подумала, что ананасом Катькиному горю не поможешь. Ее упитанная подруга снимала стресс только одним проверенным способом: она ела. Преимущественно сладкое. И мучное. Пирожные, торты, сдобное печенье, шоколадные конфеты с ромовой начинкой, пряники с вареньем, мороженое с сиропом и тертым шоколадом, марципаны, цукаты и козинаки.

Вся душа Ирины противилась такому времяпрепровождению, однако это был единственный способ успокоить Катьку. Ирина подошла к прилавку, где были выставлены торты.

– Что вы, дама, сомневаетесь? – спросила продавщица, заметив, что Ирина вздыхает и неуверенно топчется уже минут десять. – Все торты свежие, утром привезли.

– А какой самый некалорийный?

Ирина тут же осеклась под презрительным взглядом дородной продавщицы, мысленно махнула рукой и купила самый красивый торт – с вишнями и половинками грецких орехов.

В дверь генеральши Недужной позвонили.

Бывшая генеральша ожидала к себе гостей. Точнее, не гостей, а посетителей. Еще точнее, она ожидала представительную комиссию из жилконторы, которой намеревалась предъявить образовавшееся на потолке генеральшиной спальни огромное пятно, своей формой напоминавшее карту суверенного Казахстана.

Карту Казахстана генеральша представляла себе довольно отчетливо, потому что в свое время вместе с покойным мужем, генералом Недужным, она провела больше пяти лет в отдаленном казахском гарнизоне.

Правда, Казахстан не был тогда суверенным государством, а был одной из пятнадцати союзных республик, а Недужный был еще не генералом, а всего только подполковником.

Если бы квартира генеральши была не на последнем этаже, ремонт был бы уже давно сделан. А скорее всего его бы и не понадобилось делать, потому что запуганные соседи следили бы за своей сантехникой днем и ночью, чтобы, не дай Бог, ничего не протекло. Однако по иронии судьбы над квартирой была только крыша, которая генеральшу ни капельки не боялась и упорно протекала при сильном дожде. Теперь генеральша намеревалась устроить показательный скандал и выбить из жилконторы внеплановый ремонт.

Для обычного человека эта задача совершенно невыполнима, но генеральша Недужная не была обычным человеком. Как говорили некоторые жильцы дома (только шепотом и закрывшись на все замки), она была помесью бультерьера, тяжелого танка и американского актера Арнольда Шварценеггера в роли Терминатора.

Так что ремонт, можно сказать, был уже делом решенным.

Итак, услышав звонок, генеральша ни на минуту не усомнилась, что к ней явилась комиссия, и без лишних вопросов открыла входную дверь.

Однако вместо ожидаемых представителей жилконторы она увидела двух мужчин весьма подозрительной наружности.

Один был еще ничего, почти приличного вида: толстый, наголо бритый, почти без шеи. Он даже чем-то напоминал начальника жилконторы Акопа Вардановича. Правда, только отдаленно.

Но зато второй не лез ни в какие ворота.

Маленький и тощий, как подросток, с нездоровым серым лицом, покрытым ранними морщинами, с бегающими злобными глазками, он был похож на крысу. Старую, опытную и очень опасную крысу.

– Горэнерго! – сообщил толстяк, вытирая потный затылок несвежим носовым платком.

– Что? – с вкрадчивой интонацией переспросила генеральша.

– Мамаша, тебе ясно сказали – горэнерго! – поддержал напарника щуплый тип. – Показания этого… счетчика списать надо! Где у вас, мамаша, счетчик?

С этими словами щуплый тип попытался просочиться в квартиру.

Но генеральша Недужная была не из таких!

Она побагровела, надулась, как дирижабль, стала даже заметно выше ростом и надвинулась на незваных гостей:

– Какое еще горэнерго? Из горэнерго только на той неделе приходили! И все, что надо, списали! И про счетчик не спрашивали, потому как все, что надо, знают! И где ваши документы?

Толстяк попытался что-то возразить, но генеральша не дала ему такой возможности.

– Что-то мне ваши лица знакомы! – орала она, тесня подозрительную парочку вон из квартиры. – Где-то я вас видела! Уж не на стенде ли «Их разыскивает милиция»?

– Честное слово, мамаша, вы ошибаетесь, – пытался обороняться тощий типчик. – Щас мы вам документы предъявим…

– Да не надо мне твоих документов! – Генеральша набирала обороты. – У тебя на лице все написано! Я вас сию минуту лично арестую и сдам в отделение, а там уж пускай разбираются!

По всему чувствовалось, что это не пустая угроза, тем более что генеральша успела вооружиться зонтиком покойного генерала, который для подобных случаев она держала рядом с дверью. Зонтик был длинный, тяжелый, и в мощных руках генеральши он представлял собой серьезную угрозу.

Так что подозрительные гости вылетели прочь из квартиры и скатились по лестнице ниже этажом.

Только там они перевели дыхание и переглянулись.

– Ты чего это деру дал? – окрысился на напарника тощий тип.

– А ты чего – не дал? – обиделся толстяк.

– Я только за тобой… когда ты побежал, тогда и я присоединился… чтобы не разделяться, поскольку мы напарники… А ты хорош – старухи испугался!

– Это такая старуха… – выразительно протянул толстяк. – Это не простая старуха! Ее не то что мы с тобой, ее, наверное, сам Холодильник испугался бы…

– Ладно, – протянул тощий, – мы, это, никому рассказывать не будем, как с этой бабкой прокололись…

– Само собой! – поддержал его напарник.

– Тем более что наверняка не к ней в квартиру тот тип зашел. Эта бабка его дальше порога не пустила бы!

– Это точно! – согласился толстяк и опасливо покосился на квартиру генеральши.

– Так что будем считать установленным фактом: наверняка он зашел в квартиру на пятом этаже, вот в эту самую! – И тощий тип решительно шагнул к двери Катиной квартиры.

* * *

Услышав звонок, Катерина в первый момент вообразила, что приехал кто-то из больницы, чтобы сообщить ей что-то ужасное про мужа. Поэтому она застыла на месте, схватившись за сердце.

В следующий момент до нее дошло, что такое ужасное предположение маловероятно, что из больницы никто так просто не приедет, в крайнем случае ей просто позвонили бы, а перед дверью ее квартиры наверняка находится Ирина Снегирева, которая обещала приехать в целях моральной поддержки.

Катя вздохнула, потрясла головой и бросилась к двери, крича:

– Сейчас, Ирка, одну секунду! Я уже открываю!

Однако на пороге оказалась вовсе не Ирина. Там стояли двое странных мужчин, слегка напоминающих цирковую пару клоунов – толстый и тощий, большой и маленький. Только в отличие от цирковых клоунов эти двое вызывали не улыбку, а неприязнь и даже испуг.

– Здрасте, – удивленно сказала Катерина, разглядывая незнакомцев. – А вы к кому?

– К вам, – ответил тощий тип с нездоровым морщинистым лицом, попытавшись сложить это лицо в приветливую дружелюбную улыбку. Улыбка у него явно не получилась, вместо этого вышел кривой волчий оскал.

– Горгаз, – выпалил в один голос с напарником толстяк и тут же вытащил из кармана большой несвежий платок, чтобы вытереть лоснящуюся от пота шею.

– То есть горэнерго, – поправился он, стыдливо спрятав платок обратно.

– Ничего не понимаю, – проговорила Катерина, переводя взгляд с одного незнакомца на другого. – Так горгаз или горэнерго?

– А у нас такая работа, – зачастил тощий, неприятно шмыгая носом и тесня Катерину от двери. – Мы и от горгаза ходим, и от горэнерго… а иногда даже от санэпидемнадзора… К вам вчера товарищ наш не заходил – плотный такой, волосы курчавые?..

– Товарищ? – переспросила Катя. – Какой товарищ? Извините, я все-таки не понимаю…

– И не надо, – проникновенно заявил тощий, заглядывая Катерине в глаза и просачиваясь в квартиру. – Мы вам сейчас все объясним и документы покажем… только что же мы на площадке разговариваем, давайте зайдем в квартиру, посидим… может быть, вы нам чаю нальете или хотя бы водички…

– Без газа, – вставил толстяк.

– У меня нет без газа, – неуверенно произнесла Катя, понемногу отступая перед напором незнакомцев. – С газом тоже нет, а вот чаю могу вам налить…

– Очень хорошо! – пропел тощий, сверля Катю взглядом. – Чай – это гораздо лучше! Чай – это очень полезно!

Вдруг за спиной у незнакомцев прогремел решительный голос:

– Руки вверх! Милиция! Вы окружены!

Толстяк испуганно ойкнул и стрелой вылетел из квартиры. Тощий напарник припустил следом.

Катерина захлопала глазами.

Никакой милиции в квартире не было, зато появилась ее лучшая подруга Ирина Снегирева.

Ирина запирала дверь на все замки.

– Зачем ты закрываешь, – пролепетала Катя. – Там же милиция…

– Какая милиция? – с надрывом произнесла Ирина. – Это я их напугать хотела! Слава Богу, сработало! Катька, что ты вытворяешь? Зачем ты открываешь дверь кому попало? Зачем ты впустила в квартиру этих типов?

– А я думала, что это ты… – принялась оправдываться Катерина. – А оказалось, что это они… они из горгаза, то есть из горэнерго, то есть из санэпидемнадзора…

– Какой горгаз! – Ирина села на тумбочку. – Катька, когда ты наконец поумнеешь? Ведь это были самые настоящие уголовники, и еще минута – они бы тебя ограбили, а может быть, даже убили!

– Почему ты так думаешь? – заупрямилась Катерина. – Может быть, они действительно из горгаза…

– Ага! Или из дурдома! За тобой приехали! Ты видела, как они ломанулись, как только услышали про милицию? Говорят тебе – это были уголовники!

– Может быть, ты права… – пригорюнилась Катя. – Спасибо тебе… как ты вовремя появилась…

– Горбатого могила исправит… – не успокаивалась Ирина, – вечно с тобой какие-то проблемы.

Профессор Кряквин проснулся посреди ночи.

В помещении мини-госпиталя царила глубокая тишина, только где-то далеко время от времени взрыкивал одинокий холодильник.

Но у Валентина Петровича было отчетливое чувство, что проснулся он не просто так, что его разбудил какой-то звук.

Он лежал на спине, вслушиваясь в тишину, и вдруг тот звук, от которого он проснулся, повторился.

Это был стон. Едва слышный, с трудом сдерживаемый мучительный стон. Так стонет сильный, мужественный человек, который не хочет никому показывать свою слабость.

Валентин Петрович прислушался еще внимательнее.

Вот стон повторился. Теперь стало ясно, что доносится он из ближайшей комнаты, оттуда, где лежит сосед профессора.

Профессор Кряквин был человеком добрым и отзывчивым. Забыв о собственной болезни, он спустил ноги с кровати и встал.

Голова кружилась, стены слегка накренились, но в целом он чувствовал себя не в пример лучше, чем накануне. Покачиваясь и держась за стену, Валентин Петрович прошел несколько метров и заглянул в приоткрытую дверь соседней комнаты.

Сосед, крупный мужчина с широкими плечами и низким покатым лбом, полулежал на кровати, сжимая голову руками. По бледному лицу струился пот.

– Что с вами, коллега? – тихо спросил профессор. – Я вам могу чем-нибудь помочь?

– Слышь, мужик, уйди! – с явным трудом выговорил сосед. – Ты мне этим очень поможешь!

– Но может быть, все-таки… позвать сестричку? Она даст какое-то лекарство…

– Лекарство? – простонал сосед. – Да не помогают мне никакие на фиг лекарства! Разве что пуля в лоб!

– Да что вы, коллега! – ужаснулся Валентин Петрович. – Не бывает безвыходных положений! Выход всегда найдется…

– Ну, мужик, что ты ко мне пристал? Еще и калекой обзываешь…

– Не калекой, а коллегой! Мы же с вами товарищи по несчастью, в одной больнице лежим…

– То-то и оно, что лежим… – И лицо соседа снова перекосилось от боли.

– Что у вас – голова так сильно болит? – посочувствовал профессор.

– Она, зараза… – вздохнул сосед. – Стыдно признаться… мигрень, самая бабская болезнь пристала! Ты смотри, мужик, никому про это не говори! Если кто узнает, что Слон мигренью мучается, никакого ко мне уважения не будет! Я никому из своих не признаюсь!

– Слон? – переспросил Валентин Петрович. – При чем здесь слон? Разве у слонов бывает мигрень?

– То-то и оно, что бывает! Слон – это погоняло мое… кликуха то есть, кличка… а мигрень – ей у авторитетного человека никак быть не положено! А у меня вот есть…

– Так постойте, многоуважаемый слон! – оживился профессор. – Кажется, я могу вам помочь! Мне верховный колдун племени козюмбра подарил замечательное лекарство, буквально от всех болезней… в него входят яд змеи пуф-пуф, печень черного козла…

– За козла ответишь, – машинально отреагировал Слон.

– Правда, мне самому это лекарство не помогло, – бормотал профессор, расстегивая пижаму, – но это, наверное, потому, что в Африке простудные заболевания не очень распространены…

Валентин Петрович вытащил из-за пазухи керамическую бутылочку, которая висела у него на шее на шнурке, как медальон. Он взял с тумбочки соседа стакан, плеснул в него немного воды и насыпал щепотку подозрительного зеленого порошка. – Оно непременно должно помочь… змеиный яд, цветки колуханции прекраснолистной…

Размешав порошок в воде, Валентин Петрович протянул стакан соседу:

– Выпейте, вам сразу станет легче!

– Дерьмо какое-то! – опасливо проговорил сосед. – Слышь, мужик, а я не отравлюсь?

– Нет! – успокоил его профессор. – Я сколько раз его принимал – и хоть бы что!

– Ты так считаешь? – Слон оглядел Валентина Петровича с ног до головы и оттолкнул стакан. – Нет уж, лучше не надо!

– Ну, как знаете! – с сожалением проговорил Валентин Петрович. – Я хотел как лучше…

Вдруг лицо соседа перекосила гримаса боли. Он схватился за голову и застонал.

– Ладно! – произнес он через секунду. – Давай твою отраву! Если и помру, хуже все равно не будет!

Валентин Петрович поднес стакан с африканским снадобьем к губам страдальца. Тот опасливо втянул губами подозрительную жидкость… и вдруг на его лице появилось недоверчивое выражение.

– И правда легче, – проговорил он через минуту. – Ну-ка давай остатки…

Он в два глотка допил содержимое стакана и вытянулся на кровати. Лицо его порозовело, с него исчезло выражение непереносимого страдания. В первый момент на нем все еще проступало некоторое недоверие, а затем оно осветилось улыбкой. Улыбка была трудным, непривычным делом для этого заскорузлого лица, и оно, это лицо, чуть не треснуло. Это было похоже на то, как если бы вдруг улыбнулся трехсотлетний дуб.

– Слышь, мужик! – произнес Слон неуверенным счастливым голосом. – И правда легче стало! Тебя как зовут-то?

– Валентином, – смущенно ответил профессор.

– Ну, Валек, спасибо тебе! – Лицо Слона просто светилось от счастья. – Ты, это… имей в виду, если что – ко мне обращайся! Я тебе, это… все, что угодно. И если тебя кто обидит – ты мне только намекни. Я, это… порву гада!

– Я очень рад, что вам помогло, – опасливо проговорил Валентин Петрович, пятясь к двери.

Впрочем, его сосед уже заснул. Его грозное лицо разгладилось, на нем играла сонная блаженная улыбка. Должно быть, ему снилось что-то чрезвычайно приятное.

Самый мрачный, самый тяжелый час ночи – это час с трех до четырех. В этот час умирает больше всего людей, в этот час совершается больше всего преступлений. В этот час людям снятся самые страшные, самые гнетущие сны. К этому часу особенно тяжело приходится тем, кто по роду службы вынужден бодрствовать, – дежурным, сторожам, охранникам, врачам «Скорой помощи».

И охраннику, дежурившему этой ночью в холле мини-госпиталя, тоже приходилось нелегко. Он пил чашку за чашкой растворимый кофе, но все равно клевал носом.

В помещении госпиталя царила глухая, гнетущая тишина.

Откуда-то издалека, из южного крыла больницы, где располагался приемный покой, изредка доносились едва слышные звуки, но здесь, в привилегированной части больницы, все, кроме охранника, спали. Даже дежурный врач задремал на кушетке в ординаторской.

Откуда-то с улицы послышался звук подъехавшей машины – должно быть, «скорая» привезла очередного страдальца.

Хлопнула дверь, и снова все затихло.

Вдруг где-то совсем близко раздался негромкий скрип – словно кто-то осторожно пытался открыть дверь.

Охранник протер глаза, встряхнулся и встал.

Не то чтобы он всерьез забеспокоился – нет, просто он решил немного подвигаться, чтобы разогнать непреодолимую сонливость.

Подойдя к двери, отделяющей мини-госпиталь, этот маленький оазис будущего, от огромного сонного царства больницы, он уставился на дверную ручку.

Ручка медленно поворачивалась.

Это напоминало кадр из фильма ужасов или триллера, которые охранник очень любил смотреть в свободное время.

Но триллер – это триллер, а жизнь – это жизнь, и одно с другим никогда не пересекается. Поэтому охранник по-прежнему нисколько не взволновался. Он вполне обоснованно предположил, что кто-то из санитаров или молодых ординаторов направляется в гости к молоденькой сестричке Вике, которая дежурила этой ночью.

Охранник решил напугать донжуана и встал рядом с дверью, придав своему лицу угрожающее выражение.

Замок тихонько щелкнул, и дверь начала медленно открываться.

Однако вместо мужского лица в проеме показалось свеженькое личико симпатичной блондинки, а затем и вся она – небольшого роста, в коротком кокетливом халатике.

«Ясно! – с завистью подумал охранник. – Это к дежурному врачу, Виталию Сергеичу, подружка пробирается! Во мужик дает! А с виду такой тихоня!»

Сестричка увидела охранника и удивленно заморгала глазами. Потом она прижала к губам пальчик: мол, не поднимай шума – и расстегнула верхнюю пуговку халатика. Охранник расплылся в улыбке и засмотрелся на открывшуюся ему картину.

Однако долго любоваться этим зрелищем ему не пришлось: странная девица резко выдохнула, выбросила вперед руку и нанесла засмотревшемуся парню резкий удар чуть ниже уха.

Охранник удивленно охнул, закатил глаза и медленно сполз по свежеокрашенной стене.

Блондинка для верности пнула его носком туфельки, широко распахнула дверь и сделала рукой приглашающий знак.

В холл мини-госпиталя проскользнули трое мужчин в облегающих черных комбинезонах и черных же трикотажных масках с прорезями для глаз.

Блондинка в кокетливом халатике явно была у них старшей. Не говоря ни слова, она сверилась с планом и показала рукой на дверь, за которой мирно спали профессор Кряквин и его новообретенный друг под выразительным именем Слон.

Трое в черном действовали слаженно, как участники хорошо отрепетированного балета. Один из них распахнул дверь палаты и замер рядом с ней на страже, двое других влетели внутрь. Сначала они проскользнули в левую комнату. В руке одного из бойцов вспыхнул маленький фонарик, осветил табличку, прикрепленную в ногах кровати.

На табличке было написано: «Валентин Петрович Кряквин. Пневмония»

Фонарик погас, и напарники бесшумно перебазировались в соседнюю комнату. Снова вспыхнул фонарик. На этот раз на табличке было аккуратно напечатано: «Хоботов Станислав Николаевич. Ишемическая болезнь».

– Слон! – удовлетворенно прошептал один из злоумышленников.

Второй прижал палец к губам.

Люди в черном подошли вплотную к кровати. Один из них молниеносным движением заклеил рот спящего широкой клейкой лентой и тут же обхватил его поперек туловища, второй крепко схватил задрыгавшие ноги.

На голову больному надели мешок из плотной ткани, подняли его с кровати и вынесли в коридор.

– Какой же он Слон, – прошептал один из бойцов, легко вскинув тело на плечо. – Козел он, а не Слон! Легкий какой!

Напарник снова прижал палец к губам.

Третий похититель, карауливший у дверей палаты, быстро перехватил извивающееся туловище толстой веревкой, как перевязывают палку колбасы, и пошел впереди, осматриваясь по сторонам. Блондинка в коротком халатике замыкала шествие. Прежде чем покинуть мини-госпиталь, она сильно пнула ногой в живот бесчувственного охранника, затем еще раз осмотрелась и плотно закрыла за собой дверь.

Профессору Кряквину, по обыкновению, снилась Африка.

Ему снился традиционный праздник племени козюмбра, почетным членом которого Валентин Петрович состоял уже несколько лет.

Такие традиционные праздники соплеменники профессора устраивали по поводу удачной охоты, по поводу прибытия гостей, по поводу завершения строительства новой хижины из пальмовых листьев, по поводу победы любимой футбольной команды, по поводу свадьбы или развода одного из членов племени, по поводу вовремя прошедшего дождя или вовсе без всякого повода.

Традиционный праздник начинался боем барабанов, который созывал всех членов племени на главную площадь деревни. Все по старшинству рассаживались вокруг огромного костра и внимательно наблюдали, как над этим костром поджаривается на вертеле баран или поросенок. Чтобы наблюдать за этим процессом было интереснее, участники праздника пили молодое пальмовое вино и пели народные песни. Пока баран или поросенок жарились, хозяевам и гостям праздника случалось выпить два-три бочонка пальмового вина.

Так и на этот раз, под ритмичный барабанный бой члены племени расселись вокруг костра и пустили по кругу флягу, выдолбленную из тыквы.

Валентин Петрович занял положенное ему почетное место, протянул руку за флягой и вдруг увидел нечто странное.

На вертеле над костром не было никакого жаркого.

Ни барана, ни поросенка, ни антилопы, ни дикой козы.

– Как же так? – удивленно спросил профессор своего ближайшего соседа. – Где же поросенок?

– Вот, – коротко ответил тот, указав толстым черным пальцем на самого Валентина Петровича.

– Не понял… – протянул профессор.

– Сейчас поймешь!

Тут же к Валентину Петровичу подскочили двое рослых негров. Они обхватили профессора поперек туловища, надели ему на голову мешок и легко подняли.

– Что вы делаете? – закричал профессор, пытаясь вырваться. – Сейчас же отпустите меня! Я протестую!

Но его не слушали и куда-то несли.

Причем профессор догадывался куда.

Его несли к огромному костру. Жар костра уже отчетливо ощущался сквозь надетый на голову мешок.

– Сейчас же отпустите! – кричал Валентин Петрович, изо всех сил дрыгая ногами. – Я доктор наук! Я профессор! Я член ученого совета кафедры сравнительной антропологии! Я лауреат Международной премии имени капитана Кука! Меня нельзя есть в соответствии с четвертым параграфом женевской конвенции! Я почетный член вашего племени! В конце концов, я старый и невкусный!

Но все его слова не производили на сотрапезников никакого впечатления.

Барабаны забили с удвоенной силой, и члены племени козюмбра, предчувствуя богатое угощение, затянули самую унылую из своих народных песен.

Отчего Валентин Петрович проснулся.

В первый момент ему показалось, что ровным счетом ничего не изменилось. Его куда-то несли, он был обмотан веревками, как праздничный поросенок, и на голове у него был мешок. Правда, теперь ему было не так жарко, как во сне. Скорее даже холодно.

– Я почетный член вашего племени! – закричал несчастный профессор.

Точнее, он только хотел это закричать.

В отличие от сна рот его был заклеен широким куском клейкой ленты, поэтому вместо крика изо рта профессора вырвалось только нечленораздельное мычание.

– Заткнись, Слон! – прикрикнул на него грубый голос, и жесткий кулак ткнул профессора в бок.

– Слон? – попытался проговорить Валентин Петрович. – Вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен!

Но и эти слова из-за клейкой ленты превратились в неразборчивое мычание. Похитители еще раз ударили профессора чем-то твердым и прибавили шагу.

Они миновали длинный коридор, затем остановились, послышалось негромкое ровное гудение – Валентин Петрович понял, что его везут в лифте.

Затем снова куда-то шли, только не так долго.

Теперь профессору стало еще холоднее. Вероятно, его вынесли на улицу. Что-то хлопнуло, скрипнуло, и связанного профессора бросили на твердую поверхность. Затем раздался металлический лязг, и Валентин Петрович скорее догадался, чем почувствовал, что над ним захлопнулась металлическая крышка.

Судя по всему, крышка автомобильного багажника.

Вскоре его догадка подтвердилась: впереди послышалось ровное гудение мотора, и его куда-то повезли.

Профессору было холодно, жестко и страшно.

При каждом резком повороте он перекатывался по дну багажника, ударяясь об его стенки.

Вскоре, правда, машина остановилась, и Валентин Петрович вздохнул с облегчением, но тут же понял, что радость была преждевременной: они всего лишь доехали до ворот больницы.

Снаружи донеслись приглушенные голоса:

– Ну что, снова вызов? Еще одного убогого привезете?

Мелодичный женский голос что-то ответил, но профессор не разобрал слов, а конец фразы потонул в раскатах хохота.

Мотор снова зарычал, и опять начались мучения. Профессор перекатывался по дну багажника, то и дело ударяясь о какие-то жесткие предметы. Скоро все его тело превратилось в сплошной синяк. Кроме того, ему становилось все холоднее. Больничная пижама нисколько не грела, а металлический багажник был холодным, как будто предыдущую неделю провел на бескрайних просторах Арктики.

Вскоре профессор пожалел, что его сон прекратился: там по крайней мере мучения закончились бы гораздо быстрее. В конце концов, его съели бы соплеменники, те, кого он изучал почти всю свою сознательную жизнь… и, кроме того, там ему не было бы так холодно.

Машина снова затормозила, профессор снова ударился о какой-то металлический выступ, но на этот раз мучительное путешествие, кажется, завершилось.

Татьяна Петровна привычно вздохнула и захлопнула за собой дверь хозяйской квартиры.

– Идем уж, несчастье мое! – сказала она белому американскому бульдогу.

Тот жизнерадостно завертел обрубком хвоста и устремился вниз по лестнице. Татьяна Петровна ловко зацепила поводок за перила и нажала кнопку лифта.

– С тобой шею свернешь! Силушки-то немерено!

Лифт в старом доме был маленький и неудобный, бульдог едва в нем помещался, однако снизу раздавались голоса, среди которых Татьяна Петровна без труда узнала ненавистный бас генеральши Недужной. Бывшая генеральша всегда была в центре событий, ей до всего было дело, она привыкла управлять двором, как раньше управляла дивизией своего мужа, покойного генерала Недужного (во всяком случае, ее подчиненные боялись больше, чем генерала).

Надо отдать должное генеральше: во дворе был порядок, как на плацу, дворничиха Зинаида мела дорожки по три раза на дню. На детской площадке три стоящие в ряд песочницы были заполнены песком ровно на две трети, лавочки выкрашены в защитный цвет, который был так близок сердцу бывшей генеральши. С нарушителями порядка и чистоты генеральша вела беспощадную войну. Она клеймила их позором словесно, громогласно перечисляя провинившихся поименно, она периодически жаловалась в домоуправление (там ее тоже боялись не меньше, чем комиссий из вышестоящей организации), она, наконец, вывешивала на стене «молнии», где под броским заголовком «Они позорят наш двор!» помещала список жильцов, имевших несчастье попасться ей на глаза, совершая неблаговидные поступки. К неблаговидным поступкам генеральша относила не только бросание обертки от мороженого мимо урны, но также и детские рисунки мелом на асфальте, невинное забивание пенсионерами козла и выгул собак. Увидев собаку, опрометчиво спущенную легкомысленным хозяином с поводка во дворе, генеральша поднимала такой крик, что окна лопались и голуби срывались с места дружной стаей (к голубям у генеральши был отдельный счет, однако они не боялись ее по причине врожденной глупости и способности к полету).

С владельцами собак у генеральши был разговор короткий: собака должна гулять в положенном месте. И точка. А что в старом районе «положенных мест» очень мало и они далеко, генеральшу совершенно не волновало.

Собачники пытались кричать о любви к братьям нашим меньшим, а также умилостивить генеральшу мелкими подарками. Ничего не помогало, генеральша была тверда и неподкупна.

Собаки тоже пробовали защищаться. Они лаяли, рычали, а питбуль из третьего подъезда осмелился даже ухватить генеральшу за рукав зимнего пальто. Последовал грандиозный скандал, после чего у питбуля в результате шока пропали все бойцовские качества, и его хозяин, местный бандюган Вовчик, вынужден был отправить его в деревню к бывшей теще подальше от людей.

Ротвейлер Лукашовых из седьмой квартиры, гавкнувший спросонья на генеральшу ранним утром на полутемной лестнице, получил в результате такой стресс, что на нервной почве у него началась аллергия на мясную пищу.

Такса профессора Печникова едва не попала под машину, когда шарахнулась в ужасе от генеральшиного рыка во дворе.

В результате проведенных мероприятий кое-кто из собачников переехал, а остальные держали своих четвероногих друзей подальше от генеральши.

Исключение составлял американский бульдог, принадлежащий одной семье, куда Татьяна Петровна нанялась в домработницы. Звали бульдога Моня – так сократили длинное и совершенно непроизносимое имя, которое значилось в собачьем паспорте. По мнению Татьяны Петровны, а также всей дворовой общественности, несмотря на свой чистопородный паспорт, Моня был полный клинический идиот. Он никого не слушался и совершенно никого и ничего не боялся. Всех, кто попадался ему навстречу, он встречал широкой улыбкой на слюнявой морде – будь то дворничиха Зинаида с метлой, джип бандюгана Вовчика, асфальтовый каток или сама генеральша Недужная. Когда генеральша начинала орать, что собака без намордника, Моня думал, что с ним играют, и вторил ей веселым громким лаем. Когда ему удавалось сорваться с поводка, он нарезал круги по двору, сшибая по дороге маленьких детей и нерасторопных старушек, валялся в песочницах, после чего отряхивался непременно в подъезде на чисто вымытый Зинаидой пол.

Кроме того, Моня гадил. Гадил везде – на дорожках, на газонах, на клумбе с бархатцами, что посадила под своим окном старушка Семенова, даже на детской площадке под грибком. Он не поддавался никакой дрессировке, хозяин давно махнул на него рукой. Все неприятности доставались на долю Татьяны Петровны. Это она оправдывалась перед генеральшей, она умасливала взбешенную Зинаиду коробкой конфет, ей пришлось перекапывать клумбу и утешать старушку Семенову. Словом, американский бульдог Моня был кошмаром ее жизни, и не раз уже подумывала Татьяна Петровна отказаться от места, хоть и жаль было терять такую работу – хозяева не жадные, целый день на службе, особой грязи в квартире нету…

Лифт, как обычно, застрял где-то между четвертым и пятым этажами. Татьяна Петровна свесилась вниз, рискуя свалиться, и разглядела генеральшу Недужную в красной стеганой куртке. Генеральша громко ругалась с диспетчером. Татьяна Петровна вздохнула и потащила Моню обратно в квартиру. Тот возмущенно упирался. Они проволоклись по коридору и через кухню к двери черного хода. Татьяна Петровна не любила черную лестницу, потому что там жили кошки, которых Моня пытался гонять. Кошки себя в обиду не давали, и дело не раз кончалось расцарапанной до крови мордой.

В этот раз, однако, никто им навстречу не попался, и они благополучно выкатились во двор. Во дворе было довольно пустынно – дети в школе, родители на работе, а старушки сидят дома по причине плохой погоды.

Разумеется, Моня тут же потянул ее в лужу. Татьяна Петровна представила, сколько грязи придется счистить с хозяйских полов, ковров и самого пса, и в который раз дала себе слово как можно скорее подыскать другую работу. Она дернула поводок к себе, Моня затормозил всеми четырьмя лапами, подняв тучу грязных брызг, взлаял весело и громко и устремился вдоль дома.

Тут-то и заключалась главная проблема. С этой стороны располагались три двери в подвал – вниз вели пять ступенек, лесенка была закрыта проржавевшим навесом. Две двери были заперты наглухо, одной пользовались сантехники. Это место Моня выбрал главным для своих хулиганских поступков. Однако Татьяна Петровна тоже была начеку, она намотала поводок на руку и решила, что не сдастся. Они миновали первую дверь, для преодоления второй Татьяна Петровна собрала все силы. Но мерзкий бульдог вдруг бросился ей под ноги, она споткнулась, упала на колени и, чтобы не окончательно увалиться в лужу, выпустила из рук поводок. Моня торжествующе гавкнул и устремился на поиски приключений.

– Ах, чтоб тебя! – огорченно выдохнула Татьяна Петровна.

Но с псом вдруг стало твориться что-то странное. Вместо того чтобы нестись по двору как можно дальше, он затормозил возле последней двери в подвал и удивленно принюхался. Потом сел на задние лапы, захлопнул пасть, и даже слюна больше не текла.

– Моня, – позвала Татьяна Петровна без надежды на успех, – иди сюда, паршивец!

Моня оглянулся, и Татьяна Петровна очень удивилась, никогда еще она не видела пса в таком состоянии. Загривок поднялся дыбом, глаза горели нехорошим огнем.

«Сбесился!» – неуверенно подумала Татьяна Петровна.

Моня встал и на полусогнутых лапах стал красться по ступенькам вниз. Татьяна Петровна опомнилась и, мучительно морщась и преодолевая боль в разбитой коленке, пошла следом за ним. Однако бульдог остановился, потом задом выбрался наверх, уселся поудобнее на верхней ступеньке и вдруг завыл.

Татьяна Петровна схватилась за сердце, никогда она не слышала таких душераздирающих звуков. Приковыляв к собаке, она первым делом схватила поводок и только потом поглядела вниз.

Внизу лежал человек. На нем был темный плащ, синие брюки и запачканные грязью ботинки.

– Нажрутся и спят где попало! – сказала Татьяна Петровна.

Однако поза мужчины показалась ей несколько неестественной.

– Эй! – позвала Татьяна Петровна. – Мужчина, вам плохо?

Мужчина не отозвался, зато Моня выл не переставая и выводил такие рулады, что голова у Татьяны Петровны шла кругом и в животе заурчало от ужаса.

– Да замолчишь ты, ирод! – Она шлепнула бульдога по морде.

К ее удивлению, Моня тут же замолчал, придвинулся поближе и прижался мокрым боком к ее ногам. Кажется, впервые в жизни он испугался.

Татьяна Петровна и сама была не в лучшей форме. Она оглянулась по сторонам, но эта часть двора и всегда-то была безлюдна, а уж сегодня, в такую ужасную погоду, и вовсе тут никого не было. Нужно было на что-то решаться.

Таща за собой упирающегося Моню, Татьяна Петровна спустилась по ступенькам и осторожно приблизилась к лежащему мужчине. Мужчина был ей незнаком, не из жильцов, во дворе она его точно никогда не видела. Вблизи было видно, что мужчина приличный, никакой не бомж и не алкаш – одет скромно, но дорого. Ботинки хоть и грязные, но итальянские, хорошей фирмы, у хозяина такие же, на брюках заглаживали стрелки не далее чем вчера – уж такие вещи опытный глаз Татьяны Петровна замечал сразу.

Мужчина был солидный, можно сказать, полный, лежал на боку, видны были коротко стриженные курчавые волосы и синева от пробивающейся щетины. Татьяна Петровна наклонилась и потрогала мужчину за плечо. Оно было каменным. Вообще весь он был такой неподвижный, что Татьяна Петровна решила считать его не живым человеком, а телом. Неужели стало плохо с сердцем, и он упал на ступеньках замертво?

Любопытный Моня полностью освоился и сунулся вслед за ней понюхать тело.

– Не смей! – прикрикнула Татьяна Петровна.

Бульдог отскочил, и за ним потянулись следы лап, вымазанных чем-то темным. Татьяна Петровна наклонилась еще ниже, и волосы ее зашевелились от ужаса: плащ на мужчине был не темным. Изначально он был светло-серый, а темным казался от того, что был мокрым. Мокрым от крови.

Крови натекла под телом большая лужа. Осознав сей непреложный факт, Татьяна Петровна ахнула и выпустила из рук Монин поводок. Бульдог отпрыгнул в сторону, Татьяне Петровне стало дурно, она оперлась рукой о перила, мечтая только не свалиться рядом с мертвым телом. Внезапно под другой рукой оказалось что-то мохнатое, это что-то легонько прихватило руку зубами и тянуло Татьяну Петровну наверх по ступенькам. Кое-как они выползли во двор, и Моня залился басовитым лаем. Слабыми от потрясения глазами Татьяна Петровна видела, что вдали показался сантехник Васильич. Она отчаянно замахала рукой, и Васильич свернул в их сторону. По дороге к нему присоединилась дворничиха Зинаида и вездесущая генеральша Недужная.

Люди шли на помощь, и успокоенная Татьяна Петровна позволила себе лишиться чувств.

Катерина просыпалась за ночь десять раз. А может быть, даже одиннадцать. Это было для нее совершенно не характерно: обычно она спала крепким здоровым сном, засыпая в ту же секунду, как голова касалась подушки, и с трудом просыпаясь по будильнику. Сны она видела творческие, высокохудожественные, и когда подруга Жанна, в очередной раз принимаясь за ее воспитание, говорила, что нужно меньше есть и меньше спать, Катя убежденно возражала ей, что здоровый десятичасовой сон – это для нее необходимость, часть творческого процесса, что именно во сне она увидела сюжет и композицию лучших своих панно, и приводила в пример великого английского поэта Кольриджа, который услышал во сне свою поэму «Кубла-хан», и не менее великого русского химика Менделеева, который во сне же увидел периодическую систему элементов. Или по крайней мере ее значительную часть.

Но этой ночью Катерина не могла спокойно спать, потому что беспокоилась о своем больном муже.

– Валик! – восклицала она, в очередной раз проснувшись в одинокой постели и прижимая к груди подушку, сохранившую запах мужа. – Валик! Как он там один, без меня?

При этом она забывала, что муж большую часть времени проводил гораздо дальше от нее, в пустынях и джунглях Африки. Правда, тогда он не болел пневмонией.

Наконец за окном засерел тусклый осенний рассвет, и Катя окончательно поднялась, чтобы тут же отправиться к мужу в больницу.

Состояние мужа так беспокоило Катерину, что она почти не позавтракала, удовлетворившись парой яиц всмятку и совсем небольшим бутербродом. Наскоро умывшись и облачившись в стеганое непромокаемое пальто блекло-зеленого цвета, она подошла к двери и тут вспомнила, что в больницу не принято приходить с пустыми руками. Конечно, при оформлении ее заверили, что кормят в мини-госпитале неплохо, а муж ее был человеком в еде чрезвычайно нетребовательным – лишь бы попадалось в меню что-нибудь вегетарианское, – однако все же он болен, а больным, как известно, нужны витамины и вообще разные деликатесы. Сейчас же рано, ближайший магазин на углу еще закрыт, да и, откровенно говоря, купить для больного человека там совершенно нечего – одни плавленые сырки да вареная колбаса сомнительной свежести. В супермаркет идти – много времени потеряешь.

Катя порыскала взглядом по кухне, и на глаза ей попался ананас, принесенный вчера подругой. Они чудно попили чаю с тортом. Торт оказался дивной вкусности – ведь может же Ирка выбрать, когда хочет! – и до ананаса дело не дошло. Катерина бурно обрадовалась, сунула ананас в авоську, выскочила на улицу и призывно замахала рукой проезжающим машинам.

Почти сразу возле нее остановился сверкающий красный автомобиль, за рулем которого сидел жгучий брюнет с длинными кавалерийскими усами.

– Вах, какая женщина! – воскликнул брюнет, распахивая перед Катериной дверцу своего экипажа. – Поедем в ресторан!

– Поедем в больницу, – строго ответила Катя. – В седьмую городскую, на улице Прапорщика Лампасова! Знаете такую?

– Седьмая истребительная? – Брюнет посерьезнел. – Кто там у тебя – муж?

– Муж, – подтвердила Катерина.

– Садись, красавица! В ресторан следующий раз поедем, когда муж поправится!

Однако когда Катя доехала до больницы и подошла к дверям мини-госпиталя, она увидела на этих дверях огромное грозное объявление: «В связи с эпидемией гриппа посещение больных временно запрещено. Администрация».

– Валик! – воскликнула Катя, и ее глаза моментально покраснели. – Валик! Неужели я тебя не увижу?

Она вытащила из сумочки огромный клетчатый платок и громко высморкалась.

В ту же секунду дверь мини-госпиталя приоткрылась, и оттуда выглянула строгая дама в наглухо застегнутом накрахмаленном халате. Судя по суровому и уверенному виду, под этим халатом имелся пуленепробиваемый жилет.

– В чем дело? – осведомилась старшая медсестра Варвара Францевна (а это была именно она).

– К мужу, – коротко ответила Катя, снова высморкавшись.

– А объявления мы не читаем? – язвительно ответствовала Варвара Францевна. – Или вы думаете, что это не для вас написано? Вы на себя посмотрите!

– А что такое? – испугалась Катерина и на всякий случай опустила глаза: она вдруг вообразила, что в спешке вышла из дома, забыв надеть юбку.

Нет, юбка была на месте.

– А то, что вы уже распространяете инфекцию! Вы уже несете нашим больным вирусы!

– Это не то, что вы подумали! – оправдывалась Катя, пряча платок. – Это я от расстройства!

– От расстройства или от радости, но на территорию мини-госпиталя я вас не допущу!

– Но могу я хотя бы узнать о состоянии своего мужа? – спросила Катерина, убедившись, что стража ей явно не по зубам.

– Можете! – смилостивилась Варвара Францевна. – Кто у нас муж?

– У вас – не знаю, а у меня – Валентин Петрович Кряквин… Как его состояние?

– Состояние удовлетворительное, – сообщила старшая сестра, сверившись со своим блокнотом.

– А температура?

– Температура нормальная, конкретно – тридцать шесть и восемь десятых…

– Ну слава Богу… – вздохнула Катя, снова всхлипнула и потянулась за платком.

Мегера в пуленепробиваемом халате захлопнула дверь. Катя снова высморкалась, горестно вздохнула и собралась уже уходить, но тут вспомнила, что принесла мужу замечательный ананас. Она робко постучала в дверь. Никто не отозвался, тогда Катя собралась с духом и постучала сильнее. Дверь отворил охранник. Не вчерашний – тот был симпатичный молодой парень с улыбчивым лицом, – а другой – постарше и посуровее на вид.

– В чем дело? – строго спросил он Катю. – Вам же сказали – посещение больных запрещено в связи с карантином по гриппу!

– Но я… но мне… – Катерина протянула охраннику авоську, но тут вдали показалась Варвара Францевна, которая так грозно на нее посмотрела, что Катя отпрыгнула от двери, как испуганный заяц. Если бы она не была так расстроена, то заметила бы, что охранник хмурый вовсе не по строгости характера и не с перепоя и что сестрички бегают заполошно вовсе не по причине карантина. Будь на ее месте Жанна или хотя бы Ирина, они сразу поняли бы, что в мини-госпитале что-то случилось и карантин тут ни при чем. Катя не знала, что нынешний охранник заступил на смену не по графику, потому что того, прежнего, нашли сегодня рано утром без сознания на полу возле двери. Оказали помощь на месте – больница все-таки! Привели в чувство и отправили на рентген, потому что охранник жаловался на сильные боли в животе – не иначе ему что-то там повредили. Не досчитались одного больного по фамилии Хоботов – именно под такой фамилией проходил у них профессор Кряквин с легкой руки легкомысленной и рассеянной медсестры Дашеньки. Так что Варвара Францевна была с Катей абсолютно честна, когда сообщила, что больной Кряквин чувствует себя удовлетворительно и температура нормальная.

На самом деле Станислав Николаевич Хоботов, по кличке Слон, чувствовал себя просто превосходно. После того как ночью малахольный сосед дал ему выпить какого-то подозрительного бурого порошка, Слон заснул крепко, как в детстве. И, как в детстве, снились ему увлекательные цветные сны. Проснулся он рано – бодрый и полный сил, от головной боли не осталось и воспоминаний, сердце, да и все остальные органы работали как часы. Слон легко встал с кровати и направился в санузел, который был у них общий с соседом, но по дороге обратил внимание на некоторые странности.

Дверь в соседнюю палату была распахнута настежь, и на кровати никого не было. Более того, одеяло валялось на полу, а подушку вообще занесло на подоконник. Мягкие тапочки без задников Слон нашел под шкафом. В шкафу же висел больничный халат.

Все увиденное Слону очень не понравилось. Куда мог подеваться его тихий сосед? Босиком и в одной пижаме он мог дойти только до туалета. Слон придирчиво исследовал санузел, там, разумеется, никого не было. Тогда он раздернул занавески и в неверном свете наступающего утра увидел на полу множество следов от мужских ботинок, а также табличку с собственной фамилией на спинке кровати.

Обычному человеку, не ждущему от жизни никаких сюрпризов, не пришло бы в голову никаких мыслей. Слон, однако, был человеком необычным, он был криминальным авторитетом. И от жизни давно уже ждал только неприятных сюрпризов. Поэтому он сразу понял суть: ночью его соседа похитили злоумышленники. Перепутали этого чокнутого профессора с ним, Слоном. Как они попали в больницу? Да очень просто, вошли ночью незаметно, вырубили охранника. Другое дело – как они узнали, что он здесь. О том, что Слон лег в эту больницу, знали только двое его доверенных, преданных людей. «Стало быть, не очень преданных, – тут же поправил себя Слон, – в наше время никому нельзя доверять». Несомненно, соседа похитили люди Холодильника – его могущественного врага. Но как они посмели? Стало быть, равновесие нарушено, и силы Слона ослабли. Или они так думают.

«Ну, это мы еще посмотрим! – подумал Слон. – Поглядим, кто будет смеяться последним!»

Следовало извлечь из сложившейся ситуации наибольшую выгоду, то есть сидеть тихо и делать вид, что он – тот самый малахольный профессор Кряквин. Пускай враги думают, что похитили Слона. Профессор, конечно, будет от всего отпираться и кричать, что он – это не он. Но Слону прекрасно известны методы Холодильника, он будет добиваться признания, пока допрашиваемый не отдаст концы.

С этой мыслью Слон вернулся в свою палату и сделал вид, что спит, предоставив персоналу разбираться с таинственным исчезновением пациента Хоботова.

Катерина потопталась немного перед дверью и тяжко вздохнула. Приходилось признать, что все ее усилия пошли прахом – и мужа не повидала, и ничего вкусненького ему не передала. Ананас высунул зеленый султан из авоськи, словно хотел сказать, чтобы она не отчаивалась. Катя приободрилась и решила покричать мужа под окном палаты. В самом деле: всего второй этаж, и Валик себя чувствует лучше, может подойти к окну. А если найдется в палате какая-нибудь веревка, то и ананас можно передать. Катерина приободрилась, мысленно представив себе коридор, прикинула направление и поспешила к выходу.

На улице пошел дождь, но Катерину это не остановило. Отсчитав нужное окно, она позвала тихонька мужа. Никто не появился в окне, тогда Катерина собрала все силы и громко крикнула:

– Валик! Где ты?

Слон с аппетитом позавтракал, ответил отрицательно на все вопросы персонала по поводу соседа – не видел, не знаю, ночью не просыпался, – принял положенную порцию уколов и лекарств и лежал теперь на кровати, погруженный в раздумья. Только вышла из палаты сестричка, как под окном раздался истошный крик:

– Валик! Дорогой, где же ты?

Смутно припомнил Слон, что прошлой ночью сосед представлялся ему Валентином, и понял, что случилось неприятное: к соседу явилась жена. В палату ее не пустили, поскольку карантин, так она, зараза этакая, под окно приперлась и требует своего Валика.

– Вали-ик! – В голосе звучало отчаяние. – Отзовись! Тебе плохо?

Слон решил срочно спасать положение и осторожно выглянул в окно. Внизу стояла неказистая женщина сложения скорее круглого, чем плоского. На женщине было надето стеганое пальто лягушачье-зеленого цвета. Рыжеватые короткие волосы торчали в разные стороны, как иголки у недовольного ежа. С возрастом Слон стал дальнозорким и теперь видел, что у женщины на белесых коровьих ресницах повисли слезы.

– Где Валик? – спросила женщина, и губы ее задрожали.

– Хм… – Слон откашлялся и хриплым голосом ответил: – Понимаете, он сейчас на процедурах…

– Ему плохо? – испугалась женщина.

– Нет, ему лучше, – выдавил из себя Слон, – только он подойти не может… Он еще долго там будет…

Последнюю фразу Слон добавил в надежде, что заполошная тетка поймет намек и уйдет. Внезапно у женщины по щекам побежали крупные слезы.

– Вы передайте ему, пожалуйста, что приходила Катя, – дрогнувшим от волнения голосом сказала она, – чтобы он поправлялся скорее, а то я очень скучаю. И еще, что я его люблю. И ночей не сплю, все думаю, как он здесь…

– Да все хорошо, – чужим голосом сказал Слон, – вы не волнуйтесь так…

– Правда ему лучше? – Женщина улыбнулась сквозь слезы, от этого лицо ее неуловимо похорошело. – Тогда, может, вы возьмете у меня вот… ананас? В нем очень много витамина С…

Чтобы она поскорее ушла, Слон согласился. В палате нашлась веревка, запасенная кем-то из прошлых больных, ананас подняли наверх.

– Спасибо, спасибо вам большое! – крикнула Катя. – Поправляйтесь скорее!

Она помахала рукой и ушла, а Слон долго смотрел ей вслед.

«Ночей не спит, думает, как он там… Интересно, что бы она сказала, если бы знала, как он там на самом деле…»

До обеда Слон ворочался на кровати. Ему было нехорошо. Ананас смотрел на него с тумбочки живым укором. Промаявшись часа два, Слон понял, что он мучается совестью. Это было новое и неожиданное для него состояние.

В самом деле, доходяга-сосед подошел вчера ночью к нему по-дружески, с пониманием. Не стал насмехаться над его бедой, частыми приступами бабской болезни мигрени. Бабская-то она бабская, но способна человеку жизнь здорово испортить. Сосед не стал поднимать шум, не стал фальшиво сочувствовать, поделился лекарством, от которого Слону полегчало. А потом его похитили вместо Слона. Ну что ж, рассуждал Слон, такое видно его профессорское счастье. Не повезло человеку, а ему, Слону, повезло. Как поется в известной арии «Сегодня ты, а завтра – я!». Но лучше не завтра, а как можно дальше.

Вроде бы все рассуждения Слона были правильны, однако перед глазами стояла жена профессора Катя, которая со слезами на глазах благодарила его, Слона, за заботу.

«Какая женщина! – думал Слон. – Ночей не спит. Вот это любовь, вот это преданность! Со мной бы кто так…»

Но тут же Слон понял, что у него такой женщины никогда не будет, потому что он ее не заслуживает. Малахольный профессор заслуживает, а он нет!

Ананас кивнул султаном, соглашаясь.

От дурных мыслей заболела голова, Слон с тоской оглянулся и увидел, что заботливый сосед оставил ему щепотку своего волшебного порошка на блюдечке. Голова прошла, но совесть подняла голову и начала орать в полный голос.

Тогда Слон решил сосредоточиться на деле, благо теперь никто ему не мешал. Дело было очень важное, сулило много денег, он поручил его одному ловкому человечку, некоему Борису Минскому. Однако от него со вчерашнего дня не было ни слуху ни духу. Про дело это, кроме самого Слона, знали только те же двое доверенных, как он думал, людей – Утюг и Цибуля, стало быть, если один из них продался Холодильнику, то и про дело ему доложил. Но если бы они перехватили Минского, то тогда незачем было бы похищать его, Слона… Как все сложно… И совершенно нет информации.

Еще немного поразмыслив, Слон решил, что прежде всего нужно разобраться с предателем. От порошков профессора голова не только перестала болеть, но еще и заработала отлично, так что вскоре план был готов.

После трех часов, когда все врачи ушли и процедуры закончились, Слон достал из укромного места тщательно запрятанный мобильный телефон. Порядки в больнице он, конечно, уважал, но без связи остаться совсем не мог, поэтому один мобильник послушно сдал Варваре Францевне, а другой, незасвеченный, протащил в палату. Он встал у окна, спрятался за занавеску и набрал номер Утюга.

– Это Минский, – прошептал он в трубку.

– Да ты куда пропал? – заорал Утюг на том конце. – Да ты знаешь, что творится?

– Молчи, – прервал его Слон, – молчи и слушай. Я дело не сделал, не вышло. Люди Холодильника на хвосте висели. Я хотел все Слону обратно передать, а его нету!

– Как так?

– А вот так – нету его в больнице! Так вот, я спрятал это в трансформаторной будке, что во дворе больницы, понял? И умываю руки, больше ко мне не обращайтесь! И так едва ноги унес!

Слон нажал кнопку отсоединения и прислушался. В коридоре не слышно было ни шагов, ни голосов. Он удовлетворенно хмыкнул и выглянул в окно. Куда бы послать второго подозреваемого, Цибулю? Видны были ворота больницы и кабинка охраны. Вот поднялся шлагбаум, проехала машина «скорой помощи». По дорожке шли люди, мимо трансформаторной будки, мимо голых и мокрых кустов, и сворачивали к главному входу. В стороне виднелась верхушка скромного серого домика – морга. Туда никто не сворачивал.

Слон набрал номер Цибули.

– Это я, Минский, – проскрипел он.

– Ты откуда взялся? – настороженно проронил Цибуля.

– Это сейчас не важно, – Слон закашлялся, – у меня очень мало времени, так что запоминай и не переспрашивай. Я не успел ничего сделать, меня перехватили… Я хотел эту вещь отдать Слону в собственные руки, да только в больнице его нету.

– Да ты что несешь-то? – заволновался Цибуля. – Ничего не понимаю! Да ты вообще кто?

– Минский я, не ори, – Слон сделал над собой усилие, чтобы самому не заорать, – и не перебивай, я же тебе сказал. Я спрятал вещь в морге, стол крайний справа. Вроде там покойника пока не было. – Он хохотнул, зная, что Цибуля до ужаса боится мертвецов. – Приклеил скотчем снизу, понятно? И я больше по этому делу не работаю, разбирайтесь там сами, мне моя жизнь дорога!

Слон убрал телефон в укромное место, снова устроился на кровати и стал ждать вечера.

* * *

Над головой профессора Кряквина снова лязгнула крышка багажника, и его выволокли наружу.

На этот раз его поставили на ноги и подтолкнули в спину.

– Шагай, Слон! – раздался за его спиной прежний грубый голос. – Двигай ногами!

– Вы ошиблись! – попытался проговорить профессор. – Вы приняли меня за другого! Я вовсе не Слон!

Однако рот его был заклеен лентой, и ничего связного произнести не удалось. В ответ на возмущенное мычание Валентина Петровича очень больно ткнули в спину, и ему пришлось подчиниться насилию. Тем более что на улице было холодно, и двигаться было теплее, чем стоять. Профессор медленно, неуверенно зашагал вперед. Через несколько шагов его придержали за локоть, и очень своевременно: дальше оказались ступени, и он мог свалиться.

Поднявшись по нескольким ступенькам, профессор снова остановился. Перед ним негромко скрипнула дверь, и Валентина Петровича втолкнули в какое-то помещение.

Здесь по крайней мере было значительно теплее.

Профессора снова подтолкнули в спину.

Он прошел еще несколько шагов, и тут чьи-то сильные руки сорвали с его головы мешок.

Валентин Петрович заморгал глазами от яркого света.

Он находился в огромном холле с мраморным полом. Под потолком висела потрясающая люстра, по виду напоминающая гигантскую гроздь бананов, а размерами – аэробус «Боинг-757».

По бокам профессора стояли двое людей в черных комбинезонах, чуть в стороне – миловидная голубоглазая блондинка в коротком кокетливом халатике.

Прямо перед профессором находился пожилой мужчина в безупречном смокинге. Длинное породистое лицо и уверенная горделивая осанка делали его похожим на дворецкого из старой английской комедии. Правда, выражение лица «дворецкого» скорее напоминало не комедию, а триллер.

– Вот, Степаныч, доставили вам Слона… в лучшем виде… Холодильник будет доволен… – заискивающим тоном проговорил один из людей в черном.

– Пс-с… – раздраженно прошипел «дворецкий», покосившись на «медсестру». – Ангелина, что это они у тебя такие болтливые? Сколько раз говорили, чтобы никаких имен!

– Свободны, мальчики! – Блондинка щелкнула пальцами и показала на дверь. – С вами рассчитаются!

Люди в черном, понурившись, покинули помещение.

«Дворецкий» повернулся к Валентину Петровичу, достал из брючного кармана маленький плоский пистолет и, направив его на профессора, вежливо проговорил:

– Попрошу вас проследовать в зимний сад!

При этом он указал свободной рукой на стеклянную стену, за которой буйствовали африканские джунгли.

Назвать это зимним садом – значило бы ничего не сказать: это был самый настоящий тропический лес.

Профессор почувствовал зов своей любимой Африки и направился в указанном направлении. Правда, стена казалась сплошной, без дверей и входов. Однако как только Валентин Петрович приблизился к прозрачной преграде, она послушно разъехалась, открыв перед гостем достаточно широкий проход.

Валентин Петрович вошел внутрь и почувствовал себя как дома.

Его окружили волнующие запахи тропиков, шелест пальмовых листьев, оглушительные крики попугаев.

Наконец-то ему стало тепло. Можно даже сказать – жарко.

– Вперед! – проговорил за его спиной «дворецкий» и для большей убедительности щелкнул предохранителем пистолета.

Профессор двинулся по дорожке, выложенной красноватой керамической плиткой. По сторонам дорожки благоухали фантастически яркие цветы, огромные бабочки и крошечные колибри перелетали с цветка на цветок.

Дорожка сделала плавный поворот, и впереди показался бассейн.

Точнее, это был не бассейн, а настоящее лесное озеро, причем достаточно большого размера. Джунгли подступали почти к самому краю этого озера, только на самом берегу оставался маленький песчаный пляж. И на этом пляже, в плетеном шезлонге, сидел старик с изрезанным морщинами болезненно-желтым лицом.

Хотя в тропическом саду было жарко, старик кутался в клетчатый шерстяной плед.

Профессора вытолкнули на песчаный берег.

Старик поднял на него глаза, криво усмехнулся и проговорил скрипучим, как бы механическим голосом:

– Ну, вот мы и встретились! Так вот ты какой, Слон! Честно говоря, я тебя представлял немного иначе!

Профессор попытался что-то возразить, но клейкая лента не давала ему вымолвить ни слова.

Старик выпростал из пледа худую морщинистую руку и щелкнул пальцами:

– Степаныч, отклей-ка ему пасть… послушаем, что он нам скажет!

«Дворецкий» приблизился к профессору, дернул за край ленты. Губы Валентина Петровича обожгло болью, но зато он обрел дар слова.

– Вы меня с кем-то перепутали! – быстро проговорил он. – Я вовсе не слон…

– Ну да, ну да, – закивал старик в кресле. – Ты – не слон, ты – козел. Сейчас ты мне будешь лапшу на уши вешать, пургу гнать! Степаныч!

Степаныч, поняв хозяина с полуслова, снова заклеил профессору рот и застыл рядом, ожидая новых приказаний.

– Так вот слушай, Слон! – проскрипел старик, сверля профессора холодными как лед глазами. – Мне с тобой отношения выяснять некогда, да и неинтересно. Мне одно нужно – узнать, где находится то, что мы ищем. Сейчас Степаныч отклеит твой рот, и ты мне это быстренько скажешь. И тогда ты умрешь быстро, легко и безболезненно. А иначе… ты меня понимаешь!

Степаныч снова дернул ленту.

– Я не знаю, о чем вы говорите! – выпалил Валентин Петрович. – Я же говорю вам, что вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен!

«Дворецкий», повинуясь безмолвному приказу хозяина, снова заклеил профессору рот.

– Нет, Слон, ты определенно меня не понимаешь! – раздраженно проскрипел старик. – Я тебе дам еще одну попытку, но уж ты, будь любезен, используй ее правильно! Мне с тобой играть некогда! У меня сегодня еще много других дел!

– Холодильник, – подала голос блондинка-«медсестра», до того молча стоявшая поодаль, – отдай мне его на полчасика, он все выложит как миленький! – Ее голубые глаза загорелись, пухлые губки сложились в плотоядную улыбку.

– Подожди, Ангелина. – Старик отмахнулся от блондинки и снова повернулся к профессору: – Видишь, девушка волнуется… а она у нас такая – попадешь к ней в ручки, все на свете забудешь… и захочешь умереть, да не получится… она ведь у нас профессионал, с медицинским образованием. Одна беда – после нее ты уже ни на что не будешь годен, мозги будут как у кабачка или патиссона, а ты мне еще пригодишься. Так что я тебе очень советую все мне выложить, а то и правда отдам тебя Ангелине!

Степаныч снова дернул ленту.

– Уважаемый Холодильник! – как мог убедительно заговорил Валентин Петрович, в ужасе косясь на «медсестру». – Честное слово, я не знаю, о чем вы говорите! Если бы я только знал – поверьте, я не стал бы молчать! Но я действительно не тот…

«Дворецкий» тяжело вздохнул и снова заклеил профессору рот.

– Эх, Слон! – печально проскрипел старик. – Не хочешь ты по-хорошему! Ведь ясно тебе сказали: все равно никуда не денешься, выложишь все как миленький! Раньше или позже, но все равно выложишь! Только усугубишь свое положение! Ведь отдам тебя Ангелине, если будешь очень упираться!

– Отдай мне его, Холодильник! – заныла «медсестра», сделав маленький шажок вперед.

– Уймись, Ангелина! – прикрикнул на нее старик. – У тебя вечно на уме одни удовольствия, а нам в первую очередь дело сделать нужно! – Он вздохнул и снова повернулся к Кряквину: – Для начала придется тебе познакомиться с Василием. Он хоть и не такой крутой, как Ангелина, но тоже серьезный… пообщайся с ним, может, малость поумнеешь!

Степаныч подошел к профессору, накинул ему на плечи петлю из толстого троса и окончательно отодрал клейкую ленту. Затем он отступил в сторону.

В кустах, неподалеку от бассейна, обнаружился пульт управления. Степаныч нажал на нем какую-то кнопку. Высоко над головой несчастного профессора ровно загудел электромотор, трос натянулся, и профессор взмыл в воздух. Он поплыл в сторону бассейна и вскоре завис над самой водой.

По поверхности воды были разбросаны крупные розовые цветы, в глубине проплывали золотистые и красные рыбы.

– Василий! – громко воскликнул Холодильник своим скрипучим голосом. – Твой выход!

Валентин Петрович опасливо огляделся.

Возле дальнего края бассейна громко плеснуло, и то, что казалось темным полусгнившим бревном, плавно соскользнуло в воду.

Профессор вгляделся в этот предмет… и похолодел: к нему быстро приближался огромный матерый крокодил.

Голова рептилии едва приподнималась над водой, но маленькие злобные глазки горели, как два угля, и их взгляд был прикован к несчастному профессору.

Степаныч коснулся пальцем кнопки, мотор коротко прожужжал, и профессор немного опустился, приблизившись к поверхности воды.

– Сейчас, Васенька, сейчас ты пообедаешь! – ласково проскрипел Холодильник и снова обратился к профессору: – Ну, Слон, решай: или ты заговоришь, или Василий за тебя примется! Сначала он отгрызет ноги…

Валентин Петрович не сводил глаз с приближающегося хищника. Треугольная морда крокодила стремительно разрезала темную поверхность воды.

Профессор не просто следил за крокодилом: он лихорадочно вспоминал один важный разговор с верховным шаманом африканского племени козюмбра.

«Если ты встретишься с братом-крокодилом, – учил профессора шаман, – напомни ему о вашем родстве. Ведь мы, воины козюмбра, – дети великого бога Шу-Шу, а значит, близкие родственники крокодилов, их двоюродные братья. А ты теперь почетный член нашего племени, то есть тоже брат крокодила. Так что если ты встретишь его в речных тростниках, где находится его дом, скажи ему только: „Шумба-румба баши-раши Шу-Шу!“ – и он не сделает тебе ничего дурного!»

Крокодил подплыл к профессору и замер прямо под его ногами. Маленькие глазки разгорелись еще ярче, огромная пасть слегка приоткрылась, демонстрируя десятки остро отточенных зубов.

«А вдруг это не африканский крокодил? – опасливо подумал Валентин Петрович. – Вдруг это южноамериканский кайман или аллигатор? Или вообще гавиал? Тогда на него наверняка не подействует заклинание африканского шамана!»

– Ну, Слон, говори! – проскрипел Холодильник. – Или останешься без ног! Куда ты дел то, что мы ищем?

Валентин Петрович не отвечал: он разглядывал крокодила.

– Не хочешь говорить? – рявкнул старик. – Тебе же хуже! Впрочем, тебе ноги все равно скоро не понадобятся!

Степаныч снова нажал на кнопку, и профессор опустился еще ниже. Теперь не больше полуметра отделяло его ноги от страшной, утыканной зубами пасти.

Крокодил лениво колыхнулся, и над водой выступил сероватый жесткий чешуйчатый гребень.

«Это африканский гребнистый крокодил, – убедился Валентин Петрович. – Хорошо бы еще, чтобы он действительно понимал язык племени козюмбра!»

– Последний раз спрашиваю: куда ты это спрятал? – проскрипел Холодильник.

Валентин Петрович молчал. Точнее, он шевелил губами, припоминая негритянское заклинание. В самый неподходящий момент его подвела память.

«Шумба-румба баши-раши Шу-Шу или Шумба-румба ваши-наши Шу-Шу?»

Как минер, он не имел права на ошибку.

Степаныч еще раз нажал на кнопку, и ноги профессора коснулись воды. Крокодил широко разинул пасть, дернул хвостом, двинулся вперед, как живая торпеда…

– Шумба-румба баши-раши Шу-Шу! – выпалил профессор, испуганно подгибая ноги.

Крокодил резко затормозил, как будто наткнулся мордой на каменную стену. В его маленьких глазках засветилось откровенное сожаление. Он захлопнул пасть с таким звуком, как будто закрыл огромный кожаный чемодан, и опустил ее под воду, так что на поверхности остались только глаза и ноздри.

Валентин Петрович облегченно перевел дыхание.

– Василий, ты что это? – удивленно проскрипел Холодильник. – Я тебя не узнаю!

Степаныч нажал свою кнопку, и профессор погрузился в воду по пояс, потом по шею…

Вода была теплая, она пахла тропическими цветами, экзотическими пряностями и еще чем-то неуловимым, но очень знакомым. Профессор вспомнил свою любимую Африку и даже расчувствовался. После переживаний и тягот прошедшей ночи ему было чрезвычайно приятно плавать в теплой ароматной воде. Он как следует согрелся и чувствовал себя намного бодрее.

– Василий, в чем дело? – повторил разочарованный Холодильник.

Крокодил виновато фыркнул, полностью погрузился в воду и медленно поплыл к дальнему берегу бассейна.

– Степаныч, – проскрипел Холодильник, которому хотелось срочно найти виноватого, – я же тебе велел не кормить Василия!

– Шеф, я его и не кормил! – принялся оправдываться «дворецкий». – Я его уже три дня не кормил!

– Что-то непохоже! – бесновался старик. – Был бы голодный – сожрал бы этого!

– Шеф, клянусь! – «Дворецкий» бил себя в грудь. – Может, у него просто нет аппетита…

– А вот сейчас мы это проверим! – Холодильник щелкнул пальцами.

Из кустов возникли два удивительно похожих человека в черных костюмах. Они вытянулись перед шефом, ожидая приказаний.

– Вася проголодался! – проскрипел старик и ткнул пальцем в «дворецкого».

Двое близнецов подхватили Степаныча под руки и поволокли его к воде.

– Не надо, шеф, не надо! – верещал тот, безуспешно пытаясь вырваться. – Я все сделал, как вы велели!

Холодильник молчал.

Степаныча столкнули в воду. В ту же секунду крокодил соскользнул с берега и стремительно поплыл через бассейн, выставив над водой горящие глазки.

Он разрезал воду, как быстроходный катер, и через десяток секунд сблизился с барахтающимся на глубине Степанычем. «Дворецкий» заверещал не своим голосом и, нарушая все законы физики, выскочил из воды, размахивая в воздухе всеми четырьмя конечностями. Казалось, еще немного – и он взлетит над бассейном или, как барон Мюнхгаузен, поднимет сам себя за волосы.

Зубастая пасть щелкнула, сомкнулась со страшным звуком, «дворецкий» истошно завопил…

– Ладно, достаточно! – распорядился Холодильник.

Близнецы наклонились над краем бассейна и вытащили вопящего Степаныча.

На заду у него был вырван кусок брюк, из укушенного зада капала кровь. Крокодил проводил несчастного «дворецкого» полным разочарования взглядом.

И таким же разочарованным взглядом смотрела на Степаныча «медсестра» Ангелина. Она явно сожалела о том, что не состоялось развлечение.

– И правда Вася голодный… – задумчиво проскрипел Холодильник. – Почему же он Слона не ест?

– Я прошу прощения, – подал голос профессор Кряквин, – вы, конечно, заняты, но не найдется ли у кого-нибудь шампунь?

– Какой еще шампунь? – взревел Холодильник.

– Желательно для сухих волос, – как ни в чем не бывало ответил Валентин Петрович. – Я бы заодно голову вымыл…

– Он еще надо мной издевается! – Старый уголовник скрипнул зубами. – Ну ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним!

– Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий! – поправила шефа Ангелина.

Холодильник не обратил на ее слова внимания, повернулся к близнецам и щелкнул пальцами:

– В муравейник его! Уж муравьи-то меня не разочаруют!

Один из близнецов подскочил к пульту, нажал на кнопку, повернул рычажок… электромотор загудел, трос натянулся, и профессор вылетел из бассейна, как пробка из бутылки.

Его пронесли над водой и вынесли на дальний берег водоема. Там громоздилась груда мелкого сора, листьев и хвои. Поверхность этой груды чуть заметно шевелилась, и, приглядевшись к ней, Валентин Петрович разглядел тысячи снующих насекомых.

Этих насекомых профессор хорошо знал, он часто сталкивался с ними во время своих африканских экспедиций.

Это были огромные и чрезвычайно прожорливые черные тропические муравьи.

Эти муравьи в считанные секунды могут обглодать небольшого зверька, на свое несчастье оказавшегося у них на пути. Чтобы обглодать до костей животное покрупнее, например дикую свинью капибару или, допустим, дикобраза, им нужно чуть больше времени – минут пять. Примерно столько же времени уйдет у них и на человека средней комплекции, который после непродолжительной встречи с муравьями будет пригоден только на роль наглядного пособия для школьного кабинета анатомии.

– Ну что, Слон, не передумал? – проскрипел Холодильник. – Даю тебе последний шанс! Где то, что мы ищем?

– Многоуважаемый! – с бесконечным терпением проговорил Валентин Петрович. – Я еще раз повторяю – вы ошибаетесь! Я совсем не тот, кто вам нужен!

– Ну ладно, тебе же хуже. – Старик щелкнул пальцами, близнец нажал на кнопку, и профессора опустили ногами в муравейник.

Все присутствующие замерли в ожидании.

Ангелина облизнулась и привстала на цыпочки, чтобы не пропустить увлекательное зрелище. Профессор Кряквин слегка пошевелил затекшими пальцами.

– Не понимаю, – нарушил общее молчание Холодильник, – почему он не кричит?

Валентин Петрович откровенно зевнул.

Если встреча с прожорливым крокодилом его очень испугала и он от волнения едва не перепутал заклинание, то относительно муравьев он был абсолютно спокоен. Перед каждой поездкой в африканские джунгли профессор делал прививки от самых распространенных болезней, а также принимал специальную сыворотку, после которой его кожа издавала запах, который тропические муравьи совершенно не переносили. Поэтому прожорливые африканские насекомые были для профессора совершенно безопасны. Они просто шарахались от него, и та часть огромного муравейника, которой коснулись ноги Валентина Петровича, моментально опустела.

Кстати, никто, кроме муравьев, этого запаха не чувствовал, так что чудодейственная сыворотка не создавала профессору особенных бытовых неудобств.

– Да, не зря про Слона всякие чудеса рассказывают, – подал голос оклемавшийся «дворецкий». – Серьезный человек, настоящий авторитет! Муравьи, и те его боятся!

– Ты еще будешь меня нервировать? – рявкнул Холодильник. – Сейчас отдам крокодилу – пускай доедает!

– Молчу, шеф! – испуганно вскрикнул Степаныч и на всякий случай отступил подальше от водоема.

– Шеф, – льстиво улыбнувшись, промурлыкала Ангелина, – может быть, все-таки отдадите его мне? Честное слово, я с ним быстро разберусь! Можете не сомневаться!

Старик не успел ей ответить.

На дорожке между кустами прозвучали быстрые шаги, и на берегу водоема появился новый персонаж.

Это был невысокий полноватый мужчина лет шестидесяти с круглой лысиной, в безупречно сшитом сером костюме.

– Что же мы делаем, Харитон Данилович? – укоризненно проговорил он, приближаясь к Холодильнику. – Почему же мы пропускаем процедуры? У нас что – часов нет? Или мы решили, что здоровье нам совершенно без надобности?

– Извините, доктор! – проскрипел старик с заметной робостью. – Забыл… увлекся… работа, понимаете…

– У всех работа, – строго отозвался доктор. – Все трудоголики, но время для лечения все находят!

– Без меня ничего не делать! – распорядился Холодильник. – Этого – в клетку!

Степаныч ухватился за спинку кресла и покатил хозяина к выходу из оранжереи. Доктор семенил рядом, что-то недовольно выговаривая своему пациенту. Ангелина плотоядно оглянулась на Валентина Петровича и отправилась следом за шефом, слегка покачивая бедрами.

Близнецы, манипулируя кнопками и рычажками, перенесли профессора через водоем, немного подняли и засунули в железную клетку, подвешенную на стволе огромной пальмы.

После этого они освободили Валентина Петровича от троса, заперли на замок дверцу клетки и тоже покинули оранжерею, переговариваясь между собой о том, что неплохо бы перекусить, пока шеф занят своими процедурами.

Профессор остался наедине с собственными мыслями.

Выйдя из ворот больницы, Катя остановилась в растерянности. Она совершенно не представляла, что ей теперь делать. Есть женщины, и таких, я надеюсь, большинство, которые от всех неприятностей, от хандры и депрессии спасаются делами. Муж в больнице? Ну, ему же уже получше, так что вовсе незачем стоять под дверью госпиталя и лить пустые слезы. К нему не пускают? Нет худа без добра, можно на работе переделать все накопившиеся дела, не глядеть поминутно на часы, не вздрагивать от каждого телефонного звонка, думая, что это звонит голодный муж, который пришел с работы пораньше и озверел окончательно, не найдя дома ни жены, ни горячего обеда. Можно также осуществить поход в парикмахерскую, откладываемый так давно, что коллеги женского пола уже косятся на вашу прическу и даже начальник, запинаясь и отводя глаза в сторону, бормочет что-то насчет внешнего вида.

Если же вы находите неприличным наводить красоту в то время, как несчастный муж мается на больничной койке, то можно устроить генеральную уборку в квартире. Никто не будет вам мешать, никто не будет путаться под ногами, никто не станет ворчать на пыль и неудобство, а зато потом больной явится в чистый, красивый, уютный дом. А пока вы не покладая рук трудитесь на благо семьи, все мрачные мысли и страхи уйдут, вы зарядитесь оптимизмом, а после тяжелого физического труда просто свалитесь на диван и не станете проводить ночи без сна и воображать себе всякие ужасы про больного мужа. Нужно надеяться на лучшее, и какое-нибудь полезное дело – замечательное лекарство от хандры.

Если бы рядом с Катей в данное время была Ирина, она бы наверняка это самое и посоветовала. Жанна выразилась бы более резко – что-нибудь о тетехах, которые от малейшей неприятности так распускают себя, что на них смотреть страшно, вместо того чтобы взять себя в руки и заняться собственной внешностью и гардеробом. Умом Катя понимала, что подруги правы, однако о походе с Жанной по магазинам думала с ужасом, потому что после бессонной ночи, заполненной мучениями и переживаниями, у нее совершенно не было сил. Идти домой и работать? Но в голове не было совершенно никаких идей насчет новых панно. А если нет куражу, справедливо считала Катя, то нечего и за работу садиться, все равно ничего хорошего не получится. Следовало срочно поднять настроение и подкрепить силы.

«Ага, – мысленно услышала она злорадные голоса подруг и увидела их ехидные физиономии, – снова пойдешь лопать сладкое. Ни на что большее ты не способна, хоть бы для разнообразия что-нибудь новенькое придумала!»

«Зачем что-то выдумывать, когда есть такой замечательный, проверенный временем способ? – холодно возразила Катерина. – И мне он действительно помогает. К тому же все новое – это только хорошо забытое старое…»

«Ну, ты-то о своем проверенном способе никогда не забывала…» – говорили Ирка с Жанной, но Катя сделала над собой усилие и напрочь выбросила их из своих мыслей. Забыла на время, что у нее есть подруги и оглянулась в поисках кафе. Пришлось пройти полторы остановки, потому что возле больницы ничего подходящего не оказалось – больные в кафе не ходят, а родственникам подойдет обычная забегаловка, где можно наскоро выпить чаю из пакетика и съесть что-нибудь непритязательное вроде сосиски в тесте.

Однако когда дело касалось еды, Катерина была очень упорна и разборчива, никакие препятствия не могли ее остановить. Она целеустремленно вертела головой и наконец увидела на другой стороне улицы вывеску французской кондитерской. Это было то, что надо. Катерина приободрилась и дисциплинированно прошагала двести метров до перехода. Однако не успела она сделать шаг на проезжую часть, как на нее налетела какая-то женщина с громким криком «Дорогая! Как же я рада тебя видеть!».

Катя недоуменно поглядела на женщину и сделала попытку вежливо отстраниться. Однако не тут-то было, женщина держала ее крепко, вцепилась, как бультерьер. При этом она непрерывно тараторила:

– Ну это же надо, какая встреча! А я иду себе – вдруг ты! Сто лет не виделись – и вдруг на улице встретились! А ты отлично выглядишь! – Она отстранилась, взяла Катю за плечи и завертела, оглядывая. – Пополнела немного, но тебе идет…

Теперь Катя сумела ее разглядеть. Женщина была примерно ей ровесница, возможно, и моложе, хотя скорее всего так казалось из-за худобы. Была она одета в узкие черные брючки и курточку из искусственного меха под леопард. Волосы выкрашены тем цветом, которые парикмахеры называют «темный каштан», глаза смотрели приветливо. То есть с первого взгляда бояться женщину не следовало – вполне вменяемая особа, просто обозналась.

– Простите, – вклинилась Катя в горячие причитания, – думаю, вы ошиблись…

– Что? – завопила женщина. – Да ты меня не узнаешь, что ли?

– Не припоминаю, – честно призналась Катя.

– Да брось! Ты же Машка, Машка Симакова!

– Вовсе я не Машка Симакова, а Катька Дронова! – возмутилась Катерина.

– И ты не училась в «Холодилке»?

– А что это?

– Институт холодильной промышленности! – с обидой ответила женщина.

– Я, к вашему сведению, училась в Академии художеств! – гордо отчеканила Катерина и задрала голову как можно выше.

– Ну надо же, а как на Машку похожа, просто одно лицо! И волосы, и фигура такие же… ну просто один к одному! Извините! – спохватилась женщина и побежала от Кати.

– Ничего, бывает… – Катя устремилась к двери кафе и выбросила из головы странную встречу.

Женщина в леопардовой курточке завернула за угол и остановилась. С лица ее слетело приветливое, но малость заполошное выражение, теперь она глядела спокойно и сосредоточенно. Осторожно выглянув из-за угла, она убедилась, что Катя скрылась в кафе, и пошла скорым шагом прочь. Миновав два дома, она свернула в третью подворотню. Там бросился к ней щуплый узкоплечий типчик. Если бы Катерина была рядом, она, несомненно, узнала бы и бегающие глазки, и ранние глубокие морщины на лице. Именно этот человек вчера вечером пытался вломиться к ней в квартиру, представляясь работником горгаза. Его толстый сообщник сидел на скамейке возле гаражей с банкой пива в руке.

– Принесла? – спросил щуплый у женщины.

– А то… – Она вытащила из кармана связку ключей от Катиной квартиры. – Эту тетеху раздеть догола можно, она и то не заметит!

Щуплый потянулся за ключами, но женщина сделала неуловимое движение, и ключи исчезли из ее руки.

– Сначала плати!

Щуплый поморщился, но отсчитал требуемую сумму. Воровка повеселела и отдала ему ключи.

– Ну, будьте здоровы, мальчики! Если надо чего – обращайтесь, всегда к вашим услугам!

Толстый хотел на прощание шлепнуть ее по заду, но девица ловко увернулась и выскочила на улицу.

– Кончай пиво сосать! – рассердился щуплый. – Идем на дело, пока та баба в кафе сидит!

– Жанна Георгиевна, я ей говорила! – пискнула секретарша, пытаясь удержать в дверях кабинета дородную энергичную тетку лет семидесяти в спортивной куртке с надписью «Пума». – Я ее предупреждала! Я ей объясняла, что вы без записи не принимаете!

– Так. – Жанна сжала зубы и резко выдохнула, как проколотый воздушный шар. – Что на этот раз, Ариадна Прокофьевна?

Она сделала секретарше незаметный знак пальцами, и та мгновенно улетучилась из кабинета.

На сей раз Жанна не винила свою помощницу: остановить Ариадну Копытченко не смог бы и взвод ОМОНа в полном вооружении.

– Люська, зараза! – выпалила тетка, с удобством усаживаясь в кресло напротив Жанниного стола. – Зараза и паразитка!

– Нельзя ли поконкретнее? – Жанна скрипнула зубами и покосилась на часы: через сорок минут к ней должен был прийти крупный бизнесмен для оформления миллионного контракта, а выжить Ариадну Прокофьевну из кабинета было не проще, чем вывести в доме мелких надоедливых муравьев.

– Зараза, паразитка и однозначно антиобщественный элемент! – сообщила гражданка Копытченко после секундного размышления.

– Как я понимаю, вы говорите о своей племяннице Людмиле Никифоровой, – проговорила Жанна, взяв себя в руки и сверившись с записями, – которую вы прошлый раз назначили наследницей своего имущества…

– Паразитка и еще вертихвостка!

– То есть теперь, я полагаю, вы хотите переписать свое завещание?

– А как же! – Ариадна Прокофьевна приподнялась, ее лицо покрылось багровыми пятнами. – Как же не переписать, когда она за огурцами не приехала? Я ей говорю, чтобы за огурцами срочно приехать, а она, бескультурница, говорит, что в школу за Васькой надо идти! А что я у нее единственная двоюродная тетка и все как есть ей завещала, это ее не колышет! Можно подумать, что у нее четыре тетки и можно на них натурально плевать!

– Ариадна Прокофьевна… – Прежде чем продолжить, Жанна прикрыла глаза и мысленно сосчитала до пяти. – Вы снова хотите переписать завещание?

– Как же не переписать? Конечно, переписать, когда она однозначно паразитка и за огурцами не приехала! Я для нее эти огурцы растила, это раз, одного навоза сколько под них положила, я их собирала, это три, я их в банки закатывала, это пять, а она за ними приехать не хочет к единственной тетке, это восемь! Так как же после этого не переписать? Непременно надо переписать!

– Ариадна Прокофьевна, – Жанна снова взглянула на часы, – это будет уже шестое завещание! Конечно, это ваше право, но я прошлый раз просила вас как следует подумать…

– А вы прошлый раз мне не сказали, что Люська – паразитка и бескультурница! И еще вертихвостка…

– Как я вам что-то могла сказать, если ни разу не видела вашу племянницу?

– А для чего тогда вы здесь сидите? – мгновенно отозвалась посетительница.

Жанна широко открыла рот, как выброшенная на берег рыба, и в это время зазвонил телефон.

Обычно звонки принимала секретарша, но сейчас она, должно быть, курила в туалете, чтобы восстановить душевное равновесие после встречи с Ариадной Прокофьевной.

– Ташьян! – проговорила Жанна, поднеся трубку к уху.

– Жанночка, золотце, как хорошо, что я тебя застала! – пророкотал в трубке сочный бас ее матери Беатриче Левоновны. – Ты сегодня обедаешь у меня! Или ужинаешь. Во всяком случае, я тебя непременно жду. И смотри не опаздывай.

– Мама, но мне некогда… – протянула Жанна, понизив голос и покосившись на посетительницу. – Мама, ты же знаешь, я на работе! У меня клиенты!

– Вот и Люська моя так же! – вклинилась Ариадна Прокофьевна. – Тоже ей все некогда! Для единственной тетки не может времени найти! Непременно надо завещание переписать…

– Жанна! – строго проговорил в трубке густой бас. – Я не хочу тебя слушать! Ты ужинаешь у меня – и точка! И никаких возражений! И чтобы была прилично одета!

– Опять ты нашла для меня какого-то мужика? – еле слышно проговорила Жанна в самую трубку. – Я же тебя просила!

Беатриче Левоновна была одержима попытками выдать свою дочь замуж. Жанна была резко против замужества, однако считала, что это – ее собственное дело и никого, кроме нее, совершенно не касается, поэтому никогда не объясняла матери, отчего она против.

Мама была на этот счет другого мнения.

Она считала, что ее дочь – легкомысленная особа и доверить ей такое серьезное дело, как выбор будущего мужа, никак нельзя. Жанна, по мнению матери, предъявляет к своим объектам совершенно неправильные требования. По мнению самой Беатриче Левоновны, будущий зять должен быть, во-первых, армянин, во-вторых, серьезный обеспеченный человек. Именно в таком порядке.

Если говорить откровенно, то в глубине души Жанна соглашалась с матерью в том, что замужество – вещь нужная. Ведь это сейчас она независима, полна сил и хорошо зарабатывает, а кто знает, что будет лет через десять? То есть за десять-то лет она ручается, на десять лет вполне хватит сил и желания работать. И клиентов тоже хватит. Даже на двадцать лет хватит. Но вот что совершенно точно, это то, что через двадцать лет про удачное замужество можно будет забыть. А если быть честной до конца, то и через десять она не сможет заинтересовать приличного обеспеченного человека. Сейчас ей сколько? Тридцать девять… Эту цифру Жанна даже подумала шепотом и мысленно оглянулась, не слышит ли кто. А через десять лет будет сколько? Ужас какой! Об этой цифре Жанна даже не решилась подумать.

Так что мать права, о будущем нужно думать заранее. И конечно, мама по мере сил старается подыскать обеспеченного солидного человека.

Жанна против обеспеченности будущего мужа не возражала. Напротив, предпочла бы, чтобы он был богатым, а еще лучше – очень богатым. Но во всем остальном ее взгляды совершенно не совпадали с мамиными. Так что умом-то она понимала правоту матери, а на деле старалась увильнуть от каждого предлагаемого жениха.

– Что значит – опять? – возмутилась Беатриче Левоновна. – Такого варианта у тебя еще не было! Это прекрасный, просто замечательный вариант! Армянин из Америки, очень обеспеченный человек и такой порядочный…

– Представляю себе!.. – едва слышно проговорила Жанна.

– Что ты говоришь? – пророкотала мать. – Еще раз, никаких возражений! Ты ужинаешь у меня, вы знакомитесь, а дальше – как получится! Все дальнейшее будет зависеть от вас! Не понравится – твое дело! Тебя же никто силой не заставляет выходить замуж…

– Ты так считаешь?

– Дама! – подала голос Ариадна Прокофьевна. – Что это вы на работе личными делами занимаетесь? Я к вам по серьезному делу пришла, а вы тут шуры-муры…

– Одну минуту! – прошипела Жанна, прикрыв трубку ладонью. – Это я не тебе, мама! Мама, но я же действительно на работе! Я тебя просила… и потом, эти смотрины в моем возрасте…

– Хорошо, пригласи подругу! – отступила Беатриче Левоновна. – Тогда это действительно будет приличнее! Пригласи Ириночку, она такая славная девушка! Хотя нет, Ириночку, пожалуй, не надо, она слишком привлекательная, к тому же блондинка, она ему может понравиться… ты же знаешь, очень многие армяне предпочитают блондинок!

– Мама, все! Я тебя умоляю!

– Хорошо-хорошо, только не опаздывай! Я жду вас к семи…

Жанна опустила трубку на аппарат, снова мысленно сосчитала до пяти и обратилась к клиентке:

– Так что – снова оформляем наследство на вашу вторую племянницу, Татьяну Антонову?

– Так приходится, – вздохнула клиентка. – Потому как две у меня только племянницы, так что если не Люське, то однозначно Таньке, иначе кому же? Иначе больше некому!..

К концу рабочего дня Жанна чувствовала себя как выжатый лимон и загнанная лошадь в одном флаконе. Или наоборот – как загнанный лимон и выжатая лошадь.

Лично проводив последнего (очень важного) клиента до порога офиса и закрыв за ним дверь (такой чести удостаивались лишь немногие), она сбросила с лица приклеившуюся к нему дежурную улыбку, потянулась и подумала, что сейчас поедет домой, встанет под горячий душ и станет как новенькая.

И вдруг она вспомнила о мамином звонке и о том, что ей придется ехать на эти чертовы смотрины…

Жанна не удержалась от крепкого выражения, плюхнулась обратно в кресло и уставилась в стену перед собой. На стене висел календарь с видами Венеции, который привезла ей Катерина из своей европейской поездки.

Календарь был прошлогодний.

Жанна подумала, что, во-первых, давно пора поменять этот календарь; во-вторых, секретаршу тоже придется менять, а найти новую – это целая проблема, и, в-третьих, к матери идти придется, потому что иначе Беатриче Левоновна устроит себе сердечный приступ или почечную колику, а это себе дороже.

Тут же она подумала, что мама права, лучше прийти с подругой – это разрядит атмосферу, кроме того, с подругой потом можно обсудить мамин очередной «вариант». С другой стороны, лучше идти именно с Ириной, причем как раз по той причине, по которой мама была против: пожилой армянин наверняка западет на привлекательную блондинку и таким образом саму Жанну оставит в покое. Кроме того, с Ириной можно будет со вкусом обсудить маминого армянина, Катька же в мужчинах совершенно не разбирается, и обсуждать с ней очередной мамин «вариант» – то же самое, что со слепым говорить о живописи Ренуара или с глухим о музыке Моцарта.

Итак, окончательно приняв решение, Жанна набрала номер Ирины.

– Алло, – раздался в трубке какой-то странный полузадушенный голос. – Ох… да, наверное, так!

Из трубки донесся звук падения.

– Ирка! – воскликнула Жанна. – Ты в порядке? Тебе не нужна помощь?

– Нет, спасибо… – глухо отозвалась подруга и закашлялась.

– Чем ты там занимаешься? – Жанна всерьез заволновалась. – Если нужно, я приеду…

– Да нет, Жанночка, что ты! – На этот раз в голосе Ирины прозвучал самый настоящий испуг. – У меня все в порядке!

– А почему тогда ты так странно разговариваешь?

– Да, понимаешь, – Ирина была явно смущена, – я работаю… пишу новый роман… и тут у меня как раз кульминационная сцена, героя должны убить, и я пробую, как лучше – задушить его подушкой или сбросить со скалы…

– Давай-ка завязывай со своими опасными экспериментами, одевайся и выходи из дома! Я за тобой заеду, и мы поедем к моей маме. Она тебя очень звала…

– Ой, что ты, Жанночка! – заныла Ирина. – Сейчас я никак не могу прерваться! У меня парикмахер висит над пропастью, и веревка почти перетерлась! Если я оставлю его в таком положении, он погибнет!

– Ирина, – раздраженно проговорила Жанна, – только подумай, что ты говоришь! Ты со своими романами скоро совсем свихнешься! Тебе нужно устроить перерыв…

– Нет, – твердо ответила Ирина. – Пока у меня есть творческий настрой, я должна работать! Позови лучше Катьку, у нее все равно муж в больнице, и вообще ей нужно развеяться, отвлечься от своих неприятностей. А Беатриче Левоновне передай от меня большой привет…

Жанна вздохнула и повесила трубку.

В глубине души она понимала подругу: она и сама очень не любила, когда ее отрывают от работы. Правда, работу Ирины она воспринимала не слишком серьезно: подумаешь, какие-то романы… вот оформление деловых бумаг – это настоящий бизнес! Хотя последнее время ее мнение понемногу начало меняться в лучшую сторону: романы Ирины хорошо продавались, о ней много писали в прессе…

В общем, как ни крути, Ирина на сегодняшний вечер отпадала, и волей-неволей пришлось звонить Катьке.

Но и тут Жанну ждал облом.

Катькин мобильник не отвечал, а городской телефон заливался короткими гудками.

– С кем это она треплется! – раздраженно проговорила сама себе Жанна и решила ехать к подруге и разбираться с ней на месте.

Катя провела в кафе много времени. Не то чтобы она слишком много съела, просто решила действовать не спеша, обстоятельно, долго выбирала, что заказать, советовалась с девушкой у стойки и наконец остановилась на булочках с шоколадом и пончиках с абрикосовым вареньем.

«А с кремом не буду брать, – решила она, – и со сливками тоже, жирное вредно».

Такие мысли посетили ее не просто так, а от того, что перед глазами снова появились подруги. Ирина грозила ей кулаком, а Жанка грозно сверкала черными очами и агрессивно шевелила губами, беззвучно ругаясь. Чтобы умилостивить этих злодеек, Катя заказала вместо кофе зеленый чай и даже не положила в него сахар.

Время пролетело незаметно, улучшилось настроение, прошла головная боль и сонливость, все неприятности стали казаться мелкими, а на мелкие неприятности, как известно, и внимания обращать не стоит. И даже погода на улице стала гораздо приличнее. С утра над городом нависали хмурые тучи, грозились дождем, потом поднялся сильный ветер, и Кате за шиворот насыпалась снежная крупа. Потом ветер тучи разогнал, и сейчас сквозь облака проглядывало если не солнце, то крошечные кусочки голубого неба, а это, согласитесь, немало для промозглого петербургского ноября.

Как всегда, от сытной еды Катерина зарядилась энергией и теперь готова была принимать жизнь такой, какова она есть. Мужу гораздо лучше, даст Бог, все обойдется, а ей сейчас нужно пойти домой. Пожалуй, на полноценную уборку в квартире сил у нее не хватит, а вот посидеть и подумать над очередным панно сейчас самое время.

Катерина сердечно поблагодарила девушку за стойкой и бодрой козочкой поскакала к дому.

Однако сесть за работу ей сегодня было не суждено. У своего дома Катя застала толпу зевак и три милицейские машины.

– Что случилось? – спросила она с замиранием сердца у дворничихи Зинаиды, которая несла свою вахту у подъезда с метлой наперевес. – Зина, что случилось? Пожар или кража?

– Угу, пожар, – фыркнула Зинаида. – На пожар пожарные выезжают. А если кража, то ментов вообще не дождешься… А тут, видишь, понаехали, да еще притащатся, понатопчут, а кому убирать? – Зинаида тяжело вздохнула.

– Да что случилось-то? – Катя схватилась было за сердце, но сообразила, что муж ее Валик в данное время находится в больнице, а сама она – вот, живая и здоровая, так что самого страшного не произошло, и спросила гораздо спокойнее: – Неужели убийство?

– Угу, во дворе труп нашли, – угрюмо кивнула Зинаида, – да не алкаш какой-нибудь и не бомж, приличный мужчина… А его ножом в бок и возле подвальной двери бросили. Ужас, что творится!

Выскочил из ворот какой-то парень и махнул Зинаиде, чтобы шла во двор. Катя совершенно машинально потащилась за ней.

Во дворе суетилась милиция, что-то измеряли возле подвальной двери, парень в вязаной шапочке, надвинутой на глаза, отгонял любопытных. Их было немного, все свои – сантехник Васильич, неизменная генеральша Недужная, две-три соседки. Бледная до синевы немолодая женщина сидела на стуле с ломаной спинкой, который вынес из своей каморки сантехник. Рядом со стулом ошивался американский бульдог, и Катерина узнала в бледной женщине домработницу Ямщиковых из четырнадцатой квартиры.

– Ох, как вспомню, – в который раз начинала рассказ женщина, – так прямо ужас берет. Идем себе спокойно, вдруг Моня вырвался и завыл. Я за ним, гляжу – Господи ты Боже мой! – мужчина валяется мертвый! И никому дела нету! А как ближе подошла, гляжу – под ним лужа крови. Так меня саму удар чуть не хватил, спасибо, Монечка поддержал и наверх выбраться помог. А то рядом с покойником так бы и лежала… Умница Моня, хороший пес…

Моня улыбался слюнявой мордой.

Перед воротами посигналили, и появился белый фургончик.

– Труповозка приехала! – возвестила генеральша Недужная. – Сейчас вынесут!

Вышли два мужика в некогда бывших белыми халатах, бросили вниз к двери подвала носилки, потом спустились сами, разминувшись с двумя парнями милицейской наружности – один в мятой кепочке, другой вовсе без шапки. Катя хотела уйти, но на дорожке встала генеральша Недужная, а обойти ее было делом невыполнимым – генеральша стояла на земле прочнее, чем гранитная скала.

Показались носилки, небрежно прикрытые простыней.

– Посторонитесь, гражданочка, уйдите с дороги! – зычно прикрикнул на Недужную санитар.

Та шагнула в сторону, но тотчас же заметила непорядок.

– Да чего ж вы несете-то его головой вперед! – заорала она. – Это же совесть надо иметь – так покойника носить!

Санитар хотел отругнуться, но взглянул на генеральшу и передумал. Тут же на месте развернули носилки, простыня упала с лица, и Катя увидела мелко вьющиеся темные волосы, серый плащ, плохо выбритую щеку…

– Ой! – пискнула она. – Да я же его знаю!

– Ну и знакомые у вас, Катерина Андреевна! – тут же вступила генеральша. – Подозрительно это все. Не успела мужа в больницу отправить, как…

– Ну-ка, ну-ка! – Парень в кепочке бесцеремонно оттолкнул генеральшу. – Говорите, знаком он вам? Фамилию его скажите быстренько…

– Фамилию? – растерялась Катя. – Он у меня был, а вот фамилии я и не знаю…

– Во дают бабы! – громко посетовал сантехник Васильич. – Сама его принимает, в квартиру пускает, а сама и фамилией не поинтересуется! Неудивительно, что преступность растет! Это же просто людей провоцируют бабы-дуры!

– Вроде приличная женщина, муж – профессор… – поддакнула генеральша.

– Да что вы говорите! – вскричала Катя. – Муж мой здесь абсолютно ни при чем!

– Уж это точно… – прищурилась Зинаида, – мужа в такое дело впутывать никак не стоит, это дело сугубо личное. Хоть он у вас и тихий вроде, а кто поручится, что от ревности ретивое не взыграет! В прошлом году в соседнем квартале тоже вот один такой жену с любовником застал, так его зарезал, а ее в окно выбросил голую. А уж такой тихий был – по улице идет, глаз не поднимет, только портфельчик свой локтем прижимает… Десять лет ему дали, с конфискацией.

Катя ахнула и прижала руки к груди, потому что трудно стало дышать. Соседи смотрели с осуждением, а у нее язык присох к гортани, и никак не получалось поставить Зинаиду на место.

Положение спас милиционер. Он сурово поглядел на Зинаиду и сказал негромко:

– Вы бы, гражданочка, замечания свои при себе держали и клевету по району не распространяли.

– Как это клевету? – заволновалась Зинаида. – Да я все, можно сказать, из первых рук…

– Угу. Я тут в отделении пять лет работаю и что-то такого двойного убийства не припомню. А был несчастный случай. Гражданка Пинчер Софья Борисовна мыла окна и поскользнулась на мокром подоконнике. Ну и вывалилась с шестого этажа. Да только зацепилась за карниз, а потом свалилась на козырек. Так что смертельного исхода в данном случае не произошло, только поломала себе конечности. А мужа ее, Пинчера Ильи Львовича, вообще в то время дома не было. Так что неправильная у вас информация…

– Да мне Верка, дворничиха ихняя, все как есть, как на духу рассказала! – надрывалась Зинаида.

– Ах вот откуда информация поступила? – нехорошо прищурился милиционер. – Ну, тогда ясно все. Гражданка Сидорчук Вера Ивановна второй месяц находится на принудительном лечении от алкоголизма. Белая горячка у нее началась, многочисленных чертей по углам гоняла, вот соседи нас и вызвали. Эти же, между прочим, Пинчеры.

– Вот видите! – Катя со слезами благодарности повернулась к милиционеру, но встретила такой же суровый взгляд.

– Вы, гражданка…

– Дронова, – подсказала генеральша Недужная, – Дронова Катерина Андреевна, квартира на пятом этаже, как раз подо мной.

Не удостоив генеральшу взглядом, парень в кепочке ухватил Катерину за локоть железной рукой и повел к подъезду.

– Пройдемте к вам в квартиру, побеседуем без помех!

Соседи никак не прокомментировали все случившееся, даже генеральша на этот раз промолчала. Однако молчание ее было очень красноречиво.

У двери квартиры Катерина сунулась в карман за ключами, там было пусто. Тогда она подумала, что положила ключи в сумку, хотя делала это редко. Пришлось вываливать все содержимое сумки на подоконник. Милиционер терпеливо ждал, хоть и смотрел чрезвычайно неодобрительно на кучу появившихся из сумки вещей.

Был там разрядившийся мобильный телефон, полпачки совершенно раскрошенного печенья, тюбик старой засохшей помады, который Катя уже полгода таскала в сумке, чтобы купить точно такого же цвета, который, как она думала, очень ей идет; пачка бумажных носовых платков; косточка от финика (одна женщина в трамвае научила Катю, как, нажимая косточкой определенную точку на тыльной стороне ладони, останавливать головную боль).

Кроме того, были в сумке цветные карандаши россыпью и блокнот, где Катя собиралась зарисовывать свои свежие художественные идеи, если они придут в голову, допустим, в общественном транспорте или в очереди к зубному врачу; была очень симпатичная пластмассовая косточка, которую Катя купила для Ирининого кокера Яши, да все забывала отдать, был фиолетовый помпон от вязаной лыжной шапочки ее мужа профессора Кряквина, который валялся в сумке с прошлой зимы, и еще серебряные щипчики для сахара, которые оказались в сумке и вовсе уж не понятно каким образом.

И последней вывалилась из сумки странная конструкция – металлическая палочка с резьбой, а на ней надеты два винтика да еще какие-то резиновые кружочки-шайбочки. Катя наморщила лоб и с трудом вспомнила, что штука эта называется отчего-то шпилькой, хотя к женской прическе не имеет никакого отношения, а используется в сантехнике. Так по крайней мере уверял Катю сантехник Васильич, вызванный на позапрошлой неделе для починки текущего унитаза, долго объяснял, как выглядит шпилька, велел купить и пропал, как поступают все сантехники. Унитаз тек отчаянно, но в связи с болезнью мужа и последующими событиями Катя про него позабыла.

Не было в сумке только ключей от квартиры. Это было чрезвычайно странно, потому что Катя точно помнила, что, уходя из дома утром, двери она запирала, во всяком случае, сейчас они были закрыты. Нужно было срочно взять себя в руки и вспомнить, куда же она засунула чертовы ключи, но милиционер смотрел очень неодобрительно на кучу бесполезных вещей, при виде серебряных щипчиков поднял брови, а при виде шпильки даже покачал головой. Когда же Катерина потрясла сумкой и на подоконник вывалилась статуэтка бегемота с выпученными глазами и распахнутой пастью, милиционер снял свою кепочку, вытер вспотевший лоб и тяжко вздохнул.

Статуэтка была сделана из африканского дерева гам-гам, обладающего чрезвычайной твердостью и прочностью, и Катя носила ее в сумке исключительно для самообороны.

Милиционер перевел глаза на Катю и отчего-то успокоился, видно, покорился своей участи.

– Ключики потеряли? – почти весело осведомился он.

– Ка-кажется… – растерянно подтвердила Катя, – но вы не волнуйтесь, в квартиру мы обязательно попадем!

И она позвонила в соседнюю квартиру. Там проживала милая старушка Элеонора Аркадьевна. Болезнь сердца сыграла с ней неприятную штуку: едва выйдя на улицу, зимой или летом, в жару или в холод, в дождь или в ясную погоду, она начинала задыхаться и падала в обморок. Дома же чувствовала себя неплохо и даже старалась вести активный образ жизни – делала по утрам зарядку и старалась меньше смотреть телевизор, чтобы не расстраиваться от плохих новостей.

Она, едва ли не единственная из всех соседей, относилась к Кате с участием, а профессора очень уважала. Было очень удобно держать у нее запасные ключи от квартиры. Вот и сейчас дверь тотчас открылась – очевидно, Элеонора Аркадьевна услышала возню на лестнице, но раньше выглянуть стеснялась. Она внимательно поглядела на милиционера, улыбнулась Кате и выдала ключи без дальнейших расспросов, правильно сообразив, что сейчас не до нее.

Катя открыла дверь и остановилась на пороге, потому что в прихожей царил ужасающий, просто неописуемый разгром. Все африканские маски, все копья и щиты, висевшие на стенах, были сброшены, чучело обезьяны, свисавшее с антресолей, уныло качалось на хвосте, грустно посматривая вокруг стеклянными глазами. Катя очень понимала обезьяну – если бы та могла закрыть глаза, она сделала бы это немедленно. Катя заглянула в комнаты, там было то же самое – все сброшено на пол, ящики раскрыты, даже обои в одном месте сорваны. У порога валялась статуя деревянного божка, на нем отчего-то был надет ритуальный убор шамана племени козюмбра. Одеяло и простыни сорваны с кровати, даже матрац свернут и валяется на полу.

– Какой ужас! – сказала Катя обезьяне, но та не ответила.

Зато напомнил о себе милиционер:

– Что случилось?

– Понятия не имею! – честно ответила Катя.

– У вас всегда такой беспорядок?

– Ну-у… возможно, я собиралась в спешке… – неуверенно промямлила Катя, – у меня муж в больнице…

Парень сдвинул на лоб свою кепочку и взглядом дал понять Катерине, что если бы он не дай Бог был ее мужем, то использовал бы любой случай, чтобы не оставаться в такой квартире – хоть командировку, хоть ночные дежурства, хоть больницу… Впрочем, Катя его взгляда не заметила, а если бы заметила, то все равно не поняла бы, так что парень разочарованно вздохнул и снова натянул кепочку на глаза.

– Однако давайте ближе к делу, – спохватился он, – откуда вы знаете убитого?

– Да я его совсем не знаю! – удивилась Катя. – Знаю только, что он врач из участковой поликлиники, он приходил по вызову.

– Это мы выясним, – строго сказал милиционер, – а теперь давайте поподробнее.

Он разрыл кучу барахла в углу и обнаружил под ней большой, украшенный резьбой сундук из древесины нильской акации. Профессор Кряквин привез его из Африки, хранил в нем разные редкости и очень сундуком дорожил. Милиционер же преспокойно уселся на дорогую вещь, и у Катерины язык не повернулся сказать ему, что сундук очень старый и ценный.

Запинаясь и поминутно отвлекаясь на малозначительные детали, Катя довольно связно рассказала ему про вчерашние события. По мере продолжения рассказа парень все больше мрачнел – он понял, что дело, на вид такое простое, усложняется буквально на глазах. На первый взгляд случай был совершенно обычный – шел человек по двору, народу никого нету, одет он прилично, ну, напали наркоманы, пырнули ножом, ограбили и бросили умирать возле двери в подвал. Найдет кто – его счастье, нет – значит, конец. Так и получилось. Плохо, конечно, но ничего интересного в этом нету. И работа милиции в данном случае проста. Перешерстить всех окрестных наркоманов, поискать, может, где случайно всплывут украденный бумажник или часы. Возможно, что и прояснится, ниточка появится. А скорее всего никто ничего не найдет, и дело со временем закроют.

Теперь же из-за этой бестолковой тетки дело грозит усложниться. Зачем тот тип к ней приходил? Надо думать, скрывался от кого-то и позвонил в первую попавшуюся дверь. Повезло ему, другой бы кто вряд ли пустил в квартиру незнакомого человека, а эта не то что одного мужика – взвод террористов в квартиру запустит, да еще место укажет, откуда удобнее бомбу бросить, и чаем напоит. Впрочем, насчет чая он зря понадеялся, этой тетехе и в голову не придет чаю предложить, а человек с утра не жравши…

– Вы мне не верите? – вскричала Катя, заметив, что парень нахмурил брови.

– Да как-то с трудом… – ответил он, – ну, сами посудите, вы что, участкового врача своего в лицо не знаете?

– Да я недавно тут живу… – смешалась Катя, – это мужа квартира…

– Допустим… ну, а когда второй доктор пришел, неужели вы этого, первого, ни в чем не заподозрили? Тут одного-то врача люди сутками ждут, а к вам сразу двое по первому зову прибежали. Из районной поликлиники! И вы не удивились?

– Ну… – Катя развела руками.

«Точно, бабенка не от мира сего, – подумал милиционер, – с такими намучаешься…»

– У меня муж болен, у него температура была – сорок и две десятых! – вспыхнула Катя. – Так неужели, по-вашему, я стану каким-то посторонним мужчиной интересоваться?

– Потише, гражданочка, – строго прикрикнул милиционер, и это было его ошибкой.

– Так-так, – раздался знакомый голос от двери, – и что это у тебя, Катерина, происходит?

– Жанка! – удивилась Катя. – А ты что тут делаешь?

Жанна приехала к Кате домой, потому что не могла дозвониться, и вошла в открытую дверь.

– Ой, как я рада тебя видеть! – затараторила Катя.

– Гражданка, подождите пока, работать мешаете! – Милиционер повысил голос, обращаясь к Жанне.

Это было его второй ошибкой. Жанна и так с утра была на взводе, так что сейчас ей представилась прекрасная возможность выпустить пар.

– А вы кто такой, молодой человек, и по какому праву находитесь в квартире моей подруги? – поинтересовалась она внешне мягко. – Да еще сундучок ценный портите, а он, между прочим, больших денег стоит…

Это было верно, в пылу разговора парень пару раз пнул ногой африканский сундук. Не то чтобы он засмущался – что ему какая-то старая рухлядь, однако как-то несолидно было в ответ на Жаннин вопрос спрашивать: а сама-то она кто такая? Посему он молча предъявил Жанне удостоверение капитана милиции Семужкина.

– Кепочку-то снимите, – ворчливо сказала Жанна, сличая фотографию с оригиналом, – в помещении находитесь.

– Жан, ты не серди его, – испугалась Катя, – он и вправду милиционер, еще применит ко мне какие-нибудь санкции, навредит.

– Больше чем вы сами себе вредите, вам никто не навредит! – в сердцах сказал капитан Семужкин. – Ну, виданное ли дело, пускать в квартиру совершенно посторонних людей! И ведь ничему вас жизнь не научила, вот, теперь ключи потеряли!

Жанна окинула глазами квартиру и поняла все. Разумеется, ключи у Катьки украли и залезли в квартиру.

«Господи, ну какая же она дура, – с тоской подумала Жанна, – однако отчего-то не сознается, что обокрали. Вот интересно, много унесли-то? У профессора безделушки африканские ценные есть, но, возможно, воры их цены не понимают, паспорт не взяли – вон, она его капитану предъявила, а денег у них в доме сроду не водилось… Не тряпки же Катькины воровать. Да я бы сама ворам еще приплатила, если бы они украли ее зеленую куртку и шубу из рыжей лисы, в которой Катька как меховой шар!»

Катя, в свою очередь, вспомнила про двух подозрительных визитеров – толстого и худого, не то из горгаза, не то из горэнерго. Их она тоже впустила по ошибке и если бы не Ирина…

Тут Катю озарило, и она сообразила, что те двое, наверное, связаны как-то с убитым, потому что они спрашивали, не заходил ли к ней мужчина похожей наружности – кудрявые волосы, серый плащ…

«Это они его убили! – поняла Катя, и сердце нехорошо замерло от страха. – А потом ко мне пришли зачем-то…»

Милиционер смотрел строго, и Жанка уже открыла рот, чтобы ругаться.

– Значит, убитый побыл у вас немного и ушел через черный ход? – спросил Семужкин. – И больше ничего вы сообщить не можете?

Катя упрямо сжала губы и решила молчать, хоть совесть и подсказывала ей, чтобы она все рассказала про тех двоих. Возможно, это какие-нибудь известные бандиты, их узнают по Катиному описанию и арестуют. В противном случае убийство останется безнаказанным. Но в кои-то веки Катерина решила послушаться не голоса совести, а голоса разума.

Милиционер потоптался еще немножко и ушел, сунув Кате свой номер телефона на всякий пожарный случай.

– Это правильно, – неожиданно сказала Жанна, – что ты ему про кражу не сказала. Найти не найдут, а затаскают тебя. Сначала сюда будут ходить, потом тебя туда вызывать бумажки разные подписывать. Много взяли-то?

– Да ничего, – растерянно сказала Катя, – всю квартиру перерыли, а ничего не взяли. Документы на месте, у Валика в кабинете вообще почти не тронуто, у меня…

– Нужны им были твои лоскутки! – усмехнулась Жанна. – Лучше деньги проверь!

Катя ойкнула и скрылась в дебрях квартиры.

– И правда, – раздался ее расстроенный голос, – деньги на хозяйство пропали!

– Много? – осведомилась Жанна.

– Тысяча двести рублей…

– О Господи! И как ты, Катька, с такими деньгами умудряешься хозяйство вести? – вздохнула Жанна. – Хотя я уж вижу… Ладно, – заторопилась она, видя, что у Кати на ресницах показались слезы обиды, – брось все, тебе надо отвлечься…

– Никуда с тобой не пойду, – всхлипнула Катя, – у меня муж в больнице, а я буду развлекаться?

– А я тебя не в ресторан приглашаю, а к матери! Собирайся, она ждет!

Катя вмиг повеселела. Беатриче Левоновна накормит лучше любого ресторана, и можно не относить это посещение к разряду светских мероприятий – так, посидели, поговорили, все свои…

– Замки поменяешь, я тебе телефон хорошего мастера дам, – говорила Жанна, – и, Катерина, причешись все же да хоть ресницы подмажь, а то неудобно, там мужчины будут…

– Катюша, здравствуй! – пророкотала Беатриче Левоновна своим густым капитанским басом, пропустив подруг в свою тесную прихожую.

На самом деле это была вполне нормальная прихожая, просто по сравнению с впечатляющими размерами хозяйки любое помещение казалось тесным.

Вообще Жанниной маме очень подошло бы стоять на капитанском мостике пиратского корабля. Ее могучий голос, мощное телосложение и лихие усики над верхней губой как нельзя лучше соответствовали этой роли.

Впрочем, внешний вид Беатриче Левоновны вполне соответствовал ее возможностям: в прежние времена, когда все являлось дефицитом и любую покупку приходилось брать с бою, она блестяще справлялась с задачей семейного снабжения и могла удержать очередь за колбасой в неравной борьбе с двумя-тремя боевыми тетками из южных областей России или Украины.

– Катюша, как ты редко к нам заходишь! – продолжала Беатриче Левоновна, одобрительно оглядывая Катину фигуру. – Только на тебя я надеюсь, может быть, хоть ты повлияешь на мою дочь! Ведь она ничего не кушает, и вот полюбуйтесь, на что она похожа? На сушеную воблу, вот на что!

– Мама, прекрати! – попыталась остановить ее Жанна. – Я уже достаточно взрослая женщина и знаю, что нужно есть и как жить…

– Ничего ты не знаешь! – не унималась Беатриче Левоновна. – Ты должна кушать сливочное масло, это раз… – Она загнула мизинец на правой руке. – Настоящее мясо – это два… причем настоящее, хорошее мясо с рынка, а не те мороженые обмылки, которые продают в ваших супермаркетах…

– Мама, уймись! – повторила Жанна и прорвалась в комнату.

Там, за накрытым столом, сидели две Жаннины тетки, мамины двоюродные сестры – тетушка Ануш, пятнадцать лет назад схоронившая мужа, и тетушка Серуш, никогда не выходившая замуж.

Во всем остальном они были удивительно похожи: полненькие невысокие старушки с румяными круглыми щеками и черными, выпуклыми, как черешни, глазами.

Между двумя тетушками сидел их общий племянник, Жаннин сколько-то юродный брат Ашот.

Ашот был рыж, веснушчат, худ и застенчив. Тетушки усердно занимались его воспитанием, что не приносило ему заметной пользы. Было ему около тридцати, но никакого достаточно солидного дела и никаких перспективных девушек на его горизонте не наблюдалось. К Жанне Ашот относился с восхищением и трепетом.

И только после всех этих Жанниных родственников подруги разглядели сидевшего в дальнем конце стола плотного коренастого мужчину с прядью черных волос, зачесанной на заметную лысину, и синими от постоянного бритья щеками. Мужчина с аппетитом поглощал жареную рыбу с зеленью.

– Ованес Степанович, познакомьтесь с моей Жанночкой! – проговорила Беатриче Левоновна, ради дорогого гостя смягчив свой знаменитый бас и добавив в него воркующие нотки.

– Очень приятно! – проговорил мужчина с полным ртом, взглянув на Катю.

– А это ее подруга Катя, – с легкой обидой в голосе добавила хозяйка.

– Очень приятно! – повторил заморский гость. – Какая у вас вкусная рыба, Беатриче-джан!

– Это ишхан-хоровац! – зарделась Беатриче Левоновна. – Я готовлю ее так, как готовила моя мама, с кинзой и гранатовым соком…

– Очень вкусная рыба! – повторил гость.

– А как Жанночка замечательно готовит! – спохватилась хозяйка. – Если вы попробуете ее хазани-хоровац, вы просто пальчики оближете! Вы просто все на свете забудете, как это вкусно!

– Мама, что ты говоришь? – прервала ее дочь. – Когда это я готовила хазани-хоровац? Когда ты вообще видела, чтобы я готовила?

– Зачем ты так, Жанночка! – обиделась Беатриче Левоновна. – Твоя мама когда-нибудь говорила неправду? Твоя мама когда-нибудь желала тебе плохого? Ты готовила хазани-хоровац на папин юбилей…

– Когда это было? Папы давно уже нет, а ты вдруг вспомнила хазани-хоровац!

– Такие вещи не забываются! Если ты умеешь готовить – это всегда останется при тебе!

– Жанна Георгиевна – это такая женщина! – подал вдруг голос стеснительный Ашот. – Это удивительная женщина!

– Очень воспитанная девушка! – хором сообщили тетя Ануш и тетя Серуш.

– Жанночка, ты сядешь рядом с Ованесом Степановичем! – заявила Беатриче Левоновна не терпящим возражений тоном. – Ованес Степанович будет за тобой ухаживать.

Жанне ничего не осталось, как послушно занять свободное место по правую руку от заморского гостя. Катя, растерянно оглядевшись, устроилась по левую руку от него.

– Попробуйте эту рыбу! – повернулся гость к Катерине. – Очень вкусная рыба! Положить вам кусочек, нет?

– Только небольшой. – Катерина неожиданно засмущалась.

– Зачем небольшой, нет? – Ованес положил на Катину тарелку увесистую порцию. – Вы только попробуете, вы скажете – хочу еще!

– Жанночка у нас юрист, – попыталась снова привлечь внимание гостя Беатриче Левоновна. – Жанночка у нас работает нотариусом!

– Правда? – переспросил Ованес с вялым интересом.

– Жанна Георгиевна – это удивительная женщина! – выпалил расхрабрившийся Ашот и от смущения уполз под стол, сделав вид, что уронил запонку.

– У Ованеса Степановича в Америке солидное дело, – предприняла хозяйка еще одну попытку направить разговор в нужное русло. – В Бостоне… или в Балтиморе…

– И там и там, – оживился гость.

– Пиццей торгуете? – поинтересовалась Жанна, покосившись на Катерину, которая самозабвенно уплетала рыбу.

– Зачем пиццей? – Ованес Степанович приосанился. – Камнями! Камнями торгую!

– Для мостовой? – не унималась Жанна.

– Зачем для мостовой? Для ушей, для пальцев… драгоценными камнями!

– Да что вы говорите? – На этот раз Жанна, кажется, действительно заинтересовалась. – Бриллиантами?

– Бриллиантами, изумрудами, сапфирами – всякими! – удовлетворил ее любопытство Ованес Степанович.

– Бриллианты – лучшие друзья девушек! – мечтательно протянула Жанна. – Особенно крупные!

– У меня такие крупные камни! – громко провозгласила тетя Ануш. – Это просто ужас! Врагу не пожелаешь!

– Большие? – оживился гость.

– Очень большие! – вздохнула старушка. – Прямо булыжники!

– Надеюсь, вы их держите в сейфе? Большие камни нужно непременно держать в сейфе! И обязательно нужно их застраховать!

– Я их держу в почках! – ответила тетя Ануш. – И никогда не слышала, чтобы такие камни страховали!

– Ануш-джан, – оборвала сестру тетя Серуш, – кому интересно слушать про твои болезни? Кого интересуют твои камни? Лучше расскажи нашему гостю что-нибудь приятное!

В это время из-под стола вылез стеснительный Ашот. Тетя Ануш при виде его оживилась и громко сообщила:

– Представляете, наш Ашотик в детстве был такой умный! Прямо вундеркинд! Он сам ходил на горшок с полутора лет!

– Тетя Ануш! – вскрикнул Ашот, залившись краской. – Что вы такое говорите?

– Разве я что-то не так сказала? – Старушка округлила глаза. – Ты и правда был очень умный мальчик!

– Положить вам еще рыбы? – Ованес Степанович снова повернулся к Кате. – Я вижу, она вам очень понравилась!

– Ей всякая еда нравится, – вполголоса вставила Жанна. – Лишь бы побольше!

– Хороший аппетит – это замечательно! – заявил заморский гость. – Хороший аппетит – это признак здоровья!

– Вот видишь! – торжествующе сказала Катерина. – Вот видишь, что умный человек говорит! А ты на меня вечно ворчишь! И требуешь беречь фигуру!

Ованес Степанович с пренебрежением покосился на худощавую подтянутую Жанну и перевел взгляд на Катькины телеса. Взгляд его тут же замаслился.

– Хорошую фигуру беречь нужно, – ласково сказал он. – Положить вам еще рыбки? – Он поднял палец, чтобы придать больше веса своим словам, и проговорил значительным тоном: – А как говорили наши предки? Они говорили, что в здоровом теле – здоровый дух!

– Жанночка очень много внимания уделяет здоровому образу жизни! – объявила Беатриче Левоновна.

– Ага, – фыркнула Жанна. – Курю как паровоз и кофе пью ведрами… Мама, думай, что говоришь!

– Кто-кто, а я всегда думаю о своих словах! И о поступках тоже! – Жаннина мать обиженно поджала губы.

– И вообще, – продолжал гость, не замечая закипающих вокруг страстей, – армянское радио установило, что большинство мужчин только на словах предпочитают сухие вина, музыку Хачатуряна и стройных дам, а в действительности любят песни Бабаджаняна, сладкие вина и полных женщин!

– Да что вы? – смущенно отозвалась Катя. – А вот не хотите такого пирожка? Я уже пробовала, они очень вкусные!

– Если вы меня угостите… – Ованес Степанович расплылся в широкой улыбке.

– Жанночка вообще замечательно печет! – невпопад сообщила Беатриче Левоновна.

– Мама, что ты говоришь? – раздраженно прервала ее дочь. – Интересно, когда это я пекла? У меня и времени на это нет! Я что, по-твоему, домохозяйка?

– Я знаю, что я говорю! А вот некоторые совершенно не умеют вести себя в гостях! – Беатриче Левоновна так взглянула на Катю, что та вздрогнула и выронила пирожок прямо на брюки своего соседа.

– Ой! – вскрикнула Катерина, заливаясь краской. – Извините, я не нарочно… я сейчас все отчищу… – И она принялась тереть пятно на брюках салфеткой.

– Не волнуйтесь, оно совершенно не заметно, – проворковал Ованес Степанович, пожирая Катерину глазами. Он склонился к ней, жарко дыша, и прошептал в самое ухо: – Мы с вами могли бы встретиться в более интимной обстановке, нет? Допустим, завтра?

– Что вы такое говорите? – Катя возмущенно отстранилась. – Я замужем!

– Кому и когда это мешало? – не сдавался Ованес. – Я похищу вас! Украду вас у мужа, как Елену Прекрасную! Она, кстати, тоже была замужем!

– Из-за этого, между прочим, началась Троянская война! – пробормотала Катя, отодвигаясь от соседа.

Ованес Степанович снова придвинулся к ней, страстно вращая глазами, и прошептал:

– Пусть начнется война! Пусть наступит конец света! Божественная! Умоляю – дайте свой телефончик!

– Вы меня столкнете со стула! – выдохнула Катя, пытаясь удержать равновесие. – И вообще, немедленно возьмите себя в руки! Мой муж в больнице…

– В больнице? – Ованес засверкал глазами. – Но это же очень удачно!

– То, что вы говорите, просто ужасно!

– Если вы не дадите мне свой телефон, то возьмите мой! – И Ованес Степанович запихнул в Катину сумку картонный квадратик визитной карточки.

– Некоторые совершенно не знают, что такое хорошее воспитание! – возвысила голос Беатриче Левоновна, пытаясь взглядом испепелить Катерину.

Но не одна только Жаннина мать с возмущением взирала на Катю.

Стеснительный Ашот также не сводил с нее глаз, вполголоса бормоча:

– Жанна Георгиевна – это такая женщина! Это необыкновенная женщина!

* * *

– Ну ты, подруга, даешь… – посмеивалась Жанна, подкатывая к Катиному дому, – что это тебе вздумалось этого типа очаровывать? У тебя муж есть, ты им вроде бы довольна… Или захотелось сменить профиль? Бриллиантов захотелось?

– Да как ты только могла подумать! – Катя от возмущения подскочила на мягком сиденье. – Такой приличный мужчина! Да я просто была с ним любезна!

– Ага, и телефончик его взяла просто так, на память! – подначила Жанна. – Мне-то можешь лапшу на уши не вешать, я тебя знаю как облупленную!

– Жанка, неужели ты серьезно? – В Катином голосе прозвучали слезы. – Просто неудобно было отказаться, вот я и взяла номер телефона. Чтобы не показаться невежливой…

– Угу, только на материны разносолы больше не рассчитывай! – веселилась Жанна. – Она тебя и на порог не пустит. Виданное ли дело – у близкой подруги кавалеров отбивать!

– Как неудобно, – огорчилась Катя, – все я не так делаю… Валик заболел, а я даже увидеть его не могу. Там в больнице карантин объявили и такая мегера всем заправляет – мимо нее никак не проскочишь!

– Ох, Катерина, ну я просто на тебя удивляюсь! – Жанна стала серьезной. – Ну как можно опускать руки перед всякой ерундовой проблемой? Ну зачем ты каждый раз действуешь в лоб и ломишься в открытую дверь?

– Дверь как раз закрыта, и охранник стоит, – возразила Катя.

– Вот именно, ну кто когда попадал в больницу с главного входа? Там вечно что-нибудь выдумают, чтобы посетителей не пускать! Нет, ну я, конечно, смогла бы… Но только не ты! Люди сразу чувствуют твою слабость, так что твой путь обходной. Идешь к служебной лестнице и ждешь, когда выйдет нянька. Или санитарка, что постарше. Даешь ей денег – они, знаешь, не больно избалованы, всему рады, так что много не давай, сто рублей, не больше, и спрашиваешь, как пройти к больному Кряквину. Она тебя и проведет. Все просто, и нечего создавать проблему на пустом месте!

– Я завтра попробую, – оживилась Катя.

Дежурная медсестра принесла Хоботову вечернюю порцию лекарств, поправила одеяло и пожелала спокойной ночи.

Едва она вышла из палаты, Слон ссыпал таблетки в бумажный кулечек, чтобы позднее спустить их в унитаз. Принимать лекарства, прописанные профессору Кряквину, он не собирался, а голубая таблетка снотворного ему сегодня была совершенно не нужна, спать этой ночью он не собирался. По крайней мере часть ночи.

В мини-госпитале наступила тишина. Та особая, настороженная тишина, которая бывает только в больнице. Тишина, которую в любую минуту может нарушить мучительный стон больного и беготня встревоженного персонала.

Не хлопали двери, не переговаривались сестры, не бродили по коридору выздоравливающие пациенты. Только негромко гудели люминесцентные светильники в коридоре да едва слышно бормотал автоклав в процедурном кабинете.

Выждав еще полчаса, Станислав Николаевич сбросил одеяло, спустил ноги на пол. Оглянувшись на дверь палаты, он погасил ночник на прикроватной тумбочке и только тогда подошел к окну. Теперь его не могли видеть снаружи, а ему было неплохо видно все, что происходило за окном.

Больничный двор, несмотря на поздний час, еще не вполне опустел.

Группами и поодиночке проходили к автобусной остановке припозднившиеся родственники больных, спешил кто-то из персонала. Однако этот человеческий ручеек постепенно редел. Торопливо прошла молодая женщина, опасливо поглядывая по сторонам, и скрылась за воротами.

Хоботов взглянул на часы. Было всего полдвенадцатого, но осенняя ночь полностью вступила в свои права. Одинокий фонарь едва справлялся со своей задачей, с трудом разгоняя мрак на узкой дорожке от больничного крыльца до ворот. Его слабого желтоватого света не хватало, чтобы осветить большую часть двора, но трансформаторная будка все же выступала из тьмы. Над железной дверью морга висела тусклая лампочка в металлическом колпаке, так что ступени, ведущие в это печальное место, были достаточно хорошо видны из окна.

Хотя Хоботов и не принял снотворное, но глаза начали слипаться.

Он тряхнул головой, протер усталые глаза и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что в темном углу двора что-то шевелится. Прижавшись лицом к стеклу, Слон вгляделся в тот угол и разглядел большую лохматую собаку, которая неспешно обходила больничный двор в поисках чего-нибудь съестного.

Вдруг за спиной Хоботова послышался шорох.

Он вздрогнул и оглянулся.

В дверях палаты стояла дежурная медсестра, укоризненно разглядывая пациента.

– Профессор, солидный человек! – вполголоса проговорила она, покачав головой. – Знаете ведь, что после отбоя положено спать? Или вы не хотите поправиться?

– Не спится, сестричка! – жалобно проговорил Хоботов. – Я немного посижу и лягу…

– А что вы в темноте? Включить ночник?

– Спасибо, не нужно! Глаза устали от света…

– Может, вам еще снотворного?

– Не надо! – Хоботов демонстративно зевнул. – Я уже… скоро… засну…

– Ну, смотрите. – Сестра с сомнением прищурилась. – Вам нужно больше отдыхать! С пневмонией шутки плохи!

Из другой палаты донесся призывный голос больного, сестра подхватилась и скрылась за дверью.

Станислав Николаевич повернулся к окну.

Он сделал это очень своевременно: возле больничных ворот появились два человеческих силуэта. Один – крупный, высокий и толстый, второй – маленький и щуплый, похожий на подростка.

– Ну вот и пожаловали, – удовлетворенно пробормотал Слон, плотнее припадая к окну.

Щуплый поднял голову, подозрительно оглядев больничные окна. Казалось, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Слон опасливо отстранился, хотя и знал, что снаружи его невозможно увидеть в темной комнате.

Двое медленно, крадучись пересекали больничный двор.

Если до сих пор у Хоботова и были какие-то сомнения, то теперь от них не осталось и следа: это были не сотрудники больницы, идущие на ночную смену, не поздние посетители. Это были уголовники, люди Холодильника, которые пришли сюда забрать то, что якобы спрятал Борис Минский.

Значит, Слон не ошибся, не зря подозревал одного из своих самых доверенных людей. Один из них – предатель, продавшийся Холодильнику. Теперь осталось выяснить который.

Двое прошли половину больничного двора, поравнялись с трансформаторной будкой и вдруг быстро свернули с дорожки, нырнули в ее густую тень… Значит, Утюг?

Сердце Хоботова неприятно заколотилось, защемило. Утюг – предатель? Он так доверял ему, столько для него сделал… можно сказать, воспитал, вырастил его.

Бросив под язык шарик нитроглицерина, Слон прижался к окну, наблюдая за происходящим во дворе.

Из дверей больницы вышли, негромко разговаривая, два человека в пальто, накинутых поверх белых халатов. Должно быть, врачи «неотложки» идут к машине, чтобы отправиться на вызов…

Они быстро пересекли двор и скрылись за воротами.

И тут же от трансформаторной будки отделились две тени. Толстая, крупная и маленькая, словно у подростка. Крадучись, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к ночным звукам, они двинулись вперед.

Значит, не Утюг…

На душе у Слона немного отлегло. Утюг – не предатель… но тогда предатель – Цибуля?

Слон скрипнул зубами.

Цибуля всегда слишком много о себе воображал. Считал, что авторитет его недооценивает. А от такого самомнения – один шаг до предательства…

Впрочем, пока еще рано делать какие-то выводы.

Может быть, эти двое – вовсе не люди Холодильника. Может быть, это обыкновенные воры, собирающиеся чем-то поживиться в больнице. Допустим, наркоманы, нацелившиеся на здешние запасы морфия…

Но в глубине души Слон знал, что это не так.

Двое прошли мимо фонаря, в его желтоватом свете промелькнули лица – жирное, лоснящееся от пота, несмотря на пронизывающий холод осенней ночи, и худое, острое, как у крысы, изрезанное ранними нездоровыми морщинами.

И сразу за фонарем они свернули налево. К моргу.

Значит, все-таки Цибуля.

Хоботов почувствовал странное удовлетворение. Он всегда с недоверием относился к заносчивому хохлу.

Собственно, на этом можно было поставить точку, прекратить наблюдение, все уже и так было ясно, но Слон не мог отойти от окна, ему хотелось досмотреть до конца этот задуманный и поставленный им спектакль.

Странная парочка приблизилась к моргу. Тощий, в котором наметанный глаз Слона безошибочно признал главного, скользнул в сторону, в густую тень. Толстяк остановился перед самой дверью мертвецкой, в круге света, и нажал кнопку звонка.

Несколько минут ничего не происходило, наконец железная дверь отворилась, на порог морга вышел, позевывая, небритый заспанный санитар в сером ватнике поверх несвежего халата.

Что-то недовольно спросил, Слон видел, как шевелятся его толстые губы.

Толстяк ответил, начались вялые препирательства.

Вдруг к крыльцу морга метнулась стремительная тень.

Тощий бандит подскочил сбоку к санитару, чем-то ударил его по голове. Тело в ватнике обмякло, рухнуло на крыльцо. Двое злоумышленников подхватили его, втащили в морг и закрыли за собой дверь.

Им нужно было немного времени, чтобы убедиться, что в тайнике ничего нет.

Спектакль был закончен. Слон почувствовал странное удовлетворение.

Пожалуй, с самого начала он подозревал, что все так и будет.

Теперь нужно поставить в пьесе последнюю точку.

Он вытащил припрятанный мобильник, набрал хорошо знакомый номер.

– Это ты, Борис? – отозвался Утюг, увидев высветившиеся на дисплее цифры.

– Нет, это не Борис! – отозвался Слон, на этот раз не изменяя свой голос.

– Слон?! – удивленно воскликнул Утюг. – Ты где – в больнице?

– Не ори, – оборвал его Хоботов. – И не называй никаких имен. Ты сейчас один?

– Один, один!

– О нашем разговоре никто не должен знать!

– И Цибуля?

– В первую очередь Цибуля. Сейчас ты ему позвонишь и скажешь, что нужно срочно встретиться. Скажешь ему, что в морге возникли проблемы и нужно кое-что там сделать.

– В каком морге? – переспросил Утюг. – Какие еще проблемы?

– Не важно! Короче, скажешь, чтобы приехал в морг той больницы, где я лежу. Через час. Он приедет.

– Послушай, Слон…

– Я тебе сказал – никаких имен!

– Послушай… мне тут звонил Борис Минский, он сказал, что та вещь…

– Я знаю, – прервал его авторитет. – Только звонил тебе не Борис. Это я тебе звонил.

– То-то я смотрю, тот же номер…

– Борис исчез. Или сбежал, или… Даже думать об этом не хочу!

– Но он передал то, что должен был?

– Откуда я знаю! – огрызнулся Слон.

– Так что – значит, насчет трансформаторной будки…

– Значит, болтать меньше надо! Звони Цибуле!

Отключив телефон, Хоботов торопливо переоделся: своя собственная одежда висела у него в шкафу. Прислушавшись возле двери, он выскользнул в коридор и крадучись двинулся к посту дежурной медсестры.

Девушка дремала, сидя над открытой книгой.

Слон через плечо заглянул – учебник по педиатрии.

В институт готовится.

Стараясь не разбудить медсестру, он протянул руку и взял с полки пузырек эфира.

Теперь он неслышно крался к выходу из минигоспиталя.

Охранник возле дверей тоже клевал носом, но, заметив Хоботова, встрепенулся.

– Эй, мужик, ты куда это? – протирая глаза, спросил он вполголоса, чтобы не разбудить остальных пациентов.

– Сердце, – прохрипел Слон, потирая рукой грудь, и начал медленно заваливаться.

– Так вызвал бы сестру! – Охранник поднялся, шагнул навстречу больному, подхватил его под локоть…

Хоботов резко выдохнул, прижал к лицу охранника обильно смоченный эфиром платок.

Парень закашлялся, взмахнул руками и обмяк.

Слон усадил его на прежнее место, осторожно, стараясь не скрипнуть, открыл дверь и выскользнул в коридор.

Там ему никто не встретился.

Обойдя приемный покой, где в любое время дня и ночи толпились люди, Хоботов выбрался во двор.

Холодный ночной воздух взбодрил его, выдул остатки дремоты.

Быстро перебежав двор, Слон подошел к зданию морга.

Дверь покойницкой была только притворена.

Изнутри не доносилось ни звука – парочка злоумышленников уже убралась восвояси, убедившись, что наводка оказалась фальшивой.

Слон пробрался внутрь.

Здесь, казалось, было еще холоднее, чем на улице. Слабая дежурная лампочка под потолком освещала ряды металлических столов с их страшным содержимым, делая лица мертвецов еще более бледными. И эта же лампочка освещала царящий здесь ужасающий беспорядок – все столы были сдвинуты с места, с большинства трупов сброшены белые покрывала.

Должно быть, двое посланцев Холодильника, не найдя спрятанную вещь в нужном месте, прежде чем уйти, перерыли здесь все, а потом в сердцах еще и добавили беспорядка.

В этом царстве смерти был только один живой человек – санитар, валявшийся на кафельном полу, да и тот только слабым стоном давал понять, что еще жив.

Хоботов покосился на него, но и не подумал помогать.

Вместо этого он спрятался за массивным шкафом с инструментами и реактивами.

Ждать здесь было холодно, у Слона зуб на зуб не попадал.

Вскоре, однако, входная дверь негромко скрипнула, и в покойницкую вошел рослый плечистый мужчина с густыми, сросшимися на переносице бровями.

Подозрительно оглядевшись по сторонам, он пнул носком ботинка раненого санитара, обошел его, вернулся ко входу и застыл за полуоткрытой дверью.

Так еще несколько минут прошло в безмолвном ожидании. Но теперь Слон больше не чувствовал холода. Не чувствовал он ни усталости, ни тяжести прожитых лет, ни боли в изношенном сердце: он пришел в то собранное и напряженное состояние, которое помогало ему справиться с несколькими сильными противниками, выбраться живым из самой серьезной переделки, помогало держать в руках своих опасных и неуправляемых подручных.

Внимание его обострилось, зрение и слух утроились, силы удесятерились.

И очень скоро он услышал скрип шагов на крыльце.

В полуоткрытую дверь вошел невысокий плечистый крепыш лет тридцати, с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

Этот шрам был памятью о стычке Утюга с казанскими в знаменитом Владимирском централе. Именно после этой стычки Слон заметил молодого бандита и приблизил его к себе.

Утюг остановился в дверях морга, настороженно прислушался, огляделся по сторонам и, вытащив из заплечной кобуры тяжелый хромированный пистолет, шагнул вперед.

И в ту же секунду из-за двери выскочил Цибуля. Он налетел сзади на Утюга, резким ударом выбил пистолет у него из руки и прижал к горлу лезвие ножа.

Утюг, который прекрасно умел держать себя в руках, шумно выдохнул и попытался выскользнуть из рук противника, но тот левой рукой перехватил его за воротник, а правой слегка надавил на рукоятку ножа, так что из-под лезвия выступила узкая дорожка крови.

– Спокойно, малый! – процедил Цибуля. – На тот свет ты всегда успеешь, нам с тобой еще кое-что выяснить надо. Дельце одно небольшое закончить…

– Ты, что ли, Цибуля? – прохрипел Утюг, скосив глаза. – Ты что, дури обкурился? Это же я, Утюг! Ты меня не узнал?

– Я-то тебя прекрасно узнал. Это ты меня плохо знаешь, – отозвался Цибуля, насупив сросшиеся брови. – Думаешь, охота мне на Слона горбатиться? Слон – битая карта, он все равно не жилец, люди Холодильника его взяли, живым не выпустят. Так что у тебя, малый, два пути: или мы с тобой договоримся и ты отдашь мне ту вещь, или я тебя сейчас замочу со всем нашим удовольствием.

– Да с чего ты взял, что та вещь у меня? – с трудом выговорил Утюг, по шее которого текла темная струйка крови.

– С чего? Да тут, малый, большого ума не надо! Ты же сам сказал, что в морге проблемы… значит, знал, что Минский ту вещь здесь спрятал! Небось пришел сюда пораньше, перепрятал вещичку понадежнее и вернулся, чтобы со мной встретиться, лапши на уши навешать… Хочешь, малый, умнее всех быть, хочешь сам свои карты разыграть? Напрямую хочешь с Холодильником договориться?

– Эй, Цибуля, ты притормози маленько!.. – произнес Утюг, затрудненно дыша. – Не ровен час и правда меня приколешь, а нам еще поговорить надо!

– Ладно, малый, – Цибуля немного ослабил хватку и отвел чуть в сторону лезвие ножа, – говори, только быстро: у меня сегодня еще дела имеются…

– А откуда ты знаешь, что Слона люди Холодильника взяли? – удивленно проговорил Утюг, переведя дыхание. – Выходит, это ты сам его и сдал? Ну да, как я сразу не догадался! Ведь, кроме нас двоих, никто не знал, что Слон в этой больнице кантуется!

– Ну наконец-то догадался! – усмехнулся Цибуля. – Всегда ты, малый, медленно соображал! Не понимаю, почему Слон тебя в такое доверие взял! Ну да с этим покончено… И с доверием, и с самим Слоном. Слона списали за ненадобностью, а ты, малый, сам решай: отдашь мне ту вещь – жив останешься, и я тебя к Холодильнику приведу, как своего человека, а не отдашь – пеняй на себя, малый, тогда тебе жить останется не больше минуты…

И в эту секунду Слон толкнул на Цибулю тяжелый металлический шкаф, за которым он прятался. Утюг в последний момент успел откатиться в сторону, а Цибуля забился на полу под тяжестью стеллажа. Он пытался сбросить с себя эту махину, но замешкался, Слон подскочил к нему и пнул в лицо носком ботинка.

– Рано ты меня списал, крыса помойная! – прошипел авторитет, наклонившись над предателем. – Поспешил маленько! Слон покуда живой, а вот насчет тебя имеются сомнения!

– Слон? – изумленно прохрипел Цибуля, уставившись на своего воскресшего босса. – Слон, ты меня неправильно понял…

Он снова попытался столкнуть стеллаж, но Слон придавил его, наступив сверху ногой.

– Я-то тебя прекрасно понял! Ты сам себе приговор подписал, сам себя сдал с потрохами! Не понимаю только, как раньше твою поганую душонку не раскусил!

– Слон, да я это все говорил, чтобы Утюга проверить! Вдруг, думаю, малый скрысятился… Слон, не дави! – захрипел Цибуля. – Совсем меня задушишь…

Утюг поднялся на ноги и с презрением посмотрел на своего поверженного противника.

– Ты ври, да не завирайся! – оборвал Цибулю авторитет. – Сам же знаешь – кроме вас двоих, никто не знал, что я лежу в этой больнице! Вот я вас двоих и проверил…

– Черт! – прошипел Цибуля, скривившись от боли. – Кого же к Холодильнику привезли?

– Ты лучше скажи, пока не поздно: где Холодильник сейчас находится? Где он с тем человеком разбирается?

– Тогда ты меня отпустишь? – с проблеском надежды в голосе проговорил Цибуля.

– Подумаю!

– По Выборгскому шоссе, за железнодорожным переездом, возле Шуваловского парка у него дом. От озера направо…

– Вот видишь – можешь правду говорить когда захочешь! – удовлетворенно проговорил авторитет. – Теперь еще одну только вещь скажи: чего это ты вздумал меня сдать? Что тебе Холодильник за меня пообещал?

– Думал, ты уже не тот, – набычился Цибуля. – Состарился, думал, ни на что не годишься… теперь вижу, что ошибался…

– За ошибки надо платить… малый! – насмешливо проговорил Слон и достал из кармана шприц.

– Эй, Слон! – испуганно прохрипел Цибуля. – Ты же обещал… подумать…

– Вот я и подумал. И надумал, что предатели никому не нужны. Холодильнику, кстати, тоже.

Он наклонился к распластанному Цибуле, разорвал его рукав и вколол иглу под кожу. Тот забился, снова пытаясь сбросить с себя стеллаж, но через несколько секунд затих и вытянулся, глаза его закатились.

– Помоги, Утюг! – Авторитет повернулся к помощнику.

Вдвоем они подняли стеллаж и поставили его на прежнее место.

Бездыханное тело Цибули они положили на один из свободных столов и покинули морг.

Утюг выслушал инструкции босса и отправился за машиной, потому что Слону с непривычки трудно было много ходить пешком.

Профессор Кряквин сидел в клетке и думал.

Мысли были неутешительные.

Он находился в безвыходном положении. Не только в данный момент, в запертой железной клетке, но и вообще – его похитили какие-то уголовники, требуют от него то, не знаю что, и ни за что не верят, что он вовсе не тот, кто им нужен.

А кто им нужен, Валентину Петровичу было совершенно ясно: его сосед по палате, человек по кличке Слон.

Профессору вовсе не хотелось предавать этого человека, но другого выхода у него не было. Впрочем, Холодильник и его подчиненные не хотели его даже слушать, они были убеждены, что он и есть Слон…

Круг замкнулся.

Вдруг в листве пальмы совсем рядом с клеткой профессора послышался какой-то подозрительный шорох. Валентин Петрович вздрогнул и вгляделся в сумрак среди листьев.

На него смотрели маленькие живые глазки.

Листья снова зашевелились, и раздалось быстрое пощелкивание, словно простучали кастаньеты.

Профессор улыбнулся и ответил таким же звуком.

Листья раздвинулись, и появилась маленькая подвижная обезьянка с выразительной мордочкой и большим зеленым носом.

Хвостатая зеленоносая мартышка! Профессору такие часто встречались в экспедициях. Эти любопытные зверьки совершенно не боялись людей и часто забирались прямо в палатку к путешественникам в надежде чем-нибудь поживиться.

Обезьянка снова защелкала, и вдруг мех у нее на животе зашевелился, и оттуда выглянула еще одна мордочка, гораздо меньше.

На животе у мартышки удобно устроился детеныш.

– Весьма сожалею, – вежливо проговорил профессор, – но ничем не могу вас угостить. Я сам нахожусь в довольно затруднительном положении…

Однако мартышка, судя по всему, и не просила угощения. Она с интересом оглядела узника и скрылась среди ветвей.

Валентин Петрович разочарованно вздохнул: с обезьянкой по крайней мере можно было поговорить по душам, и он не чувствовал себя таким одиноким!

Но не успел он расстроиться, как снова послышалось щелканье кастаньет, и знакомая мордочка показалась среди листьев.

Мартышка протянула вперед лапку, в которой был зажат крупный спелый банан. Просунув банан сквозь прутья решетки, она опасливо отдернула лапу.

– Спасибо, дорогая! – расчувствовался профессор. – Я тебе очень признателен!

Тут же высунул мордочку детеныш и что-то обиженно прощелкал матери, пытаясь протянуть крошечную лапку в клетку. Взрослая мартышка шлепнула его по лапе и сердито заверещала.

– Ты оторвала банан для меня у собственного ребенка! – поразился профессор. – Это уже чересчур! Так нельзя! Возьми его обратно! Все лучшее детям!

Но обезьянка снова защелкала, вытащила откуда-то второй банан, ловко очистила и отломила кусок для своего отпрыска.

Профессор успокоился, очистил свой банан и принялся за трапезу. Только теперь он понял, как проголодался.

Так они некоторое время сидели втроем и дружно лакомились бананами.

Через несколько минут, когда с фруктами было покончено, листья снова зашевелились и на ветке рядом с клеткой профессора появились еще две мартышки. Одна из них была покрупнее и держалась с уверенным, хозяйским видом. Оглядев Валентина Петровича, эта мартышка повернулась к первой и что-то сердито прощелкала. Должно быть, это был ревнивый самец, который собирался устроить семейную сцену своей легкомысленной супруге. Первая обезьянка явно принялась оправдываться, и вскоре в обезьяньей семье снова воцарился мир.

– Вот было бы здорово, если бы вы помогли мне выбраться из этой клетки! – мечтательно проговорил профессор.

Мартышки, разумеется, ничего не поняли.

Тогда профессор выразительно пощелкал языком, чтобы привлечь их внимание, и потряс дверцу клетки.

Самец решил, что профессор предлагает новую игру, и точно так же потряс железную решетку.

– Вы меня не поняли, коллега! – попытался внушить ему профессор. – Эту дверцу нужно как-то открыть… открыть, понимаете? Впрочем, что я говорю! Конечно, он ничего не поймет, а если даже поймет, ничего не сможет сделать… ведь это все-таки мартышка, а не человек, даже не человекообразная обезьяна, а умственные способности мартышек оставляют желать лучшего…

Действительно, обезьянка смотрела на него с полным и откровенным непониманием.

Зато первая знакомая профессора, заботливая мамаша, выдала короткую трель и стремительно скрылась среди ветвей.

– Конечно, – вздохнул профессор. – Я ей надоел! Что ей тут делать?

Самец проводил свою супругу подозрительным взглядом и опять потряс решетку, предлагая продолжить игру.

Валентин Петрович пригорюнился и уселся в уголке клетки: ему было не до игры.

Вдруг листья снова зашуршали, и первая мартышка подскочила к самой решетке. В лапе она сжимала целую связку ключей.

– Вот это да! – радостно воскликнул профессор. – Ты умница! Беру назад все свои слова насчет умственных способностей мартышек! Непременно напишу статью об этом удивительном случае! Это будет сенсация! Настоящий переворот в биологии!

Мартышка потрясла ключами, и вдруг они соскользнули с ее лапы и полетели вниз.

Профессор ахнул: внизу темнела вода бассейна. Если ключи упадут туда, все будет кончено.

Однако ключи зацепились за ветку и повисли в каком-нибудь метре от воды.

– Вот они! Принеси их! – воскликнул Валентин Петрович, молитвенно сложив руки.

Однако мартышка, кажется, неожиданно утратила всю свою сообразительность. Она уселась рядом со своим грозным супругом и принялась перебирать шерсть у него на загривке.

– Ну вот, только я поверил в твой высокий интеллект, как ты меня разочаровала! – вздохнул профессор, наблюдая за семейной идиллией. – Ну конечно, семья в первую очередь…

Тем временем третья обезьяна, которая до сих пор не принимала участия в событиях, принялась строить глазки самцу. Она то пересаживалась поближе к нему, то пряталась за косматый ствол пальмы, издавая призывное щелканье.

Наконец ее тактика сработала: самец оттолкнул свою первую подругу и подскочил к кокетливой красотке.

Оставленная жена раздраженно взвизгнула, оскалилась и запрыгала по веткам. Профессор с ужасом смотрел, как от этого закачались ключи, угрожая упасть в бассейн.

Вдруг раздраженная мартышка приняла какое-то решение. Она спустилась по ветвям почти до воды, подхватила злополучные ключи и снова вскарабкалась к клетке профессора.

Валентин Петрович смотрел на нее с недоверием и надеждой, боясь неосторожным движением спугнуть обезьянку или как-то повлиять на ее намерения.

Но она решительно просунула лапу между прутьев и бросила ключи на пол клетки.

Профессор вскрикнул, поспешно схватил вожделенные ключи и от радости запрыгал по клетке. Мартышка с явным интересом наблюдала за его танцем.

Клетка угрожающе закачалась. Профессор опомнился, подобрался к дверце и попробовал засунуть в скважину первый ключ из связки.

Он не подходил.

Второй тоже был слишком велик, третий тоже не входил в скважину…

«Почему я так обрадовался? – думал профессор, проверяя ключи один за другим. – С чего я взял, что эти ключи подойдут к моему замку? Черт ее знает, где мартышка их нашла! Наверняка это какие-то старые, никому не нужные ключи, которые очень давно валялись где-нибудь в углу оранжереи…»

И тут предпоследний ключ из связки плавно вошел в скважину.

Боясь поверить себе, Валентин Петрович осторожно повернул ключ в замке…

Замок щелкнул, и дверца клетки распахнулась.

Профессор издал радостный вопль, и мартышка ответила ему веселым стрекотом.

На всякий случай спрятав в карман связку ключей, Валентин Петрович осторожно перебрался из клетки на самую толстую ветку, затем, балансируя на этой неустойчивой опоре, подобрался к стволу, обхватил его руками и ногами и с трудом сполз на землю.

Только он успел ступить на плотный влажный песок, как вдалеке, возле входа в оранжерею, послышались голоса.

Судя по всему, Холодильник закончил свои медицинские процедуры и возвращался вместе со свитой.

Профессор спрятался за ствол пальмы, огляделся.

Берега бассейна были покрыты густыми тропическими зарослями.

Вспомнив свою богатую приключениями африканскую жизнь, Валентин Петрович нырнул в эти заросли и пригнулся, следя за приближающейся группой.

Впереди Степаныч катил в кресле шефа.

Холодильник, несмотря на тропическую жару, царящую в оранжерее, был, как и прежде, укутан шерстяным пледом. Рядом с его креслом шествовала Ангелина, замыкали группу близнецы.

– Ну, и где он? – проскрипел старик.

– Вон там, в клетке… – проговорил один из близнецов, запрокинув голову.

– Где? – переспросил Холодильник, проследив за его взглядом.

Среди пальмовых ветвей, тихонько покачиваясь, висела совершенно пустая клетка.

– Птичка упорхнула! – прокомментировала ситуацию безжалостная Ангелина.

– Был… там… мы его заперли… – бледнея на глазах, пролепетал близнец. – Честное слово, шеф…

– Та-ак! – В голосе Холодильника прозвучала нарастающая угроза. – И кто за это ответит, как ты думаешь?

– Мы ответим… не сомневайся, мы за все ответим… – Лицо близнеца по цвету приблизилось к новенькому финскому холодильнику фирмы «Розенлев».

– Само собой, ответите, – кивнул Холодильник. – Я об этом позабочусь. Только для начала вы его найдете. Найдете и приведете ко мне. Иначе… сами понимаете!

– Найдем, шеф! Не сомневайтесь! – хором отозвались близнецы. В их глазах засветилась слабая надежда.

– Он где-то здесь, выйти он никак не мог! – добавил один из них, вглядываясь в заросли.

– Ну-ну! – Холодильник с сомнением покачал головой.

Близнецы устремились в кусты.

Валентин Петрович медленно отступал в глубину зарослей, заметая свои следы метелочкой из пальмовых листьев. Этому нехитрому приему профессора научил Абу-Марабу, сын верховного вождя племени козюмбра, который как-то взял профессора на охоту. Правда, сам молодой воин применял эту хитрость не для того, чтобы сбить со следа крупных хищников, а для того, чтобы перехитрить своего строгого отца, когда хотел тайком отправиться к девушкам из соседнего племени или в город на дискотеку.

Таким манером профессор прошел несколько десятков метров и вдруг уткнулся в стеклянную стену оранжереи. Заросли кончились, дальше отступать было некуда.

Кусты позади бурно колыхались, обозначая медленное, но неумолимое приближение преследователей. Если бы вокруг были настоящие африканские джунгли, профессор, который чувствовал себя в них как дома, оторвался бы от преследования, но здесь было слишком мало места, чтобы использовать свое преимущество.

И тут на самом краю джунглей Валентин Петрович заметил невзрачный невысокий кустик с серыми, как будто припорошенными пылью листьями.

Куст ука-качука, или, по науке, холеус кападокис! Это растение профессору тоже показывали его африканские друзья. Сок этого скромного серенького кустика они использовали, охотясь на слонов и других крупных животных.

Профессор огляделся, сорвал длинный стебель травянистого растения, отдаленно напоминающего самый обыкновенный озерный камыш, затем оторвал шип колючего кустарника и осторожно смочил этот шип соком ука-качука.

Вооружившись таким образом, он припал к земле и пополз навстречу своим преследователям.

– Он наверняка где-то здесь! Не мог он далеко уйти! – переговаривались между собой близнецы. – Обходи слева, Колян! Заходи справа, Толян!

Профессор, прижимаясь к земле и стараясь не выдать себя шорохом травы, заполз сбоку от пути следования близнецов. Заметив среди листьев профиль одного из них, он немного приподнялся, поднес к губам камышинку и резко дунул.

Острый шип вылетел из самодельной трубки и вонзился в шею преследователя. Тот ойкнул и схватился за уколотое место.

– Что с тобой, Толян? – окликнул его брат-близнец.

– Оса укусила! – отозвался уколотый, и вдруг его охватило какое-то странное безразличие. Ему стало совершенно неинтересно преследовать какого-то беглеца, и абсолютно перестал волновать гнев грозного Холодильника. Привалившись к косматому стволу ближайшей пальмы, Толян благодушно уставился на мерно колышущуюся листву. Ему было хорошо.

– Что с тобой? – забеспокоился брат. Торопливо раздвигая густые кусты, он бросился к тому месту, откуда только что слышался знакомый голос.

Толян полулежал, блаженно улыбаясь, и смотрел прямо перед собой.

Он хотел сказать своему близнецу, что беспокоиться не о чем, но не мог выговорить ни слова.

– Что он с тобой сделал? – Колян тряс брата, но тот в ответ только мычал и улыбался. – Порву гада! – прорычал Колян, вскочил на ноги и огляделся, скрипя зубами.

Валентин Петрович, из зарослей наблюдавший за этой сценой, снова припал к земле и заскользил назад, как испуганный питон.

Вдруг ему показалось, что кто-то схватил его за ногу.

Профессор замер, стараясь не дышать, и медленно оглянулся.

Тревога оказалась ложной: его нога всего лишь попала в петлю, образованную длинной зеленой лианой, свешивающейся с дерева, как сонная змея.

Тут же Кряквин вспомнил еще один прием, который ему показывали африканские охотники. Он высвободил ногу, ухватился за конец лианы и потянул ее на себя.

Приготовление ловушки заняло у него всего несколько минут.

Совсем близко раздавались треск и пыхтение – это разъяренный Колян носился по зарослям в поисках обидчика.

Закончив подготовку, профессор тихонько двинулся навстречу противнику. Когда между ними оставалось не больше десяти метров, он сложил руки рупором и крикнул:

– Ку-ку!

Колян подскочил, развернулся и, как раненый носорог, понесся через кусты, не разбирая дороги.

Валентин Петрович бесшумно скользнул в сторону, пропуская мстителя, и молниеносно вскарабкался по стволу пальмы.

Колян пронесся мимо него, сделал еще десяток шагов и вдруг удивленно вскрикнул.

Его нога попала в петлю из лианы. Тут же распрямилось гибкое молодое дерево, которое профессор наклонил к земле, как натянутый лук. Изумленный Колян взлетел на несколько метров вверх и повис между небом и землей в совершенно беспомощном состоянии, привязанный к дереву за ногу.

Валентин Петрович не раз видел, как таким же образом беспомощно верещала и извивалась дикая свинья, угодившая в ловушку.

Колян ничего не мог поделать, он только бессильно ругался.

Профессор покачал головой: такой выразительной, цветистой многоэтажной ругани ему не приходилось слышать со студенческих лет, когда молодой Валентин со строительным отрядом попал на очередную стройку века.

– Кажется, наши лихие молодцы вышли из игры, – проговорил Холодильник, расслышав доносящуюся из дальнего конца оранжереи бессильную ругань. – Ну, Ангелина, может быть, ты попробуешь свои силы?

– С удовольствием! – промурлыкала «медсестра» и, плотоядно облизнувшись, скользнула в заросли.

Валентин Петрович пригнулся к земле и углубился в густые кусты, заметая за собой следы. Отойдя на приличное расстояние, он замер, прислушиваясь к перемещению противника.

Ангелина в отличие от незадачливых братьев-близнецов двигалась почти бесшумно. Наконец профессор расслышал в кустах слева от своего укрытия какой-то негромкий шорох. Он решил повторить проверенный метод, натянул поперек тропинки лиану, зацепив ее конец за гибкое молодое деревце, и пошевелил ветками, чтобы выманить преследовательницу. После этого он скользнул в сторону, чтобы обойти «медсестру» и подобраться к ней с тыла.

Однако когда он обошел подозрительное место и осторожно выглянул из густых зарослей, то увидел висящую на нижних ветках дерева мартышку, которая с интересом разглядывала устроенную профессором ловушку.

– Так это ты тут шумела! – укоризненно произнес Валентин Петрович. – Ну это нечестно! Мы же с тобой друзья, и ты должна мне помогать, а не сбивать с толку!

– Разве можно в наше время на кого-нибудь рассчитывать! – раздался за спиной профессора насмешливый голос.

Валентин Петрович обернулся… и едва удержался на ногах.

В двух шагах от него стояла Ангелина с пистолетом в руке.

– Отбегался, болезный? – проговорила она с издевательской интонацией. – Ну разве в твоем возрасте можно так резвиться! Хоть ты и авторитет, но тебе давно пора на пенсию. Пора уступить место молодым кадрам! Ну все, поиграл – и хватит. Теперь настала моя очередь повеселиться…

Она шагнула к застывшему в растерянности профессору, схватила его за руку и до хруста вывернула кисть. Валентин Петрович охнул и побледнел от боли.

– А ты вовсе не так крут, как о тебе говорят! – прошипела злодейка, сверкая глазами. – То ли еще будет!

Она подтащила профессора к ближайшей пальме и длинной толстой веревкой привязала его к мохнатому стволу. Затем широким куском скотча заклеила ему рот и отстранилась, чтобы полюбоваться на свою работу.

– Ну вот, – в ее голосе прозвучало удовлетворение, – теперь ты в полной моей власти! А что может быть приятнее, чем власть над человеком, возможность причинять ему боль? Холодильник подождет, он и так уже долго ждал! И вообще он тоже староват! Сейчас мы с тобой немножко развлечемся, и ты быстренько выложишь мне все, что знаешь. Поверь мне, я умею развязывать языки! А потом уж я подумаю, делиться ли этой информацией с Холодильником.

Профессор хотел повторить, что ничего не знает, но смог только промычать что-то неразборчивое.

Ситуация явно повторялась.

Ангелина достала пачку ментоловых сигарет, раскурила одну из них и сделала шаг вперед. Держа тлеющую сигарету двумя пальцами, она поднесла ее к щеке профессора.

– Знаешь, как пахнет горелое мясо? – прошептала она с хищной садистской улыбкой. – Как пахнет твое собственное мясо? Сейчас ты почувствуешь этот божественный запах!

Профессор прижался к стволу пальмы, в ужасе скосив глаза на горящую сигарету.

Вдруг сверху свесилась мохнатая лапа и выхватила сигарету из руки садистки.

Мартышка с сигаретой стремительно вскарабкалась по веткам пальмы и издала резкий звук, отдаленно напоминающий издевательский смех.

– Ах ты, маленькая мерзавка! Ну ничего, я до тебя тоже доберусь! – Ангелина погрозила обезьянке кулаком. – А сейчас у меня есть более неотложные дела.

Она снова достала пачку сигарет и зажигалку, но вдруг из листвы высунулась еще одна лапа и выхватила зажигалку у замешкавшейся «медсестры». Вторая мартышка скользнула в сторону и закачалась на ветке, размахивая блестящей безделушкой.

– Да вы сговорились! – взвизгнула Ангелина. – А ну, отдай зажигалку! Это же Картье!

Она схватила валявшийся на земле крупный орех и запустила им в мартышку.

Это было ее ошибкой.

Швыряние орехов – это любимое занятие мартышек, можно сказать, их национальный спорт, и в этом занятии им нет равных. В ответ на единственный орех, брошенный Ангелиной, на нее обрушился целый град обезьяньих боеприпасов, среди которых были орехи, яблоки, апельсины и даже один ананас, правда, не слишком крупный. Однако, пущенный меткой рукой, ананас удачно попал злодейке прямо в глаз.

Обезьянка, добившаяся такого большого успеха, радостно заверещала и спрыгнула на землю, чтобы лучше разглядеть результат своего ловкого броска.

Ангелина вскрикнула и схватилась за подбитый глаз. Под ним быстро выступал здоровенный синяк.

– Ах ты, дрянь мохнатая! – истерично завопила «медсестра» и бросилась вслед за обидчицей. При этом ярость застилала ей глаза, и она бежала, не разбирая дороги, да еще один глаз был подбит… в итоге, пробежав несколько шагов, Ангелина поскользнулась и под радостное верещание мартышек свалилась в водоем.

Тем временем Валентин Петрович не терял времени даром.

Когда Ангелина привязывала его к пальмовому стволу, профессор вспомнил еще один прием, которому его научил верховный шаман племени козюмбра.

«Когда наш воин попадает в плен к врагам и те привязывают его к столбу, чтобы станцевать вокруг пленника воинственный танец, который поднимает боевой дух и улучшает аппетит, воин козюмбра напрягает все мышцы своего тела. Потом, когда враги начинают танцевать, увлекаются этим процессом и их внимание притупляется, пленный воин расслабляет мышцы. Веревки ослабевают, и воин выскальзывает из пут… правда, в последнее время в ход пошли нейлоновые веревки, а с ними это проделать сложнее».

Так и профессор, когда злодейка привязывала его к дереву, напряг все свои мышцы.

Конечно, мускулатура пожилого профессора была не так развита, как у молодого африканского воина, но и он благодаря частым походам, связанным с трудами и лишениями, был неплохо физически развит. Кроме того, ствол пальмы, к которому он был привязан, как известно, покрыт густыми волокнами, напоминающими козью шерсть. Эти волокна примялись, и веревка ослабела еще больше. Веревка, к счастью, была натуральная, из кокосового волокна, и профессор довольно легко из нее выскользнул.

Почувствовав себя свободным, он сорвал с лица скотч, нырнул в заросли и прокрался вперед, чтобы разглядеть, чем занята его жестокая преследовательница.

Выяснить это не составило труда.

Ангелина барахталась возле берега, безуспешно пытаясь выбраться на сушу. Берег был крутой, довольно высокий и очень скользкий, так что все попытки «медсестры» заканчивались неудачей.

И тут профессор заметил, что гладь бассейна разрезает стремительно приближающийся предмет, оставляя за собой волны, как рубка подводной лодки.

Приглядевшись к этому предмету, Валентин Петрович разглядел треугольную голову крокодила.

Ангелина, обладавшая сильно развитой интуицией, оглянулась и тоже увидела приближающегося хищника. Она взвизгнула и бешено заработала руками и ногами. Поскольку выбраться на берег не получалось, она по-собачьи поплыла прочь от крокодила.

Конечно, крокодил плыл гораздо быстрее, и расстояние между ними стремительно сокращалось.

Несмотря на то что Ангелина была явной злодейкой и только что собиралась пытать его, профессор почувствовал, что не может безучастно смотреть, как прожорливая рептилия расправляется с беспомощной женщиной. Он выскочил из кустов, еще не зная, что собирается предпринять…

Но в это время на пути Ангелины оказался маленький островок. Она прибавила темп и вскарабкалась на него, благо здесь берег был ниже и не такой крутой.

Хищник неумолимо приближался.

Профессор вспомнил, что крокодилы передвигаются по суше нисколько не хуже, чем в воде, и зажмурил глаза, чтобы не видеть страшную гибель Ангелины…

Он ожидал услышать истошный вопль, страшный хруст костей, но ничего не происходило.

Наконец Валентин Петрович открыл глаза.

Перед ним предстала удивительная картина: крокодил выбрался на островок, но Ангелина в последний момент сумела подпрыгнуть и ухватиться за свисающую над островком пальмовую ветку. При этом она, наверное, поставила мировой рекорд по прыжкам в высоту, потому что эта ветка находилась не меньше чем в трех метрах над поверхностью острова и, соответственно, над разинутой пастью крокодила.

Теперь «медсестра» раскачивалась над островком, вцепившись в ветку мертвой хваткой, а крокодил лежал внизу, умильно глядя на нее и широко разинув зубастую пасть.

Крокодил считал, что время работает на него и рано или поздно добыча свалится прямо ему в рот. Чего другого, а времени у него было навалом.

Валентин Петрович приблизился к берегу водоема, раздумывая, должен ли он, как порядочный человек, спасти Ангелину или, как умный человек, как можно быстрее унести ноги.

– Ну, что смотришь? – прошипела «медсестра», медленно раскачиваясь над крокодилом.

– Предупреждал же Минздрав, что курение опасно для жизни, – проговорил Валентин Петрович.

– Не радуйся раньше времени! Я до тебя еще доберусь!

– Если только раньше до тебя не доберется крокодил!

Словно подтверждая его слова, крокодил устроился поудобнее и еще шире разинул пасть.

– Холодильник! – завопила Ангелина. – Он здесь!

Профессор отбросил колебания и снова нырнул в заросли.

Углубившись в них на безопасное расстояние, он подумал, что положение его по-прежнему незавидно. Зимний сад не так велик, чтобы скрываться в нем бесконечно, а подручных у Холодильника очень много, и рано или поздно они поймают профессора. Так что нужно срочно искать какой-то выход…

Профессор осторожно раздвинул ветки какого-то колючего тропического куста и застыл на месте: блуждая среди зарослей, он сделал круг и снова вернулся к берегу бассейна, где восседал в кресле Холодильник. Старый злодей настороженно вглядывался в окружающие джунгли, и Валентину Петровичу показалось, что их глаза на мгновение встретились. Он отступил, стараясь шорохом ветвей не выдать свое присутствие. Холодильник приподнялся в кресле и хотел что-то сказать, но в это мгновение перед ним появился «дворецкий» Степаныч в сопровождении двух новых персонажей.

Один из них был крупным и толстым. Его наголо бритая голова и короткая жирная шея лоснились от пота, причем ясно было, что вспотел он не от влажной жары, царящей в оранжерее, а от страха. Второй, небольшого роста и чрезвычайно щуплый, отдаленно напоминал крысу, причем крысу очень злобную и очень опасную. Издали своим маленьким ростом и неровными разболтанными движениями он смахивал на подростка, но острая крысиная мордочка нездорового землистого цвета была покрыта сетью мелких морщин.

– Вот они, шеф! – доложил «дворецкий», отступив в сторону и оставив странную парочку один на один с Холодильником.

Валентин Петрович заметил, что «дворецкий» успел переодеться после встречи с крокодилом.

– Да уж вижу! – проскрипел старик, склонив голову набок и разглядывая пришельцев. – Явились – не запылились! Что скажете? Или будете в молчанку играть?

– Это все он, шеф! – выкрикнул толстяк неожиданно высоким дребезжащим голосом. – Я ему говорил, что нельзя Минского убивать! Что сперва надо его как следует потрясти… но он разве слушает… у него на все один подход: вжик – и готово…

– Не слушайте его, шеф! – негромко вступил тощий тип, облизнув пересохшие губы. – Вы его лучше спросите, кто нож достал? Если бы не нож, ничего бы не было!

– А он на нас пушку наставил! – заверещал толстяк. – Что мне оставалось делать? Ждать, пока он пальнет?

– «Пальнет»! – передразнил его Холодильник, неприязненно скривившись. – Ты что, в детстве в войнушку не наигрался? Здесь тебе не двор проходной, не детский сад номер четыре, мы серьезными делами занимаемся!

– Это все он, шеф! – не унимался толстяк.

– Все! – рявкнул старик. – Мне надоело слушать ваши препирательства! Кто из вас больше виноват, меня интересует так же, как и погода в Эфиопии!

«В Эфиопии сейчас сезон дождей!» – не к месту подумал Валентин Петрович, из-за кустов наблюдавший за происходящим.

– Одно я понял – Минского вы угробили. Это плохо. Но меня больше интересует другое. Где то, что он нес?

– Это все он! – снова заверещал толстяк. – Надо было сначала убедиться, что вещь у него… или прижать Минского и заставить признаться, куда он ее спрятал…

– Так, – ледяным тоном произнес Холодильник, – значит, вы упустили то, за чем я вас посылал?

– Шеф, он успел это спрятать! – выпалил толстяк. Его тощий напарник помалкивал и только время от времени вскидывал на шефа пристальный взгляд маленьких настороженных глаз.

– Очень хорошо, – с расстановкой проговорил старик. – Значит, вы дело вчистую завалили и пришли ко мне каяться? И на что вы, голуби сизокрылые, рассчитывали? Что я вас пожалею, приласкаю и отпущу на Канары писать мемуары?

– Шеф, это все он! – завел толстяк прежнюю унылую песню. – Я ему говорил…

– Пельмень, ты меня будешь слушать? – процедил Холодильник. – Я тебе ясно сказал, что меня не интересует, кто из вас что говорил и кто больше виноват. Мне нужно получить ту вещь! Остальное мне до фени, понятно? Штырь, говори ты!

– Значит, так, шеф… – Тощий сверкнул на напарника глазами и облизнулся. – Мы шли за Минским, буквально по пятам. Он от нас малость оторвался и ломанулся в парадную…

– То есть вы его упустили, – уточнил Холодильник.

– Не то чтобы упустили… но отстали чуток, это точно. Потом мы его, понятное дело, перехватили во дворе. Тут и получилась с ним неувязка… в общем, мы думали, что вещичка при нем, и пощекотали его маленько перышком…

– Это он! – не удержался толстяк, но Штырь обжег его взглядом, и тот замолк.

– Короче, той вещи при нем не было. Мы прикинули, куда он мог зайти, чтобы спрятать ее. Выходило по всему, что только в одну квартиру. Тогда мы сперва так сунулись, типа на разведку. Вроде как проверяющие от горэнерго…

– И нас там чуть не прихватили! – выпалил толстяк. – Чуть в ментовку не попали!

– Никто нас не прихватывал! – неприязненно покосился на него Штырь. – И ментовка тут совершенно не при делах. Просто кое-кто перетрусил не по делу… короче, нас спугнули, и тогда мы взяли эту квартирку в плотный оборот. Добыли ключики, чтобы аккуратно зайти, без взлома, чин-чинарем, подкараулили, когда хозяйки дома не будет, и пошмонали на хате как следует…

– И как результат? – насмешливо осведомился Холодильник. – Я так понимаю, что никак? Потому что в противном случае вы бы тут не оправдывались, а просто сдали бы мне товар и отправились, как говорится, на свободу с чистой совестью!

– Никак, шеф! – пригорюнился Штырь. – В квартире той сам черт ногу сломит, столько всякого барахла! Запросто можно слона спрятать… – Он запнулся, осознав, что сказал. – А тут Цибуля наводку дал, будто в больнице та вещь спрятана, где Слон чалится… конкретно в морге. Ну, мы туда пошли с проверочкой… и тоже по нулям. Санитара приложили, чтобы без помех поработать…

– Что значит – приложили? – поморщился старик. – Это сколько же вы по такой ерунде намусорили?

– Да нет, мы его только так… по голове легонько. Чтобы под ногами не путался. Короче, и там пустой номер, наводка от Цибули тухлая оказалась…

– Странно… – задумчиво протянул Холодильник. – Раньше он пургу не гнал…

Профессор, который до сих пор не слишком прислушивался к разговору, поскольку он его не касался, и оставался на месте только для того, чтобы не выдать себя шорохом, услышав про больницу и Слона, насторожился. Но дальнейший разговор снова стал непонятным, и Валентин Петрович решил не терять времени даром и крадучись двинулся в глубину зарослей. Ему нужно было срочно придумать, как выбраться из этих рукотворных джунглей.

В это время над головой Кряквина раздался оживленный стрекот. Валентин Петрович задрал голову и увидел свою знакомую мартышку, которая подавала ему какие-то знаки.

Мартышка сидела на очень высокой пальме, но ветви у этой пальмы спускались очень низко, почти до самой земли, так что подняться по ней профессору не составило никакого труда.

Он и поднялся, хотя не очень ясно представлял, зачем это делает.

Однако пока Валентин Петрович карабкался на пальму, мартышка перебралась на соседнее дерево, еще выше, и теперь оттуда призывно верещала и манила профессора.

– Ты что, вообразила меня Тарзаном, а себя – Джейн? – осведомился запыхавшийся профессор, присев на ветку, чтобы перевести дыхание.

Однако мартышка так преданно смотрела на него и так возбужденно верещала на своем языке, что он вздохнул и перебрался вслед за ней на соседнее дерево.

Упорная обезьянка не остановилась на достигнутом. Убедившись, что профессор послушно перебрался на ее дерево, она принялась карабкаться еще выше, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что приятель следует за ней.

– Чего ты хочешь? – взмолился утомившийся профессор. – Если ты просто играешь, должен тебе сказать, что для таких игр я уже староват! Если же тебе нужна моя помощь, чтобы вернуть неверного супруга и восстановить мир в вашей обезьяньей семье, то ты обратилась не по адресу. В психологии семейных отношений я не слишком силен… мне бы в собственной семье разобраться…

Но мартышка возбужденно верещала, ухала и била себя по голове, пытаясь убедить профессора в серьезности своих намерений. Увидев, что он выдохся и не карабкается выше, обезьянка затрещала, как будто в пасти у нее были кастаньеты, и указала лапой на что-то внизу.

Профессор наклонился, чтобы разглядеть, что ее так заинтересовало… и вздрогнул: внизу, почти под самой пальмой, через заросли развернутой цепью пробирались десятка полтора мрачных парней в пятнистых комбинезонах.

– Холодильник решил, что шутки кончились, и пустил против меня свою гвардию! – еле слышно пробормотал Валентин Петрович и перевел взгляд на мартышку.

Та возбужденно тарахтела и жестикулировала, словно пыталась сказать ему: «Теперь ты видишь, насколько все серьезно?»

Профессор вздохнул и пополз выше.

Чем выше он забирался, тем тоньше были ветки и тем сильнее раскачивалось дерево. Однако обезьянка была совсем близко и то и дело ободряюще поглядывала на своего спутника.

Наконец она остановилась и уселась на самой верхней ветке дерева с удовлетворенным и гордым видом.

– Ну и что теперь? – осведомился Валентин Петрович, изо всех сил вцепившись в ветку. – Забрались высоко. Это все, чего ты добивалась? Однако падать отсюда будет очень больно! Ты-то не сорвешься, ты здесь как рыба в воде, а мне каково? И самое главное, я не стал ни на йоту ближе к свободе!

Обезьянка фыркнула и сделала лапой странный жест. Профессору показалось, что она повертела пальцем у виска, но он себе не поверил.

Затем он поднял глаза и увидел, что прямо над его головой находится стеклянная кровля оранжереи.

Мартышка снова ухнула и ткнула в эту кровлю лапой.

– Что, ты предлагаешь мне разбить стекло? Пожалуй, из этого ничего не получится, у меня с собой нет ничего достаточно твердого и тяжелого… и даже если я пробью стекло, я, во-первых, изрежусь осколками и, во-вторых, подниму такой грохот, что эти типы внизу сразу поймут, где мы с тобой прячемся…

И тут он увидел, на что показывает мартышка.

Стеклянная кровля оранжереи состояла из больших квадратов в металлическом переплете. Но не все эти квадраты были глухие, некоторые открывались, как обычные квартирные окна или форточки. Видимо, они были предназначены для того, чтобы летом время от времени проветривать оранжерею. И как раз над головой мартышки располагалась такая открывающаяся секция.

– Вот это да! – восхищенно воскликнул профессор. – А некоторые сомневаются в умственных способностях обезьян! Если спасусь, обязательно сделаю доклад на кафедре, где расскажу об этом удивительном проявлении ума у обезьяны! И ведь не человекообразная обезьяна, а обыкновенная мартышка!

Мартышка, услышав последние слова, возмущенно застрекотала.

– Не обижайся! – Профессор погладил ее по шерстке. – Я не имел в виду ничего плохого! – Тут же он пригорюнился: – Пожалуй, коллеги с недоверием отнесутся к моему рассказу… я и сам бы скорее всего не поверил, если бы не видел все собственными глазами!

Тут он вспомнил, что для того чтобы сделать доклад, ему нужно сначала вырваться на свободу, и потянулся к защелке, которая открывала стеклянную створку.

Ветка, за которую он держался, предательски закачалась, и Валентин Петрович застыл, вцепившись в нее всеми конечностями. В этот миг он сам почувствовал себя родственником мартышки.

Дождавшись, пока дерево перестанет качаться, он повторил попытку.

На этот раз ему удалось ухватиться за защелку и повернуть ее. Замок открылся, и ценой неимоверных усилий профессору удалось открыть стеклянную фрамугу.

Через окно в оранжерею ворвался холодный и сырой воздух петербургской осени.

* * *

Профессор Кряквин сидел на крыше оранжереи, как одна из многочисленных статуй, украшающих петербургские крыши. Правда, в отличие от упомянутых статуй, безмолвно взирающих на мрачное осеннее небо, профессор громко стучал зубами.

У этого стука были две совершенно конкретные причины: во-первых, холод, пробиравший его до самых костей, – поздней осенью в Петербурге далеко не так тепло, как на курортах Туниса или Египта, особенно если принять во внимание то, что Валентин Петрович был одет более чем легко. На нем была надета выцветшая больничная пижама, совершенно не подходящая на роль верхней одежды в сыром и холодном петербургском климате.

Второй причиной был самый обыкновенный страх.

Профессор Кряквин был далеко не труслив, что подтверждалось его многочисленными африканскими путешествиями, но, оказавшись на чрезвычайно крутой и высокой стеклянной крыше оранжереи, он испытал неожиданный приступ акрофобии. Так по-научному называется страх высоты.

Оранжерея была высотой ненамного меньше Исаакиевского собора, кроме того, ее крыша была чрезвычайно крутой, так что спуститься с нее без посторонней помощи не представлялось возможным. Оставалось сидеть на пронизывающем ветру и стучать зубами.

Профессор тоскливо поглядывал внутрь, туда, где в жарком и влажном воздухе зимнего сада цвели и зеленели пышные тропические растения. Там было бы гораздо теплее… но там рыскали люди Холодильника, пытаясь отыскать его, Валентина Петровича Кряквина, и подвергнуть жестоким пыткам, чтобы выведать у него информацию, которой он, к глубокому сожалению, не владел.

Так что о возвращении не могло быть и речи.

Но если посидеть еще немного на ледяном ветру, запросто можно заработать новый приступ пневмонии…

Положение казалось безвыходным.

И тут, как уже много раз за последние сутки, профессор вспомнил то, чему научился от своих многочисленных африканских друзей.

Конечно, в Африке не бывает такого сырого пронизывающего холода, как в осеннем Петербурге. Но и там порой случаются довольно прохладные ночи, когда хочется погреться у костра. Кроме того, как еще приготовить на ужин свежеподстреленную антилопу или попавшую в ловушку дикую свинью? Поэтому каждый уважающий себя охотник должен уметь добывать огонь.

Разумеется, в наше время можно воспользоваться обыкновенными спичками или газовой зажигалкой, которые продаются на каждом шагу, можно сказать – под любым деревом, но духи предков не одобряют такого простого решения, и настоящий охотник должен добывать огонь традиционным способом, то есть трением.

И Валентин Петрович тоже научился этому древнему священному искусству.

Вспомнив об этом, он оживился.

Просунув голову и руки в тепло оранжереи, он ухватил огромную пальмовую ветку и с немалым трудом оторвал ее. Из этого экзотического топлива он устроил на стеклянной крыше заготовку для настоящего африканского костра. Затем он приступил к основной части процедуры добывания огня.

Сложив в горку тонкие пальмовые волокна, Валентин Петрович оторвал от своей пижамы одну пуговицу. Нитки, которыми была пришита эта пуговица, он сплел между собой, пропустил в пуговичное отверстие и принялся вращать пуговицу вокруг самодельной тетивы. Правда, по древним правилам следовало пользоваться не пуговицей, а дощечкой с дыркой, но профессор не был формалистом.

Оказалось, что добыть огонь трением в нашем климате гораздо труднее, чем в Африке: когда в результате неимоверных усилий горка пальмовых волокон наконец затлела, неожиданный порыв сырого ветра безжалостно затушил слабенький огонек.

Профессор Кряквин отличался удивительным упорством, и первая неудача не остановила его. Он продолжил свой тяжелый труд, одновременно вращая пуговицу и пытаясь ладонями прикрыть топливо от порывов ветра.

Один большой плюс у его усилий был: от долгих попыток добыть огонь он вскоре согрелся и через несколько минут уже вытирал локтем пот со лба.

Дело подвигалось медленно, пока Валентин Петрович не вспомнил магическое заклинание, которое следовало повторять во время ритуала добывания огня.

С заклинанием процесс пошел активнее, и вскоре над горкой пальмовых волокон снова закурился едва заметный дымок.

Валентин Петрович нагнулся над тлеющей горкой и осторожно раздул огонек.

Прошло еще несколько томительных минут, и наконец на крыше оранжереи запылал костер.

Правда, зеленые пальмовые ветки горели очень плохо, гораздо сильнее они дымили, чадили и коптили, так что профессор тут же закашлялся, однако ему все же стало намного теплее, и он поворачивался к костру то одним, то другим боком, чувствуя, что еще немного – и он превратится в сырокопченый окорок.

Дым от костра поднимался высоко в осеннее небо и не мог остаться незамеченным.

Африканские друзья Валентина Петровича иногда тоже использовали для костра сырые пальмовые ветки – они делали это в тех случаях, когда хотели передать своим родственникам в дальнем конце джунглей какое-нибудь экстренное сообщение. Или просто позвать их на торжественный обед.

Обычно в ответ на дымовое послание вдалеке тоже поднимался в небо черный дым, который обозначал что-нибудь вроде «Спасибо, непременно придем» или «Извините, у нас другие планы на сегодняшний вечер».

Через несколько минут к жизнерадостному потрескиванию костра присоединился еще какой-то неясный звук. Сначала Валентин Петрович не придал ему значения, но звук становился все громче и громче, и наконец стало совершенно ясно, что это не что иное, как приближающееся завывание сирены.

К поместью господина Холодильника на полной скорости приближалось несколько пожарных машин.

Вскоре с оглушительным воем и грохотом пожарные машины подкатили к имению.

Охрана пыталась остановить незваных гостей, но те, не обращая на это никакого внимания, торопливо разворачивали спасательные лестницы и брезентовые шланги, намереваясь незамедлительно приступить к тушению пожара.

Одна из лестниц протянулась к куполу оранжереи, и вскоре рослый пожарный в защитном комбинезоне появился рядом с Валентином Петровичем.

Пожарный в шлеме и кислородной маске выглядел очень внушительно и даже немного устрашающе, слегка напоминая разгулявшегося инопланетянина или персонаж фильма ужасов. Шагнув к полукопченому профессору, он что-то громко произнес, однако из-за маски это вышло совершенно неразборчиво, больше всего напоминая громкое лягушачье кваканье. Валентин Петрович радостно бросился навстречу своему спасителю. Пожарный соскочил с лестницы на стеклянный купол, при этом он поскользнулся, потерял равновесие и упал, ударившись головой о металлический переплет. Еще секунда – и он соскользнул бы с крыши оранжереи, но профессор Кряквин подоспел вовремя и схватил пожарного за край комбинезона.

Теперь они поменялись местами: Валентин Петрович сам превратился в спасателя. Он взвалил на плечо потерявшего сознание пожарного и потащил его вниз по лестнице.

Пожарный был крупный и сильный человек, и весил он немало, так что профессор едва справлялся со своей ношей.

Кроме того, дым, который валил от костра, стал гораздо гуще – видимо, от сырости. Как назло, ветром его сносило прямо на профессора, так что он начал задыхаться. Поняв, что рискует не только своей жизнью, но и жизнью пожарного, Валентин Петрович стащил с того кислородную маску вместе с защитным шлемом и натянул на свою голову.

Валентин Петрович ступил на твердую землю и вздохнул с облегчением. Наконец-то он был близок к свободе!

На его плече все еще покоился тяжеленный пожарник, но профессор успел как-то сжиться с ним и уже не чувствовал тяжести своего спасителя. Поэтому, когда к нему подошли двое людей в масках и защитных комбинезонах, он отдал им свою ношу с явной неохотой.

– Ты из какого отряда? – осведомился один из пожарных, оттянув раструб кислородной маски и вглядываясь в профессора. – Что-то я тебя не узнаю…

Валентин Петрович проквакал в ответ что-то неразборчивое и торопливо шмыгнул в толпу.

Известно, что на три вещи можно смотреть бесконечно – на огонь, воду и на то, как другие люди работают. По этой причине на тушение пожара, которое объединяет все эти три зрелища, сбегается всегда так много зрителей. Правда, на этот раз огня почти не было видно, но зевак набежало достаточно. В их толпе профессор Кряквин и надеялся благополучно затеряться.

Правда, для того чтобы затеряться в толпе, нужно выглядеть как все остальные, профессор же был одет довольно необычно: на нем была больничная пижама, кислородная маска и защитный шлем пожарника.

Поэтому неудивительно, что толпа вокруг него расступалась и профессора провожали изумленными взглядами.

А в некотором удалении уже мелькали охранники Холодильника, явно намеревавшиеся возвратить своему шефу беглеца.

Валентин Петрович в панике прибавил шагу, как вдруг его схватила за плечо чья-то твердая рука.

– Отпустите! – вскрикнул профессор, пытаясь вырваться. Правда, вместо крика у него получилось жалкое кваканье, и вырвать руку тоже не получилось. Несчастного Кряквина втащили в машину, и дверца за ним захлопнулась.

Когда пожарные наконец покинули особняк Холодильника и обслуживающий персонал навел в его жилище хотя бы относительный порядок, авторитет снова вызвал к себе проштрафившуюся парочку – Штыря и Пельменя.

Холодильник сидел в своем любимом кресле в самом жарком месте дома – в зимнем саду, но, как обычно, мерз. Преданный Степаныч поверх шерстяного пледа накрыл ноги босса теплым одеялом.

Штырь, который хорошо изучил повадки шефа, знал, что это скверный знак: чем больше был разъярен Холодильник, тем сильнее он мерз. Штырь опасливо поводил острым крысиным носом. Он думал, что им с напарником сегодня предстоит тяжелая разборка.

Пельмень ни о чем не думал: он стоял перед шефом набычившись и обливался потом.

– Ну что, голуби мои, – с притворной мягкостью проговорил авторитет, окинув взглядом незадачливых напарников, – профукали дело? Давайте вместе думать, что еще можно исправить! Хотя что-что, а думать вы совсем не умеете! С кем приходится работать! – Он повернулся к Степанычу, призывая его в свидетели: – Ты когда-нибудь видел таких идиотов? Убить человека, владеющего важной информацией! Убить, предварительно не допросив!

Степаныч, понимая, что от него в данной ситуации не требуется ничего, кроме почтительного молчания, преданно ел хозяина глазами. Зато Пельмень, вытерев потную шею мятым клетчатым платком, привычно забубнил:

– Это все он, шеф! Я ему говорил, но разве он слушает…

– Я тебе разрешал пасть открывать?! – рявкнул Холодильник, приподнявшись в кресле. – Молчи и слушай! Когда прикажу – тогда будешь говорить!

Пельмень испуганно попятился и издал какое-то сдавленное бульканье. Штырь криво усмехнулся.

– Вы, Эйнштейны недоделанные! – продолжил Холодильник. – Где вещи, которые были при Минском? Надеюсь, у вас хватило ума не выкинуть их в ближайший мусорный бак?

– Обижаете, шеф! – Штырь шагнул вперед и подал Холодильнику пластиковый пакет с ручками. – Вот все, что при нем было!

Авторитет, ни слова не говоря, высыпал содержимое пакета к себе на колени и некоторое время молча перебирал.

На стеганом темно-синем одеяле лежали обычные вещи – одноразовая зажигалка, шариковая авторучка, расческа с несколькими застрявшими темными волосками, несколько завалявшихся в карманах монет, светло-голубой носовой платок, начатая упаковка жевательной резинки и половинка фотографии.

Отложив остальные предметы в сторону, Холодильник взял в руку фотографию и внимательно осмотрел ее.

Когда-то это был обычный снимок размером девять на двенадцать, но сейчас он был разорван пополам, и авторитет держал в руке его левую половину, на которой был изображен смуглый черноволосый мужчина средних лет. Крупный нос с горбинкой, мелкие морщинки в углах глаз, сдержанная полуулыбка. Левая рука мужчины была поднята, как будто он положил ее кому-то на плечо, но второго человека на фотографии не было, судя по всему, он остался на другой, оторванной, части.

– Так-так! – проговорил Холодильник, окинув взглядом своих подчиненных. – И о чем вам говорит эта карточка?

Те молчали, и старик, выдержав небольшую паузу, усмехнулся:

– Как я и думал, ни о чем. Потому что с извилинами у вас туговато… а должна бы вам эта фотография сказать очень много!

Он выдержал еще одну паузу и продолжил:

– Снимок разорван пополам, разорван неровно. Обычное дело – это наверняка пароль: Минский нес покупателю одну половину карточки, у того должна быть вторая. Покупатель сложит половинки вместе, они совпадут – значит, Минский – тот, кого покупатель ждет… а какой из этого можно сделать полезный для нас вывод?

Ответом ему по-прежнему послужило молчание, впрочем, ничего другого Холодильник и не ожидал.

– Вывод такой, что покупатель не знает Минского в лицо, никогда его не видел. Иначе никакой пароль ему не был бы нужен. А это значит, что мы можем послать к нему своего человека с этой карточкой и покупатель примет его за Минского!

Штырь нервно облизнул сухие узкие губы, Пельмень вытер шею платком.

– Да нет, орлы, вы на такое дело не годитесь! – Холодильник пренебрежительно скривил рот. – Здесь не кулаками махать надо, а извилинами работать, а с этим, как мы уже выяснили, у вас неважно. Кроме того, – он снова окинул их взглядом, – внешность у вас совсем не подходящая. На Минского ни один из вас нисколько не похож.

– Но вы же сказали, что покупатель не знает Минского в лицо! – подал голос Штырь.

– Думать пытаешься? – с интересом взглянул на него Холодильник. – Само по себе это похвально, только пока не получается… не твое это, не твое! Да, ты прав: покупатель не знает Минского в лицо. Но он примерно представляет, как тот должен выглядеть. – Авторитет поднял фотографию за уголок и помахал ею перед крысиным носом Штыря: – Фотка старая, черно-белая, выцветшая. Ей никак не меньше тридцати лет. Кто на ней может быть изображен?

Он снова сделал паузу, как будто ожидая подсказки, но все присутствующие молчали.

– Я вам скажу кто. На той половинке, что у нас, – отец покупателя, на той, что у самого покупателя, – отец Минского. Думаю, корешились когда-то эти двое, а когда судьба развела их – разорвали карточку пополам и поменялись половинками… мол, пусть этот бледный отпечаток заменит светлый образ мой. Поэтому к покупателю отправили именно Минского… друга дома, так сказать. И мы должны этой старинной дружбой воспользоваться…

Холодильник сделал еще одну паузу и вдруг, повернувшись в кресле, ткнул пальцем в Степаныча:

– Ты пойдешь к покупателю!

– Я? – Степаныч от неожиданности попятился и чуть не свалился, зацепившись ногой за провод. – Но почему я? Я ведь вообще такими делами не занимаюсь…

– Знаю я, какими ты делами занимаешься! – рявкнул Холодильник. – Подворовываешь у меня по мелочи!

– Да чтобы я… – Степаныч сделал честное лицо и ударил себя кулаком в грудь. – Да никогда в жизни!

– На какие же шиши ты построил дом в Токсове? Двухэтажный, между прочим, с сауной и бассейном!

Степаныч закашлялся и пошел пятнами. Холодильник рассмеялся и проговорил:

– Не трясись! Я не в обиде, только не зарывайся. Но к покупателю все-таки пойдешь именно ты. Во-первых, ты в отличие от этих орлов хоть немножко говорить умеешь, можешь на человека впечатление произвести. А главное – ты на покойного Минского отдаленно похож, по крайней мере телосложением.

– Но он был брюнет…

– Ты у нас тоже будешь брюнетом. Это дело нехитрое, Ангелину попросим, она тебе или краску, или парик даст.

– Лучше парик! – поспешно вставил Степаныч. – Краситься я не хочу!

– Я прикажу – и в негра перекрасишься! – прикрикнул на него Холодильник.

– Но что же я принесу покупателю? – спохватился Степаныч. – Ведь камня у нас нет?

– Камня у нас нет, – согласился Холодильник и мрачно взглянул на Штыря с Пельменем: – Благодаря вот этим двум героям капиталистического труда. Но я все же надеюсь, что мы этот камень найдем, а если не найдем – постараемся как-нибудь развести покупателя. Сейчас твоя главная задача – выйти на контакт с покупателем, внушить ему доверие, а главное – прощупать, выяснить, что это за человек, насколько заинтересован в покупке и легко ли будет, в случае чего, вытянуть из него деньги! И смотри, не облажайся, как эти, а то… не увидишь больше своего домика с бассейном и сауной!

Холодильник махнул рукой, отпуская подчиненных.

Штырь облегченно вздохнул: он и не надеялся, что им с напарником удастся так легко отделаться.

А сам Холодильник задумался.

Он вспоминал, как начиналась эта операция, поначалу казавшаяся такой простой.

Началось все со звонка хозяина подотчетного Холодильнику казино.

Тот сообщил авторитету, что у него в зале играет Цибуля, человек Слона. Причем не рядовой боец, а приближенный, можно сказать – правая рука.

Информация была очень интересная.

Слон был в криминальном мире фигурой очень загадочной. При его большом влиянии и серьезных возможностях никто не знал его в лицо. Больше того, никому ни разу не удалось сфотографировать таинственного авторитета.

Холодильник выслушал информацию и дал хозяину казино простые и понятные инструкции.

В результате через пару часов Цибуля и сам не заметил, как проиграл огромную сумму. Огромную даже по масштабам приближенного крупного уголовного авторитета.

Когда Цибуля спохватился и попробовал отыграться, проигрыш вырос еще больше. Когда же он попытался договориться с руководством казино, его проводили в кабинет директора, где дожидался Холодильник. Тот отчаянно мерз, хотя в кабинете были включены все обогреватели, но ради разговора с Цибулей пошел на такие мучения.

Он предложил Цибуле сделку: долг списывается, а должник всего лишь время от времени информирует своего нового покровителя о том, что происходит в штабе Слона.

И Цибуля неожиданно легко согласился на такие условия.

Не только из-за денег, но и потому, что, как ему казалось, в последнее время Слон стал к нему несправедлив и чересчур приближал к себе молодого и раннего Утюга.

– Кто такой этот Утюг? – бормотал Цибуля с пьяной обидой. – Сявка желторотая! Когда я первый раз на нарах парился, он еще под стол пешком ходил с полной выкладкой! Что он против меня? Да я троих таких проглочу и не поперхнусь!

Холодильник поддакивал новому другу и усердно подливал ему медовую горилку. Он любил людей со слабостями, потому что ими очень легко управлять.

Чтобы еще крепче повязать Цибулю, он приказал подсадить к тому очень ловкую и опытную девицу из персонала того же казино. Невинный взгляд и свежий румянец во всю щеку говорили о ее большом профессионализме. Она должна была (естественно, за приличное вознаграждение) контролировать каждый шаг Цибули, каждый его вздох, каждое сказанное им слово и своевременно докладывать обо всем Холодильнику.

И очень скоро операция принесла первые плоды.

Цибуля передал своим новым друзьям, что в руки Слону попал некий камень.

– Брюлик, что ли? – уточнил Холодильник, встретившись с Цибулей в небольшой мрачной пивной, все входы в которую тщательно охранялись.

– В том-то и дело, что нет! – горячился Цибуля. – Не брюлик, не изумруд, не рубин – какой-то сердолик, что ли.

– Да разве это дорогой камень? – недоумевал Холодильник. – Такими камнями в Крыму набережные мостят!

– Какой-то он очень старый. Две тыщи лет ему или даже больше. Печатка какая-то на нем вырезана. Кружок с перекладинами вроде колеса. В общем, скоро должен из штатов приехать человек, который за этот камень готов выложить бешеные деньги…

– Бешеные – это как? – осведомился Холодильник, не слишком доверявший своему новому другу. – Для кого и сотка баксов деньги!

– Речь шла о десяти лимонах! – обиженно проговорил Цибуля.

– Десяти зеленых лимонах?

– А то!

Холодильник задумался. Десять миллионов баксов – деньги по-любому серьезные. Кроме того, провернув такую операцию, можно здорово подрезать Слона. А учитывая информацию, поступающую от Цибули, перебежать Слону дорогу будет несложно.

Правда, Холодильник прекрасно понимал, что такого противника, как Слон, нельзя недооценивать. Вообще недооценивать противника – это самая опасная ошибка. Теми, кто недооценил противника, полны кладбища.

Однако через пару дней Цибуля доложил, что у Слона проблемы со здоровьем и он ложится в больницу. Знают об этом всего двое: он, Цибуля, и новый фаворит Слона Утюг.

Тут уж Холодильник обрадовался не на шутку: в отсутствие Слона да при наличии «засланного казачка» в его штабе операция станет куда проще. А самое разумное – воспользоваться полученной информацией, навестить Слона в больнице и решить вопрос конкуренции раз и навсегда… конечно, это будет не совсем «по понятиям», но, как известно, победителей не судят. Один умный человек еще пятьсот лет назад сказал, что цель оправдывает средства.

К сожалению, Цибуля не был посвящен во все детали операции с камнем. Эту операцию Слон курировал лично, а передать камень покупателю должен был какой-то Борис Минский.

Минский был темной лошадкой, никто из людей Холодильника раньше о нем не знал, откуда Слон его выкопал и почему доверил ему такую большую ценность, до последнего времени оставалось загадкой. И Цибуля на все вопросы недоуменно пожимал плечами.

И только теперь, держа в руке половинку разорванной фотографии, Холодильник почувствовал, что приближается к разгадке.

– Отпустите! – с прежним результатом повторил Валентин Петрович. – Отпустите меня! Кто вы? Зачем я вам? Я вовсе не тот, кто вам нужен! Я вовсе не Слон!

Те же сильные руки, которые втащили профессора в машину, сняли с него маску, и последние слова прозвучали отчетливо.

– Да уж точно, ты не Слон! – проговорил рядом хорошо знакомый голос.

Профессор протер глаза.

Рядом с ним сидел сосед по больничной палате, за рулем машины находился невысокий плечистый крепыш лет тридцати, с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

– А я смотрю – пижамка знакомая! – веселился Хоботов. – Гляжу – никак, это Валек! Ну, здорово, сосед!

– Это из-за вас меня чуть не убили! – выпалил профессор. – Это из-за вас мне пришлось лазать по пальмам, как обезьяна!

– Ну, Валек, ты даешь! – восхитился Слон. – И заварушку с пожарными тоже ты устроил?

– А кто же еще? – Валентин Петрович приосанился.

– Ну, молодец! – одобрительно проговорил Хоботов. – А ведь мы с Утюгом спасать тебя приехали! Да только ты сам уже справился… молодец! Ну, Утюг, поехали сам знаешь куда… приоденем профессора, накормим его… небось как из больницы тебя забрали, так маковой росинки во рту не было?

Профессор вспомнил, что со вчерашнего дня он был исключительно на фруктовой диете – съел один банан, подаренный мартышкой, еще прихватил одно яблоко и откусил кусок ананаса, после того как он подбил глаз злодейке Ангелине. Однако профессор Кряквин был очень гордым человеком.

– Мне от вас ничего не нужно! – проворчал он. – Отвезите меня домой!

– А вот домой-то тебе как раз и нельзя! – Слон покачал головой. – Как ты думаешь, где тебя люди Холодильника в первую очередь искать будут? Вот то-то! Так что лучше тебе у нас какое-то время погостить. В надежном месте.

– Я не могу! – всполошился профессор. – Катя… моя жена… она узнает, что я пропал, и будет волноваться! Она наверняка уже волнуется! Мне обязательно нужно домой!

– Говорят тебе – нельзя домой! – повысил голос Хоботов. – Пока Холодильник думает, что я – это ты… то есть что ты – это я… в общем, пока он не в курсах, что его люди облажались, у меня руки развязаны! Я его могу обставить…

– Я так и знал! – воскликнул Валентин Петрович. – Вы думаете только о своих интересах! А на Катю вам наплевать! И на меня наплевать! Вам вообще на всех наплевать!

– Зря ты так, – миролюбиво проговорил авторитет. – Жену твою, между прочим, я очень даже уважаю! Замечательная женщина… только ты сам подумай: если ты сейчас домой вернешься, ты ее тоже под удар подставишь… а тебе это надо? Ты ведь, Валек, хоть и профессор, а все же не совсем дурак!

– Действительно… – задумчиво протянул Валентин Петрович. – Ну ладно, поедем к вам… но только вы должны пообещать мне, что успокоите Катю. Скажете ей, что со мной все в порядке. Скажете, где я…

– Насчет последнего не обещаю… – проворчал Хоботов. – Ради ее же безопасности лучше ей лишнего не знать. Вот ты, например, ничего про мои дела не знал – и поэтому уцелел… а знал бы – Холодильник из тебя всю информацию выжал и крокодилу своему скормил…

– Это едва не случилось… – со вздохом протянул профессор. – Я едва спасся… еще немного – и со мной случилось бы то же самое, что с Минским…

– С кем? – изумленно переспросил Слон.

Даже Утюг резко затормозил и повернулся к профессору.

Сзади раздался звук удара, посыпались бьющиеся стекла.

– Что ты знаешь про Минского? – вполголоса проговорил авторитет. – Откуда вообще ты про него знаешь?

– А что вы так переполошились? – Профессор захлопал глазами. – Ну, там к Холодильнику двое таких пришли… один тощий, на крысу похож, другой толстый…

– Штырь с Пельменем, – подал голос Утюг.

В это время к машине подошел крупный, наголо бритый тип в черной кожаной куртке, весь увешанный золотыми цепями и браслетами. Наклонившись к водительскому окну, он процедил, презрительно растягивая слова:

– Ты, ка-азел, ты ка-анкретно с ка-акого дуба рухнул? Ты ка-аго подрезал? Я из-за тебя новую таачку па-апортил! Еще, в на-атуре, ни ра-азу в сервисе не-е был! Я те-ебе, ка-азел, щас ка-анкретно ноги поотрыва-аю!

– Это кто тут такой умный? – сквозь зубы проговорил Утюг и схватил скандалиста за ворот куртки левой рукой. Правой он выбросил из кармана короткий нож. – Это у кого непонятки имеются?

– Все, все, братан, я все понял! – заюлил бритоголовый. – Не разглядел, конкретно, какие тут серьезные люди! Я к вам не в претензии! Извините, погорячился!

– На первый раз извиняю. – Утюг разжал руку и легонько оттолкнул скандалиста. – Только потому, что некогда с тобой возиться! А следующий раз гляди, на кого пасть разеваешь!

Бритоголовый поспешно ретировался, и Слон снова повернулся к профессору:

– Ну, Валек, давай рассказывай, что ты знаешь про Минского! Раз уж начал…

– Ну вот, значит, явились к Холодильнику эти двое… как вы их назвали… Шуруп с Шавермой…

– Штырь с Пельменем! – поправил профессора Утюг.

– Вот-вот… они самые… и стали оправдываться: мы, мол, этого Минского аккуратно вели… шли, значит, за ним по пятам, а он все же оторвался. А когда они его снова перехватили, у них получилась ссора, и один из них Минского убил. Тут они стали ссориться и валить вину друг на друга, мол, я тут ни при чем, это все он… Болт на Котлету, Котлета на Болта…

– Штырь на Пельменя! – вставил Утюг.

– Ах ну да… – сбился профессор. – Эти имена так сложно запомнить… О чем это я?

– Не сбивай человека! – прикрикнул Слон на своего подручного.

– Ничего, – отмахнулся Валентин Петрович, – я все вспомнил. Короче, они обыскали труп Минского и не нашли того, что искали. Снова стали ссориться, а потом сообразили, что Минский мог спрятать эту вещь только в одной квартире… сначала они сунулись в ту квартиру на разведку под видом работников то ли санэпидемстанции, то ли горгаза, только их спугнули. Тогда они раздобыли ключи и устроили в квартире обыск, пока хозяйки не было дома…

– Ну и?.. – насторожился Слон.

– И ничего. – Профессор пожал плечами. – Ничего они в той квартире не нашли. Хотя и перевернули все вверх дном. Потом они говорили что-то про какую-то Бульбу…

– Бульбу? – переспросил Слон.

– Ну да… про какую-то Бульбу и фальшивую наводку на морг той больницы, где лежал Слон… ах, ну да, это же та больница, где мы с вами познакомились! Только не понимаю, при чем здесь морг и кто такая Бульба…

– Как раз это я понимаю, – перебил его авторитет. – Только, наверное, не Бульба, а Цибуля…

– Ах да, действительно, – согласился профессор. – Холодильник еще удивился и сказал, что этот Бульба… то есть Цибуля раньше никогда не гнал поземку…

– Какую еще поземку?

– Или метель… или пургу…

– А! Ясно… Вот гад! Значит, он давно уже на Холодильника работал! Ну, а дальше что было?

– А дальше я убежал, – смущенно сообщил Валентин Петрович. – Спрятался в зарослях, потом на крышу выбрался, развел там сигнальный костер… то есть сначала я хотел просто согреться, но ветки были сырые, костер получился сигнальный, приехали пожарные, а что было потом, вы уже знаете! А Катя за меня волнуется, места себе не находит, так что надо бы ее успокоить…

– Ладно, – вздохнул Слон. – Хорош дремать, Утюг, поехали! Надо профессора одеть и накормить!

– Я бы и сам чего-нибудь перехватил. – С этими словами водитель выжал сцепление, и машина тронулась с места.

Но не успела она проехать одного квартала, как в салоне громко зазвучала мелодия бессмертной «Мурки».

– Ответь, Утюг! – раздраженно проговорил авторитет.

– А это не мой, шеф! – покосился на него водитель. – У меня другая музыка, эта… как ее… которая на конфетах.

– На конфетах? – переспросил босс. – Моцарт, что ли?

– Во-во, он самый!

– Ну так и не мой! – проскрипел Слон. – Валек, у тебя, что ли, мобила играет?

– Нет. – Профессор завертел головой. – Мой мобильник где-то потерялся…

– Так я знаю, чья это труба! – оживился Утюг. – Это гада Цибули мобила! Вон она, под сиденьем валяется!

– Оп-па! – Слон протянул руку и поднес телефон к уху, сделав попутчикам знак не издавать ни звука.

– Цибуля, сучий потрох, ты где пропал? – донесся из трубки раздраженный голос. – Ты что же, гад ползучий, нас перед Холодильником подставил?

– Ты, что ли, Штырь? – переспросил Слон, понизив голос.

– Ну я! А чего это ты шепчешь? У тебя там кто-то рядом стоит? Ты что, не можешь разговаривать?

– Да нет! Пива холодного выпил, вот и охрип…

– Ты смотри, еще раз так меня кинешь – дискантом запоешь! Что ты нам за пургу про морг наплел? Мы, как два лоха, ночью туда притащились, все вверх дном перевернули, жмуриков конкретно переполошили, и ни фига! Теперь Холодильник нас крайними назначил, всех собак на нас спустил!

– Ты на меня не кати! – процедил Слон измененным голосом. – Это я и сам умею! Сами с Пельменем все дело завалили, а кто-то у вас теперь виноват! Я вам конкретную наводку дал! Эта вещь в морге была, только, по всему видать, кто-то там до вас побывал!

– Кто там мог побывать? Ты, Цибуля, опять пургу гонишь! Если только ты сам кому-то натрепал…

– Ты меня что – за лоха держишь? – прошипел Слон. – Это вы с Пельменем, как конкретные лохи, умудрились средь бела дня на Петроградке человека потерять!

– Почему на Петроградке? – раздраженно переспросил Штырь. – Вовсе даже не на Петроградке, а на Конногвардейском!

– Возле ресторана, что ли?

– Да нет, на другой стороне! Там еще доска на стене, мужик какой-то в шапочке, прямо рядом с подъездом… только там второй вход со двора, мы и прокололись… Эй, Цибуля, а ты что это все расспрашиваешь? – насторожился Штырь.

– Только мне и дела, что тебя расспрашивать! Своих дел хватает! Ладно, некогда тут терку тереть, узнаю что – перезвоню! – И Слон выключил телефон.

– Давай на Конногвардейский! – приказал он Утюгу.

– Мы же к себе собирались! – обернулся Утюг. – Хоть бы пожрать чего-нибудь!

– Некогда, – отмахнулся Слон. – Сейчас нам надо Штыря с Пельменем опередить, пока они не раскачались! Так что давай, гони на Конногвардейский!

– Я там как раз живу, – обрадовался профессор. – Может, все-таки заедем к Кате, успокоим ее?

– Слушай, Валек, – раздраженно оборвал его слон, – не начинай, а? Я же тебе ясно сказал: домой тебе сейчас нельзя!

Валентин Петрович надулся и замолчал.

Вскоре машина выехала на Конногвардейский бульвар.

– Напротив ресторана, – бормотал Слон, вглядываясь в фасады домов. – Ну-ка, Утюг, езжай помедленнее! Он сказал, что на доме должна быть доска… мужик в шапочке…

– Так это мой дом, – снова подал голос профессор. – На нем мемориальная доска установлена, поскольку в этом доме жил известный синолог академик Виноградский… Вон он, следующий.

Слон подозрительно покосился на профессора, потом взглянул на мраморную доску.

– Правда, мужик в шапочке… Академик, говоришь? А тебе тоже такую доску сделают?

– Ну, это еще неизвестно… – засмущался Валентин Петрович. – Мой вклад в мировую науку еще не так велик… и потом такие доски делают только посмертно… Ну теперь-то, раз мы все равно рядом, может быть, я могу зайти домой, успокоить жену?

– Валек, прекрати! – раздраженно прервал его авторитет. – Возьми себя в руки! Мы же сюда не просто так приехали, а по важному делу! Паркуйся в сторонке, Утюг! Нам вон в тот подъезд нужно, который рядом с доской!

– Так это как раз мой подъезд! – проговорил профессор.

– А квартира у тебя на каком этаже? – подозрительно осведомился авторитет.

– На пятом.

– Вот блин! Штырь сказал, что Минский как раз на пятый этаж зашел… только он сказал, что там женщина живет…

– Так это она… Катя… – И Валентин Петрович схватился за сердце.

– Выходит, и правда придется нам к тебе в гости зайти! – задумчиво протянул Слон.

– Ну слава Богу! – облегченно вздохнул профессор.

На следующее утро Катерина, вспомнив Жаннины уроки, заняла стратегическую позицию в укромном уголке возле самого входа в мини-госпиталь.

Она приготовилась к длительному ожиданию, но очень скоро дверь отворилась, и в коридор вышла пожилая нянечка, катя перед собой металлическую тележку с постельным бельем.

– Тетенька, можно вас на минутку! – зашипела Катя, выглянув из своего укрытия.

– Ой! – вскрикнула нянечка, схватившись за сердце. – Как ты меня испугала! Спряталась, выскочила… Разве ж можно так людей пугать? Это ж супротив техники безопасности! Так ведь и до этого… как его… до инфаркта миокардного недалеко или до другой какой болезни! Ведь болезни, они все исключительно от нервов. Которые не от другой какой причины. А пожилому человеку много ли надо?

– Извините, тетенька! – замела хвостом Катерина и, снова вспомнив Жаннины наставления, торопливо вытащила из потертого кошелька сложенную вдвое сторублевую бумажку. – Я вас напугать совсем не хотела… Муж у меня тут лежит, а у вас на отделении карантин, никого не пускают и даже передачи не принимают… так вот я думала, вы мне поможете…

– Отчего не помочь. – В голосе нянечки зазвучало чувство собственного достоинства и сознание значительности. – Людям завсегда надо помогать… особенно которые с пониманием… – С этими словами она ловко прибрала сторублевку. – А который же, к примеру, твой муж, девонька?

– Кряквин, Валентин Петрович… – выпалила Катерина. – Пневмония у него…

– Кряквин? – Лицо нянечки вытянулось и побледнело. – Валентин, говоришь, Петрович? Это который из второй палаты? Чего же ты, девонька, сразу мне не сказала?

– Ой! – На этот раз Катерина схватилась за сердце. – Что с ним, тетенька? Скажите скорее, не мучайте! Ему плохо? У него ухудшилось состояние?

– Не то дело, что плохо, – вполголоса забормотала нянечка, пригнувшись к Катерине. – И состояние тут не касаемо. А только палата та нехорошая… сперва один пропал, потом другой…

– Кто пропал? Откуда пропал? – окончательно переполошилась Катя. – Да не томите вы меня, объясните толком!

– Говорят тебе – пропадают люди из той палаты! По всему видать, нехорошо там. Прошлой ночью сосед его, Хоботов… серьезный такой мужчина, основательный… с вечера был, а утром – как корова языком слизнула! А сегодня вот твой пропал… а самое что удивительное – в морге лишний человек обнаружился!

– Боже мой! – Катя позеленела, отступила к стене и начала медленно сползать на пол.

– Ах ты Господи! – засуетилась нянечка. – Вот так делай людям добро, помогай им, а потом самой же расхлебывать придется…

В это время за ее спиной возникла высокая прямая фигура.

– Что здесь происходит? – сухим неприязненным голосом проговорила старшая сестра мини-госпиталя, разглядывая бледную Катерину и суетящуюся около нее нянечку.

– Так вот, Варвара Францевна, – испуганно забормотала тетка, – я ей как раз то самое и говорю, что сюда никак нельзя, потому как у нас карантин, а она в обморок непременно надумала, потому как это ейный муж пропал… не тот Хоботов, что вчера, а который Кряквин из второй палаты…

– Интересно, откуда она об этом узнала? – процедила Варвара Францевна не предвещающим ничего хорошего голосом. – Я, кажется, предупреждала весь наличный персонал, чтобы никаких разговоров на эту тему…

– Так само собой, Варвара Францевна, никаких разговоров… а какие такие могут быть разговоры? Разве ж я не понимаю? Сороковой год медицинским работником…

– Чувствую, что скоро нам придется расстаться…

Старшая сестра моргнула, и нянечку словно ветром сдуло. Варвара Францевна поднесла к Катиному лицу ватный тампон, смоченный нашатырем.

Катерина охнула, закашлялась и открыла глаза.

– Ой, где это я? А мне такой ужасный сон приснился… будто я пришла в больницу…

– Это не совсем сон, – строго, но с некоторым сочувствием в голосе проговорила старшая сестра. – Видите ли, случилась одна странная вещь… короче, я хотела бы, чтобы вы прошли со мной и взглянули на одного человека… точнее, не совсем человека…

– Что? – Катерина округлила глаза. – Как это – не совсем человека? Что вы хотите сказать? Это что – какой-нибудь мутант?

– Ну, вы меня не так поняли… короче, пойдемте со мной!

Катя поднялась на ноги и немного неуверенно двинулась вслед за Варварой Францевной.

Однако они направились вовсе не в мини-госпиталь, как надеялась Катерина. Наоборот, они спустились на первый этаж и покинули здание больницы.

– Куда мы идем? – вполголоса спросила Катерина, схватив Варвару Францевну за локоть, когда они приблизились к одноэтажному кирпичному зданию.

– Мужайтесь! – строго произнесла старшая сестра.

– Я… я мужаюсь… – проблеяла Катерина и уставилась на вывеску с четырьмя выцветшими буквами: «МОРГ».

– Ой! – Катя закрыла глаза и чуть не свалилась с крылечка, но Варвара Францевна вовремя успела ее поддержать. – Ой! – Катя снова открыла глаза и уставилась на вывеску. Ничего не изменилось, они по-прежнему стояли на крыльце морга.

Дверь открылась, и Катерина, не помня себя от страха, проследовала за старшей медсестрой в большую холодную комнату, заставленную металлическими каталками.

Некоторые из них были накрыты простынями, из-под которых проступали контуры человеческих тел.

– Который? – холодным скрипучим голосом осведомилась Варвара Францевна.

– Который лишний, так это вон тот, – отозвался местный санитар, небритый мужик в несвежем халате и с повязкой на голове, так называемой шапочкой Гиппократа. – А я помню, что пустая была эта каталка, а она вдруг раз – и полная!

С этими словами он жестом циркового фокусника откинул простыню с одного из своих подопечных. Катя уставилась на труп.

– Не он… – протянула она с просыпающейся надеждой.

– Ясно, что не он! – поддержала ее старшая сестра. – Замойчук, ты что нам показываешь?

– Ой, извиняюсь! – засуетился санитар. – Это я перепутавши! Это которая старушка Шубкина, это которую старушку вчера из казино привезли, проигралась и от расстройства того… летальный исход. А лишний, он вот, он по соседству… а что удивляться-то, мне после травмы домой положено, на излечение, на домашнее усиленное питание, а я тут вторые сутки дежурю, потому как сменщик у меня запойный, что с ним поделаешь?

С этими словами он сбросил простыню с другого трупа.

– Не ваш? – спросила Варвара Францевна, повернувшись к Кате и на всякий случай держа наготове ватку с нашатырем.

– Нет, – едва слышно вымолвила Катерина, разглядывая труп незнакомого мордатого молодого мужика.

– Вы уверены? – упорствовала старшая сестра.

– Ну конечно, уверена! – воскликнула приободрившаяся Катя. – Что же вы думаете, я собственного мужа не узнаю?

– Всякое бывает. – Варвара Францевна поджала губы. – Тем более освещение тут не очень…

– Я своего Валика при любом освещении узнаю. – И Катерина громко всхлипнула.

И тут с ней случилось нечто необыкновенное.

Стресс, который Катя только что перенесла, страх, испытанный в морге, когда она ожидала увидеть труп мужа, удивительным образом изменили ее душевный настрой.

Катя, всегда такая мягкая и нерешительная, Катя, позволявшая помыкать собой всем и каждому, от сантехника до паспортистки из жилконторы и от трамвайного контролера до генеральши Недужной, неожиданно превратилась в самую настоящую тигрицу. Возможно, сыграли свою роль и Жаннины наставления.

Повернувшись к Варваре Францевне, Катерина прорычала:

– Где мой муж профессор Кряквин? Отвечай, несчастная! Где мой дорогой Валик? Вы мне за него ответите!

Старшая сестра, не ожидавшая от растерянной, заплаканной, беспомощной женщины такого напора, удивленно уставилась на нее и проговорила:

– А я-то откуда знаю?

– А кто, интересно, должен знать? Пушкин? Или папа римский Бенедикт Шестнадцатый? Что у вас в больнице творится? У вас второй больной подряд исчезает, а вам и дела нет! В морге неопознанные трупы появляются, а вам это до лампочки! Может, у вас налажен преступный канал похищения людей на внутренние органы? Может, вы поставляете рабов в страны Ближнего Востока? Но вы не думайте, вам это все не сойдет с рук! Я вашу лавочку прикрою! Я до вас доберусь! Вы меня еще не знаете, но вы меня еще узнаете!

– Гражданка, я вас попрошу не хулиганить! – Варвара Францевна попыталась вернуть инициативу. – Конечно, я могу понять ваше недовольство случившимся, однако…

– Недовольство случившимся? – как эхо повторила Катерина. – Это не так называется! Это не недовольство, это праведный гнев! И понять его вы никак не можете, потому что не у вас похитили мужа! И какого замечательного мужа! Признавайтесь немедленно, куда вы дели моего дорогого Валика!

– Да никуда я его не девала! – оборонялась старшая сестра. – Больно он мне нужен! Тоже мне, сокровище!

Это она сказала зря.

Катины глаза засверкали, если бы она могла, то на месте испепелила бы Варвару Францевну.

– Именно сокровище! – возопила Катерина так, что содрогнулись стены морга, а испуганный санитар прижался к стене и прикрыл голову руками. – Самое настоящее сокровище! Другого такого нет на свете! Валик, дорогой мой Валик!

– Женщина, да не кричите вы так! – попыталась урезонить ее сестра. – Может, он сам ушел!

– Ну да, в пижаме и больничных тапочках! – продолжала бесноваться Катерина. – Имейте в виду, я камня на камне не оставлю от вашей больницы! Я весь ваш персонал поштучно сотру в порошок! Я на вас наведу порчу, сглаз плюс налоговую инспекцию и пожарную охрану! Я ради своего мужа мир переверну!

Угроза налоговой и пожарной проверок действительно напугала бывалую медсестру. Она взяла Катю за руку и негромким, убедительным голосом заговорила:

– Ну что же вы так убиваетесь? Может быть, ваш муж просто почувствовал себя лучше и отправился домой? Может быть, он там уже ждет вас?

– Интересно! – Катя вырвала руку и продолжала бушевать. – К вам на отделение пройти невозможно, охраны понаставили, как в Центральном банке, к собственному мужу не пускают, а больной, значит, может уйти, и никто его не остановит?

– Ну, понимаете, охранник же тоже человек, мог задремать ненадолго… или выйти куда-то… сами понимаете!

– Не понимаю и не хочу понимать! Еще, видите ли, карантин какой-то выдумали… все для отвода глаз! Все для того, чтобы скрыть от общественности свои махинации!

– Не волнуйтесь так! Может быть, ваш муж уже дожидается вас дома! Поезжайте домой, успокойтесь…

– И нечего меня успокаивать! Что же – больной человек в тонкой пижаме по улицам разгуливает? У него же пневмония! У него только что температура была сорок и две десятых!

– Почему в пижаме? – попыталась прервать ее Варвара Францевна. – У него же была своя одежда… кстати, заберите, пожалуйста, его вещи… раз уж вашего мужа все равно нет в больнице…

Она подхватила Катю под локоть и потащила ее обратно в мини-госпиталь. Катерина, выплеснувшая весь свой запас эмоций, снова пригорюнилась и плелась рядом с медсестрой, опустив голову. Придя к себе в отделение, Варвара Францевна для верности накапала нервной женщине успокоительного. Катя выпила лекарство и внезапно почувствовала совершенную опустошенность. Валик пропал, и она ничего не может для него сделать!

Катерина впала в состояние полного безразличия. Это было вызвано не только лекарством, но и перенесенным стрессом, и только что испытанным приступом гнева.

Она молча взяла из рук Варвары Францевны большую спортивную сумку, молча расписалась за нее в толстом журнале, молча спустилась на лифте, молча вышла за ворота больницы и махнула рукой, чтобы остановить проезжающую машину.

Здесь, правда, ей пришлось произнести свой адрес.

И, только оказавшись в своей квартире, Катя пришла в себя и смогла здраво взглянуть на события.

И кстати, взглянуть на спортивную сумку, которую ей передала Варвара Францевна.

Сумка была незнакомая. Большая кожаная сумка на молнии. У Валика такой никогда не было.

Впрочем, это ничего не значило. Медсестра могла в суете сложить вещи профессора в чью-нибудь чужую сумку.

Катерина расстегнула молнию, чтобы прикоснуться к вещам своего любимого мужа. Это всегда действовало на нее благотворно и умиротворяюще.

Когда профессор отправлялся в очередную экспедицию и Кате становилось одиноко, она ложилась щекой на подушку, впитавшую запах мужа, вдыхала этот запах – и у нее сразу становилось спокойнее на душе. Так и сейчас она хотела прижаться щекой к чему-нибудь, что несет на себе отпечаток Валика…

Но все вещи в сумке тоже оказались незнакомыми.

Первой в руки Кати попалась шелковая пижама лилового цвета. Пижама была блестящая и гладкая на ощупь, с непонятной монограммой, вышитой на нагрудном кармашке. В целлофановом прозрачном пакете лежали мягкие тапочки без задников, темно-синие, в узкую полоску. Затем Катя вытащила из сумки два махровых полотенца – совершенно новых, прямо из магазина. Тапочки, кстати, тоже были новыми. Потом на свет появились маленький транзисторный приемничек, запасные батарейки к нему, разные мелочи, щетки-расчески и кожаный очешник. Больше в сумке не было ничего.

Катя аккуратно разложила вещи на кровати и задумалась. Хоть и собирала она мужа в больницу в нервах и спешке, все же запомнила, что никакой пижамы она ему с собой не давала. Тем более такой дорогой, шелковой. Откровенно говоря, у профессора такой пижамы отродясь не водилось. У него вообще не было пижамы, он их терпеть не мог, спал в старых сатиновых трусах, а дома ходил не в тренировочном костюме, а в поношенных брезентовых брюках, выцветших под жарким солнцем Африки до почти белого цвета. Кроме того, пижама была большого размера (Хоботов был человек крупный, солидный) и совершенно не ношенная. Катерина не знала, что Слон смолоду не привык к шелковым пижамам и с удовольствием надел больничную, бумазейную и вылинявшую. И полотенец Катя тоже с собой мужу не дала, за что получила впоследствии заслуженный нагоняй от Ирины.

– Катька, ну когда же ты повзрослеешь? – возмущалась подруга. – Ну отчего ты не можешь запомнить элементарных житейских вещей? Ну что тяжелобольному человеку нужно в первую очередь? Мыло, щетку, расческу…

– Уж про это я догадалась, – обиженно вставила Катя.

– Полотенце, смену белья и обязательно теплые шерстяные носки! – не слушая продолжала Ирина. – А еще очки, если нужно, лекарства, часы, телефон…

Катя тогда пристыженно молчала. Про носки и белье она как-то не подумала, зато дала мужу с собой статуэтку африканского божка, отвечающего за скорейшее выздоровление, его любимую чашку с египетскими иероглифами, ручку, сделанную из иглы дикобраза, и маленький коврик из шерсти обезьяны. Катя подумала, что мужу будет приятно, очнувшись в незнакомом месте, видеть вокруг себя любимые вещи. Еще Катя положила книгу, которую профессор читал перед тем, как окончательно поддаться болезни. Книга называлась «Погребальные ритуалы кочевых племен Юго-Западной Африки». Конечно, это не самое жизнерадостное чтение, но для больницы сойдет.

– Книгу она положила, а очки – забыла! – кипятилась Ирина. – Ну зачем человеку книга, если он ее читать не сможет!

Профессор Кряквин вдаль видел отлично, но с возрастом возникли проблемы с чтением.

– Ну, допустим, подождет он, когда ты ему очки принесешь, да и книжку эту в больнице читать… – с сомнением протянула Ирина.

– Ага, конечно, в больнице можно только детективы Ирины Снегиревой читать! – Катька решила взять реванш. – Как будто если человек заболел, так у него сразу мозги отказывают!

Она тут же осеклась, наткнувшись на обиженный взгляд подруги. Критики Ирину хвалили как раз за то, что романы написаны хотя и с юмором, но нет в них пустой бабьей глупости, а только тонкая ирония и необидная насмешка. Ирина тогда ничего Кате не ответила, решив, должно быть, что на таких, как Катерина, не обижаются, и сейчас Катя тяжко вздохнула – ей стало стыдно. И захотелось поговорить с подругой, авось Ирина что-нибудь придумает. Хотя что тут думать – и так ясно, что старшая сестра выдала Кате вещи совсем другого человека. Скорей всего это тот больной, который пропал не сегодня, а вчера. Говорила же нянька, что палата какая-то несчастливая, сначала один больной пропал, потом другой…

Неясно только, куда они все подевались. И где искать теперь Валика, раз ни дома, ни в больнице его нету…

Совершенно машинально Катерина прошла на кухню и полезла в хлебницу. Она не любила покупать батоны в фабричной нарезке – машина на заводе, по мнению Кати, нарезала батон слишком тонко. И бутерброды получались какие-то некачественные – маленькие и некалорийные. Самой же можно было нарезать как хочется, то есть потолще, а если еще наискосок, то и кусок получается гораздо больше. Однако тут своя проблема – батон слишком быстро кончается. Вот и сейчас в хлебнице одиноко валялась последняя горбушка. Катя разрезала горбушку вдоль, засунула туда холодную котлету и маринованный огурчик – получился гамбургер не хуже, чем в «Макдоналдсе».

Жуя свое произведение, она рассеянным взглядом окидывала вещи, разложенные на покрывале. И с последним куском ее, как всегда, осенило.

Раз мегера Варвара Францевна выдала ей вещи не того человека, то он, стало быть, тоже пропал, иначе кто отдаст свое добро за просто так? Да и старшая сестра хоть и вредная, все же производит впечатление обязательного человека, вряд ли стала бы она совать Кате чужие вещи, она думала, что это вещи ее мужа.

Один пропал вчера утром, другой – сегодня. Но ведь она, Катя, вчера разговаривала с соседом Валика по палате. И он сказал, что Валик на процедурах. И старшая сестра вчера сообщила, что больной Кряквин чувствует себя удовлетворительно. Обманула? Предположим… Но тогда зачем она сегодня призналась, что профессор Кряквин пропал? И тот, вчерашний сосед, тоже зачем-то наврал… Загадка, прямо детектив… А где детектив, там не обойтись без Ирки.

– Я занята! – крикнула Ирина в трубку, даже не спросив, кто говорит. – Позвоните попозже или лучше вообще завтра! Хотя завтра я тоже очень занята.

– Чудно! – повеселела Катя, услышал короткие гудки. – Занята, стало быть, работает, пишет роман. А если работает, то никуда от своего романа не убежит… Еду!

Она собрала в сумку все выложенные вещи, чтобы не быть голословной и подкрепить свой рассказ вещественными доказательствами, подхватила сумку и бросилась вон из квартиры, задержавшись, чтобы тщательно запереть дверь.

Ирина долго не реагировала на звонок, только Яша прибежал и весело перелаивался с Катей через дверь.

– Ну иду уже, иду! – Послышалось шарканье тапочек, и подруга отворила дверь не спрашивая, потому что прекрасно разбиралась в интонациях своей собаки.

Кокер топтался у двери, на морде у него было написано живейшее оживление и предвкушение приятного времяпрепровождения. Таким умильным взглядом он встречал только Катерину – она всегда приносила ему что-нибудь вкусненькое. Ирина тяжко вздохнула – снова Катька целый день будет отвлекать ее своими проблемами, не даст работать.

– Яша! – радостно завопила Катерина, ворвавшись в прихожую и бросив сумку на пол. – Как же я по тебе соскучилась!

Кокер радостно взвизгнул и прыгнул ей на руки. От неожиданности Катерина села на пол, рассмеялась и позволила кокеру себя облизать. Ирина же уставилась на сумку и похолодела. Сумка с вещами означала только одно: Катька приехала надолго. Ночевать она могла и так остаться, а уж если побеспокоилась прихватить с собой вещи – стало быть, дело серьезное. В последний раз она ошивалась у Ирины недели три, будучи еще не замужем, когда в ее коммунальной квартире была грандиозная протечка и сосед на время ремонта выставил Катьку из квартиры, чтобы не путалась под ногами.

«За что мне все это?» – в панике подумала Ирина, но Катя так весело возилась с собакой и Яша выглядел таким счастливым, что Ирина тут же себя одернула. В конце концов, это ее самая близкая подруга, да и Яше будет полезно пообщаться со свежим человеком, а то Ирина все время сидит за своим компьютером, дочки вечно нет дома, и кокер совершенно закис.

– Как здоровье твоего мужа? – мягко спросила Ирина. – Судя по твоему настроению, ему получше?

Катя тут же спихнула с себя Яшу, прижала руки к груди и вылупила глаза. С лица ее сбежала улыбка, уголки губ опустились, как у несчастного Пьеро.

– Катерина… – предостерегающе сказала Ирина, – прекрати немедленно истерику…

Но было уже поздно. Несмотря на то что Катя упорно таращила глаза, предательские слезинки выкатились из глаз и оставили на щеках мокрые дорожки.

– Ну что еще случилось? – Ирина рывком подняла Катю с пола, отпихнула Яшу и потянула подругу на кухню. – Если ему хуже, так почему ты у меня, да еще с вещами?

– Типун тебе на язык! – встрепенулась Катька, умудрившись по пути открыть холодильник. Вчера сосед с верхнего этажа предложил подвезти Ирину в супермаркет, по такому случаю холодильник был набит до отказа. – Я очень надеюсь, что Валику не хуже, – сказала Катерина, ловко выхватывая из холодильника упаковку плавленых сырков с грибами, – но понимаешь…

Ирина мягко, но решительно оттолкнула Катю и попыталась плечом закрыть холодильник. Катька сделала обманное движение, как на футбольном поле, попыталась обойти противника, однако Ирина была начеку, так что Катьке удалось только стащить с нижней полки пучок зелени.

– Вместо того чтобы шарить по чужим холодильникам, съездила бы в больницу и все подробно узнала! – разозлилась Ирина, кстати вспомнив еще, как при последней встрече Катька неуважительно отозвалась о ее детективных романах – дескать, читать их можно людям с замороженными мозгами. Вот у самой Катьки, судя по ее поведению, вовсе мозгов нету, в голове одно обжорство, и никакие романы тут ни при чем!

– Ты сначала выслушай, а потом ругайся! – Катерина нисколько не обиделась, ловко ободрала фольгу с плавленого сырка, откусила сама половину, а остальное подсунула Яше, который вертелся поблизости с надеждой в глазах. – У меня, может, несчастье, муж пропал, а тебе сырков жалко!

– Как это пропал? – удивилась Ирина. – А ты по такому случаю посыпала голову пеплом и ушла из дому? С вещами?

– При чем тут моя голова? – Катька потрогала свои нечесаные волосы, и кусочек фольги от сырка прилип к темечку. – Ты будешь, наконец, меня слушать?

– Буду, если ты станешь рассказывать, а не есть. Сейчас, только компьютер выключу, – с обреченным вздохом сказала Ирина.

Вернувшись, она застала Катерину в процессе кипучей деятельности. Она вскрыла упаковку тарталеток, которую Ирина купила по просьбе дочки. Наташка собиралась в субботу устроить вечеринку и для скорости заполнить готовые тарталетки тертым сыром, мелко нарезанным яйцом с крабовыми палочками, грибной пастой и рубленой селедкой. Ирина сильно подозревала, что готовить все эти начинки придется ей – дочь просто поставит ее перед фактом. Особенно не хотелось возиться с селедкой.

Нет худа без добра, поняла она, увидев, как селедка, уложенная Катькой в тарталетки, исчезает у Яши в пасти.

– Хоть бы собаке не давала, – проворчала Ирина, – сама будешь его ночью выводить.

– С чего это? – удивилась Катя. – Я у тебя жить не собираюсь…

«Уже легче!» Ирина несколько приободрилась и заварила чай.

Катя, радуясь в душе, что можно переложить свои заботы на плечи подруги, довольно внятно рассказала ей историю пропажи мужа.

– И эта мегера, старшая сестра, буквально выставила меня из мини-госпиталя! Идите, говорит, ваш муж дома, представляешь? – Катерина запивала корзиночки с селедкой горячим сладким чаем.

– Не представляю! – честно ответила Ирина. – Совершенно не представляю, как ты можешь съесть столько селедки!

– Это нервное, – ничуть не смутилась Катя, – я очень переживаю… Яшка, оставь сумку, она чужая! Это мне выдали по ошибке, перепутали там, в больнице.

Ирина взяла себя в руки и заново выслушала всю историю.

– Нужно пересмотреть вещи, возможно, там найдется какая-то ниточка. Если найдем соседа твоего мужа по палате, то и Валентин Петрович найдется!

– Да нет там ничего, я уж смотрела!

Однако Ирина согнала со стола Катьку с остатками еды, вытерла стол и разложила на нем вещи из сумки.

– Судя по вещам, вполне приличный аккуратный мужчина, – сделала она вывод, – никаких тебе застиранных трусов и вылинявших маек, а также драных носков…

– На что это ты намекаешь? – надулась было Катерина, но быстро отошла.

Ирина в это время тщательно рассмотрела слегка потертый очешник, вытащила очки – красивые, в дорогой оправе – и какую-то бумажку с цифрами.

– Девятьсот двадцать один… Да это номер мобильного телефона! – обрадовалась Катя. – Слушай, где-то я уже видела эти цифры – шесть, семь… ноль.

– Угу, а еще один, два, три, четыре и пять! – подсказала Ирина. – Это цифры, в восьмом веке арабы придумали! Не мудри, Катерина, а немедленно звони по этому телефону, возможно, и выяснишь что-нибудь о хозяине этих вещей!

– Почему я? – заупрямилась Катька. – Что я ему скажу? Неудобно как-то… Может, лучше ты?

– Твой муж пропал – ты и звони! – строго сказала Ирина.

– Может, лучше через Жанку? Она по номеру выяснит, как зовут хозяина телефона… – заныла Катька.

– И думать забудь про Жанку после того, что ты вчера устроила в гостях! – напустилась на нее Ирина.

– А что я такого сделала? – Катька захлопала глазами. – Ну поела, конечно… может, и лишнее, но Беатриче Левоновна так вкусно готовит хазани-хоровац… или как там эта рыба называется…

– При чем тут поела! – возмущалась Ирина. – Хотя, конечно, ешь ты недопустимо много, но дело вовсе не в этом! Ты зачем с этим армянином кокетничала?

– А ты откуда знаешь? – Катя так удивилась, что уронила очередную тарталетку на пол, и она мигом исчезла в пасти у Яши.

– Мне с утра Жанка звонила! А потом Беатриче Левоновна! Она просто кипит! Требовала, чтобы я из солидарности отказала тебе от дома! Обещала раскрыть на тебя глаза всем общим знакомым и вообще всей прогрессивной общественности! Называла вероломной, неблагодарной личностью! Хитрой лисой, обманом втершейся в доверие к приличным людям! Так что забудь про хазани-хоровац навсегда! Хотя, может, это и к лучшему…

– Ирка, да неужели же и ты могла подумать про меня такое?! – воскликнула Катя, прижав руки к груди. – Подруга, называется! Да я просто поговорила вежливо с приятным человеком! Если бы мне про тебя такое сказали, я бы ни за что не поверила!

– Прекрати немедленно! – озверела Ирина. – Нечего сваливать с больной головы на здоровую! Звони сама по этому номеру и спрашивай, куда мог деться сосед твоего Валика! Да причешись!

Последнее Ирина крикнула просто чтобы дать выход своему раздражению, вряд ли неизвестный абонент увидит при телефонном разговоре Катькины лохмы.

Катя прищурилась перед зеркалом, удивленно поцокала языком, вычесав из прически кусочек фольги, однако волосы при расчесывании не улеглись послушно, а еще больше встопорщились.

– Это безнадежно, – вздохнула Ирина, и Катя радостно бросила расческу.

– Диктуй мне… девять два один… тридцать пять… шесть… семь… ноль… сейчас ответит… Алло! Здравствуйте, меня зовут Катерина Дронова…

Дальше Катька надолго замолчала, прижав мобильник к уху, так что Ирине, приткнувшейся рядом, слышно было только глухое басистое воркование. Катины глаза удивленно таращились и вот уже так вылупились, что готовы были вылезти из орбит и запрыгать отдельными шариками, как у злодея из культового фильма «Вспомнить все». Ирина дернула ее за руку, тогда Катя тряхнула головой, глаза встали на место, но зато открылся рот. Ирина чувствовала, что телефонный разговор пошел совершенно не в ту сторону, поэтому показала Катьке кулак, затем встала прямо перед ней и сделала несколько энергичных жестов – мол, не тормози, немедленно бери инициативу в свои руки. Катька слегка опомнилась, закрыла рот, но тут же открыла его, чтобы сказать нечто невразумительное, не то бе, не то ме…

И только было Ирина вознамерилась серьезно стукнуть эту тетеху по затылку, как щеки у Кати стали пунцовыми, она быстро нажала кнопку отключения и отбросила от себя мобильник, как будто это была ядовитая змея.

– Неслыханно! Что, интересно, он себе позволяет?

– Что, нарвалась на телефонного сексуального маньяка? – поинтересовалась Ирина. – Бывает…

– Это… это Ованес! – выдохнула Катя, и глаза ее снова начали вылезать из орбит. – Ованес Степанович!

Ирина смутно вспомнила, что, кажется, вчерашнего армянина звали Ованесом, и бурно возмутилась:

– Катька! У тебя глюки! Кажется, Жанкина мать права, ты и вправду на него запала. Ужас какой! При живом-то муже… Да ты развратная женщина!

– Точно это он! – Катька не успела обидеться на «развратную женщину». – Я его голос узнала, и он меня узнал!

– И что? – недоверчиво спросила Ирина.

– Очень обрадовался, в ресторан приглашал!

– Та-ак… – зловеще проскрежетала Ирина, – стало быть, вместо того чтобы пропавшего мужа искать, ты по ресторанам шастаешь? Катька, ты нарочно, да? Нарочно своему Ованесу позвонила? Нашла время шуры-муры крутить!

– Да ты что! – Катерина засверкала глазами. – Да как ты могла? Это совершенно случайное совпадение! И потом, ты же мне сама номер диктовала!

Она вдруг замахала руками, потом бросилась к своей многострадальной сумке, вывалила все содержимое прямо на пол и стала перерывать кучу, как Яша на прогулке, выискивающий в прошлогодних листьях мышиную норку. Кстати, кокер, увидев такой Катькин поступок, чрезвычайно оживился и пристроился тоже порыть.

– Вот он! – торжествующе вскричала Катерина, потрясая смятой бумажкой. – Вот тот номер телефона, что дал мне вчера Ованес Степанович!

– А говорила, что была с ним просто любезна… – ворчала Ирина, – нет уж, подруга, из простой любезности номер телефона у одинокого мужчины не берут…

– Да ты погляди, они полностью совпадают! – кричала Катя. – Девять два один, тридцать пять… шесть, семь… потом ноль… говорила же я, что мне этот номер знаком! А ты арабов тут каких-то приплела из восьмого века!

Яша, оставленный без присмотра, выкопал ту самую косточку, которую Катя так долго несла ему в подарок, радостно взлаял и улепетнул из кухни с добычей в зубах.

– Действительно. – Ирина положила перед собой оба клочка бумаги. – Из этого следует только одно: твой Ованес Степанович знаком с соседом Валика по палате. Раз у него записан номер его мобильника. Стало быть, он знает, где этого соседа можно найти. Звони ему и спроси!

– Да как его спросишь, – уныло пробормотала Катя, отводя глаза, – он только об одном думает, совсем уже обнаглел…Такое мне сказал… повторять стыдно!

– Очень сильное ты на него вчера произвела впечатление! – развеселилась Ирина. – Ох, права Беатриче Левоновна, ты, Катерина, легкомысленная и недостойная личность! Да похоже, что по телефону такой вопрос не решить. Так назначай свидание, он уже на взводе, мигом примчится!

– А куда его звать? – вяло спросила Катя. – Не домой же! Генеральша Недужная на лестнице дежурит, если она увидит…

– Домой нельзя, – согласилась Ирина и наклонила голову, чтобы подруга не заметила смешинок в ее глазах, – дома он на тебя прямо у порога набросится!

– Ой, молчи уж! – отмахнулась Катерина. – А может, сюда его позвать?

– Вот уж нет! – Возмущению Ирины не было предела. – Чтобы Жанка с мамашей меня сводней считали?

Как будто услышав их колебания, Катькин мобильник залился требовательным звонком. Катерина отпрыгнула от него, как испуганная антилопа на водопое, увидевшая в воде отражение облизывающейся в предвкушении обеда львицы. Телефон, однако, звонил и звонил, так что Ирина вынуждена была сама нажать кнопку.

– Это Ованес! – шепнула Катя, снова вытаращив глаза. – Сам звонит, невтерпеж ему!

Снова она застыла, внимая вкрадчивому мужскому голосу, так что Ирина вынуждена была ущипнуть эту тетеху за мягкое место.

Катька пискнула, потом откашлялась и заговорила серьезно:

– Я должна обсудить с вами одну очень важную вещь. Дело не терпит отлагательств, поэтому нам нужно встретиться как можно скорее…

– Дорогая, так ведь я этого тоже хочу! – завопил Ованес Степанович так громко, что даже Ирина услышала. – Я просто умираю от желания вас немедленно увидеть! Я ночь не спал, а когда заснул под утро, видел вас во сне! Вы – фея моих сновидений, нимфа моих желаний, вы – сильфида! Вы – свет моих очей!

– Как говорит! – прошептала Ирина. – Это же с ума сойти, как замечательно говорит! Сколько экспрессии! Сколько страсти! Просто какой-то влюбленный Шекспир!

Она представила Катьку в виде сильфиды – воздушного невесомого создания – и повалилась на диван от едва сдерживаемого смеха.

– Довольно некрасиво с твоей стороны, – дрожащим голосом сказала Катерина, отключившись, – у меня муж пропал, а ты смеешься. Может быть, Валику сейчас так плохо…

– Ну не надо плакать, – Ирина обняла подругу, – будем надеяться на лучшее. Твой муж ведь не маленький ребенок, он в своей Африке привык к лишениям, сумеет все преодолеть. И тебя он любит, знает, как ты волнуешься…

– Вот именно! Если бы у него была возможность, он вернулся бы ко мне. Или позвонил! Я знаю, он без меня не справится! Едем в ресторан! Индийский, называется «Пенджаб»!

– Который на Почтамтской улице? – уточнила Ирина. – Катька, это ресторан дорогущий, тебя в таком виде и на порог не пустят!

– А что делать? Твоя одежда на меня явно не налезет… – расстроилась Катя.

– Уж это точно! – Ирина критически осматривала Катину фигуру. – Ладно, ты пока сделай что-нибудь с лицом, а я к соседке смотаюсь…

Соседка Валентина славилась в доме удивительно покладистым характером и непревзойденной ленью. Выдав единственную дочку замуж, она объявила, что отныне будет жить для себя, и вот уже лет семь так и поступала – спала до полудня, смотрела любимые сериалы, не спеша прогуливалась по магазинам, ела пирожные в кафе, толклась в салоне красоты и вообще ни в чем себе не отказывала. Удивительно, что муж Валентины такое ее времяпрепровождение только приветствовал, в выходные сам возил по магазинам, а в будни возвращался поздно, ел что дают и мирно засыпал под бормотание телевизора. Понятно, что от такой спокойной и вольной жизни Валентина здорово раздалась вширь. Но ничуть по этому поводу не расстраивалась.

Так что Ирина обратилась к соседке совершенно сознательно. Валентина не стала мучить ее вопросами, а молча подпустила к платяному шкафу. Ирина выхватила несколько вещей и бросилась назад.

Оставленная без присмотра Катерина доела все тарталетки и так сильно подвела глаза, что стала похожа на рыбу-клоуна из мультфильма про Немо.

– Брюки придется оставить, у Валентины ничего подходящего не нашлось, – тараторила Ирина, припудривая Катькин веснушчатый нос, – вот, кофточки примерь…

Подошла только ярко-красная трикотажная кофта с очень смелым вырезом.

– А что, – сказала Катерина, вертясь перед зеркалом, – очень даже ничего, что обтягивает… Может, мне красное носить?

Сверху полагалось рыжее пальто с воротником из палевой норки. Высокая Валентина считала его коротеньким пальтецом, Катьке же сошло за настоящее пальто.

– Опаздываем уже! – Ирина сунула в карман очешник и вытолкала Катьку на лестницу.

Яша был занят косточкой, поэтому не обиделся, что его не берут на прогулку.

Ашот, многоюродный брат Жанны, был молодой человек со странностями.

Главной его странностью было то, что он боготворил свою дальнюю родственницу Жанну Ташьян и считал ее необыкновенной, единственной в своем роде и неповторимой. На нечастых семейных сборищах он не сводил с нее глаз и тихо вздыхал. Ни на что большее Ашот не решался, справедливо полагая, что такую необыкновенную женщину вряд ли может увлечь застенчивый рыжий мужчина без денег и перспектив, да еще и младше ее лет на восемь.

Собственная личная жизнь у Ашота не задалась, как не задалась и вообще его жизнь.

В свое время под давлением родственников он поступил в педагогический институт. Не то чтобы у него была склонность к педагогике: детей он вообще не выносил. Просто этот институт был ближе всего расположен к его дому, и приемная комиссия очень благосклонно отнеслась к единственному молодому человеку в компании девиц. Однако учеба на дневном отделении была Ашоту явно не под силу, и он перевелся на вечернее, а потом на заочное. Но даже там нужно было сдавать экзамены, и после третьего курса Ашот благополучно вылетел из института.

Армия ему не грозила, поскольку он являлся счастливым обладателем какого-то особо сложного двухстороннего плоскостопия, и Ашот, вылетев из вуза, облегченно вздохнул. Он вообразил, что теперь можно будет заниматься любимым делом: лежать на диване, разглядывать потолок и грезить об обожаемой и несравненной Жанне Георгиевне.

Но не тут-то было: родственники собрались на семейный совет, постановили, что Ашота нужно спасать, и несгибаемая Беатриче Левоновна, у которой было полгорода знакомых, нашла ему место учителя труда в школе.

Однако как уже было сказано, Ашот не выносил детей. Кроме того, руки у него росли не из того места, из какого они растут у всех остальных людей, а из… ну, вы понимаете откуда.

Когда под руководством Ашота ученики 7 «Б» класса изготовили табуретку, у которой три ножки были снизу, а четвертая – сверху, директор школы предложил злополучному трудовику расстаться.

Ашот не возражал. Больше того, он в очередной раз вздохнул с облегчением.

Правда, работа в школе не прошла для него бесследно: там он как-то между делом успел обзавестись женой. Конечно, его трудно было назвать завидным женихом, но в школе, кроме него, не было вообще никаких женихов, и молодая учительница географии Лена решила, что стоит попытать счастья. В конце концов, подумала она, лучше хоть какой-то муж, чем никакого.

Разочаровалась она очень быстро. Не прошло и года со дня свадьбы, как она поняла, что лучше уж никакого мужа, чем такой, как Ашот.

Однако она здраво рассудила, что год мучений должен принести хоть какой-то осязаемый результат, и ловким финтом отсудила у Ашота его неплохую однокомнатную квартирку в центре города.

Родственники опять собрались на семейный совет, снова постановили, что Ашота надо спасать, выменяли ему комнату в дремучей коммуналке и пристроили на хорошую, с их точки зрения, работу – оценщиком в городском ломбарде.

Работа эта была, может быть, и хорошая, но Ашоту она не слишком подходила: во-первых, нужно было туда постоянно ходить, что отвлекало от любимого занятия, а во-вторых, приходилось иметь дело с материальными ценностями.

После того как Ашот принял в залог под видом произведения искусства цветной календарь с портретом Филиппа Киркорова, а также выплатил крупную ссуду под залог деревянного пасхального яйца (владелец убедил его, что это – яйцо Фаберже), хозяин ломбарда предложил ему расстаться. Предварительно, конечно, погасив долги.

Родственники снова собрались на совет, с трудом наскребли требуемую сумму и устроили Ашота на новую работу: распространять по офисам коммерческих фирм канцелярские товары.

У этой работы имелись определенные преимущества: свободный график и доход с выработки. Сколько продашь бумаги и канцелярских принадлежностей, столько и заработаешь.

Некоторое время Ашот бегал по небольшим офисам с сумкой на колесиках, набитой бумагой для ксерокса, скотчем, ежедневниками и скоросшивателями, но вскоре это занятие ему надоело, и он начал давать сбои. Заказчики были этим явно недовольны и нашли себе другого поставщика. Ускорила этот процесс досадная ошибка Ашота, который принес в одну из фирм вместо заказанной замазки для исправления опечаток в тексте ярко-малиновый лак для ногтей, а вместо двадцати рулонов бумаги для факса такое же количество первоклассной туалетной бумаги.

Беатриче Левоновна еще раз напряглась, подняла все свои связи и устроила Ашота агентом страховой компании.

Эта работа подходила Ашоту, как никакая другая: можно было вообще не появляться на службе, отговариваясь тем, что ищешь клиентов.

Клиентов же он искал на самом своем любимом месте: на собственном диване, разглядывая потолок и повторяя вполголоса: «Жанна Георгиевна – это такая женщина! Это удивительная женщина!»

Понимая, что сам он не может рассчитывать на успех у своей прекрасной кузины, Ашот всей душой желал, чтобы звезда его очей нашла счастье с другим человеком – достойным, положительным и обеспеченным.

Однако все те мужчины, которые возникали на Жаннином горизонте, никак не подходили под эти параметры. То есть обеспеченные среди них попадались, другие к Жанне не приближались и на пушечный выстрел, но вот достойными и положительными Ашот не мог признать ни одного из претендентов.

Так и сейчас, этот старый напыщенный павлин, приехавший из Америки, этот лысый потертый павиан Ованес Степанович, вокруг которого беззастенчиво увивалась мать Жанны, явно был совершенно недостоин такого сокровища, как Жанна Георгиевна Ташьян.

Конечно, он очень богат, и это богатство застилает глаза всем окружающим, той же Беатриче Левоновне, но только не ему, Ашоту. Ашот видит этого американского орангутанга насквозь.

Взять хотя бы то, как он вульгарно ухлестывал за этой ужасной особой, Жанниной подругой Катериной. И это в присутствии такого бриллианта, как Жанна!

Вообще Жанна Георгиевна, по мнению Ашота, совершенно не разбиралась в людях. Она не умела выбирать ни мужчин, ни подруг.

Ашот не сомневался, что только он может помочь Жанне, и он должен это сделать, должен раскрыть ей глаза на подлинную сущность окружающих ее бессовестных людей.

В этом он видел свой священный долг.

Поэтому, проснувшись как можно раньше, он поспешно принял душ, позавтракал без всякого аппетита вчерашними холодными пельменями и сел за руль своей видавшей виды «пятерки».

Эту машину ему купили вскладчину тетушки – тетя Ануш и тетя Серуш, чтобы племянник возил их по магазинам, в поликлинику, а также на кладбище, где уже пятнадцать лет покоился муж тети Ануш.

Машина была подержанная, старенькая, но кое-как ездила, а главное, она обладала одним существенным достоинством – она совершенно не бросалась в глаза.

Сегодня это было очень важно, потому что Ашот собирался проследить за американским гостем.

Ашот не сомневался, что тот назначил тайное свидание Жанниной вероломной подруге, толстой рыжей Катерине, и собирался раскрыть глаза своему идеалу. С этой целью он даже взял с собой фотоаппарат «Зенит», принадлежавший покойному дяде Возгену, мужу тетушки Ануш, поскольку понимал, что на слово Жанна ему не поверит.

Ашот припарковал свою «пятерку» на Красной улице, неподалеку от дома, где Ованес Степанович снимал квартиру.

Он готов был ждать сколько угодно, но на этот раз судьба была к нему благосклонна, и прошло не больше часа, как из нарядного подъезда показалась знакомая коренастая фигура в элегантном черном пальто, скрадывающем полноту и небольшой рост.

Разглядев лысину с зачесанной на нее прядью черных волос, Ашот убедился, что дождался американца. Он пригнулся к рулю и повернул ключ в зажигании.

Ованес Степанович призывно замахал рукой, и почти тут же возле него остановилась синяя машина.

Ашот выжал сцепление и устремился в погоню за американским ловеласом. Он ни секунды не сомневался, что тот едет на свидание с Жанниной вероломной подругой.

Автомобильное преследование – не такая простая вещь, как кажется зрителям американских боевиков, а Ашот никогда не был блестящим водителем, однако им владело сильное чувство, и каким-то чудом он не упустил машину Ованеса.

К счастью, тот ехал не слишком далеко и вскоре остановился возле небольшого, красиво оформленного ресторана. «Пенджаб» было написано на вывеске сложной арабской вязью.

Обычно Ашот ресторанов не посещал. То есть он их вообще никогда не посещал, из принципиальных соображений и из-за отсутствия средств, но сейчас другого пути у него не было. Если он хочет помочь Жанне Георгиевне – придется войти вслед за Ованесом в этот вертеп, в это гнездо разврата, и будь что будет…

– Жанна Георгиевна – это такая женщина! Это совершенно особенная женщина! – проговорил Ашот и смело толкнул дверь ресторана.

Посетителей в этот ранний час почти не было. Резные кресла, деревянные перегородки между столиками и яркие картины на стенах говорили о чем-то восточном. На самом видном месте висел цветной фотопортрет какого-то седобородого старца в чалме и пышных индийских одеждах.

Метрдотель с сомнением окинул взглядом поношенный костюм Ашота, но ничего не сказал и проводил его к свободному столику.

Столик был довольно удачный, потому что из-за него можно было наблюдать за Ованесом Степановичем.

Тот явно чувствовал себя как дома и делал заказ, листая меню в кожаном переплете.

Ашот тоже схватил меню, чтобы прикрыть лицо и удобнее наблюдать за своим объектом.

Он не сомневался, что с минуты на минуту должна появиться вероломная и лживая Катерина.

– Заказывать что-нибудь будем? – проговорил мелодичный голос.

Ашот обернулся.

Рядом с его столиком стояла официантка, худенькая смуглая девушка в индийском сари, с круглым пятнышком между глаз.

Меню пестрело совершенно непонятными словами: «Бхайджас из лука – 90» «Алупатра – 87» «Кима матар – 102» «Самоса – 85» «Аллу-хоул – 98»

Наконец ему попалась более-менее понятная надпись: «Кофе по-пенджабски – 35»

«С ума сойти! Тридцать пять рублей за чашку кофе! Ну здесь и цены! Но что поделаешь, в конце концов, это я могу себе позволить», – подумал Ашот, у которого в кармане лежало пятьдесят рублей на непредвиденные расходы.

– Пожалуйста, кофе по-пенджабски! – проговорил он с видом знатока.

Девушка кивнула и исчезла.

Ашот снова уставился на Ованеса поверх меню.

Тот лениво ковырялся в тарелке с чем-то оранжевым и то и дело посматривал в сторону двери.

Ашот не сомневался, что заокеанский ловелас поджидает коварную рыжую соблазнительницу.

Однако когда дверь наконец распахнулась, на пороге вместо полной, безвкусно одетой женщины появился мужчина с темными вьющимися волосами.

И этот незнакомец не задумываясь направился к столу Ованеса Степановича.

Ашот испытал горькое разочарование.

Он потратил время, бензин, потратил деньги – и все впустую! Американский гость приехал сюда вовсе не на тайное любовное свидание, а на деловую встречу!

Ованес Степанович Невсесян перелистал меню. Оно выглядело впечатляюще.

Разумеется, как настоящий патриот, он предпочитал традиционную армянскую кухню, к которой его приучили с самого детства, но и к другим кухням Востока тоже относился положительно, а в ресторане «Пенджаб» классическая индийская кухня была представлена своими лучшими образцами.

Конечно, сегодня он пришел сюда не за кулинарными удовольствиями, у него было важное дело, но почему бы, в конце концов, не соединить приятное с полезным?

Ованес заказал цыпленка, приготовленного в тандуре, и алупатру по-пенджабски и внимательно осмотрел зал ресторана.

Помещение было обставлено резной индийской мебелью ручной работы, на взгляд Ованеса, чересчур темной и тяжелой. Вообще он заметил, что здесь, в России, многие подобные заведения пытаются поразить клиентов тяжеловесной вульгарной роскошью. Да и цены в здешних ресторанах заметно превосходили цены в аналогичных заведениях Нью-Йорка или Парижа.

В этот утренний час в ресторане было почти пусто, только за угловым столиком сидел, уткнувшись в меню и сгорбившись, какой-то странный мужчина.

Ованес предался мечтам: еще немного, и он получит тот камень, ради которого совершил эту дальнюю и опасную поездку, получит реликвию, священную для всех армян… кроме того, он увидит ту очаровательную женщину, с которой встретился у дальних родственников… все складывается просто восхитительно.

Правда, звонок Минского показался ему несколько странным. Тот разговаривал как-то неуверенно, заикался, то и дело переходил на хриплый взволнованный шепот и не смог объяснить, почему сорвалась их первая встреча…

Официантка подошла к столику Ованеса и заставила его тарелками и соусниками. Ованес отрезал кусочек цыпленка. Нежное мясо было поджарено в самую меру, оно источало волнующий аромат базилика и буквально таяло во рту.

В это мгновение дверь ресторана открылась, и на пороге появился плотный мужчина с темными курчавыми волосами. Оглядевшись по сторонам, он уверенно направился к столу Ованеса.

– Борис Минский, – представился он, присаживаясь за стол.

Ованес Степанович, не отвечая на приветствие, выжидательно уставился на гостя.

– Ах да… – Тот суетливо зашарил по карманам, наконец достал половинку фотографии и положил на стол.

Ованес достал вторую половину фотографии, сложил вместе обе половинки. Они совпали. Впрочем, Ованес и не сомневался, что они совпадут, потому что на половинке, которую принес Минский, был его собственный отец, Степан Невсесян.

Двое мужчин стояли, обнявшись, на берегу широкой реки. Выцветший черно-белый снимок плохо передавал далекое лето, но самих мужчин вполне можно было узнать. Степан Невсесян немного покровительственно поглядывал на Сему Минского. Он и тогда, в Ростове, был более удачливым, более ловким, более везучим.

Ованес переводил взгляд с фотографии на сидящего перед ним человека.

Тот не слишком был похож на Семена. Только волосы, такие же темные курчавые волосы. Впрочем, не всегда сын бывает похож на отца.

Он вспоминал далекое ростовское детство. Пару раз он встречался с Борей Минским, сыном отцовского друга. Перед глазами возник большеглазый кудрявый увалень… Он это или не он?

– Ну, здравствуй, Борис! – проговорил Ованес и протянул руку.

Минский привстал и быстро схватил протянутую руку, как будто хватался за спасательный круг.

Нет, определенно он не нравился Ованесу Степановичу! Его бегающие глазки, суетливые движения, мелкие бисеринки пота на лбу. И то, что он не пришел на первую встречу, тоже выглядело очень подозрительно.

– Ты похож на отца, – соврал Ованес, пристально глядя на Бориса. – Просто одно лицо!

– Да? – удивленно переспросил тот и покосился на фотографию. – Ну… я не знаю… многие говорили, что я в маму…

– Ладно, это не важно… – Ованес понизил голос: – Как обстоит дело с тем… ну, ты знаешь, о чем я говорю!

Собеседник Ованеса подобрался, придвинулся ближе:

– Все в порядке! Но прежде я должен убедиться, что ты приготовил всю сумму…

– Деньги я переведу на счет, как мы договаривались. Но прежде всего покажи мне камень…

– Что же ты думаешь, я хожу по городу с такой бесценной вещью! Давай, договоримся на один из ближайших дней…

– А почему бы не сделать это прямо сегодня?

– Сегодня? – В голосе Минского прозвучал испуг. – Нет, мне нужно время, чтобы забрать камень из тайника… не волнуйся, буквально один-два дня…

– Вот как? – Ованес постучал пальцами по столу.

Все это ему не нравилось.

Стараясь не показать своего беспокойства, он снова взглянул на фотографию.

– А ты помнишь Ростов? – проговорил он мечтательно. – Помнишь, какую рыбу ловили в Темернике? Бычки клевали на пустой крючок! Мы их не успевали вытаскивать!

– Очень смутно, – смущенно проговорил Минский. – Я ведь тогда был совсем ребенком…

– Вот как… – протянул Ованес. – Что ж, и правда, что может запомнить маленький ребенок…

Когда отец Ованеса с семьей перебрался за границу – сначала в Ливан, к своим армянским родственникам, а после в Америку, – он время от времени получал весточки из родного города и знал, что Семен Минский до середины семидесятых годов жил в Ростове, на Дмитриевской улице. Так что его сын Борис должен очень хорошо помнить Ростов-на-Дону. Что-то в его словах явно не сходится. И эти бегающие глаза…

– Ладно, – Ованес взглянул на часы, – у меня сегодня очень много дел, так что вынужден извиниться. Когда будешь готов показать мне камень, свяжешься по прежнему телефону.

Он подал знак официантке, положил на стол деньги и встал из-за стола. Здравый смысл подсказывал ему как можно скорее удалиться с места встречи. Если на то пошло, то хорошо бы вообще как можно быстрее уехать из этой беспокойной страны. Но камень…

Ашот томился за столиком ресторана в мучительном раздумье – уйти или не уйти. С одной стороны, делать ему тут было нечего, потому что Ованес проводил деловые переговоры. С другой стороны, можно ли уйти, когда он уже сделал заказ? Наверное, так не принято…

В это время к его столику вернулась официантка и поставила перед Ашотом большую чашку чего-то горячего.

Ашот хорошо разбирался в кофе. Его тетушки не только замечательно варили кофе по-турецки, но еще и неплохо гадали на кофейной гуще. Правда, племяннику они гадали крайне неохотно, долго вздыхали и охали, разглядывая узоры на стенке чашки, и отделывались ничего не значащими словами.

Так вот, то, что поставила перед ним официантка, меньше всего напоминало кофе.

Как все знают, кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как огонь, и сладким, как поцелуй.

Из всех этих качеств принесенный Ашоту напиток обладал только одним. Он, безусловно, был горячим.

Насчет цвета никаких сомнений быть не могло – кофе был не черным, как положено, а белым, точнее, светло-кремовым, причем по светлой поверхности плавали какие-то странные разводы.

Ашот слышал, что некоторые странные люди пьют кофе с молоком, и поэтому не очень удивился. Он поднес чашку к губам и пригубил.

Вкус напитка его потряс.

Этот кофе был приготовлен не только с молоком, но еще и с жиром и какими-то странными корешками. Пожалуй, больше он напоминал не кофе, а суп.

Ашот осторожно отставил чашку и поднял глаза на Ованеса Степановича.

Тот оживленно, но негромко разговаривал с курчавым мужчиной и одновременно разглядывал какую-то фотографию.

Наконец разговор подошел к концу, причем собеседники явно были недовольны его результатами.

Ованес Степанович подозвал официанта.

Ашот тоже решил расплатиться и последовать дальше за американским гостем. Ведь если тот не встретился с Катериной в этом ресторане, это не значит, что встреча не может состояться позднее. Подлый иноземец может соединять приятное с полезным.

Официантка возникла возле столика, едва Ашот подумал о ней.

– Получите, пожалуйста! Я спешу, – произнес он и царственным жестом бросил на стол свою заветную мятую пятидесятирублевку. Как большинство уроженцев Кавказа, Ашот любил покрасоваться. Особенно перед женщинами.

– Что это? – спросила брюнетка, уставившись на купюру так, как будто видела такое впервые в жизни.

В первый момент Ашот пожалел девушку, решив, что ей никогда прежде не приходилось видеть денег.

Но затем он пригляделся к ней и понял, что взгляд официантки выражает нечто совсем другое.

Можно было подумать, что на столике перед ней лежат не деньги, а ядовитое насекомое.

– Пятьдесят рублей, – небрежно произнес Ашот. – Сдачу можете оставить себе!

– Сдачу? Какую сдачу? – раздельно произнесла брюнетка.

– Как – какую? – переспросил Ашот, несколько теряя уверенность. – Пя… пятнадцать рублей…

– Рублей? Вы цены в нашем меню видели?

– Видел, – проговорил Ашот дрожащим голосом. – Вот же написано – кофе по-пенджабски, тридцать пять рублей…

– Рублей? Каких еще рублей? – возмущенно процедила официантка. – У нас все цены в у.е.! Да за тридцать пять рублей я вам и зубочистку не принесу!

– В у.е.? – в ужасе повторил Ашот. – В каких таких у.е.?

– В обыкновенных! – отчеканила девушка. – В евро, разумеется! В долларах сейчас никто не считает!

Ашот почувствовал, как земля медленно уплывает из-под его ног. Точнее, из-под зада, поскольку в данный момент он сидел на тяжелом резном стуле.

Когда он смог снова сконцентрировать внимание, вместо официантки возле него стоял администратор ресторана, крепкий парень с цепким внимательным взглядом.

Они коротко переговорили, Ашот понял безвыходность своего положения, отдал администратору документы, поклялся в ближайшее время принести деньги в ресторан и стремглав вылетел на улицу под насмешливыми взглядами персонала.

Отдышавшись и немного успокоившись, незадачливый детектив огляделся по сторонам.

Как он и опасался, пока он разбирался с администратором ресторана, Ованеса Степановича и след простыл.

Ашот, уныло согнувшись, побрел к своей неприметной «пятерке».

При этом он миновал черную иномарку, припаркованную поблизости от ресторана. Ашот вскользь бросил на нее взгляд.

В машине сидели четыре человека.

На переднем сиденье – двое мужчин, один толстый, с бритой головой и короткой, лоснящейся от пота жирной шеей, второй – худенький и тщедушный, как подросток, но с нездоровым, сероватым лицом, испещренным морщинами.

На заднем сиденье находились мужчина и женщина.

Женщина – молодая, привлекательная блондинка, однако в ее лице было что-то болезненно жестокое и коварное.

А вот мужчина, сидевший рядом с ней, был Ашоту знаком.

То есть не то чтобы знаком, до сегодняшнего дня они ни разу не встречались, но только что Ашот его видел. Именно этот человек сидел с Ованесом Степановичем за столиком ресторана и вел с ним негромкий оживленный разговор. Мужчина с темными вьющимися волосами.

Но именно в тот момент, когда Ашот взглянул на него, этот брюнет поднял руку к голове и… превратился в блондина.

То есть он просто-напросто снял темный курчавый парик. Девица протянула ему комок ваты, он протер им лицо, и темные брови стали сивыми, а кожа на лице – более светлой.

«Это жулик, – понял Ашот, – зачем-то ему нужно было представиться не тем, кто он есть, они тут все жулики, целый заговор!»

По идее те, кто желал зла Ованесу, лили воду на мельницу Ашота. Ашот порадовался по этому поводу, но недолго, потому что сообразил, что Жанна ни за что ему не поверит, да и что он может ей предъявить? Женщины – очень неразумные создания, они просто льнут ко всяким проходимцам…

Ашот считал себя человеком, хорошо разбирающимся в женской психологии. Ованеса Степановича он безнадежно упустил, поэтому принял решение следовать за черной иномаркой – авось удастся разведать, кто такие эти люди и какие у них дела с подлым Ованесом.

Ехать пришлось недолго – машина остановилась на Конногвардейском бульваре, однако никто из нее не вышел. Ашот пристроил свою «пятерку» в сторонке и понял, что те, в машине, кого-то ждут.

Расплатившись с официантом, Ованес Степанович прислушался к себе и понял, что он ради камня готов на многое. Но не на все. Он готов рискнуть деньгами, но не собственной жизнью. А эти бегающие глаза Минского… Хотя какой он Минский. Нужно смотреть правде в глаза: тот, кто приходил к нему на встречу, вовсе не Борис Минский. Не может человек прочно забыть место, где прошли его детство и юность. А если он это сделал, то, стало быть, он не в себе, с ним никак нельзя вести дела, и вообще нужно держаться от такого человека подальше.

И уже на ступеньках индийского ресторана Ованес Степанович вспомнил, что сюда должна прийти Катерина.

«Как неудачно», – подумал Ованес и слегка поморщился. Очаровательная женщина Катерина Андреевна, что и говорить, вполне в его вкусе и явно им увлечена, раз позвонила сама, однако сейчас у него совершенно пропало соответствующее настроение. Дело прежде всего, а в делах у него явный непорядок.

Но нельзя же просто уйти, она придет, будет ждать, станет расспрашивать официантов… Ему сейчас совершенно не нужно привлекать лишнее внимание к своей особе.

Ованес Степанович тяжко вздохнул и вытащил из кармана мобильник.

– Драгоценнейшая… – заворковал он, – моя чаровница… Я так сожалею, но, боюсь, наша встреча сегодня не состоится.

Сначала Катя слушала молча, потом попыталась вставить несколько слов в поток льстивых речей, который лился на нее из трубки. Ирина терялась в догадках, что там еще случилось с этим Ованесом. Наконец Катерина уразумела суть и дико разозлилась.

– Ты представляешь, он отказывается от встречи! – прошипела она, брызгая слюной и сверкая глазами.

– Скажи ему все как есть! – необдуманно предложила Ирина. – Только помягче!

– Вы что – с ума сошли! – заорала Катерина, так что на них стали оглядываться прохожие. – Что вы мне голову морочите? То он может, то он не может! У вас что – денег на ресторан нету?

«Все пропало! – поняла Ирина. – Сейчас он бросит трубку, и мы ничего не узнаем про Катькиного мужа».

Как видно, Ованес убедительно доказывал Катьке, что деньги-то как раз у него есть. Нету только времени.

– Это не займет много времени! – обрадовалась Катя. – Мы можем все вопросы решить быстро. И не надо ресторана, встретимся где-нибудь в скверике!

– В скверике? – заколебался Ованес. – Ну, это как-то неудобно… мы все же взрослые люди…

– Да, действительно неудобно… холодно, и снег скоро пойдет… Приходите тогда ко мне, я живу тут недалеко, на Конногвардейском бульваре!

Женщина так настойчиво умоляет его о встрече! Она даже готова позвать его домой! Ованес Степанович отбросил всяческие колебания, недостойные настоящего мужчины.

– Лечу! – крикнул он. – Лечу на крыльях страсти! Диктуйте адрес!

– Зачем ты позвала его домой? – набросилась на Катьку Ирина. – Совсем обалдела? Он же подумал, что ты его зовешь, чтобы…

– Чтобы – что? – отмахнулась Катька.

– Известно что! Переспать по-быстрому!

– Это ты обалдела, если такое думаешь! До того ли мне? У меня муж пропал!

– Ой, не могу! – вздохнула Ирина. – Ованес-то этого не знает.

– Ирка, ну ты же со мной будешь, как-нибудь мы от него отобьемся… – заныла Катька. – Только не бросай меня…

Они переговаривались на бегу, потому что нужно было успеть к Кате домой раньше Ованеса. Вот и знакомый подъезд. И разумеется, подруги были перехвачены генеральшей Недужной.

– Катерина Андреевна, – строго сказала она, – к вам опять приходили из милиции. Не застали дома, интересовались в домоуправлении, где вы находитесь. Управдом на больничном, так что я, как председатель совета жильцов нашего дома, вынуждена была сообщить товарищам из милиции, что вы – особа весьма сомнительного поведения, нигде не работаете и по этому адресу вообще не прописаны.

– Ну вы даете! – ахнула Ирина. – Это же надо – такого наговорить про человека за спиной! Совесть у вас есть?

– Мне нечего стыдиться! – рявкнула генеральша. – И скрывать тоже нечего! Я что думаю, то и говорю. И всегда называю вещи своими именами!

– Ирка, оставь ее! – крикнула Катя. – Я с ней после разберусь!

* * *

Ашот посидел немного в машине, ему было скучно. Делать было решительно нечего. Читать газету он не мог, потому что боялся пропустить что-то важное. Радио слушать тоже было нельзя, поскольку полтора месяца назад из его «пятерки», оставленной на неохраняемой стоянке, украли магнитолу. Мобильный телефон он отключил, чтобы тетушки, которые вечно его разыскивали, не позвонили в самый неподходящий момент. Ашот собрался уже уезжать, как вдруг заметил, что к дому несется Жаннина вероломная подруга Катерина. Она страшно торопилась, за ней поспешала другая женщина, весьма стройная блондинка. Блондинка была очень даже привлекательной, хотя, конечно, до Жанны ей было далеко, потому что Жанна Георгиевна – это такая женщина… И потом, не зря люди говорят: скажи мне, кто твой друг… – и так далее. Блондинка, судя по всему, дружит с этой рыжей развратной Катериной, стало быть, и сама она такая же.

Подруги остановились поговорить немного с монументальной теткой, в пальто с воротником из рыжей довольно облезлой лисы, отмахнулись от нее и ворвались в подъезд.

Ашот сообразил, что это дом Катерины. Прошло еще немного времени, и Ашот испытал злорадное удовлетворение, когда увидел, что к подъезду приближается этот американский гамадрил Ованес с огромным букетом бордовых роз. Все ясно, у них свидание. Обманывают наивную, доверчивую Жанну. Мелькнула мысль позвонить Беатриче Левоновне. Уж она-то его поймет, она примчится сюда и не оставит не то что от двух обманщиков, но и от всего дома камня на камне!

Но что это он, опомнился Ашот, что это он вздумал прятаться за женскую спину! Он сам пойдет сейчас туда и убьет двух любовников прямо на месте, в этом гнезде разврата. И потом предъявит Жанне их тела, сплетенные в последнем пароксизме страсти!

Ашот был неудачником, недотепой, глупцом, но все же не полным идиотом. Поэтому он подумал немного и сообразил, что убивать этих двоих, наверное, все же не стоит. Хотя бы потому, что убить их не из чего. И еще мелькнула смутная мысль, что вряд ли убийство понравится Жанне. Он воочию увидел ее нахмуренные брови и услышал все резкие слова, которые она скажет, – вечно он влипает во всякие истории, вечно она его спасает, она прекрасно знает, что он ее обожает, но дай, Господи, силы избавиться от таких друзей, а от врагов своих она как-нибудь сама избавится.

Ашоту стало мучительно больно, и рука сама набрала номер Жанны Георгиевны.

Жанна была с ним неприветлива, поскольку находилась на работе и ей было некогда с ним разговаривать, однако Ашот был очень настойчив. Торопясь и не заканчивая слова, он поведал ей про лживость и неприличное поведение Ованеса Степановича (Жанна пожала плечами), про вероломство ее лучшей подруги (Жанна усмехнулась), про измену (Жанна многозначительно покачала головой), про то, что он, Ашот, видел все собственными глазами, и если Жанна отмахнется от его слов, то он сам пойдет и убьет этих двоих на месте.

«Дурак какой, – расстроилась Жанна, – надо же, делать ему нечего – выследил этого лысого сластолюбца. За меня ему, видите ли, обидно. И теперь убить, конечно, не убьет, но скандал непременно устроит. А соседи милицию вызовут, уж я эту генеральшу знаю. И мне же придется потом Катьку выцарапывать, хлопот не оберешься… Ну какой все же идиот этот Ашотик! Господи, спаси меня от друзей, а с врагами я как-нибудь сама справлюсь… Но какова Катерина? Еще твердит о своей безграничной любви к мужу… А у профессора, похоже, рога растут… Никому нельзя верить, уж это точно».

Она взяла с Ашота честное-пречестное слово, что он ничего не станет предпринимать до ее приезда, и отключилась.

* * *

– Ну у тебя и кавардак! – привычно вздохнула Ирина на пороге Катиной квартиры. – Вообще никогда не убираешь?

– Некогда! – Катька заметалась по квартире.

– Переоденься, – шипела Ирина, – он тебя увидит в этой кофте и на пороге изнасилует! Брюки оставь, это правильно, свитер надень какой-нибудь с закрытым воротом. Помаду сотри, хотя нет, лучше оставь, она тебе не идет…

– Да? – Катерина на бегу притормозила у зеркала. – А мне нравится… И свитеров у меня никаких нету, ты же знаешь, я не люблю, когда горло давит…

– Просто три твоих подбородка ни в одном вороте не умещаются! – злилась Ирина, копаясь в Катькиных шмотках. – Ну вот, померяй хоть этот…

Свитер оказался мал Катьке на два размера и так обтягивал ее телеса, что Ирина только за голову схватилась.

– Нет, уж лучше кофту эту оставь!

– Вон он идет! – вскричала Катерина, выглянув в окно. – Ой мамочки! Ирка, только ты пока где-нибудь посиди, а то он удивится и ничего не скажет. Я сама с ним поговорю!

– Думаешь, у тебя получится? Ну ладно, я в этот шкаф спрячусь. А ты, если что – кричи! Слово какое-нибудь секретное… вроде как условный сигнал…

– Ананас! – выпалила Катька. – Я буду кричать: «Ананас!»

– Ну почему – ананас? – огорчилась Ирина. – Вечно ты, Катька, про еду думаешь!

– Слово красивое, – уперлась Катерина, – и, главное, простое, я его не забуду!

– Ладно, кричи что хочешь…

Не успела Ирина спрятаться в шкафу, как в дверь требовательно зазвонили.

– Боже, это он! – взвизгнула Катька, схватившись за голову. – Это Ованес! Что делать, что делать!

– Шкаф закрыть! – прошипела Ирина. – Мне изнутри это сделать несподручно!

– Сейчас! – пискнула Катя, торопливо захлопнула дверцу шкафа и галопом понеслась к двери.

На пороге действительно стоял Ованес Степанович. Правда, определить это Кате удалось не сразу, потому что Ованес прятался за огромным букетом темно-красных роз.

– Какие розы! – выдохнула Катерина, зардевшись. – Ну зачем вы… право, не стоило!

– Как это не стоило? – воскликнул пылкий Ованес, вступив на территорию противника, то есть протиснувшись в прихожую. – Как я мог прийти к такой женщине без цветов? Двести поколений моих предков покрыли бы меня позором! Кроме того, Катерина Андреевна, вы не хотите слушать мои слова, так пусть эти розы вместо меня красноречиво скажут вам о моих чувствах! Знаете ли вы, что значат темно-красные розы на языке цветов? Нет?

– Нет… – отозвалась Катерина, медленно отступая перед надвигающимся Ованесом.

– Они значат пылкую страсть! – выпалил заокеанский ловелас, отрезая Кате пути к отступлению.

– Но, Ованес Степанович! – воскликнула Катерина, пытаясь увернуться. – Ведь вы знаете, что я замужем!

– Кого это останавливало? – отмахнулся Ованес от ее довода. – Наша встреча – это судьба! Она была предначертана небом!

С этими словами он очень ловко загнал Катерину в угол между статуей африканского бога плодородия и чучелом огромного нильского крокодила.

– Насчет неба – это вряд ли, – пропыхтела Катя, пытаясь вырваться на свободу. Она оглянулась на шкаф, где сидела Ирина, и неуверенно выкрикнула: – Ананас!

«Спасать надо эту тетеху», – подумала Ирина и попробовала открыть дверцу шкафа.

Дверца не поддавалась.

Холодея от ужаса, Ирина поняла, что Катька, бросившись на звонок Ованеса, умудрилась запереть ее снаружи на задвижку.

– Ананас! – кричала Катя уже в полный голос, поскольку Ованес Степанович бросил букет на пол и освободившимися руками обхватил Катерину за талию. Поскольку талия у Катьки была… как бы это сказать… не совсем явная (Жанна язвила, что еще немного, и к Катерининой фигуре подойдет известный анекдот про портного и даму: «Сто восемь, сто восемь, сто восемь… где будем талию брать?»), то Ованесу едва хватило рук на обхват.

– Ананас! – прохрипела полузадушенная Катерина.

– От авокадо слышу, – пробормотала Ирина, безуспешно пытаясь открыть изнутри дверь шкафа. – Вот ведь обормотка… Сама она не отобьется от этого армянского Ромео… Но как мне отсюда выбраться, хотела бы я знать?

Она просто потрясла дверцу, надеясь, что задвижка от сотрясения отъедет в сторону – не тут-то было. Тогда ей пришло в голову просунуть в дверную щель какой-нибудь тонкий предмет и таким образом отодвинуть злополучную задвижку.

В шкафу было темно, она принялась на ощупь шарить вокруг, но в руки ей попадались только какие-то пыльные тряпки и старые Катины кисти.

Она выглянула в щелку, чтобы убедиться, в каком состоянии находится ее подруга.

Ованес прижал Катьку к африканскому богу и пытался сорвать с нее Валентинину кофту.

«Зря мы выбрали красную кофту, – отстраненно подумала Ирина. – Точно она подействовала на Ованеса как красная тряпка на быка! Хотя, думаю, ему цвет безразличен…»

– Ананас! – снова выкрикнула Катя, растерянно косясь на шкаф.

– Ананас? – удивленно переспросил Ованес, не прекращая борьбы. – Если бы я знал, что вы любите ананасы, я непременно принес бы парочку… следующий раз обязательно принесу…

Катерина сражалась, как лев. Точнее, как львица. Когда Ованес Степанович уже был близок к осуществлению своего намерения, Кате удалось отломить какую-то часть от африканского божества и как следует огреть распоясавшегося ловеласа по лысине. Тот на мгновение утратил бдительность, и Катя сумела вывернуться из его объятий. Она бросилась прочь, но споткнулась о хвост нильского крокодила и растянулась поперек коридора.

При этом та часть африканского бога плодородия, которой Катерина в пылу битвы так удачно огрела Ованеса, выпала у нее из руки и подкатилась к самому лицу. Катя увидела, какая именно это была часть, и покраснела. У африканского бога эта часть была просто фантастических размеров.

Тем временем Ованес Степанович пришел в себя и бросился вслед за беглянкой. Он уже почти настиг ее, когда входная дверь скрипнула и изумленный голос произнес:

– Что здесь происходит?

Ованес Степанович повернулся к двери. Одежда его была в явном беспорядке. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, шелковый галстук ручной работы сбит на сторону, прядь, которую он обычно зачесывал на лысину, неприкаянно болталась где-то за ухом.

Катя оперлась о крокодилий хвост и села посреди коридора, уставившись на вошедших. Ее лицо пылало, как закат над прерией. Красная Валентинина кофта только подчеркивала этот румянец. Кроме того, эта кофта тоже была полурасстегнута.

Катерина моргнула круглыми глазами и радостно воскликнула:

– Валик!

Действительно, на пороге стоял профессор Кряквин собственной персоной. Был он в запачканной больничной пижаме, на лице – следы копоти, и в прихожей сразу же запахло дымом. По сторонам от него, как адъютанты или телохранители, возвышались еще двое мужчин.

В одном из них, крупном представительном человеке средних лет, Катя узнала соседа Валика по больничной палате, с такой смешной фамилией… кажется, Хвостов… нет, Хоботов.

Второй спутник профессора был пониже ростом и значительно моложе, лет тридцати, плечистый крепыш с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

– Что здесь происходит? – повторил профессор, и на этот раз в его обычно мягком голосе прозвучала непривычная гневная интонация, а глаза засверкали, как два пылающих угля.

– Валик! – пропела Катерина, еще не почувствовав происходящих в муже перемен.

– Валик? Какой я тебе Валик! – гневно прогремел профессор. – Вот как ты проводишь время в мое отсутствие! Пока муж тяжело болеет, пока его пытают озверевшие преступники, ты принимаешь в нашей квартире каких-то лысых типов подозрительной наружности и сомнительной нравственности!

– Пытают? – в ужасе переспросила Катя. – Тебя пытали преступники? Какой ужас!

– Да, меня пытали! – воскликнул профессор. – Меня едва не скормили голодному крокодилу!

Катька опасливо покосилась на чучело крокодила и на всякий случай отползла в сторону.

– Меня, как дикого зверя, посадили в железную клетку! – продолжал Валентин Петрович. – Об меня тушили горящие сигареты… ну, по крайней мере собирались тушить! Но я все это преодолел, я вырвался на свободу, потому что знал – дома меня ждет преданная, любящая жена! А ты, несчастная, вот как ты меня, оказывается, ждала! Вот как на деле выглядит твоя верность!

– Валик, ты все не так понял! – попыталась прервать мужа Катерина. – Это совсем не то, что ты подумал…

– Да? – с сарказмом отозвался Валентин Петрович, переводя взгляд с сидящей на полу раскрасневшейся Катерины на перепуганного, торопливо застегивающегося Ованеса Степановича. – Интересно, что еще я могу подумать, глядя на эту картину вопиющего разврата?

– А она еще одного кавалера принимала, – донесся с лестничной площадки голос генеральши Недужной, которая никак не могла пройти мимо полноценного семейного скандала. – В самый тот день, когда вас в больницу увезли! Подозрительного, кучерявого… а его потом у нас во дворе убили!

– Занимайтесь своими собственными делами! – рявкнул профессор на любопытную соседку и захлопнул дверь перед самым ее носом.

– Все бабы одинаковые! – со вздохом проговорил Слон, вслед за Валентином Петровичем проходя в прихожую. – А я-то, дурак, думал, что твоя жена особенная! Ночей, говорит, не сплю… Понятно теперь, по какой причине…

– Мы щас с этим лысым козлом по-своему разберемся, – предложил свои услуги Утюг. – Нам это не в лом…

– Это совсем не то, что вы подумали! – повторила Катя, с трудом поднявшись с пола и повернувшись к Слону. – Я Ованеса Степановича пригласила только для того, чтобы выяснить, откуда у вас его телефон!

– И слушать ничего не хочу! – не унимался профессор. – Какой еще телефон? Имеющий глаза, да видит! – И он гневно пнул ногой валяющийся на паркете букет.

– Какой телефон? – насторожился Слон.

Ирина, наблюдавшая за происходящими событиями из шкафа, предприняла еще одну попытку выбраться на свободу. Утюг, который стоял неподалеку от ее укрытия, услышал подозрительный шорох и опасливо покосился на дверцу.

– У вас, извиняюсь, что – мыши? – спросил он Катерину.

– Нет у нас никаких мышей! – отмахнулась та. – Крокодилы, леопарды, обезьяны – это есть, да еще и муж, как выяснилось, настоящий Отелло!

– Молодой человек! – прошипела Ирина из шкафа. – Мужчина! Выпустите меня!

– А по-моему, у вас мыши! – Утюг немного отодвинулся. – Не уважаю я мышей!

– Ну-ка, еще раз про телефон! – потребовал Слон. – Что вы там сказали? Какой у него телефон?

– Не у него, а у вас! – покосилась на него Катерина. – Мне по ошибке в больнице ваши вещи выдали…

– Какой еще телефон? Какие еще вещи? – гремел профессор. – Ты пытаешься отвлечь меня, изменница! Пытаешься заговорить мне зубы, перевести стрелку, втереть туфту…

– Постой, Валик! – остановил его Слон. – Дай ей сказать! Что там насчет телефона?

– Ну я же говорю, мне по ошибке выдали ваши вещи, и там в футляре от очков был телефон Ованеса Степановича. Так вот я и подумала, что он что-то знает… что через него можно найти вас, а значит, и Валика…

– Телефон в очешнике?! – воскликнул Слон, поворачиваясь к Ованесу. – Так это вы, что ли, покупатель?

– А вы кто? – подозрительно осведомился Ованес.

– Я – владелец камня, – вполголоса сообщил Слон. – Это я посылал Минского… только его убили. Кстати, – он повернулся к Кате, – что там говорила ваша соседка про подозрительного кудрявого мужчину, которого вы принимали и которого убили в вашем дворе?

– Никакой это не кавалер! – возмущенно выпалила Катерина. – Это врач из районной поликлиники… по крайней мере так он сказал, – добавила она менее уверенным голосом. – Я его к Валику вызывала…

– Вы – владелец камня?! – Ованес бросился к Слону. – Так что же вы молчите? Дорогой вы мой! Покажите мне его скорее! Да ради этого камня я готов на что угодно!

– Эй, братан! – Утюг вклинился между Слоном и Ованесом. – Держись от шефа подальше, а то…

– Ладно-ладно, Утюг, – успокоил его Слон. – Человек волнуется, его понять можно… только, извиняюсь, камня я вам показать не могу. Его Минский к вам нес, а его убили, и где сейчас этот камень, никто не знает…

– Как – убили? – переспросил Ованес.

– Обыкновенно, ножом!

– Но я его только что видел… ох! Недаром он показался мне таким подозрительным! Так что – камень навеки утерян? – Ованес схватился за голову, снова сбив свою знаменитую прядь, и заголосил: – Горе мне! Позор на мою лысую голову! Двести поколений моих предков с негодованием взирают на меня! Все усилия впустую! Все пошло прахом!

– Что вы так убиваетесь? – сочувственно осведомился Слон. – Ну подумаешь – камень! Другой найдете…

– Другой? – взвыл Ованес. – Другого такого камня нет во Вселенной! Ведь это последняя и единственная реликвия Великой Армении, личная печать царя Тиграна Второго, Тиграна Великого!

– Это еще кто такой? – заинтересовался Слон.

– Как – вы не знаете? – Ованес недоверчиво взглянул на авторитета. – Ну да, откуда вам знать, ведь вы не армянин! Тигран Второй – это царь Великой Армении, при котором наша страна достигла небывалого могущества! Ему принадлежали Финикия и Киликия, Сирия и Лидия! Персидские владыки платили ему дань! Все армяне мира знают о существовании печати царя Тиграна, но никому не доводилось ее видеть! И когда до нас дошли слухи о том, что печать найдена и ее можно купить, в Нью-Йорке собрались богатейшие армяне Америки и постановили выкупить реликвию любой ценой. Для этой цели армянские бизнесмены создали специальный фонд, и мне доверили великую честь отправиться на переговоры с продавцом… то есть с вами… и вот, я не справился со своей задачей! – Ованес снова схватился за голову и принялся раскачиваться. – Все соотечественники покроют мое имя позором! А я-то надеялся, что войду в историю армян, что мое имя встанет в один ряд с такими великими армянами, как Арам Хачатурян, Армен Джигарханян, Павел Лисициан, Арно Бабаджанян, Мишель Легран…

– Как, разве он тоже армянин? – заинтересовалась Катерина.

– Конечно! – подтвердил Ованес Степанович и возбужденно продолжил: – Шарль Азнавур, Тигран Петросян, Микаэл Таривердиев, Мартирос Сарьян, Уильям Сароян, Анри Труайя…

– Этот-то при чем?

– Он тоже армянин, настоящее его имя – Левон Тарасян… а еще Иван Айвазовский, Иосиф Орбели, Ованес Баграмян…

– А это кто такой?

– Маршал! – отозвался Ованес. – Герой войны, командующий фронтами. Между прочим, мой тезка! Но нет, не стоять моему имени в этом славном ряду!

– Потому что за чужими женами волочиться не надо! – мстительно проговорил профессор Кряквин. – Если уж приехал по важному делу, так нечего от него отвлекаться!

Утюг во время пламенного выступления Ованеса Степановича снова подошел к стенному шкафу. Ирина нашла в шкафу какой-то прутик, просунула его в щелку и пощекотала Утюга. Он нервно обернулся, и Ирина отчетливо прошептала:

– Молодой человек, выпустите меня из шкафа! Задвижечку откройте!

– Кто это? – удивленно проговорил тот.

– Уж точно не мышь! – отозвалась Ирина и громко чихнула от попавшей в нос пыли.

– Действительно не мышь! – признал Утюг. – Ни разу не слышал, чтобы мыши чихали. А раз не мышь, значит, можно выпустить! – Утюг отодвинул задвижку, и Ирина вылетела из стенного шкафа как чертик из табакерки.

– Валентин Петрович! – бросилась она к профессору. – Между ними ничего не было! Я свидетель!

– Здравствуйте, Ирина! – сухо отозвался Кряквин. – Что это вы делали в шкафу?

– Страховала Катю! Наблюдала за происходящим! И еще раз ответственно заявляю вам – ничего не было! Вы должны мне поверить! Катя пригласила этого господина, чтобы узнать от него, куда вы пропали. Она очень волновалась, переживала за вас, готова была на все, чтобы вас отыскать…

– Именно – на все! – проворчал профессор, но в его голосе уже не было прежнего накала страстей.

– Повторяю вам – я все видела! То есть как раз ничего не видела, потому что видеть было совершенно нечего!

– Валик, ты мне веришь?! – воскликнула Катерина и бросилась мужу на шею.

– Прямо даже не знаю… – протянул Валентин Петрович. – Все это выглядело так странно…

В это мгновение дверь квартиры снова распахнулась. На пороге появилась Жанна.

– Сколько народу! – удивленно проговорила она. – Я смотрю, у вас с Валентином все в порядке…

– Ты просто не представляешь, Жанночка, сколько всего произошло… – начала довольным голосом Катерина. – Но сейчас, кажется, действительно все в порядке!

– Жанна Георгиевна? – воскликнул Ованес. – Только не подумайте ничего плохого. Я здесь исключительно по делу. Видите ли, эти господа предложили мне сделку…

– Я совершенно ничего о вас не думаю, ни плохого, ни хорошего, – оборвала его Жанна. – Должно быть, вы перепутали меня с моей мамой. Кстати, здесь Ашот не появлялся? Он был какой-то нервный, я боялась, как бы он не наломал дров…

– Жанночка, как хорошо! – защебетала Катерина. – Мы снова вместе, и Валик нашелся…

– Браво! – раздался из дверей квартиры насмешливый женский голос. – Намечается полная идиллия!

Все присутствующие удивленно повернулись к дверям.

На пороге квартиры стояла Ангелина. По сторонам от нее расположились Штырь и Пельмень, в руках у всех троих были короткие десантные автоматы.

– Всем стоять! – заорала Ангелина. – Кто шелохнется – пристрелю на месте! Всем лечь на пол!

– Так все-таки стоять или лежать? – переспросил профессор. – Мне бы хотелось поточнее!

– Лежать, старый козел, и не разевать пасть! – рявкнула на него блондинка. – Еще раз вякнешь, и схлопочешь пулю!

– Это она меня пытала! – едва слышно проговорил профессор Кряквин. – Это она прижигала меня сигаретами! Это она хотела скормить меня крокодилу!

– Жаль, что не получилось! – прошипела Ангелина.

– Как ты посмела! – взвизгнула Катерина и повернулась к злодейке. Но та щелкнула предохранителем автомата и истерично взвизгнула:

– Лечь на пол, иначе всех перестреляю!

– Лучше с ней не спорить, – проговорил Валентин Петрович. – Я ее знаю, она действительно запросто может всех поубивать! Законченная психопатка!

И он первым опустился на пол, показывая остальным пример.

– Способная девушка, – произнес Слон, с интересом взглянув на Ангелину, и последовал примеру профессора. Последним, крайне неохотно, лег на паркет Утюг.

– Ну что, – проговорила Ангелина, удовлетворенно оглядывая присутствующих, – кажется, все в сборе. Теперь вы мне быстренько отдаете камешек, и я, так и быть, могу сохранить вам жизнь. При условии хорошего поведения, разумеется!

– Мы бы и рады, – спокойно проговорил Слон, – да заминка за малым: камня у нас нет.

– Так я вам и поверила! – прошипела Ангелина. – Раз уж такая славная компания собралась в этой квартире, то и камень наверняка здесь! Иначе что бы вы все здесь делали?

– Лично я здесь живу, – подал голос профессор. – Кое-кого из присутствующих пригласил в гости, другие явились без приглашения… Вас, например, я точно не приглашал!

– Бла-бла-бла! – перебила его Ангелина. – За кого вы меня принимаете? Я сюда пришла за камнем и без него не уйду!

– Боюсь, что в таком случае вам придется провести в этой квартире остаток своей жизни, – проворчал Валентин Петрович. – Хотя я, как хозяин квартиры, не согласился бы на такое соседство! Лично я предпочел бы делить жилплощадь с парочкой африканских львов или с целым племенем австралийских аборигенов!

– А ну заткнись, старый зануда! – рявкнула Ангелина и пнула профессора носком туфли.

– Не прикасайся к нему, мерзавка! – вскрикнула Катя. – Иначе ты… иначе я…

– Иначе ты – что? – Ангелина шагнула к Кате и направила на нее ствол автомата.

Ирина лежала на полу чуть в сторонке от главных действующих лиц. Прямо перед ней красовалось прикрепленное к стене чучело огромного нильского крокодила – того самого, о чей хвост споткнулась Катя, удирая от пылкого Ованеса. Крокодил был прикреплен к стене несколькими веревочными петлями. Одна из этих петель оказалась прямо напротив Ирины. Пошевельнувшись, чтобы устроиться поудобнее, она почувствовала под своим боком что-то жесткое. Стараясь не привлекать к себе внимание, сдвинула левую руку и нащупала случайно оказавшуюся в кармане пилочку для ногтей.

Ангелина была занята перебранкой с Катей, и Ирина, воспользовавшись этим, осторожно вытащила пилочку, немного приподнялась и принялась пилить петлю, на которой держался крокодил.

– Последний раз спрашиваю: где камень? – проговорила Ангелина, оглядывая своих пленников. – Вы меня знаете: я вас всех на кусочки порежу, но свое получу!

– Но мы действительно не знаем, где камень! – подал голос Ованес Степанович.

– А ты кто такой? – Ангелина повернулась к нему, и вдруг ее глаза хищно заблестели. – Я знаю, ты – покупатель! Тогда я и без камня получу свои деньги! Ты мне их заплатишь за свою поганую жизнь!

– У меня при себе нет денег! – поспешно сообщил Ованес. – Неужели вы думаете, что я таскаю при себе миллионы?

– Нет, я так не думаю! – промурлыкала Ангелина. – Но я думаю, что ты найдешь способ решить эту маленькую проблему! Ведь ты хочешь остаться в живых?

Вдруг дверь квартиры снова распахнулась, и в нее влетел Ашот. Окинув прихожую взглядом, он увидел лежащую на полу Жанну и завопил высоким истеричным голосом:

– Жанна Георгиевна, кто посмел так вас унизить? Вы такая удивительная женщина…

– Это еще что за попугай? – Ангелина удивленно повернулась к нему. – А ну на пол!

Но Ашот издал индейский боевой клич, пригнулся, закрыл глаза и кинулся на Ангелину, как разъяренный бык на тореадора. Ангелина не успела поднять ствол автомата, как он с разбега боднул ее головой в живот, вопя что было сил:

– Жанна Георгиевна – это поразительная женщина! Тот, кто посмеет ее унизить, будет иметь дело со мной!

Ангелина, не ожидавшая такого стремительного нападения, потеряла равновесие и с размаху грохнулась на пол. При этом она все же нажала на спусковой крючок автомата, однако выпущенная ею очередь ушла в стену, точнее, в многострадальное чучело крокодила.

Одну из петель, на которых держалось это чучело, к этому времени перепилила Ирина, вторую перебила автоматная пуля, третья лопнула под тяжестью крокодила, и огромное чучело с жутким грохотом сорвалось со стены.

Ирина успела откатиться в сторону, и крокодил всем своим весом обрушился на подручных Ангелины – Штыря и Пельменя.

Неудачливые бандиты как подкошенные свалились на пол, придавленные огромной рептилией.

В ту же секунду Утюг вскочил как подброшенный пружиной, подбежал к беспомощно барахтающейся Ангелине, пытающейся сбросить с себя Ашота, и вырвал у нее автомат.

Ангелина наконец оттолкнула Ашота, вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. Но тут прямо перед ней возникла Катя. Глаза ее пылали, волосы были всклокочены, красная кофта полурасстегнута, Катя горела жаждой мести.

– Так это ты пытала моего мужа?! – воскликнула она, левой рукой вцепившись в волосы Ангелины. – Так это ты тушила об него сигареты?! Так это ты хотела скормить его крокодилу?! – Она размахнулась свободной правой рукой и ударила злодейку в скулу, приговаривая: – Вот тебе крокодил! – Немного отстранившись, чтобы выбрать место для следующего удара, она воскликнула: – Вот тебе бегемот! Вот тебе целое стадо носорогов!

– Уберите от меня эту ненормальную! – закричала Ангелина, пытаясь увернуться от сыплющихся на нее ударов.

– Вы уж, девушки, как-нибудь сами разберитесь! – проговорил Утюг. – Поболтайте о своем, о девичьем!

Он вместе со Слоном разоружил и связал Ангелининых подручных и теперь с интересом наблюдал за поединком двух женщин. Увидев, что Катя начинает выдыхаться, он схватил Ангелину за руки и связал ее запястья куском провода.

– Так-то будет спокойнее! – проговорил он, оглядев результаты своего труда.

В потолок кто-то громко застучал.

– Кто это там? – Слон поднял голову к потолку.

– Это соседка, – сообщила запыхавшаяся Катерина. – Генеральша Недужная. Она очень не любит шум. Я уж не говорю про стрельбу из автоматического оружия…

– Эй ты там, усохни! – заорал профессор. – Надоела!

– Ну, я думаю, шума больше не будет, – проговорил Слон. – Самую шумную особу мы утихомирили.

Ангелина сидела на полу, злобно вращая глазами и вполголоса ругаясь. Под левым глазом у нее красовался здоровенный синяк, правая скула здорово распухла.

– Ничего! – прошипела она. – Вы меня еще не знаете! Я до вас до всех доберусь!

– Если вы только пальцем коснетесь Жанны Георгиевны, вы будете иметь дело со мной! – пригрозил ей Ашот.

– Катюша! – подал голос Валентин Петрович. – Ты бы заперла входную дверь, а то еще кто-нибудь придет… у нас сегодня просто проходной двор! Конечно, вы подоспели очень своевременно… – повернулся профессор к Ашоту, – но больше гостей мы не ждем.

Катерина послушно подошла к двери, но тут же отлетела в сторону, отброшенная мощной рукой генеральши Недужной.

– Это ты, штатская крыса, кому орал «заткнись»? – взревела генеральша и сделала попытку наброситься на Слона. Про то, что рыкнул на нее тишайший профессор Кряквин, она не могла и подумать. Держа наперевес знаменитый зонт своего мужа генерала Недужного, соседка рванулась к Слону.

– Стоять! – заорал Утюг и с перепугу выпустил очередь из автомата Ангелины.

Пули прошли над головой генеральши, прошили старую дубовую дверь и задели стояк парового отопления. Из трубы на генеральшу ударила струя пара, она взвизгнула, бросила зонт, выскочила из квартиры и взлетела на свой шестой этаж как… как ошпаренная.

– Спасибо вам, – умилилась Катя и поцеловала Утюга в щеку. – Давно мечтала на такое посмотреть. Эта генеральша меня просто достала.

– И что же теперь с этими делать? – задумчиво проговорила она, оглядывая связанных бандитов.

– Хорошо бы, конечно, сдать их в милицию, – протянул Валентин Петрович, – но у вас с ней, наверное, напряженные отношения? – Он оглянулся на Слона.

– Почему же. – Тот пожал плечами. – Есть у меня один мент знакомый… ему бы парочка раскрытых дел не помешала. А на этих ребятах висит как минимум убийство Минского, да и в больнице они набедокурили… думаю, тамошний охранник их опознает…

– И Цибулю можно на них повесить, – ухмыльнулся Утюг. – Для комплекта!

– Эй, мужики, вы что – озверели? – поднял голову Штырь. – Это не по понятиям!

– А больного человека похищать – по понятиям? – процедил Слон. – Решено, так и сделаем!

– Все равно мы ничего на себя не возьмем! – Штырь заскрипел зубами. – Уйдем в несознанку!

– С ним такие штучки не проходят! – усмехнулся Слон. – Вы у него быстро заговорите! – Он достал мобильный телефон, набрал номер и заговорил: – Привет, Палыч! Это я… ну да, живой! Слухи о моей смерти немного преувеличены… живой и здоровый. Почти. Да, спасибо. Ты вот что скажи: убийство на Конногвардейском за твоим отделом числится? Ну, труп, который во дворе нашли? Висяк, говоришь? Так я тебе могу немножко с этим делом подсобить. Есть у меня три фокусника… точно, их рук дело! И еще на них, кажется, один жмурик. В больнице поинтересуйся, у них там на днях неопознанный труп в морге появился… ну, ты же умеешь с такими работать, они у тебя быстро расколются! Ага, ну после сочтемся! Сам знаешь – не имей сто рублей, а имей сто друзей! Супруге привет передавай! – Он закрыл телефон и повернулся к Утюгу: – Ну, передашь их людям Палыча. Тебя возле площади встретит капитан Семужкин. Управишься один?

– Как нечего делать! – усмехнулся Утюг.

– Капитан Семужкин? – расцвела Катя. – Да я же его знаю, он ко мне приходил, помнишь, Жанночка? Привет ему передавайте от Катерины Андреевны, у которой ключи украли…

– Еще и капитан милиции! Еще и ключи! – вздохнул профессор, а Ирина с Жанной не сговариваясь показали Катьке за спиной мужа два кулака.

Через несколько минут Утюг вывел пленников из квартиры. Вместе с ними ушел Ашот, которому Жанна ненавязчиво напомнила, что он обещал тете Ануш свозить ее на рынок.

– Слава Богу, все благополучно закончилось! – проговорила Катя, запирая входные двери. – Давайте, что ли, выпьем чаю… у меня печенье, кажется, есть, песочное, и конфеты… отметим, так сказать… посидим за столом…

– Тебе бы только за столом посидеть, – проворчала Жанна. – Что ты собираешься отмечать?

– Ну как же… Валик выписался из больницы… то есть не совсем выписался, но по крайней мере он дома!

– Вот если бы мы нашли камень! – мечтательно проговорил Ованес Степанович. – Вот был бы повод для праздника!

– Камень должен быть где-то здесь, – отозвался Слон. – Минский мог спрятать его только в этой квартире! – Он огляделся по сторонам и вздохнул: – Но найти здесь такую маленькую вещь просто нереально… ты меня, Валик, конечно, извини, но такой кавардак, как у тебя в квартире, я вижу первый раз в жизни!

– Катюша, может быть, ты вспомнишь, что здесь делал тот человек, – обратился к жене Валентин Петрович. – Ну, тот, который выдавал себя за врача… я, честно говоря, чувствовал себя очень плохо и почти ничего не помню. Все как в тумане…

– Ну, он осмотрел тебя… потом пошел в ванную вымыть руки… а потом ушел через черный ход…

– Постой! – оживился профессор. – В ванную, говоришь?

Он устремился по коридору к двери ванной комнаты. Остальные последовали за ним, чрезвычайно заинтересованные.

Ванная в квартире профессора была очень просторная, и все столпились в ней, с интересом наблюдая за Валентином Петровичем.

– Дом у нас старый, – бормотал тот, водя рукой по кафельной стене. – Я тут живу с самого детства… и тогда еще нашел этот тайник… вот только интересно, как мог найти его посторонний человек, да еще так быстро… я-то и то не могу сразу его найти…

– Какой тайник? – удивленно спросила Катя. – Ты мне не рассказывал ни про какой тайник!

– У каждого мужчины должны быть свои маленькие секреты! – ехидно ввернула Жанна.

– Честно говоря, Катюша, я про него просто забыл. А этот Минский здесь долго находился?

– Да вообще-то довольно долго, – припомнила Катерина. – Я еще подумала, какой аккуратный доктор, как тщательно он моет руки!

– Аккуратность – это хорошо! – пробормотал профессор, выстукивая стену. – Ну, где же он… Ага! – Он осторожно вынул одну кафельную плитку. За ней оказалась маленькая ниша, в которой стояла жестяная коробка из-под чая.

– Что это? – Катерина протянула руку к коробочке, но Валентин Петрович прижал ее к груди.

– Надо же! – растроганно воскликнул он. – Я спрятал ее… сколько же лет назад? Я тогда учился в третьем классе! А потом совсем про нее забыл! Надо же! А она так и пролежала здесь все эти годы!

– Что там у вас? – придвинулся к профессору Ованес Степанович. – Камня нет?

– Сейчас посмотрю… – Профессор бережно открыл коробочку.

Внутри нее лежали стеклянный шарик, оловянный солдатик в ярко раскрашенном мундире, значок ДОСААФ, точилка для карандашей в форме слоника…

– Надо же… – повторял профессор. – Эту точилку я выменял у Вовки Топталова на десять фантиков…

– А камень? Там нет камня? – напомнил о себе Ованес.

– Да, кажется, он тут, – спокойно ответил профессор и достал из жестяной коробочки небольшой плоский камешек с вырезанной на нем печатью. – Это то, что вы искали?

– Да! – воскликнул Ованес, молитвенно сложив руки, и восторженно заговорил, перейдя на армянский язык.

Осознав, что окружающие его не понимают, он проговорил по-русски:

– Двести поколений моих предков в благоговении взирают на эту реликвию! Эту печать держал в руках Тигран Великий, он прикладывал ее к своим указам и повелениям в те дни, когда Великая Армения простиралась от Черного моря до Красного, когда персидские владыки платили ему дань, когда армянские полки остановили легионы гордого римского полководца Красса…

– Я очень рад, что вы нашли этот камень, – довольно равнодушно проговорил Валентин Петрович. Он прижимал к груди точилку в форме слоника, и все остальное его не интересовало.

– Я, конечно, прошу прощения, – вмешался в разговор Слон, – Великая Армения, римские легионы и все прочее… и Тиграна Второго я тоже уважаю, судя по всему, авторитетный был мужчина… короче, я понимаю вашу радость, но камень-то мой! Нам с вами нужно решить такой маленький вопрос, как оплата!

– Ах да, конечно! – спохватился Ованес. – Как честный человек, я никогда не отказываюсь от своих обещаний. Разумеется, я вам заплачу. Но, учитывая, что все пошло не совсем по сценарию и камень я получил не от вас… кроме того, учитывая то, что мне пришлось пережить несколько неприятных моментов, я думаю, что вопрос о цене можно было бы обсудить еще раз!

– Ну ты и жук! – разозлился Слон. – Говорили мне, что с тобой не стоит связываться – обязательно надуешь! Это ведь реликвия, разве за нее можно торговаться?

– Друзья, друзья! Не будем ссориться! – вмешалась в разговор Катерина. – Пойдемте за стол! Теперь, я думаю, у нас действительно есть что отпраздновать!

Прошло несколько месяцев. История с камнем благополучно забылась, так как Слон полюбовно договорился с Ованесом Степановичем о цене и тот отбыл обратно в свою Америку, прикладывая руку к нагрудному карману, где хранилась у него священная печать царя Тиграна Великого.

Беатриче Левоновна пережила очередное разочарование – снова не удалось пристроить Жанночку замуж за приличного богатого человека, однако быстро утешилась, потому что не в ее характере было поддаваться унынию и опускать руки перед трудностями.

Слон был очень благодарен профессору за помощь в трудном деле с камнем и выделил приличную сумму денег, взяв с него слово, что профессор потратит эти деньги на ремонт квартиры. Профессор отбыл на очередной конгресс, а Катерину хватило только на то, чтобы поставить новую железную дверь вместо старой, простреленной.

Вообще у профессора после приключений в оранжерее изменился характер. Во-первых, он бросил свое вегетарианство и стал есть мясо, чему Катерина была очень рада. Во-вторых, он пару раз рявкнул при встрече на генеральшу Недужную, когда она, по обыкновению, пыталась сказать очередную гадость про его жену.

Надо сказать, что после того как ее окатило паром, у генеральши малость поубавилось желания быть в ответе за все на свете и совать нос в чужие дела, однако силы ее быстро восстанавливаются.

* * *

В кулуарах международного конгресса по африканистике царило необыкновенное возбуждение. Почтенные ученые с пеной у рта обсуждали сенсационный доклад петербургского профессора Кряквина.

– Мне кажется, уважаемый коллега Кряквин утратил свою научную принципиальность! – говорил московский ученый Лисицын-Занзибарский, держа за пуговицу профессора из Нижнего Новгорода Необчихайло. – Утверждать, что низшие приматы способны мыслить и обмениваться сообщениями, могут только неоперившиеся первокурсники!

– Вы не правы, – басил в ответ нижегородец, – даже первокурсники прекрасно знают, что вульгарные мартышки не способны к высшей нервной деятельности! Конечно, если это успевающие первокурсники!

– Вот он! Вот профессор Кряквин! – воскликнул Лисицын-Занзибарский, увидев в коридоре знакомую фигуру петербургского ученого. – Сейчас я все ему выскажу! Сейчас я изложу ему позицию всей прогрессивной научной общественности!

Он выпустил пуговицу Необчихайло и бросился наперерез Валентину Петровичу.

– Коллега! – воскликнул москвич, сверкая глазами. – Ваше выступление повергло меня в настоящее изумление! Как вы, серьезный ученый с мировым именем, можете нести, извиняюсь, такую антинаучную чушь? Надо же, мартышки мыслят! Это просто не выдерживает никакой критики!

– Не гоните пургу, уважаемый коллега! – ответил ему Кряквин. – В натуре, я отвечаю за базар! Не так давно я попал в конкретное мочилово, и если бы эти, как вы выражаетесь, мартышки не умели шурупить мозгами, я бы сейчас, реально, давил лопату!

– Что бы вы делали, уважаемый коллега? – удивленно переспросил Лисицын-Занзибарский.

– Зажмурился бы я, конкретно! В ящик сыграл! Понятно? Так что не надо тереть баланду! Все в натуре!

– Конечно, извините меня, уважаемый коллега, – не сдавался московский профессор, – но позвольте мне привести совершенно неопровержимый аргумент. У меня дома живет занзибарская мартышка Манюня… я привез ее из одной экспедиции…

– Вы с ней что – однофамильцы? – поинтересовался Валентин Петрович.

– Нет, – раздраженно ответил москвич. – И попрошу вас дослушать меня! Так вот, я ежедневно наблюдаю за ней и ответственно заявляю – в ее действиях даже в малейшей мере не проявляются признаки разумного поведения!

– Ну, это еще ничего не доказывает, коллега! – подал голос внимательно слушавший дискуссию Необчихайло. – Я знаю очень многих представителей человеческого рода, некоторые из которых даже имеют ученые степени, в чьем поведении также отсутствуют какие бы то ни было проявления разума!

Неожиданно из кармана Лисицына-Занзибарского донеслась бессмертная мелодия «По улице ходила большая крокодила».

– Прошу прощения, коллеги! Я только отвечу на звонок, и мы продолжим дискуссию! – Москвич достал из кармана мобильный телефон и поднес его к уху.

Тут же на его лице появилось выражение крайнего неудовольствия.

– Сколько раз я тебе говорил, Манюня, не звони мне на работу! Ты отвлекаешь меня от серьезной научной дискуссии! Лучше поставь разогреваться обед, я скоро приеду!

– Вы видите, коллеги, – проговорил он, убирая телефон в карман, – как я и говорил, никаких признаков разумного поведения!

© Н. Александрова, 2012

© ООО «Издательство Астрель», 2012

Примечания

1

См. роман Н. Александровой «Мышеловка на три персоны».

Content

Наталья Александрова
Любовь к трем ананасам

Примечания