Ирина Градова

Врачебные связи

Пролог

Он никогда бы не подумал, что все ТАК закончится. Столько сил потрачено, столько труда вложено, и удача, казалось, уже поворачивалась лицом…

Он привык все держать под контролем, и вот, совершенно неожиданно, вожжи выскользнули у него из рук, как этот подоконник, за который он цеплялся даже не пальцами – ногтями, слыша, как они обламываются один за другим с оглушительным треском. Все, что он считал незыблемым, рушилось – прямо здесь, прямо сейчас. Ему всегда казалось, что перед смертью человек вспоминает прошедшую жизнь, анализируя ошибки и удачи. Черта с два: в данный момент в голове вертелась лишь одна мысль: удержаться, любой ценой удержаться на вытянутых руках, подтянуться и… Эх, зря он пренебрегал физическими упражнениями, а ведь еще не стар и вполне смог бы выполнить этот нехитрый трюк, если бы не был более привычен к гладкой, кожаной поверхности руля своего «Мерседеса», чем к не менее гладкой перекладине штанги!

Еще один ноготь приказал долго жить. Он висел всего несколько секунд, но в воспаленном от ожидания приближающейся смерти сознании они растянулись на минуты или даже часы. Он мог сколько угодно кричать и звать на помощь – никто не услышит, ведь в офисах никого нет, а до улицы целых двадцать три этажа. А наверху и… Он поднял голову… и… Руки соскользнули с отполированного дождем карниза.

Само падение, в отличие от его ожидания, было коротким.

* * *

Пятьдесят пять… Что ж, чуть меньше чем через месяц это произойдет, и никуда не денешься. Мне всегда казалось, что я буду готова, когда этот день настанет, – ан нет, поди ж ты, совершенно не готова! Помню, на пороге тридцатилетия я думала, что страшно постарела, перед сорокалетием меня несколько дней сотрясала мелкая дрожь, а когда стукнул полтинник, я было решила, что теперь ничто подобное мне не грозит – и вот, на тебе…

Глядя в трехстворчатое зеркало, трельяж, я внимательно изучала свое лицо. Сильно ли оно изменилось за последние пяток лет? Все, кто меня знает, в один голос утверждают, что нет, только почему-то по мере приближения очередного юбилея их голоса становятся все громче, и я улавливаю в их тоне некоторую неискренность. Может, конечно, придумываю, боясь поверить в правдивость тех, кто меня любит? Кожа у меня гладкая, как у сорокалетней, – тут уж я ничуть не грешу против истины. Думаю, дело в генах, но нельзя сбрасывать со счетов и постоянный уход за собой, которому я всегда уделяла много внимания. Глаза… Веки, пожалуй, с возрастом стали тяжеловаты. Не пора ли подумать о пластической операции? Еще десять лет назад я и представить себе не могла, что подобная мысль когда-нибудь зародится в моей голове! Но если немного подтянуть веки, то мои большие серо-голубые глаза, не потерявшие своей яркости, станут более выразительными. Вранье, что женщину годы красят – они не красят даже мужчину, за исключением некоторых редких представителей человечества, страшненьких в молодости, но с возрастом приобретших лоск и стать. Годы убивают женщину, особенно красивую, какой я всегда себя считала без ложной скромности. Ценой невероятных усилий я умудрилась сохранить стройную фигуру и до сих пор влезаю в платья тридцатилетней давности. Что я для этого делаю? Стараюсь есть простую еду, минимум мяса и не допускать излишеств, хотя порой убить хочется за сдобную булку или шоколадку. Стоит ли это таких усилий? Глядя на большинство своих подруг, прихожу к выводу, что да: многие, к сожалению, давно махнули на себя рукой, заделавшись бабушками в прямом и переносном смысле. Ну, а я так просто сдаваться не собираюсь! Решено: пластическая операция, так пластическая операция.

В молодости я больше всего боялась состариться, но не потому, что потеряю привлекательную внешность. Когда перешагиваешь определенный возрастной рубеж, словно нажимается какая-то кнопка, и ты автоматически перестаешь быть интересной кому бы то ни было, за исключением нескольких самых близких – вот что по-настоящему страшно. Да и эти «самые близкие» ведут себя скорее снисходительно, нежели заинтересованно: твои суждения кажутся им побитыми молью, твои жизненные принципы, по их мнению, давно пора отправить на свалку истории ввиду безнадежной устарелости, и даже в поздравлениях пожелания «счастья в личной жизни и успехов в работе» сменяются тусклыми: «здоровья и долголетия». А что, о личной жизни и речи не идет? Я, между прочим, не замужем! Хотя, если уж начистоту, то я, так и не обретя статуса законной жены, никогда не мучалась по этому поводу. У меня две замечательные дочери и прекрасный сын, карьера, тучи благодарных пациентов и отличные друзья – чего еще можно пожелать на склоне лет? Возможно, любви? Я не слишком влюбчива по натуре и всегда предпочитала, чтобы любили меня. Сын родился, когда я еще училась в институте и лелеяла надежды на «нормальную» семью. Не сложилось. Его отец оказался слабохарактерным человеком, пошедшим на поводу у родителей, считавших меня недостойной парой для их «сокровища». Вспоминая себя, тогдашнюю, сейчас я склонна согласиться с их мнением. Я родилась в захудалом городишке под названием Гатчина, который, помимо дворца Павла I, больше ничем не знаменит. Жизнь там была скучная, и я класса с третьего дала себе слово непременно выбраться оттуда в Ленинград. Мама ломалась на трех работах, и я быстро поняла, что, если действительно хочу чего-то добиться в жизни, должна буквально прыгнуть через собственную голову. Какое счастье, что мне довелось родиться при Советской власти, – не приходилось размышлять о том, как на мамину скудную зарплату обеспечить себе образование! Школа наша была не хуже других, да и профессиональных учителей хватало. Однако знания, полученные за партой, не идут ни в какое сравнение с теми, что требуются для поступления в вуз. Мама всю жизнь проработала медсестрой, подрабатывая ночной сиделкой и уборщицей в местном психоневрологическом диспансере, чтобы прокормить меня и брата. Ее мечте стать врачом не суждено было сбыться, а я решила во что бы то ни стало добиться того, что не удалось ей. На репетиторов, само собой, денег не было, и я долбала книжки сама. В те времена о компьютерах и Интернете даже не мечтали, так что библиотека, где я постепенно подружилась со всем персоналом, стала моим вторым домом. Естественно, я читала не только книги по химии и биологии – Сервантес, Дюма, Скотт, Остин, Голсуорси и Экзюпери скрашивали мою бедную событиями жизнь. Я всегда предпочитала иностранную классику русской, жизнь, описываемая зарубежными авторами, казалась гораздо более увлекательной, нежели в романах Достоевского и Толстого. Я воображала себя героиней то одного, то другого произведения, и, в отличие от сюжета, мне, а не мужчинам, доставались все почести и сокровища в конце истории. Но я не забывала и о профильных предметах: к концу девятого класса учительница химии, разведя руками, сказала маме:

– Простите, Наталья Ивановна, но мне нечему больше научить вашу дочь!

Это была чистая правда, ведь учебники давали столь поверхностную информацию о необходимых мне предметах, что поневоле приходилось искать ответы в других местах. Мама, признаться, не верила в то, что авантюра с поступлением в Первый медицинский в Ленинграде выгорит, но не пыталась меня отговаривать, понимая, что если что-то втемяшилось в голову ее дочери, то оттуда это уже ничем не выбить. Она только опасалась, как бы я, разочаровавшись, не потеряла вкус к жизни.

Боялась она напрасно: я поступила с первого раза. На экзамене по химии попалась сложная задача. Я решила ее по-своему, и экзаменатор не понял, как мне это удалось, не используя половину формул, необходимых в подобных случаях, – я их просто не знала. Он потребовал подробных объяснений, после чего спросил, что я получила за сочинение. Ответила, что четверку, и он, пожевав нижнюю губу, сказал сокрушенно:

– Я ставлю вам «пять», но, учитывая, что предстоят еще математика и биология, вы вряд ли поступите: конкурс слишком велик.

Сейчас такое заявление однозначно звучало бы как намек на внесение некоторой суммы «в фонд вдов и сирот» института, но тогда ни о чем подобном я и подумать не могла – другие времена, иные нравы. Я набрала восемнадцать баллов, но много оказалось «блатных» абитуриентов, правдами и неправдами набравших все двадцать. Я поняла, что рассчитывать мне не на что. В списках поступивших моя фамилия отсутствовала, однако, когда я, опустив голову, понуро плелась к выходу мимо деканата, секретарша схватила меня за руку.

– Ты, что ли, Саянова будешь? – требовательно спросила она.

Я удивленно кивнула.

– Ну да, он так тебя и описал: говорит, глазищи татарские, раскосые, и волосы как пепел, – закивала она, с интересом меня разглядывая. Под этим взглядом я поежилась: еще никогда меня не рассматривали так пристально. – Поступила ты, Саянова, во как!

– Как – поступила? – пролепетала я. – В списках…

– Твою фамилию внесли в последний момент, – перебила секретарша. – Евгений Яковлевич сказал, что ему нужен хотя бы один подающий надежды студент, иначе работать просто не с кем!

Позднее я выяснила, что таинственный Евгений Яковлевич как раз и принимал у меня экзамен по химии и именно благодаря его восторженным рекомендациям я попала в институт.

На первом курсе я оказалась в одной группе с Пашей Гавриловым, сыном академика Олега Гаврилова, лауреата всевозможных премий и автора научных трудов по акушерству и гинекологии. Мать Павла также была врачом, таким образом, он являлся потомственным медиком, которому заранее обеспечено большое и светлое будущее. До сих пор не знаю, была ли я влюблена в Пашку, или меня заворожила аура благополучия, парящая над его головой, – в любом случае, я «залетела» в конце второго курса. Родители незадачливого любовника пришли в ужас: как, девочка-лимитчица, ни кола, ни двора… Мамаша, Антонина Сергеевна, лично прискакала ко мне в общагу, и у нас состоялся разговор в духе сценки из фильма «Москва слезам не верит». Она настаивала на аборте, я категорически отказалась, но пообещала, что никаких «притязаний» на ее сына иметь не буду. Трусливое поведение Павла здорово поколебало ореол святости, который раньше я ему ошибочно приписывала, поэтому легко дала это обещание. Его мать, правда, оказалась намного порядочнее и, поняв, что аборт я делать действительно не собираюсь, помогла найти хорошего гинеколога для наблюдения за беременностью. Интересно, что по мере роста моего живота мы с Пашкой совершенно перестали общаться, тогда как Антонина Сергеевна, напротив, позванивала, интересуясь моим самочувствием. Думаю, ее подкупил тот факт, что я, как сумасшедшая, продолжала вгрызаться в учебу несмотря на свое состояние. Так продолжалось до самых родов – увезли меня прямо из института, но только после того, как я на «отлично» сдала экзамен. Подозреваю, «отлично» мне залепили со страху – вдруг рожу прямо в аудитории? Из роддома меня встречали подруги и… Антонина Сергеевна с огромным букетом и вышитым голубеньким одеяльцем для внука!

…За окном затормозила машина. Я сразу поняла, что приехал Влад, – всегда с легкостью узнаю звук его машины. Ну, точнее, не сам звук, а то, как он подъезжает к парадной, постепенно сбавляя скорость, глушит двигатель, через сколько секунд выходит из авто, аккуратно прикрыв дверь. Так как живу я на втором этаже, то слышу такие вещи. Выглянув из окна, я увидела, что не ошиблась, и уселась обратно – у Влада свой ключ.

В этой огромной квартире мы обитаем вместе с младшенькой. Комнат всего три, но зато – сто восемьдесят квадратных метров! И все это она заработала сама с небольшой моей помощью от продажи «двушки» в сталинском доме. Дашутка – адвокат по уголовным делам – удивительное исключение среди моего потомства, как и я, предпочитавшего карьеру в медицине.

Поворот ключа в замке и громкий лай Бони возвестили о том, что Владик дома.

– Мам?

– Я тут.

Входит и внимательно смотрит на меня, будто видит впервые или после долгого отсутствия.

– Что-то ты зачастил, – говорю вроде как недовольно.

На самом деле я всегда рада его видеть, но в последнее время Влад заходит чуть ли не каждый день – волнуется, как бы я на пороге юбилея не выскочила из окошка, наверное. Если вдуматься, дурацкая идея: второй этаж, в худшем случае ноги переломаю.

Подходит и обнимает меня. Наши глаза встречаются. Какой же он красивый, мой сын: высоченный (сто девяносто), подтянутый, темноволосый – весь в Пашку Гаврилова, тот тоже красавцем был. Хотя почему – был? Слава богу, жив-здоров, доктор наук, академик, как папаша. С сыном у него отношения ровно-спокойные. До окончания школы Влад общался только с бабушкой, но потом Павел внезапно возник в его жизни. Я считаю, это потому, что у него в семье лишь дочки, хотя могу и ошибаться, ведь люди меняются. Однако Влад ничего не забыл, поэтому особой теплоты в отношениях отца и сына нет. Глаза у него мои, чуть раскосые. Не знаю, откуда взялся этот «монгольский» разрез – при моих-то светлых волосах и бледной коже, хотя догадываюсь, что татаро-монголы тут ни при чем: мама как-то обмолвилась, что папин дедушка был с Ямала.

– О чем размышляем? – поинтересовался сын, целуя меня в мочку уха.

– О пластической операции.

– Что-о?!

Надо было видеть, как вытянулось его лицо при этих словах.

– Ты серьезно? – добавил он после паузы.

– Абсолютно. Смотри, вот тут… и вот здесь.

– Ма, ты с ума сошла – кто тебе подал такую нелепую идею?

– Вот это самое зеркало, – ткнула я пальцем в трехстворчатого «советника». – А чего ты, собственно, так переживаешь? Оксана все сделает, она ведь пластический хирург!

– Да Оксанка тебя первая убьет! – перебил он. – За одну только мысль… Послушай, мам, ты и так красивая – стройная, как девочка…

– Ага, – вздохнула я. – Сзади пионерка, а спереди – пенсионерка!

– Ма-а-а! – застонал Влад, поглаживая меня по плечу, словно я была упрямым ребенком, а он – заботливым папашей, пытающимся отговорить этого ребенка от совершения глупости. – Ты же сама врач, хирург с тридцатилетним стажем – как ты можешь не понимать, чем чреваты подобные «эксперименты» в тво…

– Вот! – воздела я палец к потолку, сведя брови на переносице. – Ты сам сказал: «в твоем возрасте»!

– Ничего такого я не говорил! – возразил он. – Не вкладывай мне в уста свои собственные слова, пожалуйста. Я только имел в виду, что наркоз – опасная штука!

Решив, что дальнейшее обсуждение смысла не имеет, я перевела разговор на другую тему.

– Есть будешь?

– Мы не договорили.

– Успеем – я никуда не уезжаю. Тебе борщ или грибной?

– Гриб… Нет, борщ, пожалуй.

Жена Влада, Полина, благослови ее бог, за тринадцать лет их совместной жизни так и не научилась готовить. Поначалу я пыталась передать ей свои знания и опыт, но через некоторое время поняла, что не преуспею, и оставила семью в покое. Влад привык к аховой стряпне супруги – пришлось, так как во всем остальном она его полностью устраивала. «Остальным», как я предполагаю, был секс. Меня не раз подмывало поинтересоваться у сына, что же такого делает в постели Полина, чем держит его на коротком поводке, но я так и не решилась. Даже если бы смогла, Влад навряд ли стал бы со мной откровенничать. Полину нельзя назвать красавицей, однако она относится к той категории женщин, которых называют хорошенькими. Но сына всегда окружали хорошенькие девушки – видимо, дело в горячем темпераменте, которого никак нельзя заподозрить под простоватой внешней оболочкой Полины. Она с грехом пополам закончила Библиотечный институт, но ни дня не работала. Моя невестка уделяет много времени дому и семье, но не забывает и о себе – ходит на фитнес, в бассейн, два раза в месяц посещает салон красоты и кружок валяния шерсти – у меня накопилось порядочное количество шарфиков, собственноручно свалянных Полиной. Должна признать, руки у нее работают гораздо лучше головы: если бы жена Влада посвящала больше времени этому хобби, полагаю, она могла бы достичь больших высот. И еще одного у нее не отнять: Полина прекрасная мать, и за это я готова простить ей все, включая неумение приготовить яичницу.

– А на второе – котлеты с горошком или курицу со спаржей?

– Решу после супа.

Вымыв руки, сын вошел в кухню.

– Как ты умудряешься успевать готовить разносолы, если работаешь не меньше, чем мы все? – спросил он, приглаживая волосы мокрыми руками, как привык делать с детства. Этот жест был его «фирменным» – у всех моих детей есть такие, и этим они отличаются от всех остальных людей – ну, помимо ума и красоты, разумеется.

– Дашка же только ночевать приходит, – пожала я плечами. – Если вообще приходит – когда ей готовить-то? Неужели мать может спокойно смотреть, как ее ребенок голодает?

– А переезжай к нам, – с надеждой предложил он.

– Вот уж уволь! Мы с Полиной обожаем друг друга, но на расстоянии. Кстати, – добавила я, наливая борщ в тарелку, – чего ты прискакал-то?

– Как чего – мать родную проведать! – возмутился он. – И пожрать по-человечески.

– Случилось что?

У меня засосало под ложечкой: неужели с Полиной поругался? Признаюсь, сынок у меня – ходок, но до сих пор ему как-то удавалось водить мою невестку за нос и убеждать в том, что он вот уже столько лет верен ей одной. Я такого поведения не одобряю, но что делать, ведь он мой сын!

– Даже не знаю, – задумчиво отрывая кусок от целого батона, ответил он. – Ты помнишь такую фамилию – Кречет?

– Конечно, – кивнула я, испытав облегчение оттого, что речь не о Полине. – Толик Кречет, был у меня такой студент. Очень талантливый мальчик, потом я его ординатором взяла.

– Вот и я думаю – запоминающаяся такая фамилия… Он, кажется, частенько бывал на нашей старой квартире?

– С чего вдруг ты вспомнил?

– Ты только не волнуйся, ладно?

Здорово – именно те слова, чтобы я начинала потихоньку паниковать!

– К нам в отделение сегодня доставили парня, – продолжал Влад. – Я его не видел, но фамилию не мог не заметить.

– Авария? – спросила я.

– Кто-то избил его, причем очень сильно. Славка Афанасьев его лечащий врач.

– Думаешь, это мой Толик?

– Возраст вроде совпадает.

– Ему сейчас должно быть… около тридцати?

– Хотел навестить его и убедиться, но замотался и забыл. А потом, уже в машине, вспомнил. Зря, наверное, тебе сказал?

– Нет, не зря, – возразила я. – Завтра сама схожу.

– А кто к празднованию юбилея будет готовиться?

– Я же говорила, что никакого празднования не будет! Это в двадцать лет весело дни рождения праздновать, ну, в тридцать… Так что забудьте.

– А если это не он?

– Значит, просто навещу больного – что в этом такого?

– Ты уверена, что узнаешь его?

Я в этом не сомневалась. Толя Кречет всегда выделялся в группе – веселым нравом, чувством юмора – добрым, без сарказма, но главное – способностями. Я преподавала у них общую хирургию и почти сразу поняла, что руки у парня растут откуда надо. У Толика была непослушная шевелюра светло-русых волос, внимательные серые глаза и аккуратный нос с горбинкой. Почему-то именно с этой группой студентов-медиков у меня сложились самые нежные отношения, и многие до сих пор мне звонят и даже заходят, особенно накануне праздников. А вот с Толей мы связь потеряли. Что я о нем знаю? Несмотря на близкое общение в течение нескольких лет, он не распространялся о своих делах. У него всегда все было хорошо… Во всяком случае, так выглядело со стороны.

* * *

В отделении травматологии, где работает мой сын, мне знакома добрая треть персонала. Некоторых из них я учила, других представлял мне сам Влад, и они частенько обращались ко мне за консультациями. Так что, решив не отрывать сына от работы, я вошла в ординаторскую и обрадовалась, увидев там Лену Торгашову.

– Анна Демьяновна! – воскликнула она, вскакивая. – Вы к Владиславу Павловичу?

– Нет, Ленок, я, собственно говоря, к Славику…

– А он на операции. Я могу помочь?

– К вам вчера одного пациента доставили – Кречет его фамилия.

– Пойдемте на пост.

Там Лена спросила у медсестры, в какой палате лежит пациент Кречет.

– В четвертой, – ответила та, заглянув в журнал.

– Как его состояние?

– Так себе, – пожала она плечами. – Вроде ничего страшного… Хотя поработали над ним серьезно! Странно, что к нему никто не приходит: уже почти сутки прошли – и ни одного посетителя. Вас проводить? – спросила Лена.

– Не надо.

– Вы знаете этого Кречета?

– Сейчас выясним.

В палате находились пятеро мужчин. Трое играли в домино, один, пожилой, читал журнал. На самой дальней кровати лежал молодой парень. Я узнала его, несмотря на разбитые губы и распухшую скулу.

– Толя?

Навстречу мне распахнулись глаза цвета мокрого асфальта.

– Анна Демьяновна?!

Он дернулся и тут же взвизгнул от боли, как побитый щенок.

– Лежи-лежи, – сказала я, аккуратно поправляя подушку и удерживая его в лежачем положении. – Вот, думала – ты не ты…

– Как вы узнали?

Говорил Толик с трудом, едва разжимая губы.

– Влад рассказал. Мой сын, – пояснила я.

– Я помню, кто такой Влад. Что вы тут делаете?

А он изменился, подумала я. Стал мужчиной, а я знавала его еще мальчишкой с широкой улыбкой и блестящими глазами. И выглядит старше своих лет – складки вокруг рта, во взгляде появилась жесткость, которой раньше не было. Даже его худое, по-мальчишески стройное тело изменилось, обрастя мускулами и раздавшись в плечах.

– Вот, пришла тебя проведать, – улыбнувшись, сказала я. – Медсестра сказала, к тебе еще никто не приходил?

– Так некому приходить-то…

– Как – некому? А мама, сестренка?

Я ничего не знала об отце Толика, но о маме с сестрой он рассказывал, хоть и скупо.

– Мама умерла.

– Прости, я не знала!

Ненавижу такие ситуации: хочешь, как лучше, а вместо этого наступаешь на мину!

– Что случилось?

– Какой-то ублюдок сбил ее на пешеходном переходе. Свет горел зеленый, он был пьян, но… Короче, дело ничем не кончилось.

– Его же судить должны были?

– Я тоже так думал, только следователь сразу сказал, что никто нам ничего не должен. Шуму поначалу было много. Выяснилось, что водитель – сын прокурорши, рапорт ГИБДДэшники через пару суток переписали, и вот уже, оказывается, моя мама перебегала переход на красный свет и буквально сама кинулась под машину! По телевидению репортаж прошел, журналистка вопрошала: доколе, дескать, простые граждане будут гибнуть под колесами богатых и высокопоставленных?.. Помните, как вы говаривали – «гора родила мышь»!

Он замолчал, облизнув пересохшие губы. Я покрутила головой и, не увидев ни стакана, ни бутылки с водой, сказала:

– Погоди минутку!

Сбегала в буфет и купила минералки. Вернувшись, дала Толику напиться – бог знает сколько времени он мучается жаждой. Можно, конечно, поругать нянечек и медсестер, но я, работая в обычной государственной больнице, лучше других знаю, как обстоят дела со средним и младшим медперсоналом. Многое зависит от элементарной чуткости и душевности человека, от его способности к сопереживанию, но, согласитесь, трудно требовать этого от девочки, получающей крошечную зарплату и разрывающейся между десятками больных ввиду нехватки кадров!

Когда Толя с облегчением откинулся на подушку, я сказала:

– Господи, Толя, почему ты мне не позвонил?

– Разве у вас своих проблем мало?

– Ты все это время был один?

Он не ответил. Да и что тут ответишь? В несчастье мы обычно остаемся одни. Хорошо, если семья большая, а если нет? Друзья помогут поначалу, но у всех, как сказал Толя, есть свои проблемы, свои семьи, и нельзя рассчитывать, что они до бесконечности будут тебя поддерживать. За долгие годы жизни (я же в два раза старше этого мальчика!) я усвоила, что нужно научиться просить. Это не воспримут как нытье, не отмахнутся, а наоборот, помогут, если сумеют. Но просить умеют не все, и, к сожалению, не всегда у них есть друзья, способные на расстоянии почувствовать беду и прибежать, приехать, прилететь на помощь.

– А твоя сестра… Марина, да? – спросила я, наморщив лоб.

– Вы помните?

Казалось, его удивил этот факт. Похоже, жизнь тебя не балует, Толик Кречет – а я-то думала, что ты весь в шоколаде, учитывая способности и мозги!

– А ты думал, я в маразм впала?

Он вспыхнул до корней волос.

– Марина болеет.

– Что-то серьезное?

– Да.

Нет, дружок, так не пойдет: если мне придется вытягивать из тебя каждое слово, разговор не склеится!

– Толя, – твердо сказала я, – я пришла помочь. Ты об этом не просил, но я уже здесь и готова сделать все, что смогу. В чем дело? Не ожидала, что увижу тебя в таком состоянии, – ты никогда не выглядел бузотером!

– Не влезайте в это, Анна Демьяновна, – качнул головой парень. – Поверьте, вам это не надо: не хочу отвечать за то, что втянул вас!

Черт, а все серьезнее, чем я предполагала! Как же его «расколоть»?

В этот момент в дверь палаты тихонько поскреблись, затем она распахнулась, и на пороге возникла тоненькая девушка с длинной косой в простеньком трикотажном платье. Огромный букет цветов не помещался в ее руке, и она то и дело поправляла его другой рукой, в которой держала пластиковый пакет.

– Слава тебе господи, ты здесь! – выпалила она, стремительно приближаясь. Взгляд незнакомки был сосредоточен на Толе, и меня она заметила, только оказавшись на расстоянии десяти сантиметров. – Ох-х… Прости, ты не один?

– Это Настя, – проговорил Толик. Голос его отчего-то звучал виновато, словно он считал появление девушки большим беспокойством для меня.

– Очень приятно, – улыбнулась я. – Анна Демьяновна.

– Вы – родственница? – озадаченно спросила Настя.

– Преподаватель. Бывший.

– А-а. Толь, ну ты даешь! Мы чуть с ума не сошли, все больницы обзвонили, еле-еле тебя нашли – ты что, позвонить не мог?!

– Они мой телефон разбили.

– Сволочи! Ладно, главное, что ты жив и более-менее здоров. Я тут тебе принесла…

И она принялась выкладывать на тумбочку яблоки, виноград и бананы, пакет сока и печенье.

– Куда мне столько? – ужаснулся Толик.

– Тебе полезно – вон, кожа да кости одни!

«Какая заботливая! Между вами что-то есть? Не похоже, чтобы парень обрадовался твоему появлению».

Медсестра вкатила капельницу.

– Ну, нам пора, – поднимаясь, сказала я, беря Настю под руку. Она явно не намеревалась так быстро уходить, но я подтолкнула ее к выходу. – Надо дать больному отдых!

– Вот именно! – пробурчала молоденькая сестра, прилаживая капельницу рядом с койкой Толи. – То никого, то целая толпа…

Оставив ее бурчать и возмущаться, мы попрощались и вышли.

– Настя, – обратилась я к посетительнице, – где мы могли бы поговорить?

– Со мной? – удивилась она.

– Может, в кафетерии?

Пожав худенькими плечами, девушка согласилась. Больницу сына я знаю не хуже, чем собственную, поэтому безошибочно ориентируюсь в хитросплетениях коридоров и знаю «короткие пути». Оказавшись в кафетерии на первом этаже, я усадила Настю и сказала:

– Возьму вам кофе и… хотите чего-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Поставив две чашки дурно сваренного больничного кофе на столик, я уселась напротив и заговорила:

– Откуда вы знаете Толика?

Настя с подозрением разглядывала меня.

– Вы – правда его бывший преподаватель?

– А что, есть сомнения?

– Да нет. Извините, Анна…

– Демьяновна.

– Извините, Анна Демьяновна, но в последнее время вокруг столько всего плохого происходит, что я уже не знаю, кому верить!

– Расскажите! – потребовала я. – Толик молчит, как рыба, а давить мне не хочется – ему и так сейчас несладко.

– Он и не расскажет, он такой, – кивнула Настя.

– Вы знаете, кто его избил?

– Охранники.

– Охранники – чего?

– Компании «Фармакония».

– А поподробнее? Видите ли, Настенька, мы с Толей давненько не виделись, поэтому я абсолютно не в курсе его нынешней жизни. К примеру, только сейчас я узнала, что его мама погибла три года назад…

– Погибла? – переспросила девушка. – Да нет, она умерла в прошлом году!

– Погоди-погоди… – пробормотала я, потирая подбородок. Действительно, с чего я взяла? Да с того, что из Толика слова не вытянешь – как партизан на допросе, честное слово! – А от чего же она умерла?

– Когда ее сбила машина, у нее оказался поврежден позвоночник. Из-за этого начались проблемы с сосудами, и на этой почве случился инсульт. Она пролежала пластом два года – не двигалась, не разговаривала даже. Толя пытался ее на ноги поставить, но ничего не вышло, и мама умерла.

– А Марина?

– У нее год назад обнаружили рак.

– Боже мой, как же я ни о чем не знала?! Его друзья могли бы хоть позвонить…

– А никто не знает, – покачала головой Настя. – Он никому ничего не рассказывает.

– А ты? – спросила я. – Как получилось, что тебе известно так много?

– У нас общее горе. Мой младший брат Рома болен тем же, чем и Марина. Они лежали в одном отделении онкоцентра – там мы и познакомились.

– Но это все не объясняет избиение Толи, – заметила я.

– У вас есть время?

– Сколько угодно!

– Тогда, может, зайдем ко мне? Я вам кое-что покажу.

* * *

Настя жила в блочной многоэтажке, на десятом этаже. Дверь она открыла своим ключом и тут же закричала:

– Мама, ты дома? Я не одна!

Из кухни выбежала женщина в застиранном переднике, наскоро вытирая об него руки. Выражение ее лица было испуганным.

– Ты нашла его? – спросила она у девушки.

– Нашла, все в порядке, ма. Это – Анна Демьяновна, знакомая Толи. Моя мама, Ирина Георгиевна.

Мы дружелюбно кивнули друг другу.

– Вы уж извините, – пробормотала мама Насти, – я тут плюшки затеяла… Рома их очень любит, хочу в больницу отнести.

– Не обращайте на меня внимания, – сказала я. – Я всего на несколько минут.

– Я хочу показать ей митинг на «Ю-тюбе», чтобы она имела представление о том, что происходит, – пояснила Настя и потащила меня в маленькую комнатку, оказавшуюся девичьей спальней. Вещи аккуратно лежали на своих местах, даже книги, как я заметила, расставлены на полках по алфавиту. Похоже, наша Настенька – основательный и даже педантичный человечек! Плюхнувшись на крутящийся стул, она открыла ноутбук и вышла в Интернет. Через ее плечо я глядела на экран.

– Вот, – сказала Настя, разворачивая компьютер так, чтобы мне было лучше видно, – это один из наших снимал.

– Из ваших?

– Ну, ребят из нашего сообщества.

– Сообщества? Милая моя, да вы никак переворот готовите? Ячейка какая-то подпольная…

– И ничего не подпольная! – обиделась девушка. – Мы ни от кого не скрываемся, только требуем справедливости – и все. Сами смотрите!

На экране я увидела большую толпу людей. Среди них находились представители всех возрастов, но больше всего было молодых лиц. В руках у некоторых были плакаты и транспаранты с яркими и доходчивыми надписями: «Фармаконию – на мыло!», «Тюрьма по вам плачет!», «Митрохина – под суд»!

– Что это за Митрохин такой? – поинтересовалась я.

– Председатель совета директоров «Фармаконии», – ответила Настя, поджав губы. – Фактически, ее владелец.

В этот момент на экране появился Толя, стоящий на импровизированной трибуне, сооруженной из подручных средств, включая деревянные ящики из-под фруктов и овощей. На фоне высоченного здания из стекла и бетона эта конструкция выглядела маленькой и жалкой. Кто-то передал Толику микрофон.

– Народ, – обратился он к толпе, сверкая глазами, – не дадим им издеваться над самим понятием «лечения»! Мы должны остановить выпуск «Голудрола», иначе ваши друзья и родственники, а также сотни незнакомых, нуждающихся в помощи людей продолжат гибнуть от рук нечистых на руку предпринимателей!

Раскрыв рот, я наблюдала за тем, как толпа громким, слаженным ревом поддержала выступающего. Ну, Толик, не ожидала: сейчас он выглядел, как революционер на баррикадах. Я легко представляла себе, что, окажись в его руках винтовка вместо безобидного микрофона, он точно знал бы, как ею воспользоваться!

Толик продолжал говорить, а потом из здания выбежали человек пять дюжих молодцев в одинаковых костюмах и, расталкивая людей, принялись пробиваться к «трибуне». Один из них попытался стащить оратора, но люди, обступившие мужика со всех сторон, не позволили ему этого сделать. Тогда другой «костюм», более «дипломатичный», начал что-то говорить, обращаясь к толпе и одновременно к Толику. Тот молча выслушал и, к моему удивлению, передав микрофон кому-то из первых рядов, спустился. Затем в сопровождении эскорта из «костюмов» с бритыми затылками он направился к главному входу в здание. На пороге обернулся и махнул рукой, словно призывая дождаться его возвращения. На этом запись заканчивалась.

– Он так и не вернулся, – сказала Настя, закрывая ноутбук. – Мы ждали почти час, а потом двое ребят пошли выяснить, куда подевался Толя. Их внутрь не пустили – сказали, что «вопрос решился положительно» и он уже ушел. Только как он ушел и что значит «положительно», мы так и не поняли. Без Толи митинг свернулся, потому что никто не представлял, что делать дальше.

– Значит, – сказала я, – ты думаешь, его избили в «Фармаконии»?

– А где же еще? Можно, конечно, предположить, что он пробирался домой под покровом ночи и наткнулся на бандитов-разбойников, но это, согласитесь, наименее вероятное развитие событий! Я как раз собиралась его расспросить, когда появилась эта чертова медсестра…

– Скажи-ка мне, что это за «Голудрол», о котором упоминал Толик?

– Так в нем же все и дело! Понимаете, полгода назад «Фармакония» выбросила на рынок этот самый препарат, который якобы помогал при остром лейкозе, которым больны Марина и мой братишка Рома, а также все те люди, кого вы видели на пленке, или их родные и близкие. «Голудрол» должен был помочь, и поначалу так оно и выглядело: пациенты быстро шли на поправку. Но у этого лекарства имеется серьезный побочный эффект, не заявленный в описании: оно вызывает тяжелую почечную недостаточность и, как следствие, полный отказ почек!

– Какой кошмар! – вырвалось у меня. – И много пострадавших?

– Куча. Есть один парень, Митька Прошкин… Он приятель Толи, хоть и пацан еще – кажется, они в одном доме живут. Так вот, Толя обратился к нему, и Митька создал специализированный блог, где могли беседовать пострадавшие. Он кинул клич в социальных сетях, и получился настоящий обвал жалоб на «Голудрол»! Вот так, постепенно, создалось сообщество.

– И Толик, значит, его возглавляет?

– Не то чтобы… У нас нет как такового лидера, но Толя все-таки медик, он лучше разбирается во всяких медицинских терминах, в химии, биологии… Из-за «Голудрола» Рома и Марина оказались на диализе, и это не кончится до тех пор, пока не пересадить почку…

– А раковым больным, у которых не достигнут устойчивый период ремиссии, надеяться на это не приходится! – закончила я за девушку.

– Вот именно – замкнутый круг получается!

Худенькие плечи поникли, и я едва удержалась от того, чтобы не обнять Настю. В этот момент вошла Ирина Георгиевна.

– Все готово! – возвестила она. – Можно есть плюшки.

* * *

– Ну, мать, ты даешь!

Этими словами приветствовал меня Влад, заходя в квартиру и на ходу избавляясь от обуви, не обращая внимания на счастливого Бони, не знающего, как угодить гостю.

– А в чем дело? – не поняла я. – И вообще ты бы хоть позвонил, а то еда еще не готова…

– К черту еду! – рявкнул сын. – После твоего визита такое началось!

– Да что началось-то, говори толком?!

– Я возвращаюсь с операции, а навстречу медсестра запыхавшаяся с криком: ой, надо полицию вызывать! Я – в палату к твоему Кречету, а там, понимаешь, дым коромыслом: какие-то мужики набились, тетка в мехах, все орут, и больше всех наш пострадавший… Кстати, все с ним будет хорошо, если тебе интересно – два ребра сломаны, вывих плеча, гематомы, но ничего фатального. Так вот, до полиции, слава богу, не дошло, но мы со Славкой и медбратьями еле-еле вытолкали всю эту шушеру из палаты!

Только сейчас, когда Влад повернулся левой щекой, я заметила на ней расплывающийся синяк.

– Тебя ударили?!

– Да ерунда… Баба в мехах так вопила, что у меня чуть барабанные перепонки не гикнулись, грозила судами Славке, мне и всей больнице!

– Тебе?

– Ну да, за то, дескать, что потворствую преступникам и дебоширам. Я – потворствую, как тебе нравится, а? На ней брюликов, скажу я тебе, как на новогодней елке, – вся увешана. Видать, крутая бабец!

– А из-за чего сыр-бор случился? – взволнованно спросила я. – Кто были эти люди?

– Да не знаю я. Хотел с Анатолием поговорить, да у мужика, который с ним в палате лежит, сердечный приступ случился на фоне происшедшего, пришлось бригаду кардиологов вызывать… А потом у меня были операции. Короче, перед уходом я заскочил к Толяну и спросил, как он все это объясняет. Он сказал, что они не вернутся, так что я, дескать, могу быть спокоен. Парень чувствовал себя виноватым из-за того пациента… Хотя с ним, к счастью, обошлось.

Пока я готовила и кормила сына, явилась Дарья. Она влетела в дверь, как ураган, – ее обычная манера появляться, вызывая сотрясение воздуха. Светлые волосы разметаны, глаза горят, рот растянулся до ушей при виде Влада.

– А, братец тут! – весело восклицает она и чмокает его в щеку, оставляя на ней след розовой губной помады.

– Ты меня до развода доведешь, – бурчит Влад, остервенело вытирая помаду салфеткой, но на самом деле он ничуть не сердится.

– О чем базар?

– Не базар, а разговор: за тридцать уже, а разговаривать по-человечески так и не научилась!

– Умеешь ты, братец, сделать девушке комплимент, – надула губы Дарья и плюхнулась на стул напротив Влада. – Между прочим, мне больше двадцати пяти никто не дает!

– Льстят, – убежденно ответил Влад. – Безбожно льстят!

Сын, конечно же, лукавит: Даша и в самом деле выглядит моложе своих лет. Блондинка, но с темными бровями и карими глазами, похожими на спелые вишни, нежным, персиковым цветом лица и полными губами, она с четырнадцати лет является предметом вожделения особей противоположного пола. Уже в восьмом классе мне пришлось объяснить ей, как получаются дети и как этого избежать. Дочь вняла моим увещеваниям и до первого курса института мне не на что было пожаловаться. А потом она словно с цепи сорвалась. Первым жертвой ее чар пал моложавый профессор, заведующий кафедрой юрфака. Даша вскружила мужику голову в два счета, и он, примерный семьянин, отец четверых детей, плясал под ее дудку полтора года. Дарил дорогие подарки, возил отдыхать за границу и представил многим влиятельным людям Питера. Зря он это сделал: дочура тут же переключилась на более интересный, с ее точки зрения, вариант, который являлся депутатом городской думы. Бедный профессор дневал и ночевал под нашей дверью, и я лично отпаивала его чаем с коньяком, боясь, что почтенный отец семейства замерзнет зимой на холодной лестнице. На мой взгляд, Дарья поступила с ним безжалостно, хотя, между нами, поделом – нечего от жены гулять! После депутата были: дирижер Мариинского театра, зам. главы администрации Невского района, ведущий артист БДТ и так далее, и тому подобное. Вереница мужчин в ее жизни не иссякала, и я со временем махнула рукой: дитятя выросла, и я, как мать, уже не могла влиять на ее личную жизнь. Порой меня одолевают страхи, что Дашкины эскапады когда-нибудь плохо кончатся. Порхая по жизни, как красивая экзотическая бабочка, она рано или поздно влюбится в человека, который не ответит ей взаимностью. И вот тогда, как говорится, отольются кошке мышкины слезки… С другой стороны, мужчины, с которыми предпочитает иметь дело моя дочь, вряд ли заслуживают жалости – ведь они без тени сомнения обманывают собственных жен и предают детей ради удовлетворения сиюминутной слабости!

– Мам, пожрать дашь?

– Давно пора самой научиться готовить, – вздохнула я. – Кто ж тебя такую замуж возьмет?

– Ну, ничего – вон, Владка же взял Полинку, а она тот еще повар!

Против правды не попрешь: юрист в моей дочурке никогда не спит и всегда готов ответить весомым аргументом на любые обвинения. Пока мои дети с удовольствием жевали приготовленную мной пищу, я рассеянно помешивала на плите малиновый кисель, размышляя о Толике и всей этой странной ситуации вокруг него.

– Что-то она замолкла, – обратилась Дарья к брату. – Не к добру?

– Согласен. Мам, ты с нами?

– А? – откликнулась я, возвращаясь к действительности. – Кстати, Даш, ты же вела когда-то дело о поддельных лекарствах, так?

– Ага, – кивнула дочь, по-детски облизывая ложку розовым языком с обеих сторон. – Я тогда упекла за решетку верхушку целой аптечной сети да потом еще и гражданский суд выиграла на кругленькую сумму… А чего это ты вспомнила?

– Тебе знакомо такое название – «Фармакония»?

– Что-то слышала… Небольшая компания, но неплохо развивающаяся – с некоторых пор.

– Что ты имеешь в виду?

– Из-за того дела мне пришлось изучить фармацевтический рынок, и я по ходу выяснила, что «Фармакония» переживает не лучшие времена. Некоторое время назад погиб ее владелец, Антон Митрохин, и его вдова и сын оказались перед выбором: продать компанию или встать во главе ее. Проблема в том, что покойный Митрохин практически разорил «Фармаконию» неумелым руководством, а также непомерной тягой к заключению невыгодных сделок с покупкой недвижимости и строительными подрядами. У Ильи Митрохина мозги варили лучше, чем у папаши. Не знаю, как ему это удалось, но Илья быстро заключил серию удачных контрактов, и дела снова пошли в гору. Молодой Митрохин, кажется, хороший делец, но и ему оказалось не под силу быстро покрыть папашины долги. Хотя в последнее время положение, похоже, немного выправилось, и «Фармакония» набирает обороты.

– Поня-а-атно, – протянула я задумчиво. – Ты сказала, Митрохин-старший погиб?

– Вроде бы выпал из окна собственного офиса – самоубийство. Очень вовремя: слишком уж он раздухарился со своими неудачными вложениями, остановить его не представлялось возможным, и компания быстро и планомерно катилась к обрыву… А почему тебя интересует «Фармакония»? – спросила заинтригованная Дарья.

– Обещаю, что ты первой обо всем узнаешь, как только мне будет чем поделиться.

– Кстати, – подал голос Влад, – ты рассказывала Дашке о Толяне?

– О каком Толяне? – спросила дочь.

– Помнишь, у матери был студент, Толик Кречет?

Мне показалось, что выражение лица дочери изменилось, но только на мгновение.

– Кречет… Ну да, вроде помню такого. И что с ним?

Оставив детей за разговором, я пошла в свою комнату и набрала в «Гугле» слово «Фармакония».

* * *

В больницу к сыну я смогла заскочить только через двое суток. На входе в отделение я столкнулась со Славиком Афанасьевым и спросила его о том, как чувствует себя его пациент Кречет.

– А он больше не мой пациент, Анна Демьяновна, – ответил Слава.

– Как это?

– А вот так: парень сам себя выписал, другими словами – просто сбежал домой.

– И его отпустили?

– А что, силой держать прикажете? Травмы его, слава богу, не смертельные, сам он медик, так что не думаю, что нужно опасаться за жизнь вашего протеже. А вообще-то, честно вам скажу, и к лучшему, что он ушел, а то проблем не оберешься с таким беспокойным больным!

– Ты о чем? – насторожилась я.

– Да я о посетителях его, Анна Демьяновна! Во-первых, приходила тетка в собольей шубе – вам Влад, наверное, рассказывал?

Я кивнула.

– Так вот, тетка эта жутко скандальная оказалась, всех на уши подняла.

– А кто она такая и чего ей надо?

– Не знаю, кто она, но во второй раз вроде бы за сыном своим приходила.

– Он что, тоже тут лежит?

– Да какое там лежит – он навещал вашего Кречета!

– И ты, конечно же, не в курсе, зачем?

– Ну, извините, – развел руками Слава. – У меня и без него дел по горло – знай успевай разбираться!

– А если все-таки подумать?

Славка – хороший парень. Немного импульсивный и, возможно, плохо воспитанный, но душевный, если узнать его поближе. Да и хирург хороший – помимо Влада, я всегда рекомендую знакомым именно его, уверенная в знаниях, профессионализме, а главное – в том, что он никогда не отнесется к пациенту спустя рукава.

– Если подумать, – ответил он наконец, – то сначала к Кречету пришел парень. Они не ругались, просто мирно разговаривали – я как раз обход делал. Потом прибежала эта «меховая» баба в сопровождении телохранителей.

– Телохранителей?!

– Ну, не знаю я, кто они такие – выглядели, как телохранители, – пожал плечами Слава. – Тетка устроила такой скандал, что все отделение сбежалось поглядеть. Пришлось вызвать охрану и вытолкать всю толпу из отделения. Потом девчонка приходила, симпатичная такая, с косой, затем еще какие-то люди – не больница, а проходной двор! А вечером Кречет свалил и даже за выпиской не пришел.

– Ясненько.

– Да кто он такой вообще, ваш приятель, – тайный карбонарий какой-то? А эти люди – его «партийная ячейка» или как?

– Что-то вроде того, – вздохнула я. – Ладно, Слава, спасибо за информацию. Пойду я, не буду отвлекать.

– Да когда вы отвлекали, Анна Демьяновна? Кстати, на ловца и зверь бежит: раз уж вы здесь, может, посмотрите одного моего больного?

– Долг платежом красен, да? – усмехнулась я. – Хорошо, пойдем!

* * *

Дома Толи не оказалось. Я, конечно, понимаю, что в его возрасте болячки заживают как на собаке, но, принимая во внимание тяжесть побоев, я бы поостереглась шататься где-то, не долечившись. Дверь мне открыла Марина. Мы никогда не встречались, но она почему-то сразу поняла, кто я такая.

– Толи не будет до вечера, – сказала девушка. – А то и до ночи: я обычно не могу его дождаться и ложусь спать.

Она была высокой, очень худенькой, почти прозрачной, и бледной. Под глазами, несмотря на юность, ясно видны отеки: будь Марина лет на двадцать постарше, отечность была бы выражена намного отчетливее.

– А где может быть твой брат? – спросила я, когда девушка провела меня на кухню и поставила чайник.

– Ой, он целыми днями носится, как ужаленный! – махнула рукой Марина. – Трижды в неделю с утра возит меня на диализ, потом едет на работу. Забирает меня с диализа либо сам, либо просит кого-то из друзей – они уже привыкли. После работы – в институт… Вы знаете, у него ведь предзащита послезавтра?

– В самом деле?

Я не знала – откуда? Однако новость меня обрадовала: в наше время врачу без степени приходится несладко, а уж Толику-то сам бог велел заниматься наукой. Я боялась, что он, будучи практиком до мозга костей, пренебрежет кандидатской и так и останется на вторых ролях, хотя мог бы сделать головокружительную карьеру.

– Поэтому он и не смог оставаться в больнице, хотя я и накричала на него, – вздохнула Марина. – Теперь вот жалею: ну чего я разоралась, ведь он крутится как белка в колесе!

– А почему Толя домой так поздно приходит? – спросила я. – Не может же он в институте пропадать все это время?

– Он вечерами по частным пациентам бегает: на нем четыре лежачие бабушки и несколько больных, которым он уколы ставит. Нам нужны деньги, но я не хочу, чтобы он столько работал, – так ведь долго не протянешь! Не представляю, на каком топливе Толик бегает, – он почти не спит, даже сидит редко, на работе с утра до ночи!

При упоминании о «топливе» у меня в мозгу что-то щелкнуло. Молодость организма отчасти объясняет такое поведение моего бывшего студента, но что-то подсказывало мне, что этот «энерджайзер» имеет искусственное происхождение.

– Ты права, – кивнула я. – Я с ним поговорю.

– Ой, поговорите, пожалуйста! – сложила руки Марина, умоляюще глядя на меня. – Если с ним что-нибудь случится, я… я просто не представляю, что стану делать!

– А почему ты решила, что с ним что-то может случиться?

– Ну, его же избили, так? Эти люди на этом не остановятся, и он тоже не собирается: такого упрямого человека, как мой брат, еще поискать!

– Вы подали в суд на «Фармаконию»? У вас есть все основания, учитывая, что пострадавших от этого, как его…

– «Голудрола».

– Да, «Голудрола» – пострадавших хватает.

– Думаете, Толя не пробовал? Да он такое досье собрал – любой прокурор бы только обрадовался!

– И что, никто не обрадовался?

– Никто. Его пинали из одного ведомства в другое, из прокуратуры в Комитет по здравоохранению и обратно… Короче, все кончилось ничем – как в мамином случае.

Голос Марины сорвался, но она не заплакала, а просто набрала в легкие побольше воздуха и продолжила:

– Потому-то Толя и решил идти радикальным путем.

– Радикальным – это как?

– Путем привлечения внимания народа к тому, что творит «Фармакония». Я с самого начала была против, ведь эти люди, они богатые, у них сила и власть… Только Толик не слушает, удила закусил и разогнался, как бронепоезд… Боюсь, все плохо кончится!

– Не переживай, Мариш. Я обещаю, что попытаюсь убедить твоего брата не лезть в бутылку. Ты-то как сама?

– Да…

Она махнула рукой.

– Что, так плохо?

– Толя говорит, что все будет хорошо, но я не верю: он и маме так говорил!

– Он старается изо всех сил!

– Да знаю я, знаю, – вздохнула девушка. – Сначала с мамой возился, теперь вот со мной – никакой личной жизни у него нет, никакого просвета! Он говорит: «Надо бороться!», а у меня руки опускаются, когда его по утрам вижу – с кругами под глазами, невыспавшегося, уставшего… Иногда я думаю – может, ничего не делать? Говорят, с моим диагнозом боли редко бывают, а я, честно говоря, только боли и боюсь, а смерти… Наверное, я уже свыклась с этой мыслью. Кроме того, если меня не будет, Толику не придется так надрываться!

– Глупости не говори! – рассердилась я. – О брате подумай: он потерял мать, и потеря тебя стала бы для него сокрушительным ударом! Надо верить в лучшее. Если бы он обратился ко мне, я бы все сделала, чтобы вам помочь, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда: теперь я напрягу свои связи. Кто твой лечащий врач?

– В онкологии? Да, собственно, уже никто.

– Не поняла.

– «Голудрол» был последней надеждой. Когда выяснилось, что у меня отказывают почки, его отменили, а меня выписали домой.

Я была так зла, что слова застревали в горле. Бывают безнадежные случаи, но врач обязан бороться за жизнь пациента и вместе с ним верить в лучший исход. Если не помогает одно лечение, надо пробовать другое, третье. Отказываться от больного – последнее дело, и только непрофессионалы могут себе такое позволить!

– Забудь, – резко сказала я. – Если твой врач работать не умеет, мы найдем другого!

Марина посмотрела на меня в упор. В ее больших и серых, как у брата, глазах печаль и недоверие постепенно сменялись надеждой. Она была робкой и грозила сложить лапки при первом дуновении ветра, но все же я добилась желаемого: девушка немного воспрянула духом. Теперь дело за малым – найти того самого врача, который возьмется за ее случай.

* * *

Кабинет Ольги Копыловой походил на интерьер космического корабля из сериала «Вавилон-5»: большой, светлый, с потолочными лампами приятного зеленоватого цвета, ультрасовременным компьютером и мебелью под цвет ламп. Мне пришлось обзвонить добрый десяток бывших студентов, чтобы выяснить, что Оля – та, кто мне сейчас нужен. Вернее, нужен Марине Кречет. Странно, я помнила ее фамилию, но совершенно забыла, как выглядит сама Ольга. Хотя чему удивляться? Сейчас меня встретила женщина средних лет ничем не примечательной внешности. Однако стоило ей улыбнуться, как я вспомнила девочку с вечно взъерошенной короткой стрижкой на рыжеватых волосах и умными голубыми глазами.

– Ой, Анна Демьяновна, как я рада вас видеть! – воскликнула она. – Сто раз собиралась вам позвонить, но вы же понимаете, то одно, то другое…

– Конечно, понимаю, Оль, – согласно закивала я. – Все мы люди занятые, свои семьи, работа…

– Надеюсь, вы не больны? – нахмурилась она, отступая и разглядывая меня.

– Нет-нет, не волнуйся – я в порядке!

– Оно и видно, – снова улыбнулась она. – Выглядите – отпад!

– А мне скоро пятьдесят пять! – неожиданно вырвалось у меня. Не знаю, чего это меня вдруг разобрало: еще вчера я и про себя-то боялась выговорить это страшное число, а тут – чудеса! Может, я сделала это из женского тщеславия?

– Да что вы?! Ни за что бы не поверила!

– Ты тоже отлично выглядишь, – заметила я, не покривив душой. Оля никогда не блистала красотой, но сейчас передо мной стояла ухоженная, аккуратная женщина, знающая себе цену, и это отражалось на ее широком, добром лице. – Блондинкой стала – тебе так лучше!

– Так это ж я из-за вас!

– В смысле?

– Ну, вы были всегда такая красивая, яркая, а я, со своими бесцветными патлами все смотрела на вас и любовалась. Как в ординатуру поступила, решилась на радикальную смену цвета. И вот, уже двадцать лет не нарадуюсь!

Мы немного поболтали о семьях и детях, а потом я решила, что пора переходить к делу, за которым я, собственно, пришла. Пока Оля читала копию истории болезни Марины, я напряженно наблюдала за ее лицом. По тому, как менялось его выражение, я поняла, что она вряд ли скажет мне что-нибудь утешительное.

– Кто она вам, эта девочка? – спросила Оля, закончив и подняв на меня глаза.

– Сестра моего бывшего студента.

– Я его знаю?

– Нет, он на десять лет позже заканчивал.

– Что ж, – вздохнула она, – сами понимаете, шансов тут маловато!

– Да все я понимаю, Оленька, но речь и не идет о море возможностей – всего-то об одной, которой ее лишают в онкологическом диспансере. Марину отослали «лечиться» домой, а мы ведь обе знаем, что это значит?

– Умирать выписали, – кивнула Оля.

– Понимаешь, за границей разные медицинские центры практикуют экспериментальное лечение для безнадежных больных, и таких вариантов там сотни. У нас же, чего скрывать, крайне редко предлагают пациентам новые возможности, а ведь они помогают пусть не всем, но хотя бы десяти-двадцати процентам. Даже просто продлить срок – уже победа, ведь наука движется семимильными шагами, и то, что казалось невероятным вчера, завтра может стать действительностью, и эти люди получат реальную перспективу излечиться!

– Вы правы, у нас с этим напряженка. Наш центр открыли недавно, и он оборудован по последнему слову техники – я до сих пор поверить не могу, что это не сон и что я действительно могу пользоваться всеми благами современной медицинской техники! У нас есть пара-тройка направлений, и нам всегда нужны добровольцы. Только вот у вашей девушки, помимо лейкоза, есть серьезное осложнение в виде почечной недостаточности…

– Развившейся на фоне приема «Голудрола», – перебила я.

– Да, я что-то слышала об этом препарате, – пробормотала Оля, – но сама не сталкивалась ни с ним, ни с теми, кто его принимал. Я смотрю, врач слишком уж понадеялся на эту «панацею» и не провел ряд самых обычных мероприятий, связанных с этим диагнозом. К примеру, важной частью лечения могла бы стать трансплантация костного мозга, которую почему-то даже не рассматривали! При этой процедуре все продуцируемые клетки крови вначале разрушаются облучением, а затем новые клетки от подходящего донора вводятся в костный мозг со здоровыми клетками. Для предотвращения вторжения опухолевых клеток из костного мозга возможно проведение лучевой терапии… А эту пациентку здорово запустили. Любое лечение онкологии связано с убиванием иммунитета, а с таким диагнозом, как почечная недостаточность… Я имею в виду, сколько она еще протянет на собственных почках без пересадки?

– Но ты возьмешься? – с надеждой спросила я. Не люблю выдавливать из людей ответы, но судьба Марины на кону, а я дала слово сделать все возможное.

– А у меня есть выбор? – слабо улыбнулась Оля. – Везите вашу девочку, сделаем, что сумеем.

* * *

Единственным местом, где я могла надеяться отловить Толика, являлась его кафедра в медицинском университете. Туда-то я и отправилась, зная, что у него должна состояться предзащита – не может же он на нее не прийти?

Я опоздала и прокралась в аудиторию, стараясь производить как можно меньше шума. К счастью, дверь находилась наверху, и мне не пришлось проходить мимо кафедры – я просто устроилась в последнем ряду.

Толик говорил хорошо и гладко – он всегда умел четко излагать свои мысли и связывать слова в красивые, сложные предложения. В том, о чем он говорил, я разбираюсь слабо, поэтому не слишком вслушивалась в смысл, а внимательно разглядывала его, пытаясь понять, что мне не нравится. В целом, все выглядело нормально, но несколько настораживал замедленный темп речи оратора. Не то чтобы он растягивал слова, но время от времени как будто спотыкался о следующую мысль и делал паузу, которой явно не предполагалось в этом конкретном месте. Закончив, Толя поднял глаза и спросил, есть ли у кого-то вопросы. Присутствующие словно только этого и ждали, обрушив на кандидата целый шквал таковых. Поначалу Толик отлично справлялся, но вдруг замолк посреди предложения и огляделся, будто впервые понял, где находится. В его глазах застыло удивление. Он молчал, и народ начал смущенно переглядываться. Когда пауза стала превращаться в продолжительную тишину, поднялся грузный мужчина лет шестидесяти – видимо, научный руководитель Толи.

– Коллеги, – сказал он, – предлагаю перенести вопросы на следующий раз, потому что Анатолий Андреевич, кажется, переутомился!

Присутствующие согласно закивали и начали подниматься, а Толик все еще стоял около проектора, застыв, как мраморное изваяние. На его лице отсутствовало всякое выражение – я даже испугалась. Когда помещение опустело, грузный мужчина с неожиданной легкостью подлетел к кафедре.

– Ты что творишь, а?! – зашипел он, не замечая, что один человек в аудитории еще остался. – Так хорошо начал… Что с тобой, черт подери, Анатолий?!

Тот медленно повернул голову на звук – так слепой ищет источник раздражения, не имея возможности его видеть.

– Про… стите, Илья Борисович… – с трудом разжимая зубы, проговорил он. – Я… не знаю, что слу… чилось…

– Не знает он! – прорычал Илья Борисович. – Как будто ты не в курсе, каких трудов мне стоило протащить тебя через ученый совет – ну не хотели тебя пропускать, молодого «выскочку»… Плевать, что у тебя операций больше, чем у некоторых членов этого самого ученого совета, плевать, что мозгов… А, что говорить!

В сердцах махнув рукой, мужчина покинул аудиторию. Толик медленно вышел из-за кафедры и, дойдя до первого ряда амфитеатра, рухнул на сиденье, уронив голову на руки. Я решила, что настало время действовать.

– На чем ты сидишь?

Он вздрогнул и поднял глаза. В них застыло удивление, смешанное с ужасом. Я отнесла это на счет того, что парень испытал острое чувство стыда за то, что я стала свидетелем его неудачи.

– Анна Демьяновна, что вы здесь делаете? – с трудом выдавил он из себя вопрос.

– Проблема не в том, что я здесь делаю, а в том, что произошло с тобой.

– Я… я не знаю…

– Неправда, – возразила я. – Повторяю вопрос: на чем сидишь?

– Я вас не понима…

– Да все ты понимаешь! – разозлилась я. – Надеюсь, ничего «тяжелого»? Амфетамины?

Он ничего не ответил, но я и так понимала, что не ошибаюсь: все признаки указывали на то, что он принимает какие-то психостимуляторы.

– Марина сказала, что ты почти не спишь и тем не менее работаешь как одержимый, – продолжала давить я. – Она…

– Вы встречались с моей сестрой?!

– Я же обещала помочь. Но если ты подсел на наркоту, моя задача становится практически невыполнимой, понимаешь? Я не вчера родилась, Толик, поэтому у меня предложение: вываливай на стол все, что у тебя есть прямо сейчас!

– Ничего нет… – заупрямился он.

– Ты спалишь себе мозги! – перебила я. – На стол, я сказала!

Он нехотя полез в задний карман брюк. Движения были замедленными, как и речь, и стало очевидно, что я пришла не зря.

– «Сиднокарб», – прочитала я надпись на этикетке. – Так и знала!

– Что вы знали? Думаете, я продержался бы без него?!

– Думаю, если бы ты умерил свою гордость и амбиции и обратился за помощью, то еще как продержался бы! Знаешь, чего больше всего боится Марина? Потерять тебя, и я ее понимаю: если это, не дай бог, произойдет, девочка останется совсем одна, а в ее положении это равносильно смерти!

– Да я же для нее стараюсь!

– Черта с два! Амфетамины сначала оказывают положительный стимулирующий эффект, а потом наступает реверсивное состояние – и это не говоря о выработке зависимости. Ты, дружок, наркоман, и я искренне надеюсь, что нам удастся справиться с этим, минуя лечебное учреждение! Кто выписывает тебе рецепты?

– Имя вам ни о чем не скажет.

– Этому человеку, которого ты, несомненно, считаешь своим лучшим другом, в медицине делать нечего! И как давно ты подсел?

– Несколько недель…

– Врешь, – вздохнула я. – Больше двух месяцев?

Не сразу, но он кивнул. Удивительно, как Толе удалось продержаться так долго без последствий!

– А о пациентах своих маленьких ты подумал? – спросила я сердито. – Ты же хирург, по живому режешь – а ну как тебя шандарахнет посреди операции?

– Если бы я почувствовал, что не могу оперировать…

– Ну, милый мой, ты рассуждаешь, как любой наркоман! – снова перебила я. – Ничего ты не способен заметить в таком состоянии и запросто зарежешь человека, даже не поняв, что делаешь!

Я видела, что мои слова наконец начали доходить до Анатолия, и боялась остановиться.

– Травишь себя амфетаминами, – говорила я, – а ну как придется почку Марине отдавать?

– Не придется.

– В смысле? Рано или поздно… Да, сейчас за операцию никто не взялся бы, но…

– Мы не совместимы, – оборвал меня Толя. – Когда выяснилось, что у Марины развилась почечная недостаточность, я сделал все необходимые анализы: моя почка ей не подойдет.

– Как такое может быть, вы же брат и сестра?

– Только по матери.

А вот этого я не знала! Мне стало стыдно. Казалось, я в курсе того, чем живут мои студенты – особенно те, в чьей судьбе я принимаю живое участие. Теперь вот выясняется, что о Толе я знаю даже меньше, чем считала минуту назад.

– После смерти отца у мамы долго никого не было, – продолжал он. – Потом появился мужчина, но она держала его подальше от дома. Как выяснилось, не зря: едва она забеременела, он свалил в неизвестном направлении.

– То есть искать его на предмет совместимости с Мариной бесполезно? – уточнила я.

– Я пробовал – он как сквозь землю… Сами видите, наши шансы не просто нулевые – они в минусе!

– Прекрати! – воскликнула я. – Я нашла Марине хорошего врача. Конечно, с пересадкой почки она не поможет, но вполне возможно, если получится добиться устойчивой ремиссии, нам удастся поставить ее на очередь.

– Это если Марина протянет достаточно долго, – криво усмехнулся Толя.

– Никто не может знать, кто сколько протянет: вот, к примеру, ты легко можешь пойти вперед сестры, если не прекратишь баловаться «Сиднокарбом». Кстати, где у тебя запас?

– Что?

– Не делай большие глаза – они у тебя и так на блюдца похожи: где то, что ты припас на случай обнаружения этого? – И я потрясла блистером.

– У меня нет… с собой.

Вытащив телефон, я набрала Марину. Она удивилась, услышав в трубке мой голос.

– Ты дома? – спросила я.

– А где еще я могу быть? – грустно ответила она вопросом на вопрос.

– Где вы с братом храните медикаменты?

– В ванной, в шкафчике…

– Иди сейчас туда и найди среди таблеток «Сиднокарб», хорошо?

– Хорошо…

– Что вы собираетесь делать? – насторожился Толя.

– Нашла? – не обращая на него внимания, спросила я.

– Да, две пачки.

– А теперь будь умницей и спусти все в унитаз.

– Да вы с ума сошли! – вскакивая, воскликнул Толя.

– В унитаз?! – переспросила Марина.

– Именно, дорогая! Поверь, ты оказываешь брату услугу. Сделаешь это для него?

– Да, конечно…

– Вот и умница!

Повесив трубку, я посмотрела на Анатолия. Он снова упал на стул и прикрыл глаза, поняв, что спорить со мной бесполезно.

– Едем ко мне, – сказала я.

– Зачем? – бесцветным голосом поинтересовался он.

– Чтобы я могла за тобой следить и чтобы ты прямо отсюда не направился к своему «доброму» психиатру за рецептом.

– Вы меня за ребенка принимаете, да?

– Да ты и есть ребенок, – усмехнулась я. – По крайней мере, для меня: скоро мне стукнет пятьдесят пять, а тебе нет еще и тридцати. Так что, дружок, поднимай свой тощий зад и двигай за мной!

– А Марина? Она же не сможет одна… – пробовал возразить Толик.

– Она и так целыми днями одна: только на диализе и видитесь, – парировала я. – Ничего, переживет денек, а в клинику ее Влад может возить, или я, или Даша… В любом случае, послезавтра мы твою сестрицу кладем в онкоцентр, и проблема решится сама собой.

* * *

– Кто были те люди, которые подняли хай в больнице Влада?

Мы ужинали на кухне, и я решила, что пора задать этот вопрос.

– Вам донесли? – нахмурился Толя, откладывая ложку, которой до этого вяло ковырялся в тарелке.

– А ты думал, мой сын умолчит об этом факте? – пожала я плечами. – Так кто они?

Толик тяжело вздохнул.

– Вечером того дня, когда вы ко мне приходили, заявился Илья Митрохин… Да вы же не знаете, кто это!

– Председатель совета директоров «Фармаконии»?

– Откуда?..

– От Насти. Я была у нее в гостях, и она не только все мне рассказала о ваших делах, но и продемонстрировала наглядные материалы из Интернета.

– Ну, вы даете! – пробормотал он, беспомощно разводя руками. – Зачем вам все это надо? Дело неприятное, скорее всего, даже опасное…

– Вот именно поэтому, – перебила я, – я и не могу позволить тебе действовать в одиночку.

– Эти люди шутить не любят. Знаете, что на самом деле произошло в тот день, когда мы устроили стихийный митинг перед зданием «Фармаконии»?

– Расскажи мне.

– Охранники испугались, что мы привлечем внимание: кто-то из толпы, по-видимому, позвонил на телевидение, и подъехала машина с кабельного канала.

– Почему представители «Фармаконии» не вызвали полицию? Ваш митинг не был санкционирован.

– Это был, скорее, флэшмоб, а не митинг, – отмахнулся Толя.

– Флэш… что?

– Неважно. Но дело не в этом. Я считаю, что охрана испугалась обращаться в полицию и телевидения опасалась, ведь им не нужна огласка с «Голудролом»! Побочный эффект в виде развития хронической почечной недостаточности в инструкции не указан, но у семидесяти процентов пациентов он возникает, причем сразу в тяжелой форме. Наше сообщество растет с каждым днем, и создается впечатление, что на «побочный» эффект ситуация уже не тянет.

– Ты имеешь в виду, что слишком много пострадавших?

– Вот именно! Вы же понимаете, побочные эффекты возникают редко, но их все равно обязаны вносить в инструкцию. Однако, похоже, почечная недостаточность обнаруживается не просто у каждого второго, но чуть ли не у всех! Это означает, что препарат вообще не должен был появляться на рынке!

– Ты прав, – согласилась я, – но что все-таки случилось после того, как охрана вами заинтересовалась? И как ты рискнул пойти с этими мужиками – я видела их на ролике, они же на троглодитов похожи!

– Они сказали, что меня просит подняться Митрохин. От такой возможности нельзя было отказываться: я давно пытался с ним встретиться, но у меня не получилось!

– Встретился?

– Ага, как же! Они отвели меня в подсобку, а там отметелили как следует. Потом выкинули на задний двор, а там одни склады и люди появляются редко. Повезло, что дворник вышел и, увидев меня, вызвал «Скорую», а то ведь холодно в тот день было – мог бы замерзнуть, к чертовой матери!

– Да уж, повезло… Митрохин-то гад, оказывается!

– Вот тут я не так уверен, Анна Демьяновна. Илья Митрохин сам ко мне пришел, в больницу. Извинялся за случившееся, сказал, что охранники, которые меня били, уволены и что если я захочу подать на них в суд, он не станет чинить препятствий. Но он все же попросил, чтобы я этого не делал, и обещал оплатить лечение, если понадобится что-нибудь сверх страховой сметы.

– Видать, ему действительно не хочется огласки! О чем еще вы говорили?

– Я рассказал ему все о «Голудроле» и о том, сколько людей на самом деле пострадало от препарата.

– Полагаешь, Митрохин этого не знал?

– Во всяком случае, выглядел он потрясенным. Хотя, может, он хороший актер?

– Он что-нибудь сказал?

– Сказал, что должен во всем разобраться. Попросил предоставить документы и заявления людей. Митрохин говорит, что сделает все возможное, чтобы отозвать «Голудрол», но не все, дескать, зависит от него, ведь он – председатель совета директоров, а не единоличный владелец фирмы!

– Хорошо уже то, что он хоть что-то пообещал, – задумчиво проговорила я. – Но Влад сказал, что в палате кулаками махали, а вы, оказывается, цивилизованно поболтали?

– Так кулаками махали, – закивал Толик. – Когда митрохинская мамаша нагрянула с телохранителями. Не знаю, зачем они ей – не жена же президента, в конце концов!

– Может, она опасается пострадавших от продукции фирмы?

– Или просто понты кидает.

– А чего орала?

– Видимо, Митрохин не сказал ей, что ко мне собирается. Она стала отчитывать его, говорить, что адвокат посоветовал ни в коем случае со мной не встречаться, что кучка крикунов не может подорвать престиж «Фармаконии» и так далее.

– А Митрохин что?

– Разозлился. Наверное, не хотел позволить матери руководить собой, ведь всем известно, что именно он ведет дела, а она всего лишь владелица пакета акций. Это все он ей и высказал, не стесняясь в выражениях. Она в слезах вылетела из палаты, но напоследок наговорила прибежавшим на шум врачам гадостей.

– Значит, у матери с сыном не такие уж доверительные отношения?

– Выходит, так. Кажется, Илья старается держать ее подальше от бизнеса, а мамашу этот факт возмущает.

– Разумеется, ведь он – ее сын, ее собственность, а все, что принадлежит ее собственности, автоматически должно принадлежать ей.

Толя выпучил на меня глаза.

– Вы, что, действительно так считаете?!

– Разумеется, нет, но она, по-видимому, да. Что ж, она – мать, и этим все сказано.

– Митрохин – взрослый человек!

– Для матери возраст значения не имеет: уж поверь, я знаю, о чем говорю. Кстати, ты уверен, что все это не было фарсом?

– То есть?

– Сам посуди, ты месяц не мог встретиться с Митрохиным – и вот он сам прибегает, причем не ставя в известность никого из своих приближенных. Что, если все происшедшее – отлично разыгранная сцена?

– С какой целью?

– Усыпить твою бдительность, потянуть время, заработать еще десяток миллионов на «Голудроле»… Такое возможно?

Толя медленно кивнул.

– Я не знал, что и подумать, увидев Митрохина в палате, – пробормотал он. – Такие, как он, сами никуда не ходят – они присылают адвокатов или помощников, не опускаясь до уровня простых смертных! А тут – сразу двое Митрохиных на меня одного…

– Ма, я дома!

Дашка вернулась. Как обычно, она ворвалась на кухню подобно цунами и застыла при виде гостя.

– Даша, ты помнишь Толика Кречета? – спросила я, зная, что если она и забыла, то разговор с братом непременно освежил память.

– Привет, – сказала дочь, разглядывая синяки на лице парня. – Не ожидала, что ты так быстро оклемаешься, – Влад говорил, тебе здорово досталось!

– Молодость берет свое, – ответила я за него. – В мои годы процесс выздоровления шел бы куда медленнее!

– Ма, опять ты про возраст? – застонала Дарья.

– Кстати, Толик останется на ночь, – добавила я, поймав ее удивленный взгляд. Однако к чести дочери надо сказать, она не попыталась задавать вопросы при госте.

Я посвятила ее в ситуацию, отправив его спать.

– Ну, ма, ты даешь! – воскликнула она. Сколько раз за последнее время я слышала этот возглас от разных людей? – Мало тебе своей работы, так ты еще и адвокатом заделалась?

– Не так уж много у меня работы.

– Запомни, ма, адвокат в семье – я, и тебе с самого начала следовало обратиться ко мне!

– Ты, доча, нам не по карману, – покачала я головой. – Кроме того, твоя специализация – уголовщина, а у нас пока, слава богу, до этого не дошло.

– Дойдет! – убежденно заявила Дарья. – Разве Толя не собирается подавать в суд за избиение?

– У него сейчас других дел по горло.

– Ну да – спускайте этим неандертальцам побои, ждите, пока убьют! – уперев руки в бока, фыркнула она. – А потом ищем справедливости, а ведь можно было решить дело без смертоубийства.

– Хорошо, что ты предлагаешь?

– Во-первых, подать заявление на охранников «Фармаконии». Во-вторых, я могу от лица пострадавших встретиться с Митрохиным и попробовать договориться о компенсации – в их положении эти деньги не будут лишними.

– Зачем тебе это надо, Дашутка? – спросила я. – Не твое же поле деятельности?

Зная дочь, я догадывалась, что у нее имеются причины делать такое щедрое предложение, но мне хотелось знать их, прежде чем подписывать на это Толю и его друзей.

Откинув длинные серебристые волосы за спину движением, достойным Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», она ответила:

– Ну, мам, дело обещает быть громким, понимаешь? Все станут о нем говорить, возможно, по телику покажут репортаж… Адвокату нужен пиар!

– Разве тебе его не хватает?

– Одно дело – отмазывать от тюрьмы уголовников и подпольных авторитетов, и совсем другое – выступить на стороне справедливости!

– Какая же ты корыстная, дочка! – в ужасе выкатила я глаза.

– Все это, – она картинным жестом обвела гостиную, где мы сидели, – приобретено на эту самую «корысть», не забывай! Кроме того, какая разница, если вопрос будет решен и пострадавшие получат, что причитается? Разве плохо, если и адвокату достанется немножечко хорошего пиара? Заметь, если мы проиграем, я не возьму ни копейки. Но мы выиграем!

* * *

Признаюсь, я побаивалась, что моя «воспитательная работа» с Толей не возымеет должного действия и он вернется к употреблению психостимуляторов. С другой стороны, не могла же я держать его под домашним арестом вечно – в конце концов, он взрослый человек, ему нужно ходить на работу, заботиться о сестре и заниматься другими делами, являющимися неотъемлемой частью его жизни. Поэтому, прочитав ему нотацию напоследок, я с тяжелый сердцем выпустила бывшего студента из квартиры, после чего отправилась к Марине. Девушка в точности выполнила мои предписания и уничтожила «Сиднокарб», но я еще раз перешерстила баночки и коробочки в ванной и, сочтя некоторые «неблагонадежными», избавилась и от них. Затем я помогла Марине собраться, и мы поехали в клинику.

– Что ж, – сказала Оля, закончив, – будем пробовать варианты. У меня есть кое-какие наметки, а остальное нарисуется позже, когда начнем лечение. Нужно еще продумать, как совместить твой диализ с новыми препаратами.

– Вы думаете, это имеет смысл? – робко спросила Марина.

– Все в этом мире имеет смысл, – улыбнулась Оля. – Могу обещать одно: ты будешь чувствовать себя лучше, а это значит, что твое качество жизни повысится.

– Уже кое-что, – вздохнула девушка. – В онкологическом диспансере и этого не обещали!

– Вот и хорошо, – поднимаясь, сказала Оля. – Сейчас тебя проводят в палату. Тебе повезло – там всего два человека лежат, примерно твоего возраста, так что найдете общий язык.

Оставив Марину в клинике, я поехала в университет, где прочитала две лекции. Собираясь домой, получила сообщение от Дарьи с предложением вместе пообедать. Я действительно проголодалась, но «обед» с дочурой означал непременно дорогой ресторан, а я не была одета для выхода «в свет».

– Ерунда, мам! – отмела все возражения Даша. – На твоей фигуре любая тряпка хорошо сидит. Да мы ведь не вечером идем – значит, парадная форма одежды не требуется! Жду тебя у входа в твою богадельню.

«Богадельней» она почему-то называет медицинский университет. Мне кажется, Даша считает, что разочаровала меня глубоким отвращением к медицине, проявившемся у нее с младых ногтей. Наверное, в семье медиков она ощущала себя инопланетянкой. Гены – вещь упрямая: папаша Дарьи работает в правоохранительной системе, вот ее, видать, и потянуло в юриспруденцию. Слава богу, она не стала ни следователем, ни прокурором, а избрала для себя хоть и нелегкую, но все же гораздо более прибыльную и относительно безопасную стезю адвоката. Другая бы на ее месте прозябала общественным защитником, перебиваясь с хлеба на квас, но надо знать мою дочь: она похожа на танк, идя к своей цели. К тридцати годам у нее есть все, о чем можно мечтать, – роскошная квартира, машина, возможность одеваться в дорогих бутиках. Все, кроме личной жизни. И дело не в занятости, хотя, конечно, большую часть времени Даше приходится посвящать работе. Проблема в ее характере: большинство мужчин мирных профессий с опаской относятся к бронетехнике, пусть и в красивой оболочке. Они быстро понимают, с кем имеют дело, и предпочитают укрыться в окопе, чтобы не попасть под обстрел. Из всех своих детей больше всего я переживаю за нее, но никогда не говорю об этом, иначе рискую сама оказаться под «гусеницами». Может, она и пошла в меня внешностью, но характер у Дашутки, несомненно, папин!

Как я и опасалась, заведение общепита, куда притащила меня дочка, оказалось одним из тех, куда вечером не пускают без галстука и вечернего платья. Я, в своей дешевой кожанке, одетой поверх черной водолазки, и линялых джинсах, чувствовала себя неуютно, но Даша с хозяйским видом продефилировала мимо швейцара, и я засеменила за ней, виновато улыбнувшись парню в униформе с каменным выражением на лице. Ненавижу чувствовать себя бедной родственницей, поэтому предпочитаю «Макдоналдс» и иже с ним, где любой человек – желанный гость, один из многих в пестрой, разношерстной толпе безликих клиентов. Здесь же каждый посетитель на вес золота, и его внешний облик должен соответствовать обстановке. Кстати сказать, она была спартанской, но – мой плебейский глаз видел это – дорогой. «Скромная» дороговизна, которая отличает самые роскошные рестораны: неброская, но ощутимая в каждом предмете на столиках, в каждой ручке двери, в приглушенных цветах и потрясающем виде на Невский проспект. Мы разделись в гардеробе. Костюмчик Дарьи, стоивший, по моим прикидкам, как автомобиль отечественного производства, сидел на ней как влитой, и я видела, какими взглядами провожали ее выстроившиеся в ряд официанты, несильно занятые в этот неурочный час. Она же, не глядя по сторонам, устремилась к дальнему столику во втором ярусе.

– Здесь нас не побеспокоят, – пояснила она, усаживаясь. – Да расслабься ты, ма, – я тут частая гостья, а ты – со мной!

– Ну да! – усмехнулась я. – Так о чем ты хотела поговорить, что не может ждать до вечера?

– Погоди, сначала закажем… Если не возражаешь, я сама, да?

Дочь темнила, и меня это встревожило. Когда официант удалился, приняв заказ, она возобновила разговор:

– А Толик изменился! И где тот худой, заморенный студент, который приходил к нам домой?

– Да, он вырос, – согласилась я.

– Он стал мужчиной.

Вот оно. Ну, нет, дорогуша, Толика ты не получишь! Пусть ты моя плоть и кровь, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы отдать на растерзание человеку, в жизни которого и так проблем хватает.

– Дашуль, ты о чем сейчас? – осторожно спросила я.

– Как будто ты не понимаешь, ма! – передернула плечиками дочка. – Толик симпатяга, верно? Никто бы не отказался.

– Забудь, – сухо обронила я.

– То есть? – распахнула она глаза.

– Ты все отлично понимаешь. Не трогай Анатолия, Даш, у него сестра тяжело больна, дел по горло и… У него, между прочим, девушка есть!

Я не была уверена в том, что Толю и Настю связывают серьезные отношения, но надеялась, это известие охладит дочь. Правда, я не учла того факта, что трудности лишь распаляют ее. Так было всегда: чем труднее казалось дело, тем с большим удовольствием Дашка кидалась в бой и горы сворачивала для достижения цели.

– Девушка? – всколыхнулась она заинтересованно. – Настя, что ли?

– Ты знаешь Настю?!

– Да я уже всех знаю, кто входит в «отряд Толика»… Тимур и его команда, честное слово! Между прочим, Настя вряд ли интересует его как женщина: она слишком похожа на «синий чулок».

– И ничего не похожа! – вступилась я за девушку. – Они милая, у нее есть принципы…

– Ну и где бы они все были со своими принципами, если бы за дело не взялся профессионал? – перебила Дашка.

– Что значит – «взялся профессионал»? – переспросила я. – Не торопишься ли ты, милая? Может, эти люди не хотят твоего участия? Сначала надо поговорить с ними, с Толиком…

– Ох, мам, ну какая же ты занудная порой! – снова прервала дочь. – Что значит – не хотят? Только идиот откажется от участия такого специалиста, как я!

Самомнения моей деточке не занимать. С другой стороны, она ведь права: я не раз испытывала гордость, узнавая, что за Дашу бьются, желая заполучить ее в качестве адвоката.

– Я встречалась с людьми, которые могут помочь нам в этом деле, – продолжала она, не обращая внимания на мою растерянность. – Во-первых, с лечащим врачом Марины.

– Когда ты успела?

– Кто рано встает… Короче, мы поболтали о «Голудроле». Он признал, что поначалу лекарство действовало, причем прямо-таки волшебным образом: за несколько недель метастазы исчезали, представляешь? А потом отрубались почки.

– Быстро?

– Да – странно, правда?

– Обычно для развития болезни требуется время.

– То-то и оно: доктор говорит, что ничто, как говорится, не предвещало! Ты в курсе, что «Голудрол» на рынке всего полгода?

– Нет…

– А я вот выяснила, что «Фармакония» выиграла тендер на госзакупки.

– Это означает, что «Голудрол» поставляется во все государственные онкологические лечебные учреждения Питера?

– Точно! А еще данный факт означает, мам, что пострадавших гораздо больше, чем мы предполагали, и это нам на руку.

Цинизм Даши меня покоробил.

– Но почему врачи молчат? – спросила я. – Они же видят, какой «побочный эффект» возникает при употреблении «Голудрола»?

– Как будто ты не знаешь, как у нас обстоят дела! – всплеснула руками дочь.

Возникший у столика официант напомнил нам о том, что первоначальной нашей целью все-таки был обед. Тарелки, водруженные на стол, были наполнены до краев, и я подумала, что мы вполне могли бы пригласить еще пять-шесть человек из голодающих стран третьего мира, чтобы осилить такое обилие пищи. А еще говорят, в дорогих ресторанах микроскопические порции! Когда парень отошел, через плечо оглядываясь на Дашу, она продолжила:

– Врачи боятся начальства, которое, в свою очередь, получает откаты от производителей препаратов, а потому не заинтересовано в их дискредитации. Кроме того, любая такая попытка связана с документами и волокитой, поэтому ситуация может растянуться на долгое время, а денежки по-прежнему будут капать в карманы тех, кто торгует «Голудролом».

– И что же делать – ждать, пока больницы города заполнят люди, теряющие почки в результате такого «лечения»?

– Вот поэтому я связалась с одним приятелем с телевидения… Ты его знаешь, Мишка Алтухов. Он обещал дать материальчик в вечерних новостях.

– Погоди, – вспомнила я, – Толик говорил, что телевидение уже приезжало снимать стихийный митинг, когда его избили.

– Так то ж был всего лишь кабельный канал! Кстати, репортаж так и не вышел – я проверяла.

– И все-таки мне кажется, что ты торопишься, Дашутка, – вздохнула я. – Толя и Илья Митрохин вроде бы договорились решить вопрос полюбовно…

– Мама, неужели ты и в самом деле в это веришь?! – воскликнула дочь, не дослушав. – Думаешь, в его интересах что-то «решать»? Он будет тянуть время, рассказывать о трудностях и препонах… Между прочим, не удивлюсь, если сюжет о митинге убрали благодаря вмешательству Митрохина, – после обеда съезжу на студию и выясню, что случилось. Младший Митрохин не так прост, как ты думаешь. Ты всерьез полагаешь, что такой человек станет ломать копья, пытаясь вновь похоронить фирму, которую с таким трудом буквально вытащил из выгребной ямы?

– Тебе не кажется, что ты выдаешь предположения за факты?

– И все-таки мне кажется, он притворяется, пытаясь усыпить бдительность Толика, – упрямо покачала головой Даша.

Мне и самой такое приходило в голову, и я даже поделилась своими соображениями с Анатолием, однако огульно обвинять человека не стоило.

– Знаешь, что самое смешное, ма? – вдруг спросила дочь, вытирая рот салфеткой с логотипом заведения.

– Что?

– «Голудрол» действительно помогает от острого лейкоза! Если бы не резко развивающаяся на фоне его приема почечная недостаточность, можно было бы сказать, что найдена панацея!

* * *

– Так кого ты хочешь пригласить?

Голос Оксаны, устремившей на меня взгляд из-под очков в позолоченной оправе, звучал мягко, но требовательно. Из всех моих детей средняя дочь считалась самой «некрасивой». Вернее, она сама так считала и, возможно, по этой причине избрала для себя «красивую» профессию пластического хирурга. Лично я не вижу в Оксаниной внешности никаких существенных недостатков. К примеру, у нее потрясающие, выразительные голубые глаза. Да, она немного высоковата для женщины, и фигура у нее скорее спортивная, нежели женственная, но умело подобранная одежда (а дочь моя отличается хорошим вкусом) подчеркивает ее достоинства, скрадывая угловатость. Волосы неопределенного цвета она красит, становясь платиновой блондинкой, – думаю, ей не повредил бы макияж поярче, и только. И, может, еще немного больше уверенности в собственной привлекательности, которую поколебал отвратительный развод.

Я не ожидала, что, несмотря на мое откровенно высказанное нежелание праздновать юбилей, дочь явится во всеоружии – с кучей конвертов, пригласительных открыток и списком компаний, занимающихся устроительством праздников. Спасибо, хотя бы решила поинтересоваться моим мнением в отношении гостей!

– Диктуй, мам, – снова заговорила Оксана, не дождавшись моего ответа. – Веру Сергеевну будем звать? Наверное, надо, ведь она самая близкая соседка…

– Как считаешь, – перебила я, – сможешь сделать мне подтяжку?

– Что-о?

Глаза дочери стали похожи на чайные блюдца.

– Подтяжку лица, – пояснила я. – Вот тут, – я оттянула кожу на подбородке.

– Ты о чем, мама, – какая подтяжка?! Да я старше тебя выгляжу!

– Не говори глупостей! – рассердилась я. – Вы мне все уши прожужжали с этим чертовым юбилеем, но никто не подумал о том, как тяжело женщине принимать свой возраст! Я не праздника жду, Оксана, а того, что стану бабкой, понимаешь?!

– Но… ты и так бабка – у тебя же внуки!

– Ты отлично понимаешь, о чем я.

Отвернувшись к телевизору, на экране которого мелькали титры только что закончившейся юмористической передачи, я показывала, что не желаю продолжения разговора.

Оксана положила пригласительные открытки на стол и встала. Подойдя к креслу, где сидела я, она опустилась на широкий подлокотник и обняла меня за плечи.

– Мамочка, ну что за глупости лезут тебе в голову? Конечно, когда это действительно потребуется, я сделаю тебе операцию! Поверь мне, как специалисту: на данный момент тебе не нужны никакие подтяжки и проблему можно решить при помощи косметических средств. Есть процедуры…

– Погоди! – остановила я дочку, хватая пульт и увеличивая громкость. – Что за черт…

Начались новости, и меня привлекли титры, которые вкратце излагали то, о чем говорила ведущая: «Срочная новость: убит председатель совета директоров фармацевтической фирмы «Фармакония» Илья Митрохин!

– …Источники, близкие к органам следствия, утверждают, – продолжала она уже громче, – что Митрохина застрелили в его офисе. Что он делал там в поздний час, пока остается загадкой. Возникает удивительная параллель с недавней гибелью Митрохина-старшего…»

Я уже не слушала.

– Мам, ты в порядке? – встревоженно спросила Оксана.

– Мне срочно нужно позвонить!

* * *

Не дозвонившись до Анатолия, я связалась с Мариной. Ее голос в трубке звучал взволнованно, и я даже подумала, что девушке уже известна страшная новость. Но я ошиблась.

– У… бит? – переспросила она с запинкой. – И… кто его?

– Насколько я понимаю, пока неизвестно, – вдохнула я. – По телевизору сказали, тело обнаружили утром.

– А-а… Толя знает?

– Телефон не отвечает. Мне сейчас надо кое-куда съездить, а ты, пожалуйста, дозвонись до него и сообщи, что случилось.

– Обязательно, Анна Демьяновна.

– Мариша, у тебя все в порядке?

– Да. Почему вы спрашиваете?

– Просто у тебя голос какой-то странный.

– Нет-нет, все в порядке, – заверила меня Марина.

Все это время Оксана сидела на подлокотнике кресла, покинутого мной, и беспомощно наблюдала, как я с телефонной трубкой мечусь взад-вперед по комнате.

– Ма, что происходит? – спросила она, когда я дала отбой. – Что ты так всполошилась? Кто такой этот Митрохин?

– Ой, дочь, долго рассказывать! – отмахнулась я. – Мне срочно нужно…

На этот раз зазвонил мой телефон.

– Мама, ты слышала?! – завопила Дашка прямо мне в ухо. – Митрохин убит!

– Слышала, слышала, – отстраняя сотовый подальше из боязни оглохнуть, ответила я. – Только что по телику передали.

– Где Толя? Надо ему сообщить. Дело в том, что я вчера встречалась с Митрохиным…

– Как тебе, интересно, это удалось? – перебила я изумленно.

– Ходы надо знать, – нетерпеливо ответила она. – Я побывала на телевидении… В общем, Митрохин отрицал, что звонил им с требованием не пускать сюжет о митинге в эфир, но там подтвердили, что звонок был, причем звонивший в выражениях не стеснялся и угрожал судом и другими инстанциями, включая те, что «разбираются» с обидчиками без участия правоохранительных органов. А еще Митрохин сказал, что уладить дело с «Голудролом» миром, скорее всего, не получится.

– Почему?

– Митрохин утверждал, что вынес вопрос на совет директоров, и почти все проголосовали за то, чтобы не снимать препарат с производства до тех пор, пока не получат официальный запрет на его выпуск.

– А они понимают, что обрекают на мучительную смерть сотни людей?

– Думаю, всё они понимают, мам, но погоня за длинным рублем, или долларом, или евро сгубила не сотни, а миллионы людей по всему миру! По словам Митрохина, совет директоров решил, что доказательств со слов пострадавших недостаточно, а значит, «Голудрол» еще может принести огромную прибыль.

– Даш, ты все время говоришь «Митрохин утверждал», «по словам Митрохина» – ты, что, ему не веришь?

– Да как тебе сказать… Дельцы, они похожи на айсберги – на поверхности только верхушка, а все существо находится глубоко под водой. По-моему, Илья Митрохин не слишком отличался от остальных. Правда, он выразил согласие встретиться с пострадавшими и, главное, с Анатолием и просил меня договориться о встрече.

– Договорилась?

– Толик пришел в бешенство, когда узнал об отказе совета директоров и бросил трубку. Мне так и не удалось назначить встречу, он отключил телефон – видимо, хотел побыть один. Я подумала, что ему просто нужно прийти в себя, но что мне удастся убедить его встретиться с Митрохиным в неформальной обстановке и все обсудить… А тем временем кто-то его грохнул!

* * *

Весь вечер я просидела дома, переключая каналы: убийство Ильи Митрохина было новостью номер один, и каждые полчаса поступали все новые подробности. Среди причин трагедии называлось несколько, в том числе и ревность – оказывается, Митрохин недавно порвал с женщиной, с которой встречался последние три года, и считалось, что все идет к свадьбе. Кроме того, у председателя совета директоров «Фармаконии» было немало врагов среди конкурентов. Называлось также имя преступного авторитета, которого в свое время связывали с самоубийством Митрохина-старшего: вроде бы именно он подвел последнего, уговорив принять участие в сомнительных сделках, которые в результате оказались катастрофически убыточными, и бизнесмен, не справившись с ситуацией, шагнул из окна собственного офиса.

Даша не появлялась до половины первого ночи, а ее телефон не отвечал. Я уже намеревалась сесть в машину и отправиться к ней в контору, когда Бони навострил уши и вскочил: в замке поворачивался ключ. Мы с псом одновременно кинулись в прихожую. Ввалившаяся в квартиру Дашка выглядела так, словно выдержала бой с профессиональным боксером, причем никак не меньше пяти раундов: прическа растрепалась, помада размазана, как будто она утирала рот рукавом.

– На тебя напали?! – в ужасе бросилась я к дочери.

– Мам, успокойся, – устало отмахнулась она. – Никто на меня не нападал, это я в КПЗ пыталась прорваться.

– Кто-то из твоих клиентов?

– Нет, мам, из твоих!

– То есть?

– Толика задержали.

– Како… Погоди, Толика Кречета? За что?!

– По подозрению в убийстве Ильи Митрохина.

Пока я, широко открыв глаза, пялилась на нее, Даша разделась и направилась в ванную. Бони, не понимающий, почему в этот раз ему не досталось даже дружеского почесывания за ухом, озадаченно поднял на меня морду. Но тут я ему помочь не могла – сама чувствовала себя потрясенной.

Дочь плескалась под душем минут десять, и все это время я изнывала от ожидания. Наконец она выбралась наружу, в облаке пара, закутанная в огромное махровое полотенце, волочащееся по полу. Выглядела Дашутка лучше, и я решила, что настало время для объяснений. Она и сама буквально пузырилась от переполнявшей ее информации. Подвинув пуфик к дивану, на котором я сидела, она вручила мне щетку для волос и сказала:

– Чеши, пока рассказываю!

С самого Дашкиного детства ритуал с расчесыванием повторялся по два раза в неделю: будучи обладательницами длинных и густых волос, мы не могли справляться с ними самостоятельно, а потому помогали друг другу по мере сил. Механическая работа и плавные движения успокаивали.

– Его взяли прямо у выхода из операционной, – начала дочь. – Представляешь – четырехчасовая операция у трехлетнего пацаненка, а по ее окончании тебя ласково «принимают» менты!

– С чего они взяли, что Толя причастен к убийству? – удивленно спросила я. – Да он мухи не обидит!

– А кому это интересно? – мотнула головой Даша и взвизгнула, так как длинная прядь запуталась, и я едва не вырвала ее из-за неожиданного движения дочери. – Его физиономия на «Ю-тюбе» во время митинга в полный рост – думаешь, им нужны другие доказательства?

– Так ведь это же Толика избили охранники, а не наоборот!

– Вот именно, и он решил отомстить.

– Митрохину, а не тем, кто бил?

– Логика, конечно, хромает, – согласилась Дарья. – Но следак накопал, что Митрохин приходил к Толяну в больницу и что там был скандал.

– Учиненный, насколько я понимаю, мамашей покойного?

– Это неважно: все, что не вписывается в простейшую схему следствия, отметается за ненадобностью – не впервой! И как в таких условиях, спрашивается, работать? Меня к нему даже не пустили, как я ни трясла адвокатским удостоверением! К счастью, хоть со следователем поговорить удалось, но он не много сказал – только то, что знает о конфликте митрохинской компании с пациентами, а также о том, что совет директоров не принял его предложение по замораживанию выпуска «Голудрола».

– А почему именно Толик? – задала я вопрос. – Пострадавших ведь много!

– Но только он лично общался с Митрохиным, только ему Илья давал обещание разобраться, охранники били именно его… И именно ему звонил убитый перед смертью.

– Митрохин… звонил Толику?!

– Я видела распечатку с его мобильного. Разговор длился не больше минуты. Следователь предполагает, что после этого звонка Толя поехал к Митрохину и грохнул его.

– В «Фармаконии» ведь есть дежурный охранник: он, что, ничего не слышал? Выстрел должен был наделать много шума!

– Охранник смотрел повтор футбольного матча, «ящик» включил на полную громкость, поэтому и тело обнаружили только рано утром. Кроме того, в кабинете Митрохина отличная звукоизоляция.

– Но в Илью же стреляли, так? Откуда у Толика оружие?

– Оружия на квартире не нашли, но следователь считает, что Толик от него избавился, как от улики.

– А сам-то Толик что говорит?

– Понятия не имею – меня к нему не пустили! – злобно фыркнула Дарья. – Но следак говорит, что «и не таких раскалывал», так что не сомневайся: через пару суток в КПЗ Толя подпишет любое признание. Ты же понимаешь, что убита важная «шишка», и ее смерть просто так не оставят – нужно побыстрее рапортовать о «раскрытии» преступления!

– Значит, надо срочно что-то предпринять! – воскликнула я испуганно. – Господи, Марина ведь ничего не знает…

– И хорошо, – перебила дочь. – Пусть не знает как можно дольше. Я обо всем позабочусь, мам, ты же мне доверяешь?

Она повернулась ко мне лицом, и я увидела, что Даше прямо-таки необходим утвердительный ответ. Поэтому я, хоть и терзаемая сомнением, кивнула и сказала:

– Давай-ка я тебя покормлю – силы тебе понадобятся!

* * *

Я надеялась уйти пораньше, но, как назло, народу на приеме в больнице Академии наук оказалось видимо-невидимо. С тех пор, как я начала проводить там консультации раз в неделю, мне пришлось заново научиться разговаривать. Как космонавты после невесомости забывают, как ходить, хирурги теряют навыки беседы с пациентами, гораздо лучше управляясь с ними под наркозом. Слава богу, совсем уж с нуля осваивать эту науку мне не пришлось – в наше время в меде учили таким премудростям. Теперь дело другое: «необстрелянная» молодежь, только-только со студенческой скамьи, уже мнит себя корифеем и привыкла полностью полагаться на достижения современной техники. А я до сих пор помню лекции профессора Деревянко. «Правильный опрос пациента, – говаривал он, – дает для составления анамнеза больше информации, нежели анализы, рентген и УЗИ вместе взятые!» К сожалению, эти святые слова осели в головах только моего поколения.

Закончила я позже обычного, но это не повод менять планы: для вечерней беседы нужно было выглядеть потрясающе. Встречу со своей парикмахершей я пропустила, но в голове всплыл разговор с Дарьей, упоминавшей салон неподалеку от моей работы, где цены кусались, зато имелся какой-то невероятный мастер по имени Семен. Проверив кошелек, я решила, что могу себе позволить визит к «элитному» парикмахеру.

– Вы записаны? – заносчиво поинтересовалась холеная девица за стойкой.

Салон красоты не оставлял иллюзий насчет ценника: обилие зеркал, приглушенный свет, витрины с манекенами и кофе-машина в холле, уставленном кожаной мебелью, не говорили, а кричали о том, что простые смертные здесь не частые гости.

– Честно говоря, нет, – пробормотала я, сообразив, что такой «крутой» стилист, как Семен, вряд ли принимает без записи. – Что ж, я, пожалуй, пойду…

Выражение лица администраторши сказало мне, что это решение – самое правильное. Я уже шла к дверям, когда из зала вышел высокий, тощий, как щепка, парень. При ближайшем рассмотрении он оказался вовсе не «парнем», а мужчиной сильно за пятьдесят, но странная прическа с торчащими трехцветными вихрами и богемный стиль одежды создавали обманчивое впечатление.

– Ко мне есть кто, Ритуль? – поинтересовался он у администраторши.

– Никого, Сема, – бодро ответила та, игнорируя мое присутствие. Вот, значит, как: без записи мы не принимаем, а время-то незанятое имеется!

– А она к кому? – не слишком вежливо ткнул он в мою сторону узловатым пальцем, похожим на птичий коготок.

– Не знаю, – пожала плечами девица, но лицо Семена внезапно изменилось. Подскочив ко мне, он спросил:

– Это ваши волосы?!

Голос его звучал истерично.

– Д-да, – пробормотала я, струхнув, и попятилась к двери.

– Можно?

Не дожидаясь ответа, он выдернул шпильку из моего «пучка» и с явным удовольствием наблюдал за тем, как волосы, раскручиваясь, словно змеиные кольца, рассыпались по спине и плечам.

– Кто вас красит? – требовательно спросил Семен, мусоля мою прядь в своих длинных, тонких пальцах.

– Моя… парикмахерша. А что?

– Неплохо, – пробормотал он. – Но и не хорошо… Так, говорите, ко мне?

Ничего подобного я не говорила, да и вообще сомневалась, что все еще хочу делать прическу у этого мастера – уж больно странно он выглядел, а вел себя еще эксцентричнее.

– И чего мы ждем? – капризно спросил Семен. – В кресло, быстро!

Не знаю, почему, но я повиновалась. Я даже не успела поймать свое отражение в зеркале, когда Семен отвернул меня от него лицом к себе.

– Корни отросли, – бормотал он. – Красить – срочно! Маша!

Он скакал вокруг, как кузнечик, и у меня зарябило в глазах – вот дернул же черт послушаться Дашку! Ну почему я не попыталась перенести сеанс у своей парикмахерши на более позднее время? Сидела бы сейчас спокойно, глядя, как она медленно и скрупулезно колдует над моей прической… А этот неадекватный Семен, что он со мной сделает – вдруг побреет наголо?

Как будто в ответ на мои самые худшие опасения в руках стилиста появились ножницы, переданные ему полной, низенькой девушкой – по-видимому, той самой Машей, которую он позвал. Минутой позже появились еще две девицы. Одна из них принялась смешивать краску, другая накрыла мои плечи накидкой. Все четверо почти не разговаривали, действуя слаженно, как кордебалет Мариинского театра. Я невольно почувствовала себя кинозвездой, возле которой суетится команда гримеров, и, незаметно для себя, расслабилась, предоставив судьбе решать свою участь. Мягкие, умелые движения Семена по моим волосам усыпляли. День выдался тяжелым, и я прикрыла глаза. Возможно, я бы даже заснула, но беспокойные мысли, одолевающие меня в связи с Толиком Кречетом, не позволяли полностью отдаться на волю волн. Не знаю, сколько прошло времени, но над ухом у меня раздался голос Семена:

– Смываем!

Тон был по-прежнему командирским и не допускающим возражений – судя по всему, этот человек привык к безоговорочному повиновению как своих помощников, так и клиентов. Не позволив мне даже бросить взгляд в зеркало, чтобы оценить цвет, Семен снова отвернул меня к себе и ловко поймал фен, брошенный Машей. Я опять закрыла глаза, не в силах наблюдать за бесконечным мельтешением.

– Готово! – возвестил Семен, крутанув кресло, и я распахнула глаза, встретившись взглядом с совершенно незнакомой дамой в зеркале. Я планировала покраску и обычную укладку, но то, что сделал парикмахер Даши, казалось невероятным. Волосы мои приобрели природный пепельный оттенок, какой имели в молодости и которого ни разу не удалось добиться тем, кто брался красить меня со времени появления первой седины. Семен уложил их высоко, и в большом круглом зеркале, услужливо поднесенном Машей сзади, я видела невероятные завитки на затылке, складывающиеся в причудливый узор.

– Ну?

Скрестив руки на груди, он смотрел на меня, ожидая реакции.

– Это… великолепно! – проговорила я, с трудом отрывая взгляд от собственного отражения. – Я даже не предполагала, что можно так…

– Могу я вас сфотографировать? – перебил Семен.

– Зачем? – забеспокоилась я.

– Надо, – лаконично ответил он. Маша подала ему фотоаппарат, и мужчина, настроив объектив, сделал с десяток снимков, после чего я получила соизволение идти расплачиваться. Как и предполагалось, цену назвали аховую, и я порадовалась, что по пути на работу сняла с карточки пять тысяч – думала, хватит на неделю! На этот раз администраторша лучилась дружелюбием и даже зачем-то попросила меня оставить ей номер мобильного, что я автоматически и сделала, не задаваясь вопросами.

Взглянув на часы, я поняла, что у меня в запасе совсем немного времени, чтобы подготовиться к приему гостя, для которого, собственно, все и затевалось. Дома, не обращая внимания на беснующегося от счастья Бони, я кинулась на кухню, вытаскивая из холодильника вчерашние заготовки – хорошо, что позаботилась об этом заранее, а то ни за что бы не успела! Расставив кастрюльки по конфоркам, я пошла переодеваться, выбрав длинное темно-серое платье. К счастью, я все еще в отличной форме и могу позволить себе носить обтягивающие трикотажные вещи – большая редкость в мои годы, и я этим горжусь. Нацепив скромную нитку жемчуга, я тронула губы бледно-розовой помадой и, отступив назад, с удовлетворением оглядела себя в зеркале с головы до ног. Я едва успела накрыть на стол, как раздался звонок: Сергей оказался точен, как всегда!

Распахнув дверь, я уперлась в красивый темно-синий костюм, туго натянутый на животе бывшего любовника. А ведь когда-то он был строен, как Аполлон, куда только все девалось? Впрочем, растеряв юношескую легкость, Сережа приобрел кое-что другое – стать и уверенность, связанную с высоким положением. Когда мы познакомились, он был скромным капитаном в правоохранительной системе, теперь же, став генералом ФСБ, носил все свои сто десять килограммов с достоинством, присущим званию и должности.

– Потрясно выглядишь! – выпалил он, рассматривая меня с явным удовольствием.

– Спасибо, – ответила я, зная, что так оно и есть.

– Это тебе!

Букет был таким огромным, что Сережа с трудом держал его на вытянутой руке. Желтые розы, на вскидку, штук тридцать пять – он всегда умел произвести впечатление. И в этот момент я заметила, что за спиной моего генерала маячит человек.

– Миша, заноси! – скомандовал Сергей, отступая в сторону. Юркий молодой мужчина в кожаной куртке буквально ввалился в прихожую, груженный пакетами и сумками.

– Здесь всякая всячина, – пояснил гость. – Копчености, салаты, пироги из «Штолле» и… Короче, что-то еще, я не помню.

– Не стоило, Сережа, – пробормотала я, ошеломленная подобной щедростью. – Я же наготовила!

– Ну, не пропадет – у тебя же дети, внуки, – пожал он плечами, протискиваясь мимо своего водителя на кухню. – Оставь все здесь и можешь быть свободен до утра, – обратился он к молодому человеку.

Проводив водителя, я вернулась на кухню и увидела, что Сергей изучает меблировку.

– У моей дочери отличный вкус, – похвалил он. – Это ведь она квартирку справила, да?

– Верно, – улыбнулась я. – У нее твоя хватка.

– И твоя красота – слава богу, не в меня пошла внешностью девочка!

Я знала все о его личной жизни. Мы встретились, когда Сергей уже был женат и имел сына. Я не строила иллюзий в отношении нашего будущего, понимая, что он вряд ли решится бросить семью. У меня было двое детей, любимая работа и желание спрятаться под теплое крыло сильного мужчины. Он был добр к Владу и Оксане, щедр, в меру скромных капитанских возможностей, и любил секс, что немаловажно – на тот момент это все, что мне требовалось. Через год я забеременела и родила Дашу. Все это время Сергей находился рядом, и я ему за это благодарна. Еще через два года я решила, что отношения пора заканчивать. Сергей сопротивлялся, даже плакал, обещая, что уйдет от жены, но я не собиралась рушить чужую семью – в конце концов, все, что мне нужно, у меня уже было – трое замечательных, умных и красивых детей! Недавно ко мне на консультацию пришла пациентка, и я с ужасом поняла, что это – жена Сергея. Она понятия не имела, кто я такая, а я разглядывала полную, выглядящую гораздо старше своих лет женщину без злорадства, но со странным ощущением превосходства. Сергей по-прежнему жил с ней, но погуливал – благо, зарплата генерала это позволяла. Если это – итог «счастливого» супружества, то мою собственную судьбу нельзя считать неудавшейся! А отцом Сергей всегда был хорошим – помнил дни рождения, дарил Дашке дорогие подарки и регулярно звонил.

Пока я порхала вокруг Сергея, накладывая ему в тарелку всякие вкусности, он расспрашивал меня о Дашкиных делах. Наконец я уселась напротив, и он сказал:

– Ну, выкладывай!

– В смысле? – невинно переспросила я.

– Да ладно, я не вчера родился: если ты меня позвала, для этого должен иметься серьезный повод!

В общем-то, не нужно быть генералом ФСБ, чтобы догадаться.

– Что ж, раз ты сам об этом заговорил, мне действительно кое-что нужно.

– Надеюсь, никто из твоих знакомых не загремел в СИЗО? – нахмурился Сергей. – Никого не придется «отмазывать» от следствия?

– Нет-нет, не беспокойся! – замахала я руками. – Мне просто нужна информация.

– Слава богу! И что за информация?

– По убийству Митрохина.

– Ильи Митрохина?

Я кивнула.

– А ты-то какое имеешь к этому отношение?!

Сергей выглядел до крайности озадаченным. В двух словах я обрисовала ему причины своего интереса.

– Невероятно! – воскликнул он, качая головой. – Такое громкое дело, и ты, оказывается, знакома с главным подозреваемым!

– С единственным, насколько я понимаю, – поправила я. – Твои коллеги взялись за Толика, хотя даже журналисты выдвинули несколько версий, отличных от версии следствия!

– Ну, журналисты, знаешь… Они только на то и годятся, чтобы высказывать необоснованные предположения!

– Так тебе известно что-нибудь по этому делу?

– То же, что и всем – оно не в моей юрисдикции.

– А можешь узнать?

– Что именно тебя интересует?

– Меня интересует… как это у вас называется – доказательная база?

– Мегрэ ты мой, – тяжело вздохнул Сергей. – Думаешь, твой Толик ни при чем?

– Уверена, что нет! Он детишек спасает, а не людей убивает!

– А ведь разные бывают обстоятельства, Анюта, – задумчиво сказал он. – Практически каждый человек способен на убийство, но у всех разный психологический порог: одним тяжело на это решиться, другим слишком легко… Постой-ка, – вдруг прервал он сам себя, подавшись вперед, – а не замешана ли в это Дашка?

Надо же, додумался – видать, генеральские погоны все-таки даются не зря! Пришлось рассказать, какое отношение наша дочь имеет к происходящему.

– Ну, знаете! – хлопнул себя по коленям Сергей. – Значит, она решила его защищать? Тогда скажи дочуре, что это – плохая идея: весь город буквально гудит от слухов. На таких делах адвокаты делают себе имя, но они же могут и погубить карьеру в самом расцвете.

– Не думаю, что она нас послушает, – вздохнула я. – Ты же ее знаешь!

Сергей пожевал нижнюю губу, размышляя.

– Ладно, – махнул он рукой. – Узнаю, что смогу. Почему Дашка сама ко мне не пришла?

– Она гордая и не хочет пользоваться связями – и так многие в ее среде поговаривают, что хорошими показателями Дарья обязана связям «на самом верху».

– Да уж, она с характером!

Он замолчал и некоторое время пил сваренный мною в джезве кофе: я до сих пор помню вкусы всех своих любовников – не потому, что специально старалась, просто память у меня так устроена, и я ничего не забываю.

– Ты действительно прекрасно выглядишь, – произнес вдруг Сергей, ставя чашку на стол. – Даже странно, ведь вы с Тамарой одного возраста…

– Она моложе, – безжалостно возразила я. – Лет на пять.

– Невероятно! Как тебе удается?

– Спокойная жизнь, здоровое питание и йога.

Поднявшись, я взяла джезву и подлила ему кофе. Неожиданно его большая рука накрыла мою ладонь, и я, не ожидавшая такого поворота, едва не облила гостя горячим напитком. В глазах Сергея, устремленных на меня, я прочла нечто давно забытое, но очень знакомое. Нельзя было позволять ничему такому произойти!

– Не надо, Сережа, – сказала я, отнимая руку. – Это несвоевременно и просто глупо: вспомни, сколько нам лет и как давно все закончилось!

Странно, но я подумала, что, начни он настаивать, я, пожалуй, сдалась бы. Однако я также знала, что потом стану горько сожалеть о своей слабости, а потому радовалась, что момент упущен.

* * *

– В у… бийстве? – дрожащим голосом переспросила Марина, испуганно таращась на меня большими и прозрачными, как у брата, глазами.

– Ты только не волнуйся, Мариночка! – засуетилась я, пытаясь сгладить впечатление, произведенное моей новостью. Я бы и не рассказала девушке правду, но она все удивлялась, почему брат не приходит ее навестить. Это действительно было на него не похоже, и я сочла за лучшее преподнести Марине правду как можно более щадящим способом. Хотя, с другой стороны, о каком «щадящем» способе может идти речь в подобных обстоятельствах?

– Уверена, – продолжала я, – что это ошибка, и Толика выпустят, как только во всем разберутся…

– Разберутся?! – крикнула девушка, сжав кулаки. – Как будто вы не знаете, какие меры применяют к задержанным, чтобы выбить признание!

– У Толи отличный адвокат, – сказала я. – Она сделает все, чтобы вытащить его как можно скорее!

– Адвокат? Но… у нас нет денег на адвоката – все уходит на мое лечение… Господи, это моя вина: если бы не болезнь, Толик не вляпался бы в неприятности и у нас были бы сейчас деньги!

Я ощутила полное бессилие, не имея возможности утешить Марину. Как же тяжко приходится порой в жизни хорошим людям – словно не достаточно тяжелой болезни, так еще и обвинение в убийстве брата навалилось. Оставалось надеяться, что Даше удастся выполнить свои адвокатские обязанности, несмотря на сопротивление следствия, и что Сергей сдержит обещание узнать правду по своим каналам.

* * *

– Ты – мой адвокат?

Брови Толи взлетели вверх, словно здесь, в тесной каморке для допросов, пропахшей потом и грязной одеждой, он внезапно увидел павлина.

– Нам так и не удалось поговорить, зато теперь ты никуда не убежишь! – усмехнулась Даша.

– Так это все – твоих рук дело? – саркастично уточнил он. – Можно было как-то по-другому решить вопрос, тебе не кажется?

– Ты не представляешь, чего мне стоило прорваться к тебе, – не отвечая на мрачную шутку, сказала Даша. – Такое впечатление, что здесь и не слыхали о правах задержанных! По всей видимости, они всерьез взяли тебя в оборот. Кстати, помнишь, на ваш митинг приезжали телевизионщики с кабельного?

– Ну?

– Так вот, сюжет в эфир не вышел, и главный редактор канала признался, что ему звонили и недвусмысленно грозили судом и прочими страстями, если репортаж увидит свет. Зато сегодня с утра в новостных выпусках на нескольких каналах сюжет прокрутили!

– Может, хоть так к нам прислушаются?

– Сомневаюсь: он вышел с купюрами!

– С какими?

– Там непонятно, в чем сыр-бор, зато видно, что ты и твои соратники злы и на многое готовы, а также то, что кричите вы напротив «Фармаконии». На тебя началась охота, Толик, и это значит, что, даже заперев тебя, кто-то очень чего-то боится.

– Кто-то, чего-то… – вздохнул Толя, запуская пятерню в густую русую шевелюру. – Не знаю, что нужно от меня этому следаку – я рассказал ему все, что знал, но он шесть часов держал меня здесь и задавал странные вопросы об оружии и о наших отношениях с Митрохиным. Какие, к черту, отношения – я видел-то его всего один раз в жизни! Он сказал, что, поскольку у меня нет алиби, я сяду за убийство при любом раскладе.

– А у тебя, значит, алиби нет?

– Следователь сказал, что Илью убили между двенадцатью и часом ночи. В это время я находился дома один. Марина же в клинике, так что…

– Чем ты занимался?

– Спал, – пожал плечами Анатолий. – С тех пор, как твоя мать отобрала у меня «Сиднокарб», я засыпаю, стоит мне только сесть на диван!

– Митрохин тебе звонил.

– Действительно, звонок был, – подтвердил Толя. – Кто-то нес какую-то чушь, и я даже не понял, что это Митрохин…

– Ты рассказал это следователю?

– А ты как думаешь?

– Он тебе не поверил?

Толя не ответил и потер воспаленные глаза. Теперь Даша знала, что ему практически не удалось поспать из-за долгого допроса. Он изменился со студенческих времен. Тогда она видела юношу, худого и нескладного, немного восторженного и стеснительного. Теперь перед ней сидел мужчина – об этом говорила не только внешность, но и поведение, в котором, несмотря на нынешнее плачевное положение, чувствовалась уверенность взрослого человека. Уверенность невиновного. За годы работы Даша поняла, что в том, как ведет себя подозреваемый, содержится очень много информации. Виновные избирают для себя две линии поведения: либо истерично доказывают свою непричастность, либо делают вид, что происходящее их мало интересует, так как не имеет к ним ни малейшего отношения. Невиновные либо напуганы и растеряны, пытаясь сообразить, как же это их угораздило вляпаться в такой переплет, либо ведут себя спокойно, уверенные в том, что «недоразумение» рано или поздно разрешится в их пользу. К несчастью, Даша уже давно была в деле и знала, что исход расследования далеко не всегда зависит от объективных фактов.

– Они пытаются повесить на тебя оружие, – сказала Даша. – Что тебе об этом известно?

– Ну… у меня есть пистолет. Вернее, был – при обыске его не нашли.

– Был? Откуда, черт подери, у тебя мог взяться пистолет?!

– Отцовский. Он в Чечне погиб, а пистолет остался – ему командир подарил.

– Ты знаешь, что должен был сдать его?

– Да?

– Неважно. Ты сказал следователю, что оружие у тебя есть?

– Нет, но он и так откуда-то знал…

– Ладно, – вздохнула Даша. – В любом случае, они его не нашли, а результаты баллистической экспертизы еще не пришли. Расскажи мне, о чем вы говорили с Митрохиным в больнице.

– Даш, зачем ты за это взялась? – спросил Толя, испытующе глядя на нее. – Какая тебе корысть?

– Считаешь, что меня только корысть интересует?

– Я же знаю порядок адвокатских гонораров – у меня нет таких денег!

– Считай, что дело в протекции: не имей сто рублей, как говорится…

– Значит, это Анна Демьяновна поспособствовала?

– Думай, как знаешь, – передернула плечами Даша. – Ты хочешь выйти или уже прижился здесь?

* * *

Будучи матерью адвоката, я не понаслышке знаю, как зачастую ведется следствие – особенно, если на его работников давят сверху, заставляя выдать быстрый результат. Толя мне все-таки не чужой, его маленькая семья находится в тяжелой ситуации, и кто-то просто обязан помочь. Пусть Даша делает свою работу, Сережа – свою, а я, пожалуй, пойду собственным путем. Какой самый верный путь доказать невиновность человека? Конечно же, найти другого подозреваемого! Похоже, следствие не слишком старается разрабатывать другие версии, кроме самой очевидной, но что мешает мне этим заняться?

Когда зазвонил телефон, я обрадовалась, решив, что есть новости о Толике, но на дисплее высветился совершенно незнакомый номер.

– Анна Демьяновна Саянова? – спросил интеллигентный голос, должно быть, принадлежавший даме средних лет, обладающей хорошей дикцией и приятным тембром.

– Да…

– К сожалению, мы не знакомы, но надеюсь исправить это в ближайшем будущем. Вы не могли бы подъехать в офис «Либе Фрау», скажем, завтра часам к двенадцати?

– Какая еще фрау? – не поняла я. – Вы о чем вообще?

На другом конце провода возникла пауза.

– Простите, я ведь с Анной Демьяновной разговариваю, да? – уточнила наконец незнакомка.

– С ней самой, но я понятия не имею, о чем вы говорите!

– Простите, но разве Семен не…

– Семен?

– Ну да, Семен, стилист – разве он не предупредил вас, что мы можем позвонить?

– Н-нет, – все еще ничего не соображая, пробормотала я.

– О!

Этот возглас мне ни о чем не говорил.

– Видите ли, – возобновила беседу незнакомка, – наша компания выбрала вас в качестве своего лица… То есть нашему генеральному директору понравилась ваша фотография, понимаете?

– Не-а, – честно ответила я.

– Если вы подъедете в офис в любое удобное для вас время, то я обещаю все объяснить. Речь, между прочим, идет об очень дорогом контракте, и вы получите большие деньги, если примете наше предложение!

Растерянная, я не знала, что сказать. Когда администраторша Семена записывала мой телефон, я понятия не имела, зачем она это делает, – просто продиктовала механически. А теперь, выходит, он послал фото меня и моей прически в какую-то… «Либе Фрау», что ли, и… И?

– Так мы вас ждем? – с надеждой в голосе спросила моя собеседница.

– Э-э… Да, хорошо, я приеду, – неожиданно для себя ответила я. – Во вторник, около двенадцати.

Разговор несколько выбил меня из колеи, но я все же вспомнила о предстоящей встрече с Сергеем и заторопилась, так как уже опаздывала. Когда я подъехала к метро «Маяковская» и вышла из машины, навстречу мне двинулся мужчина, в котором я тут же узнала Михаила, водителя Сережи.

– Анна Демьяновна, здравствуйте, – быстро заговорил он. – К сожалению, Сергей Сергеич не сумел приехать – его срочно вызвали к вице-губернатору, но он просил передать вам вот это, – и он протянул мне коричневую кожаную папку. – Тут вся информация, которую ему удалось добыть за столь короткий срок. И еще, – добавил Михаил, – Сергей Сергеич просил передать следующее: он надеется, что, прочтя эти материалы, вы убедите Дашу не вмешиваться в это дело!

Я ехала домой, чувствуя, что коричневая папка, лежащая на соседнем сиденье, излучает радиоактивные волны: я буквально кожей ощущала исходящую от нее опасность!

Как только я вошла в прихожую, в нос мне ударил тяжелый запах сигаретного дыма. Я не выношу курение, и первое, что пришло мне на ум, было: нас ограбили и вынесли все, что можно протащить через дверной проем, включая холодильник и стиральную машину. Однако веселое поскуливание Бони, тут же принявшегося прыгать вокруг меня, намереваясь лизнуть в нос, говорило о том, что мое предположение ошибочно: воры вряд ли оставили бы пса в живых, тем более что он, как я искренне надеялась, попытался бы защитить нашу собственность, не щадя хвоста своего. Неужели Дашка балуется, пользуясь моим отсутствием? Но в следующую секунду мой взгляд упал на вешалку, и я увидела пальто Влада. Вздохнув с облегчением, я повесила рядом свою куртку и прошла на кухню, откуда и тянуло дымом. Под потолком плавали сизые клубы, и у меня тут же начали слезиться глаза. Проблема не в том, что я не люблю сигаретного дыма, – у меня на него безумная аллергия: сразу краснеют глаза, течет из носа, и я становлюсь похожа на свежесваренную свеклу.

– Ну, и как это понимать? – закашлявшись, поинтересовалась я, но дальнейшие слова упреков застряли у меня в горле при виде выражения лица Влада.

– Мама, во что ты ввязалась с этим твоим Кречетом?

– Что с тобой? – встревоженно спросила я. – Ты же бросил курить десять лет назад!

– Сегодня ко мне приходили из прокуратуры, требовали копию выписки Кречета.

– Зачем?

– Понятия не имею, но у меня есть подозрение, что их интересуют анализы твоего бывшего студента.

– Да, а что с ними?

– А ты не знаешь? – скривился Влад. – Да в нем ноотропных препаратов было больше, чем крови и мочи!

Черт, а я об этом как-то не подумала! Когда Толик попал в больницу, я еще не знала, что он сидит на «Сиднокарбе», но теперь это может здорово ему навредить.

– Так ты дал им копию выписки?

– Еще чего – в конце концов, я ведь брат адвоката! Я попросил у них постановление, но с ним почему-то возникли проблемы, и тогда эти ребята напрямую пригрозили мне, что теперь они начнутся и у меня.

– Вот гады! – пробормотала я.

– Мама, я боюсь – больше всего за тебя, потому что ты, похоже, принимаешь участие в судьбе этого парня, и это может выйти тебе боком. Брось, пока не поздно!

– Кажется, уже поздно, – вздохнула я. – Даша взялась защищать Толика, а я…

– А ты?

Я постучала по кожаной папке, которую все еще прижимала к груди.

– Что это – бомба?

– Возможно.

– Тогда показывай, потому что раз Дашка в курсе, я тоже не могу оставаться в стороне.

– Нет, Владик, это неразумно…

– Когда ты была разумной? – фыркнул он. – Вместо того чтобы заниматься грядущим юбилеем, бегать по магазинам и писать пригласительные открытки, ты вляпалась в уголовное дело – вот уж верх рассудительности!

В сущности, он прав: большинство дам преклонного возраста возятся себе с внуками, пекут блины и сплетничают с соседками по подъезду, сидя на лавочке. Если придет такой день, когда я окажусь на той лавочке, это будет означать, что я совершенно выжила из ума!

– Ладно, – согласилась я. – Давай вместе посмотрим – я ее даже не открывала. Только, будь добр, открой окно и проветри здесь, а то я не доживу до упомянутого тобой юбилея!

Влад выполнил мою просьбу, а я направилась в гостиную в сопровождении Бони.

– Кстати, – сказал Влад, входя, – откуда у тебя эта «бомба»?

– Дашкин папа расстарался.

– Поня-а-атно. Ты и его втянула?

– Без помощи профессионала нам не справиться со сложившейся ситуацией.

Я расстегнула папку. Внутри оказалось всего несколько листов. Влад взял верхний и углубился в чтение. Я читала через его плечо. Имя женщины привлекло мое внимание.

– Ты слышал что-нибудь об этой Эльмире Садиковой?

– Естественно, – пожал плечами Влад. – Модель, дочь бывшего вора в законе.

– И откуда тебе столько известно?

– Я смотрю новости, мам, как добрая половина населения страны. Недавно она заключила крутой контракт, и теперь ее по двадцать раз на дню показывают по телику в рекламном ролике.

– Надо будет поглядеть. Здесь написано, что она встречалась с Ильей последние три года, дело шло к свадьбе, а некоторое время назад все почему-то расстроилось, и они расстались. Версия с убийством из ревности достаточно «вкусная», как думаешь? Почему тогда ее не разрабатывают?

– Может, дело в ее папаше? Он теперь стал влиятельным бизнесменом и вряд ли позволил бы трепать имя дочери в СМИ. Да и неужто ты думаешь, что девица могла поставить на кон успешную карьеру и грохнуть Илью?

– И за меньшее убивали, – возразила я. – Ты не представляешь, какой мстительной может быть отвергнутая женщина!

– Кто сказал, что Илья ее отверг? – парировал Влад. – Может, она сама дала ему от ворот поворот?

– В любом случае, надо бы потолковать с Эльмирой. Вдруг ей что-то известно?

Ничего не ответив, Влад достал второй листок.

– Некий Глеб Усманов… Господи, сколько же бывших «авторитетов» заправляют бизнесом в нашем городе?!

– Он что, бандит?

– Я же сказал – бывший. Хотя, по моему мнению, бывших бандитов не бывает, и их методы работы не меняются, даже если вместо косухи и треников они нацепляют на себя пиджаки от Армани! Здесь написано, что в свое время у него была кличка Усман и что он пытался влезть в бизнес старшего Митрохина, одалживая ему деньги. Когда Митрохин не сумел расплатиться, Усман потребовал долг, а через некоторое время бизнесмен благополучно выпал из окна… Странно, тебе не кажется?

– Да мне все в этом деле кажется странным! – воскликнула я. – А разве этого Усмана не допрашивали?

– Зачем? Ведь официально признано, что Митрохин сам сиганул из окна. Если у следствия и были сомнения, то тут, – Влад потряс документом, – ничего не указано.

– А не мог Усман попытаться влезть в совет директоров «Фармаконии»? – предположила я. – Вдруг он «наехал» на Илью, тот оказался чересчур принципиальным…

– Может, и так, но пока что это только домыслы, не имеющие под собой никаких оснований, мам. Да и не думаю, что, как ты говоришь, «влезть» в совет директоров так уж легко: в него входят иностранные представители из Швейцарии и откуда-то там еще, а это не хухры-мухры!

– Наверное, ты прав. Знаешь, это дело только на первый взгляд ясное, а если поглубже копнуть, еще неизвестно, что вылезет!

– Вот именно! Потому-то я и говорю: завязывай со своим шерлокхолмством и возвращайся в семью.

– А разве я куда-то ухожу? – невинно спросила я. – Ты, кстати, обедал?

– Знаешь же, что нет, – буркнул Влад. В последнее время он похудел. Мой сын всегда был стройным и жилистым, и годы не прибавили ему жирка, но теперь худоба стала заметна. При высоком росте каждый потерянный килограмм – на вес золота, а Владик, на мой взгляд, лишился не меньше десятка.

– У тебя все в порядке? – поинтересовалась я, наливая суп в тарелку.

– В смысле, на работе?

– И на работе, и в семье. Так как?

– Нормально, – ответил он и принялся за еду.

– С Полиной как дела?

– С Полиной? Да что с ней станется-то? Дети вот дают прикурить!

Его семью я лелеяла, как дитя: Дашка все мечется среди своих мужиков, Оксана развелась, как ни старалась я сохранить их с Кириллом брак, и только Влад оставался единственным среди нас, чья семейная жизнь удалась.

– Торт будешь? – спросила я, забирая тарелку. – Шоколадный!

– Мам, ты же знаешь, что…

– Что лучший торт – это бутерброд с колбасой! – закончили мы в унисон. Хохоча, я открыла холодильник.

* * *

Даша задумчиво рассматривала фотографии на стене в гостиной Анатолия. С самой крупной из них широко улыбалась светловолосая женщина приятной наружности. У нее были отличные зубы, красивой формы и удивительной белизны (странно, что этот факт она отметила среди первых). Может, это случилось потому, что у Толика такие же? Рядом висел портрет мужчины в полевой военной форме, и Даша предположила, что это его отец. Больше всего здесь было фотографий Марины – от маленькой улыбчивой девочки с забавными кудряшками до вполне оформившейся девушки, еще здоровой и полной жизни.

– Почему здесь нет ни одной твоей фотки? – поинтересовалась она, услышав за спиной шаги, и обернулась.

С мокрыми после душа волосами, пахнущий детским мылом, Толя выглядел посвежевшим. После двух суток, проведенных в изоляторе временного содержания, единственными желаниями Анатолия, скорее всего, являлись смыть с себя грязь и выспаться в чистой постели – работая в уголовном судопроизводстве, Даша знала это не понаслышке.

– Так почему? – повторила она свой вопрос.

– Даже не знаю, – пожал он плечами. – Может, потому что я сам выбирал? Мне нравились какие-то фотографии, я их вешал, а до себя руки как-то не доходили.

– А у тебя вообще есть своя жизнь? – спросила Даша, глядя ему прямо в глаза.

– В смысле? – растерялся Толя.

– В том смысле, что ты разрываешься между сестрой с ее болезнью, больницей и этой «сектой»!

– Какой такой сектой?

– Ну, людьми этими, которые на «Фармаконию» «накатывают».

– И ничего это не секта! – вспыхнул Анатолий, ероша влажные вьющиеся волосы. Даша помимо воли отметила, что он, видать, давно не посещал парикмахера, но его отросшая шевелюра нравилась ей больше, чем аккуратные короткие стрижки большинства мужчин, с кем приходилось общаться. – Тебе не понять!

– Конечно, где уж мне!

– Знаешь, пока Маришка не заболела, я тоже жил, не обращая особого внимания на то, что вокруг делается. Я читал газеты, смотрел телевизор, а потому был в курсе, что люди болеют, умирают, и ничего тут не поделаешь. Кроме того, я медик, и мне казалось, что у меня иммунитет к таким вещам: когда хорошо знаешь, что может произойти с организмом человека, вроде бы нужно иначе относиться к болезни и смерти. Черта с два! Когда с мамой случилось несчастье, я все надеялся, что она поднимется, ведь молодая же еще, жить да жить! И я не сомневался, что со своим умением, знанием и связями поставлю ее на ноги. Не получилось. Ей не требовалось какое-то особенное лечение, только уход, но все, что я мог сделать, это наблюдать, как она умирает!

– Прости, я вовсе не… – начала было Даша, но Анатолий не позволил ей продолжить.

– Нет, погоди, – оборвал он. – Раз уж сама начала, слушай! То был первый удар по моей самоуверенности. Маму похоронили, а потом выяснилось, что у Маришки рак. Я же врач и знаю, что это лечится, ведь столько сейчас возможностей, столько лекарств и разнообразных терапий… Но снова оказалось, что ничего из того, что существует, ей не помогает. С каждым днем надежды таяли, а я просто не мог потерять и ее тоже, понимаешь? Вся наша семья как будто вымирала!

– Толя, я…

– Когда нарисовался этот шанс с «Голудролом», я ухватился за него, как за спасательный круг. Маришке тогда совсем худо стало, и я прямо видел, что ей недолго осталось. А «Голудрол» поставил ее на ноги… На какое-то время. Но на самом деле я вовсе не об этом хотел сказать, а о том, что, когда с нами случилось несчастье, я впервые попал в онкологический диспансер. Представляешь, я ведь ни разу там не был, даром что медициной занимаюсь! И я увидел, сколько же таких, как я, – братьев, сестер, матерей, дочерей, которые каждый божий день вынуждены ждать плохих новостей и, вопреки всему, надеяться на благополучный исход! Эти люди – сообщество собратьев по несчастью, и в этом плане ты, возможно, права – мы секта, секта обреченных наблюдать за медленным умиранием родных людей. И я понял одну вещь: каким бы душевным и добрым ни был человек, до тех пор, пока тебя лично не коснется беда, ты ни черта не поймешь, что ощущаем мы, наша секта, когда нам сначала дают надежду, а потом отбирают, и снова ничего невозможно поделать!

Работа многому научила Дашу. В числе прочего – циничному отношению ко всем проблемам и препятствиям, могущим возникнуть на пути к цели. Этому учили ее в университете, еще больше опыта она набралась во время практики в большой юридической фирме, куда попала благодаря протекции отца. Мама частенько поругивает ее за подобное отношение к жизни, говоря, что рано или поздно эта самая жизнь даст ей хорошего пинка, но Даша лишь посмеивается, уверенная в собственной правоте. Ей казалось, что она давно потеряла способность испытывать чувство стыда за собственные действия. Не секрет, что адвокату порой приходится идти против законов, и юридических, и общечеловеческих, только для того, чтобы выиграть дело, получить солидный гонорар и доказать обществу, что хорошо подвешенный язык иногда значит больше, чем весы подслеповатой богини Фемиды. После слов Анатолия Даша впервые испытала нечто похожее на угрызения совести. И зачем она ляпнула про «секту»? Предполагается, что она должна быть всецело на его стороне, а она, не сдержавшись, заставила клиента перейти в оборону не перед следователем, не перед прокурором, а перед той, которая по определению обязана защищать его вопреки всему, даже здравому смыслу!

– Извини, – сказала Даша, легонько касаясь руки Анатолия. – Я не имела в виду ничего такого, когда назвала вас сектой, – я просто не подумала! Когда я спрашивала тебя о «своей» жизни, я только хотела сказать, что тебе нужно подумать и о себе, понимаешь? Помимо работы, больниц, онкологических диспансеров, митингов и прочего есть, еще кое-что, от чего не следует отмахиваться.

– Например?

Вопрос поставил Дашу в тупик. Действительно, что? Она могла бы сказать, что существует такие отличные штуки, как рестораны, фильмы и спектакли, пикники на природе, секс, в конце концов, который сама она никогда не недооценивала, однако в данный момент все это вдруг показалось ей незначительным, далеким от той реальности, в которой вынужден существовать Анатолий. Поэтому она просто сказала:

– Например, бутылка хорошего красного вина. Желаете испробовать? Один клиент подарил. Когда случайно в винном бутике такую бутылку заметила, чуть в обморок не упала от ее цены – мужик знает толк в элитном алкоголе!

– И ты готова поделиться со мной? – усмехнулся Толя. Даша боялась, что он рассердился, но, похоже, ошиблась.

– Мама говорит, что дорогие вещи всегда следует делить с друзьями, – ответила она. – Только тогда, по ее мнению, они приобретают настоящую ценность.

– Твоя мама… – начал он и неожиданно прервался. Через секунду, правда, продолжил: – Твоя мама – удивительная женщина. Нет, даже не женщина – человек она просто удивительный, ты это знаешь?

Даша кивнула, хотя до этого самого момента ничего подобного не приходило ей в голову. Мама вырастила троих детей, дала им всем образование, поставила на ноги и, самое главное, научила независимо мыслить – за это Даша ей особенно благодарна. Однако – «удивительная»? Видимо, прочтя недоумение на ее лице, Толя счел нужным пояснить:

– Она все принимает близко к сердцу, но в то же время не позволяет себе быть необъективной. Если ты поступил неправильно, она тебе об этом скажет, не пытаясь смягчить удар, но тут же предложит помощь, поэтому ты не чувствуешь себя униженным.

– А еще? – потребовала продолжения Даша. Разговор о достоинствах матери был ей приятен.

– Еще… Она очень умная, любит разбираться во всем, вникать в детали… Когда я был ее студентом, Анна Демьяновна говорила, что только так можно стать хорошим врачом – если не упускать мелочей, потому что именно они дают полное представление о болезни. Когда мы возражали, что будем хирургами, а не терапевтами, она качала головой, говоря: «Каждый хирург должен быть терапевтом, иначе он не врач, а мясник!» Ее любимая присказка: «Говорят, если хотите, чтобы больной выздоровел, как можно дольше держите его подальше от хирурга. Обидно, да? Отсюда вывод: работайте так, чтобы вам были благодарны, а не продолжали сочинять фольклор!» Она заставляла нас задумываться над тем, что после операционного стола пациента ждет еще и другая жизнь, и часто от нас зависит, какой она будет.

Даша с удивлением слушала Анатолия, узнавая мать совсем с другой стороны. Дома избегали разговоров о медицине – во всяком случае, о ее моральной стороне. Мать и брат иногда вели длинные, скучные беседы на специфические темы, и Даша предпочитала уходить и не слушать того, в чем совершенно не разбиралась. Оказывается, мама философ? Более того, философ-идеалист, нечто среднее между Платоном и Руссо?

– Еще! – воскликнула Даша, потому что Толя больше ничего не говорил. – Какая она еще?

– Еще? Ну, она… красивая, вот!

– Верно, – удовлетворенно кивнула Даша. Это она знала и так: мама всегда оставалась для нее идеалом – лучше всяких там модных журналов, и дочь до определенного возраста старалась во всем ее копировать. Со временем Даша поняла, что, хоть они и похожи, но полностью следовать материнскому стилю глупо, поэтому она попыталась выработать свой, в чем-то схожий, но все же иной. Судя по всему, ей это удалось: Даша никогда не страдала от недостатка мужского внимания.

Она взяла в руки принесенную бутылку.

– Штопор и бокалы на кухне, – сказал Толя, и они вместе проследовали туда.

– Почему ты стал именно детским хирургом? – спросила Даша, переводя разговор на другую тему.

– Даже не знаю, – пожал плечами Толя. – Может, потому, что у детей результат твоей работы сразу налицо? У взрослых есть дополнительные болячки, не связанные с операцией, и они могут нарушить чистоту картины. Дети же… они похожи на щенков, понимаешь?

– Не совсем.

– Когда щенку плохо, он плачет, скулит, но стоит вколоть ему нужное лекарство, перевязать лапу, вправить кость, и он тут же начинает вилять хвостом, прыгать и веселиться. Это тот случай, когда сразу видно, что пациент здоров, и жизнь снова становится прекрасной и удивительной!

– Может, тебе следовало стать ветеринаром? Они больше зарабатывают… Ты, батенька, романтик еще почище моей мамаши!

Даша рассмеялась, хватая бутылку за горлышко и намереваясь открыть ее штопором, извлеченным Толей из ящика.

– Это плохо? – спросил он, отбирая у нее и то, и другое.

– Это… удивительно, как ты изволишь выражаться.

Пробка с глухим звуком выскочила из бутылки, и она подставила бокал. Они попробовали вино.

– Класс, да? – обратилась Даша к Анатолию, смакуя на языке терпкий напиток с ярко выраженным вкусом винограда сорта «Изабелла». – Такое впечатление, будто пьешь виноградный сок, но процент алкоголя здесь приличный, так что можно незаметно опьянеть!

– Я в этом не так хорошо разбираюсь, как ты, – улыбнулся Толя.

– Это здорово: мужчина, который разбирается в выпивке, либо сомелье, либо алкоголик!

– Скажи-ка мне лучше, – проговорил Толя, делая очередной глоток, – как тебе удалось меня вытащить? После разговора со следователем у меня не осталось сомнений в том, что меня уже и осудили, и приговорили!

– У них ничего на тебя нет, кроме той дурацкой записи митинга на «Ю-тюбе» и телефонного звонка якобы от Митрохина.

– Якобы?

– Мы знаем только, что звонок был сделан с его телефона, но ведь звонить мог кто угодно, даже убийца! Однако меня лично интересует другой странный факт.

– Какой?

– Камеры скрытого наблюдения. Передавая мне материалы дела, следователь сказал, что они оказались выключены, прикинь?

– Ты хочешь сказать, что у Ильи Митрохина в кабинете висела камера наблюдения? – удивленно переспросил Толя. – Зачем?

– Не в самом кабинете, конечно, но в коридорах «Фармаконии», а также во всех лабораториях и на складах установлена следящая аппаратура. Это сделано не только в целях безопасности: допустим, на складе и впрямь могут подворовывать, так что, сам понимаешь, бдительность к месту. Так вот, выяснилось, что камера в коридоре, что ведет к кабинету Митрохина, в вечер убийства вырубилась. Всего одна камера, можешь себе представить?

– Да в здании полно охраны! – воскликнул Анатолий. – Неужели же они ничего не заметили?

– В том-то и дело, – задумчиво кивнула Даша.

– И как они это объясняют?

– Да никак – временные неполадки, и все тут. Казалось бы, это должно навести следствие на мысль о твоей невиновности: чтобы отключить камеру, надо, во-первых, знать о ее существовании и, во-вторых, уметь с ней управляться. Как у тебя с электронными устройствами?

– Никак.

– Я так и думала. Но следователю этого мало, представляешь! Он твердит, что ты бывал в здании «Фармаконии» – по крайней мере, в тот раз, когда тебя забрали с митинга охранники, – и, значит, имел возможность выяснить, что где находится.

– Это же надо в ЦРУ работать, чтобы…

– Конечно, – нетерпеливо перебила Дарья, стукнув себя кулаком по колену, – но это лишний раз доказывает, что «Фармакония» – этакая священная корова, которую никто не хочет трогать, потому что такая волна поднимется… Ну, а ты, Толик, отлично подходишь на роль козла отпущения.

– И что же мне делать?

– Тебе – ничего: предоставь своему адвокату возможность работать, о’кей? Христом богом прошу, не смей ничего предпринимать! Попытайся на время затаиться, ни во что не вмешиваться и ни с кем подозрительным не общаться.

– Подозрительным? – приподнял брови Толя.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – раздраженно бросила Даша. – «Карбонариев» твоих из сообщества пострадавших от «Голудрола» – во-первых, а во-вторых – любого представителя «Фармаконии». Только я и следователь – вот твой круг общения на ближайшее время.

– Небогато!

– Как есть, уж извини! Шансы у нас неплохие, и не надо их уменьшать: пока не нашли орудие убийства или свидетелей, следователю будет трудновато довести дело до суда. Я, в свою очередь, тоже не стану сидеть сложа руки и займусь другими возможными подозреваемыми.

– Из беседы со следаком я понял, что других не существует.

– Так и должно быть, иначе как заставить тебя сознаться? – пожала плечами Дарья. – Но ты, Толик, молодец – кремень!

– Это было легко, – возразил он. – Я никого не убивал!

* * *

Эльмира Садикова оказалась совершенно не такой, как я себе представляла. Мое воображение рисовало длинноногую красотку с пустым взглядом и такой же головой – профессия модели никогда не казалась мне занятием для интеллектуалок. Эльмира была длинноногой и красивой, но в остальном, к счастью, не оправдала моих ожиданий.

Она встретила меня на пороге квартиры-студии, в которой было мало мебели и много света. Большие окна опоясывали помещение по всему периметру, отчего казалось, что мы находимся в аквариуме. Эльмира, с ее высоким ростом, воздушно-стройной фигурой и черными, как гудрон, волосами, отлично вписывалась в минималистский интерьер. Я не была уверена в том, что модель станет со мной разговаривать, – в конце концов, я ведь не наделена официальными полномочиями. Однако Эльмира выслушала меня, не перебивая.

– Значит, вы пытаетесь помочь вашему бывшему студенту? – уточнила она, когда я закончила. – Вы так уверены в его невиновности?

– Видите ли, Эльмира, – осторожно ответила я, – никогда ни в чем нельзя быть уверенной на сто процентов, но я хорошо знаю Анатолия, и он, по моему глубокому убеждению, не способен на убийство!

Девушка задумчиво кивнула. Этот кивок мог означать что угодно – от согласия с моим мнением до констатации факта моей необъективности в отношении подозреваемого.

– А почему вы решили, что я могу быть вам полезной? – спросила она после короткой паузы.

– Ну, ваше имя звучало в новостях…

– Да уж! – фыркнула Эльмира, скривив презрительную мину. – Сейчас все, кому не лень, болтают разную чушь!

– С вами следователь разговаривал?

– Следователь? Нет, никто не приходил, не интересовался. Даже странно, если подумать, ведь в течение трех лет у Ильи не было никого ближе меня!

– Простите за вопрос, но почему вы расстались?

– Да чего уж там! – махнула она рукой. – Илья был хорошим парнем, хотя, разумеется, со своими «тараканами» – но кто без них?

– И что у него были за «тараканы»? – поинтересовалась я.

– Илья просто помешался на бизнесе, – вздохнула Эльмира, закидывая одну бесконечно длинную ногу на другую, демонстрируя безупречные щиколотки, на одной из которых призывно сверкнул золотой браслет – модель даже в домашней обстановке оставалась моделью. – Он так старался вернуть фирме репутацию, которую практически погубил его отец!

– Разве у него не получилось? – удивилась я. – Насколько мне известно, Илья вел дела весьма успешно – у него даже появились зарубежные партнеры, так?

– На самом деле, – отчего-то поморщившись, ответила Эльмира, – этих «зарубежных» партнеров привлек еще старший Митрохин. За время нашего с Ильей общения я кое-что узнала о «Фармаконии». Не знаю, стоит ли об этом рассказывать…

– Стоит, Эльмирочка, – заверила ее я. – Никто не узнает о том, что мы с вами общались, обещаю, но мне просто необходимо что-нибудь, за что можно зацепиться!

– Хорошо, – вздохнула она. – Я не вникала в дела чересчур глубоко, но знаю, что те самые «партнеры» не слишком устраивали Илью, и он все время пытался от них избавиться. Он хотел, чтобы «Фармакония» вышла на тот уровень, на котором находилась до того, как его отец довел их до банкротства, а затем намеревался выкупить у партнеров акции и стать независимым.

– И чем же они так не устраивали Илью?

– Не знаю, но судя по тому, как упорно он добивался их устранения, причины у него были. Я пыталась узнать у Ильи побольше, раз уж мы с ним вместе, но он не позволял.

– Значит, из-за чрезмерного увлечения Ильи делами вы и расстались?

– Нет, что вы, все гораздо прозаичнее! – тихо рассмеялась Эльмира. – Илья не посвящал меня в дела фирмы, но я никогда не думала, что он решится на такое!

– На что?

– На слежку, вот на что! Илья нанял кого-то за мной следить, представляете?

– Так ревновал?

– Да ерунда, какая ревность! Нет, дело в фирме, я полагаю: ему, по-видимому, было нужно знать, не встречаюсь ли я с конкурентами.

– А вы, что, встречались?

– Бывало. Я же модель, помните? Нас приглашают на корпоративы, чтобы мы, так сказать, «освежали атмосферу»… Только не подумайте, ничем таким мы не занимаемся, – быстро добавила Эльмира, хотя я не произнесла ни слова. Мне бы и в голову не пришло осуждать девушку, однако она, судя по всему, считала иначе. – Бизнесмены любят, когда их окружает все красивое, будь то хорошо сервированный стол, или эксклюзивная машина, или женщины приятной наружности. Платят хорошо – иногда больше, чем за рекламу, поэтому редко кто нос воротит. Конечно, на таких тусовках, хочешь не хочешь, встречаешь разных людей, и правила предписывают вести с ними непринужденную беседу. Может, среди них и попадались конкуренты Ильи, но я никогда не распускала язык и не позволяла себе обсуждать его дела с посторонними.

– Думаете, в «Фармаконии» что-то нечисто?

– С «Голудролом» уж точно не все просто, – пожала плечами девушка.

– Можно поподробнее?

– Мне не так много известно, но я знаю, что «Фармаконии», чтобы остаться на плаву, требовалось «убойное» средство – то, чем можно было быстро наводнить рынок и восполнить убытки, которые не получалось покрыть обычными способами. «Голудрол» стал таким средством, и дела компании пошли в гору. А потом начались неприятности.

– Илья обсуждал с вами проблемы фирмы?

– Мы расстались как раз на пике всего этого, – тряхнула волосами Эльмира. – Илье могло показаться, что я бросила его в трудную минуту, но он сам виноват – не надо было устраивать за мной слежку! Узнав об этом, я закатила скандал, собрала вещи и ушла.

– То есть это вы бросили его, а не он вас?

– Ну да, – усмехнулась она, – в СМИ наша история освещена иначе: по этим репортажам выходит, что я – одна из первых подозреваемых в убийстве!

– Признаться, у меня тоже были такие мысли, – сказала я. – Поэтому я и удивилась, что вас не допрашивали.

– Синдром брошенной женщины, – закивала Эльмира. – Илья меня бросил, а я его застрелила… Мелодраматично, ничего не скажешь!

– Вы сказали, что узнали о слежке – как вам это удалось? «Хвост» обнаружили, как в фильмах говорят, или…

– Да какой там «хвост», бог с вами! – махнула холеной рукой модель. – Я просто ждала Илью в офисе, и тут этот мужик заявился, представился частным детективом и при этом вел себя странно.

– Поясните, – попросила я.

– Ну, пялился на меня…

– Это неудивительно, ведь вы – красивая женщина.

– Не только в этом дело. Понимаете, у него был такой вид, словно ему есть что сказать мне… или обо мне. И потом, когда Илья пришел, он как-то испугался, занервничал. Тогда я задала вопрос прямо в лоб: зачем он нанял детектива за мной следить?

– И что же Илья?

– Разумеется, стал все отрицать, говорил, что сыщик не имеет ко мне никакого отношения.

– Но вы не поверили?

– Нет. Все катилось в тартарары, и уже давно. Илью задавили проблемы, и наши отношения постепенно сходили на нет. Мы пришли к такой точке, когда следовало либо жениться, либо расходиться.

– А он, значит, о браке речи не заводил?

– Как и любому мужчине, ему было выгодно такое положение вещей, а обязательства перед женой не входили в привычную схему.

– Вы любили его? – задала я прямой вопрос.

– Мой психотерапевт говорит, что да, – усмехнулась она уголком рта. – В условиях, когда кругом полно секретов, оставаться с Ильей не представлялось возможным: я постоянно ощущала прессинг, погрузилась в депрессию, даже вынуждена была обратиться к психотерапевту… Это стало сказываться на моей работе, и я поняла, что надо что-то делать. Единственное, о чем жалею, что плохо рассталась с Ильей.

– Он не пытался вас вернуть?

– Конечно, пытался! Звонил по десять раз на дню, слал эсэмэски, цветы и подарки, но я не видела смысла в том, чтобы встречаться, – боялась, что ему удастся меня уговорить, и все начнется сначала. Но вечером того дня, когда Илья погиб, он звонил. Меня не было дома, и он оставил сообщение на автоответчике.

– Что он сказал?

– Что надо срочно встретиться. Он так и сказал – срочно. Наверное, нужно было согласиться: его голос звучал так… отчаянно!

– Но вы не перезвонили?

– Нет. Мой психотерапевт говорит, что затянувшиеся отношения, которые тяготят и причиняют боль, надо рвать безвозвратно. Кто знает, если бы я перезвонила, Илья мог остаться жив?

– Вы не должны себя корить, – попыталась утешить я девушку. – В смерти Ильи нет вашей вины.

В этот драматический момент зазвонил мобильник, и я, извинившись, ответила.

– Анна Демьяновна, это администратор «Либе Фрау», – раздался в трубке приятный голос. – Звоню напомнить вам о встрече завтра в двенадцать часов.

Я так закрутилась, что ни за что не вспомнила бы об этой договоренности. Что греха таить – я вообще сомневалась, что тот звонок – не шутка и что меня действительно приглашали на собеседование!

– Д-да, – неуверенно ответила я в трубку. – Завтра в двенадцать.

– Отлично! – бодро отозвалась собеседница. – Ждем вас с нетерпением.

Дав отбой, я повернулась к Эльмире и сказала:

– Эльмирочка, вы вот вращаетесь в мире моды и все такое… Вам что-нибудь известно о косметической фирме «Либе Фрау»?

* * *

Вооруженная информацией, полученной от модели, я шла на встречу, более или менее уверенная, что не стану жертвой розыгрыша. Эльмира знала марку «Либе Фрау», более того, была о ней высокого мнения. Офис, адрес которого продиктовала мне администратор, располагался на Седьмой линии Васильевского острова. Погода стояла хорошая, светило солнце, и я решила прогуляться, видя, что в запасе у меня есть двадцать минут. Порог конторы я переступила, когда часы в холле показывали без трех минут двенадцать.

– Вы точны! – воскликнула молодая женщина в строгом коричневом костюме, поднимаясь мне навстречу. Выглядела она так, словно ждала именно меня и была рада нашей встрече. – С вами поговорят зам генерального директора и старший менеджер…

Зачем я вообще пришла? Наверное, из любопытства, решив воспользоваться шансом получить новый опыт. Многие наверняка сказали бы, что в моем возрасте любопытство до добра не доводит, но такой уж я человек: меня притягивает все необычное, и я, как бабочка на свет, лечу в надежде познать доныне не изведанное!

– Не волнуйтесь, – снова улыбнулась администратор, – у нас работают очень доброжелательные люди, преданные своему делу.

Кто бы сомневался, учитывая, какие деньги крутятся в этой индустрии! Эльмира поведала мне, что «Либе Фрау» – известная в Европе марка. Она специализируется на выпуске декоративной и лечебной косметики, выпуская две линии – «бюджетную», то бишь доступную широкому кругу потребителей, и «элитную», высокой ценовой категории.

Администраторша проводила меня в кабинет. Овальный по форме, он был обшит деревянными панелями и освещался мягким светом спрятанных в белоснежном потолке ламп. За столом сидели две женщины: молодая и лет пятидесяти. Молодая ничем не отличалась от большинства представительниц своего пола, разве что одета с большим вкусом, чем подавляющая часть ее сверстниц; вторая же обращала на себя внимание исключительно непривлекательной, хотя и невероятно ухоженной внешностью. Я и не думала, что можно сочетать то и другое в одном человеке, но вот передо мной сидело живое подтверждение этому! Приветливо улыбнувшись, дама обнажила белые зубы, которые, казалось, не помещались во рту, хотя до того, как тонкие губы растянулись в улыбке, я бы этого не заподозрила.

– Так это, значит, вы и есть? – сказала она, поднимаясь и в несколько шагов преодолевая разделяющее нас расстояние. – Что ж, я так вас себе и представляла!

Разумеется, особенно если учесть, что Семен показывал мои фотографии! Я уже жалела о том, что подцепила наживку, как глупый карась, и теперь вынуждена барахтаться в чуждой для себя среде людей, считающих, что косметика – именно то, чего не хватает человечеству. Не еды, не воды, топлива или жилья – ему катастрофически не хватает КРЕМОВ И ШАМПУНЕЙ!!!

Улыбнувшись через силу, я сделала неопределенное движение головой, которое, при желании, можно было принять за изъявление дружелюбия. А что еще оставалось делать? Можно, конечно, поступить, как подросток, и со всех ног кинуться к двери, однако в моем возрасте это выглядело бы несколько… неадекватно, что ли, поэтому я приняла приглашение незнакомки присесть. Ее молодая коллега смерила меня внимательным взглядом, словно пытаясь прожечь во мне дыру и увидеть через нее то, что обычно скрыто от глаз. Выяснилось, что ее зовут Елена и она является старшим менеджером по рекламе фирмы на территории Санкт-Петербурга. «Щука» представилась заместителем генерального директора филиала. Звали ее Ларисой Журенко. Как я предполагала, моя кандидатура была далеко не единственной. Речь шла о рекламе косметики «для среднего класса», а потому не приходилось говорить о знаменитостях: продукт должна «продавать» обычная женщина, ничем не отличающаяся от большинства соотечественниц и в то же время способная при помощи своей внешности убедить их в том, что они могут выглядеть так же. Ставка делалась на женщин немолодых.

– Юной красотке легко выглядеть сногсшибательно, – мягко и вкрадчиво говорила Лариса. – Производители, которые считают, что народ этого не понимает, рано или поздно окажутся в затруднительном положении. Вы – именно то, что нам нужно: женщина в годах, но привлекательная, активная, интересная…

– Не понимаю, почему я? – робко прервала я гладкую речь Ларисы. – Мне никогда не приходилось ничем торговать!

– О, мы просто так говорим – продавать, торговать, – отмахнулась Лариса с все той же жизнерадостной улыбкой, показывающей, что хороший дантист может поспорить с не очень щедрой природой. – Ваше дело – быть такой, какая вы есть… ну, с небольшой корректировкой от «Либе Фрау», конечно же. Не скрою, мы отсмотрели множество кандидатур, и некоторые из них были более чем достойные, однако рекомендация Семена кое-что значит!

Надо же, а мне он показался всего лишь суетливым парикмахером с завышенной самооценкой!

– Но самое главное, – подытожила Лариса, – вы понравились нашему боссу, а это – решающий фактор.

– Вашему боссу? – переспросила я.

– А вот, полагаю, и он! – впервые подала голос Елена – слава богу, а то я уже начинала думать, что она немая.

Дверь не распахнулась, а интеллигентно приоткрылась, и в помещение вошел высокий мужчина в джинсах и белой рубашке, что сильно контрастировало с полным бизнес-обмундированием присутствующих дам в темных костюмах, застегнутых на все пуговицы. Густые, слегка вьющиеся волосы вошедшего были абсолютно седыми, и я спросила себя, сколько же ему может быть лет? Лицо цвета старой бронзы казалось практически гладким, но мелкие лучики морщин, разбегавшиеся от уголков серых глаз и вокруг рта, окруженного красиво подстриженной седой «эспаньолкой», говорили о том, что этому человеку не меньше пятидесяти. Тем не менее, если не видеть лица, по фигуре незнакомцу вполне можно дать лет тридцать пять. И еще: со всей очевидностью, мужчина был иностранцем. Не знаю, как мы, россияне, определяем такие вещи, но любая женщина легко поймет, что перед ней европеец. Как-то иначе они держат себя, глядят на мир и окружающих людей и даже по-другому улыбаются. Но в данный момент вошедший не улыбался. Вместо приветствия он кивнул присутствующим и окинул меня внимательным взглядом.

– Господин Генрих Ван Хаас, – спохватилась Лариса, представляя вновь прибывшего. – Это он выбрал вас из десятков претенденток.

– Добрый день, – наконец поздоровался он. – Значит, это вы – наше новое лицо?

В голосе его слышался явственный акцент, но говорил он правильно и грамотно, что свидетельствовало о долгом пребывании в России.

– Она колеблется, – со вздохом проговорила Лариса, снова присаживаясь, хотя при появлении босса обе женщины вскочили, словно отлично вымуштрованные солдаты. Вот и еще одна отличительная черта женщин, работающих в иностранных компаниях, – они вынуждены вести себя с начальством так же, как и мужчины. В российских фирмах дамы могут позволить себе флиртовать и время от времени «включать дурочку», это только приветствуется, в иностранной же команде такое поведение сочли бы неподобающим.

– Колеблется? – переспросил Ван Хаас, и его глаза, выражающие неподдельное изумление, вновь остановились на мне. – А вы озвучили сумму контракта?

– Э-э… нет еще, – покачала головой Лариса. – Мы ждали вас и…

– Ну, так я здесь, – не слишком вежливо перебил подчиненную начальник. – Где бумаги?

Елена поспешно раскрыла толстую кожаную папку и, порывшись в ней, извлекла внушительный документ, напечатанный как минимум на десяти листах. Подвинув его через стол ко мне, Елена зажатой в пальцах ручкой ткнула в нужную строчку. Увидев сумму, я едва сумела сохранить на лице невозмутимое выражение – вернее, я попыталась это сделать и искренне надеялась, что мне удалось. В платежных ведомостях врача, даже оперирующего, таких цифр нет и в помине! Я знала, что за рекламу неплохо платят, поэтому никогда не возмущалась, видя, как актеры с пеной у рта рассказывают о какой-нибудь ерунде, доказывая ее несравненность: в конце концов, кто же откажется от дополнительного источника дохода? Но о том, что мне когда-то представится возможность получить такие деньги, я и помыслить не могла! И тут же в голову полезли неприятные мысли. А за что, собственно, такая щедрость? Эльмира уверяла, что «Либе Фрау» – марка, которой можно доверять, но разве мало я слышу каждый день о том, что в мою страну сплавляют все, что не пользуется спросом в Европе? Может, в Германии, откуда родом «Либе Фрау», ее продукция и в самом деле соответствует европейским стандартам, но что, если мне придется втюхивать соотечественницам товар низшего качества?

– О чем вы думаете? – нетерпеливо спросил Ван Хаас. – Неужели ваша зарплата вас удовлетворяет?

Я удивленно подняла на него глаза, не ожидая такой прямоты, граничащей с грубостью. Говори Ван Хаас по-русски хуже, я могла бы отнести такое поведение на этот счет, однако за время нашей непродолжительной беседы все сомнения по этому поводу отпали.

– Дело не в сумме, – ответила я. – Я совершенно не знакома с продукцией вашей компании…

– Это так важно? – перебил он.

– Для меня – да, – кивнула я, начиная испытывать раздражение. Черт подери, мне всегда казалось, что хотя бы в силу возраста я имею право на некоторое уважение со стороны окружающих. Конечно, Ван Хаас ненамного моложе, но он, в конце концов, все же мужчина и мог бы проявить вежливость.

– «Либе Фрау» – уважаемая фирма, – пришла на помощь Лариса. – Мы максимально используем натуральные ингредиенты, и…

– Да какого черта! – воскликнул Ван Хаас, хлопая себя по бедрам. – Впервые слышу, что для участия в рекламной кампании «лицу» необходимо посетить лабораторию и убедиться в безопасности товара!

Это было уже выше всяческой критики, и я приняла решение. На самом деле я приняла его, когда Ван Хаас задал неподобающий вопрос о зарплате, тем самым, по моему мнению, принижая мое достоинство и как человека, и как женщины. Резко поднявшись со стула, я одернула коричневое платье, которое утром сочла подходящим для деловой встречи, и выпрямилась, упершись взглядом в лицо Ван Хааса. Наши глаза оказались практически на одном уровне, но надо помнить, что я стояла на восьмисантиметровых шпильках.

– Господин… Ван Хаас, – сказала я, намеренно сделав паузу перед фамилией мужчины, показывая, что мне потребовалось время на припоминание его имени. – Ваше предложение заманчиво, но я отказываюсь.

– Что? – переспросил он, отступая на шаг и глядя на меня, словно увидев впервые.

– Погодите, Анна, – торопливо вскочила Лариса, – мы еще не все обсудили!

– Мне кажется, мы обсудили все необходимое, – холодно возразила я. – Мое решение окончательное: я не стану принимать участие в вашем предприятии. Насколько вы дали понять, я – не единственная кандидатура, и вы легко найдете замену. Кстати, насчет упомянутой вами лаборатории, – снова посмотрела я на Ван Хааса. – Это было бы нелишним, так как медицинское образование позволяет мне получить представление о том, насколько качественной является косметическая продукция, и мне не все равно, что будут покупать люди по моей рекомендации!

Дашка непременно сказала бы, что я поступаю глупо, отказываясь от такого шанса. К сожалению, для моей младшенькой с некоторых пор круглые суммы стали значить больше, чем понятие о порядочности – отпечаток профессии, наверное. Но Влад точно поддержал бы меня, как и Оксана, а потому я больше не сомневалась и гордо прошествовала к двери. Всех денег не заработаешь, а сохранение самоуважения в моем возрасте, пожалуй, самое главное, за что стоит держаться. Мне ведь, черт подери, скоро пятьдесят пять!

До двери меня сопровождало гробовое молчание.

* * *

За прошедшие сутки Даша так набегалась, что сейчас, на столе своей любимой массажистки в спа-салоне «Черная орхидея», испытывала ни с чем не сравнимое блаженство. Массажистка использовала сирийское розовое масло, и все помещение наполнял божественный аромат. «Маленькие радости», как их называла Дарья, являлись отдушиной, которую она использовала для отрешения от работы, занимавшей большую часть времени. К ним относились обеды в хороших ресторанах, посещение элитного бассейна и спортзала дважды в неделю по вечерам, визиты к косметологу и парикмахеру, а также еженедельный шопинг и вот эти полчаса в спа. Если повезет, секс тоже входил в набор «маленьких радостей», но он, к сожалению, случался не так часто, как хотелось бы, не говоря уже о том, что почти никогда не соответствовал ожиданиям – примерно как предвкушение праздника и сам праздник – в конце всегда наступает разочарование!

Ее мысли все время возвращались к Анатолию, причем вовсе не в связи с его уголовным делом. Она думала о том, что внезапно рядом оказался мужчина, отличающийся от всех, кого она до сих пор знала. Он не был богат и не стремился к этому, полностью удовлетворенный своим занятием. Он готов на самопожертвование во имя большого дела (или дела, которое считал таковым, хотя сама Даша полагала, что в мире нет дела настолько БОЛЬШОГО и ВАЖНОГО, ради которого стоило бы положить собственную жизнь). Но самое главное, ее привлекало в Анатолии то, что они так непохожи. Он способен на сострадание и сопереживание, а Даша гордилась циничным отношением к любым событиям. Он романтик, а она реалистка, стремящаяся получать от жизни все ее блага большими порциями…

Зазвонил телефон. Дашина голова кружилась от запаха розы, а тело было до того расслаблено, что руки едва повиновались, когда она нащупывала сотовый в сумочке под массажным столом.

– Алло? – проговорила она полусонным голосом, отметив между делом, что номер, высветившийся на экране, принадлежит Марине.

– Даша! – раздался в трубке громкий всхлип, и остатки неги окончательно слетели с Даши, заставив напрячься под руками массажистки. – Толика арестовали!

– Что ты болтаешь? – воскликнула Дарья. – С какой стати его могли арестовать – я же только что вытащила его из ИВС!

– Ты думаешь, они объясняли?! – взвизгнула девушка так пронзительно, что Даше пришлось отстранить телефон от уха. – Он пришел ко мне в клинику, мы сидели в кафе, разговаривали… Они ворвались, этот следователь и трое парней в форме, скрутили Толика и утащили, как… как будто он террорист какой-то!

– Погоди, не бухти! – взмолилась Даша, снова прикладывая трубку к уху. – Я разберусь, слышишь? Только не вздумай маме моей звонить, поняла?

– Что ты собираешься делать?

– Это тебя не касается. Свою работу, – добавила она, решив, что первая часть ответа прозвучала грубо, а Марина не заслуживала такого отношения. Если бы мама находилась рядом, она бы ей голову оторвала за такие слова – это уж как пить дать! – Не расстраивайся, я обещаю, что улажу все проблемы.

– Правда?

Робкая надежда в голосе девушки заставила Дашу еще раз устыдиться своей резкости.

– Правда-правда, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще-ласково. – Все, пока – позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Она буквально скатилась с массажного стола, не обращая внимания на возмущенный возглас массажистки.

– Прости, – бросила она, натягивая юбку. Молния никак не желала застегиваться, так как ее пальцы были в масле, еще не успевшем впитаться, и Даша от души надеялась, что на дорогущем костюме не останется пятен. – Срочное дело!

– Ты так инфаркт когда-нибудь схлопочешь, – недовольно проворчала массажистка, подходя к умывальнику. – Надо уметь расслабляться!

– Чтобы расслабиться, – всовывая ноги в туфли на солидных квадратных каблуках, пробормотала Даша, – мне надо улететь на край света и выбросить телефон в океан!

* * *

Каждый раз перед беседой со следователем Даша переживала душевный подъем. Адреналин выбрасывался в кровь в огромных количествах, и это ощущение она ни на что бы не променяла. В такие минуты она представляла себя бультерьером, готовым вцепиться в шею противника и не выпускать до момента, когда тот испустит дух. Дашу не смущало общение с представителями следственных органов, не пугало их неприязненное отношение к адвокатской братии, а лишь распаляло и заставляло собраться. Она любила спорить с людьми в форме, козыряя знанием законов и именами людей, к которым она может обратиться, если сочтет поведение представителей власти противоречащим правовым нормам. В начале карьеры ей приходилось трудновато, потому что каждый раз приходилось доказывать, что она находится на своем месте, а не ошиблась дверью. Даше не потребовалось много времени, чтобы понять, как надо выглядеть, чтобы произвести должное впечатление, каким тоном следует говорить с судьей, а каким – со следователем или подзащитным. Она быстро училась, а потому редко сталкивалась с одной и той же проблемой дважды.

Пройдя через КПП и показав адвокатское удостоверение, Даша задержалась у зеркала, прежде чем пройти к лестнице. Не слишком ли растрепанной она выглядит? Не пахнет ли от нее жасмином? Черт, только бы следователь не подумал, что она надушилась с целью пофлиртовать с ним… Хотя этот вряд ли так решит – слишком уж он сухой и деревянный какой-то. Создается впечатление, что перед тобой не настоящий человек, а его виртуальный аватар, без эмоций и чувств.

Даше не требовалось спрашивать, как найти кабинет следователя Ожегина – ей уже несколько раз приходилось проделывать этот путь. Она постучала и распахнула дверь, не дожидаясь разрешения войти. Ожегин сидел за массивным, но дешевым казенным столом. Этот невысокий, худощавый человек с лысеющим черепом и впалыми щеками выглядел именно так, как и должен выглядеть следователь по особо важным делам. Как раз такими рисуют их многочисленные фильмы и сериалы. Едва узнав имя человека, которому передали дело Анатолия, Даша навела справки. Самой ей ранее не приходилось сталкиваться с Ожегиным, но адвокаты, как выяснилось, не любили иметь с ним дело. Даша пока не поняла, какую тактику избрать в борьбе с ним. А в том, что борьба предстоит нешуточная, она нисколько не сомневалась.

Но в этот раз внимание Дарьи привлек не сам хозяин кабинета, а человек, которого она не ожидала увидеть. Высокий, очень полный мужчина вальяжно развалился в кресле напротив Ожегина. В руке он вертел деревянную трость с костяным набалдашником в виде головы слона. Трость была явно ручной работы, а голова животного вырезана так искусно, что даже глаза его казались живыми. Абсолютно лысый череп гостя Ожегина лоснился в свете лампы. Под ярко выраженными надбровными дугами спрятались маленькие карие глазки, но их величина ничего не значила, так как взгляд, проницательный и слегка насмешливый, с лихвой компенсировал этот недостаток.

– Дашенька! – распростер ей навстречу объятия мужчина, не сделав ни малейшей попытки приподняться. Это не выглядело странным: тучность мешала ему двигаться, но жест выглядел искренним и вполне дружелюбным. – Это, Сергей Афанасьевич, моя лучшая ученица, Дашенька Саянова. Признаться, я еще сомневался, хотя фамилия у нее не слишком распространенная, но теперь, увидев это лицо ангела, которое ни с кем иным не спутаешь, я окончательно понял, что не ошибся!

– Ваша ученица? – переспросил Ожегин, с новым интересом глядя на нее. Роберт Видальевич Минкин считался одним из лучших адвокатов Питера – если не самым лучшим. И уж точно самым дорогим. К нему обращались, когда остальные возможности исчерпаны и остается последний шанс, использовать который надо на все сто процентов. Поэтому Даше странно было видеть его здесь, в кабинете следователя, ведущего дело Анатолия. Неужели у ее подзащитного имеются неведомые покровители? Но Минкин быстро развеял ее сомнения.

– Не думал, что мы встретимся так скоро, – произнес он, все еще улыбаясь. Однако от Даши не укрылся тот факт, что улыбались лишь его тонкие губы, в то время как глаза оставались холодными, а взгляд сосредоточен, как в зале судебных заседаний. – И тем более не думал, что встретимся как противники! – добавил он.

– Как… противники? – удивленно переспросила Даша.

– Роберт Видальевич представляет пострадавшую сторону, – пояснил следователь.

Так вот оно что! Значит, мамаша покойного Митрохина обратилась к Минкину? Зачем тратить такие бабки, если речь идет об убийстве, в котором обвиняют человека, не имеющего отношения к семейству Митрохиных? Если только не затем, чтобы непременно его утопить.

– Дашенька, – сказал Минкин, – мне кажется, на этот раз вы выбрали не ту сторону.

В устах адвоката такое утверждение звучало, по меньшей мере, странно. Даша слыхала о своих коллегах, которые берутся за дело лишь в том случае, когда полностью уверены в невиновности подзащитного. Она ни в коей мере не относила себя к подобным «чистоплюям», понимая, что на таких делах по-настоящему больших денег не заработаешь. Дарью не интересовало, виновен ли ее клиент. Единственный вопрос, которым она задавалась, принимая решение, было то, возможно ли его оправдать или, по крайней мере, добиться небольшого срока вместо того, о котором просит прокурор.

– Я имею в виду, – словно в ответ на ее мысли продолжал Минкин, – что вам ни за что не выиграть.

– Что заставляет вас так полагать? – поинтересовалась Даша, внутренне напрягшись, но внешне сохраняя видимость расслабленности. Интересно, удастся ли ей обмануть бывшего преподавателя? Он знал ее слишком хорошо, однако за время, что они не виделись, Даша приобрела достаточно опыта и выработала уловки, о которых Минкину неизвестно. Он помнил ее «зеленой» студенткой, полной наглости и надежд на будущее. Теперь перед ним взрослая женщина, ничуть не уступающая ему в уме. На ее стороне молодость и ретивость, а уж этого-то Минкину не вернуть никогда!

– Мы нашли орудие убийства, – вместо адвоката произнес Ожегин. – Именно по этой причине ваш подзащитный вновь оказался под стражей, и на этот раз вам не удастся добиться залога: парень увяз по самое горлышко!

До Даши с трудом дошел смысл сказанного. То, что пистолет, из которого убили Митрохина, не нашли, было основным фактором, на котором базировалась позиция защиты Анатолия.

– Нашли? – пробормотала она, тщетно пытаясь придать голосу необходимую твердость.

– И в том, что стрелял ваш подзащитный, не осталось ни малейших сомнений, – сочувственно заметил Минкин. – На орудии полно его отпечатков.

– Хотите посмотреть интересное кино? – вновь подал голос Ожегин. – Присаживайтесь, Дарья Сергеевна, – это займет всего пару минут.

Следователь повернул экран своего компьютера так, чтобы и Даша, и Минкин могли видеть, что на нем происходит. Щелкнув мышкой, он нажал на «плей», и Даша увидела длинный коридор.

– Это коридор больницы, в которой работает ваш подзащитный, – сказал Ожегин. – Он ведет в солярий на крыше.

Некоторое время ничего не происходило, но вот через несколько секунд Даша увидела, как открылась дверь с лестничной площадки, и оттуда вышел человек. Он оглянулся, словно проверяя, нет ли за ним «хвоста», а потом стремительной походкой двинулся вперед. Когда он подошел поближе, Даша узнала Толика, хотя уже в первый момент, несмотря на то, что лица было не разглядеть, по характерным движениям она определила, кто перед ней.

– Теперь переходим на другую камеру, – будто комментируя футбольный матч, произнес следователь, – и видим вот что!

Он снова щелкнул мышкой, и Даша увидела светлое помещение, сплошь уставленное кадками с пальмами, фикусами и прочей зеленью. Это, очевидно, и был солярий. Через мгновение дверь открылась, и в помещение вошел Анатолий. Подойдя к кадке с двухметровой пальмой, он нагнулся и, пошарив рукой в грунте, извлек какой-то сверток.

– Это все доказывает, не так ли? – спросил следователь, нажимая на «паузу». Напряженное лицо Анатолия при этом застыло на экране, как приклеенное.

– Что именно? – уточнила Даша.

– То, что ваш подзащитный виновен, как смертный грех! – неожиданно взорвался Ожегин. – Он отнес оружие домой, что обнаружилось при повторном обыске. Баллистика показала, что обе пули, извлеченные из тела Ильи Митрохина, выпущены именно из этого пистолета. Полагаю, Кречет не был с вами до конца откровенен, Дарья Сергеевна.

– Мой… подзащитный невиновен, – едва ворочая языком, нашла в себе силы произнести Даша. Она и сама не понимала, почему слова даются ей с таким трудом, ведь это – всего лишь рабочий момент, коих в ее практике насчитывались десятки, если не сотни. – Это все, что я могу вам ответить.

– Боюсь, с такой защитой бедняге рассчитывать не на что! – заметил Минкин.

Если бы Анатолий сейчас находился поблизости, Даша с удовольствием выцарапала бы ему глаза своими красивыми накладными ногтями, всего два дня назад любовно наклеенными маникюршей. Его счастье, что он в камере, под защитой толстых стен и охранника!

* * *

В кабинет Ольги я входила с опаской. Почему она заставила меня приехать? Это могло означать только одно: новости плохие, и она хочет увидеться лично.

– Здравствуйте, Анна Демьяновна, – поздоровалась Оля без улыбки. – Присаживайтесь.

То есть на ногах я ее сообщения не перенесу?

– Не тяни! – взмолилась я, опускаясь на стул и не отрывая глаз от лица бывшей студентки.

– Хорошо, – вздохнула она, – не буду. У меня, как говорят, две новости – хорошая и плохая. С какой начать?

– Давай с хорошей, – осторожно попросила я.

– Хорошая новость состоит в том, что Марина – не моя пациентка.

– Не понимаю… Ты, что, отказываешься от девочки?

– Другими словами, она вообще больше не онкологическая пациентка. Понимаете, Анна Демьяновна, мы провели все необходимые анализы, и пришли к выводу, что в крови Марины отсутствуют раковые клетки. Когда она только поступила, результаты были не совсем такими: терапия, которую к ней применяли в онкологическом диспансере, давала плоды, но тогда еще нельзя было говорить об окончательном диагнозе. Теперь это возможно: с точки зрения онкологии Марина здорова.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнесла я, – «Голудрол» на самом деле действует?!

– Похоже, так. А теперь – плохая новость, и она непосредственно связана с этим препаратом. Марине срочно требуется пересадка почки, потому что обе ее «родные» не сегодня завтра откажут окончательно.

– Как же могло получиться, что врач Марины просмотрел такой серьезный побочный эффект?

– Дело в том, что у Марины на фоне употребления «Голудрола» развилась хроническая почечная недостаточность. Видимо, не замеченная на фоне основного заболевания острая почечная недостаточность, частенько являющаяся следствием токсического воздействия на почку лекарственных препаратов, прошла незамеченной. При ОПН изменения в почках в большинстве случаев обратимы.

– Но ты сказала, что у Марины хроническая…

– Верно, – перебила Оля. – Беда в том, что ее онкологический диагноз очень серьезен, а ведь даже в обычной ситуации заметить начальную стадию хронической почечной недостаточности практически невозможно, так как она протекает бессимптомно. Все становится ясно, только когда почки снижают функционирование процентов до двадцати пяти! Онкологи заботились о том, чтобы их лечение соответствовало необходимости, и на возможные осложнения внимания не обращали, пока не стало слишком поздно. Если бы врач Марины был внимательнее, он мог бы прихватить болезнь пораньше и назначить нефропротективные препараты и симптоматическую терапию.

– То есть виноват ее врач? – уточнила я.

– Мне кое-что непонятно, Анна Демьяновна. Судя по истории болезни и тому, что рассказывает сама Марина, выходит так, что хроническая почечная недостаточность развилась у нее слишком уж быстро, и терминальная стадия наступила, прямо скажем, в рекордно короткие сроки! Анемия и другие эффекты, вызываемые этим заболеванием, возможны и при лечении онкологии, поэтому, вполне вероятно, врач и не заметил ничего, пока не проявились симптомы, обычно не характерные. Марина не страдала ни диабетом, ни другими заболеваниями, по которым ее можно было бы отнести к группе риска. Правда, от врача многое зависит. Допустим, такие проявления, как отеки ног, уменьшение объема мочи и гипертония можно было бы заметить – при желании. С другой стороны, принимая во внимание лечение от онкологии, усталость, слабость, тошноту и рвоту, потерю аппетита и веса легко отнести на его счет.

– И за какое время, по твоим прикидкам, у Марины развилась тяжелая хроническая почечная недостаточность? – спросила я.

– Полагаю, месяцев за пять.

– Невероятно!

– Вот именно. Обычно это тянется годами, а тут… Сейчас у нее зашкаливает креатинин, а скорость клубочковой фильтрации катастрофически мала, и я не вижу другого выхода, кроме пересадки. Как насчет ее брата?

– К сожалению, он не подходит в качестве донора, – пробормотала я.

– Что ж, тогда ситуация выглядит печально, – грустно покачала головой Оля. – Но одно ясно: Марина больше не онкологическая пациентка, хотя жизнь ее по-прежнему в опасности.

– Значит, Толик все-таки прав!

– Вы о чем?

– О том, что именно применение «Голудрола» вызвало развитие почечной недостаточности.

– Знаете, Анна Демьяновна, – проговорила Оля задумчиво, – я вам раньше не говорила… Когда вы упомянули «Голудрол», я сходила к нашей заведующей, Алле Олеговне.

– Ты что-то узнала об этом препарате?

– Узнала, почему я о нем ничего не знаю. Вы же в курсе, как лекарства попадают в больницы?

– Ну, – пробормотала я, – обычно «сверху» спускается директива. Вроде бы какой-то аукцион объявляется?

– Точно. На аукционе выигрывает самый дешевый препарат, и «Голудрол», из всех имеющихся, оказался как раз таким. Кроме того, результаты клинических испытаний показывали, что он эффективен при лечении острого лейкоза.

– Но почему он миновал вашу больницу? – недоуменно спросила я.

– Алла Олеговна, слава богу, отбрехалась! Она не делилась ни с кем из нас, но, оказывается, слышала о тяжелых побочных эффектах «Голудрола». Только благодаря этому, думаю, мы сейчас не пожинаем плоды его употребления.

– Интересно, как ей это удалось? С другой стороны, если врачи знают о побочных эффектах препарата (а лечащий врач Марины не мог не видеть, что происходит), то почему же они не выносят вопрос на врачебную комиссию? Когда я активно практиковала, случались такие ситуации, и мы находили решение!

– Это было давно, Анна Демьяновна, – вздохнула Оля. – Сейчас балом правит большой, толстый РУБЛЬ, поэтому мало кого интересуют последствия. Рынок не подразумевает ни ответственности, ни совести, только прибыль, дивиденды… Если пойдешь к начальству со своими жалобами, то в лучшем случае получишь выговор и бесплатный совет не лезть не в свое дело. Вот и сидят все, уши прижавши, помалкивают.

– И «залечивают» пациентов, что ли?

– Большинство считают, что, если препарат «одобрен Министерством здравоохранения», то их дело маленькое.

– Отлично! – фыркнула я. – Выходит, только один врач и восстал, да и тот сидел бы в кустах, скорее всего, если бы его лично дело не коснулось?

– А что, есть такой герой? – заинтересовалась Оля.

– Да ты его знаешь – Толя Кречет, брат Марины. А теперь его в убийстве обвиняют, и все из-за бурной деятельности, которую он развернул при помощи других пострадавших от «Голудрола».

– Толю – в убийстве? – не поверила Оля, снимая очки и щурясь на меня, как сова с дерева в светлое время суток. – Нет, это вы о ком-то другом говорите! Он с сестрой возится, как с собственным ребенком, ласковый такой, добрый…

– Я тоже так считаю, – кивнула я. – Толя на убийство не способен, однако следователь со мной не согласен.

Мы немного помолчали.

– Что нам с Мариной-то делать?

– Держать ее здесь смысла не имеет. Через два месяца приводите на обследование, потом еще через полгода. Если в течение года рак не вернется, можно будет говорить об устойчивой ремиссии. А вот с почками… Если хотите, я поговорю со своим приятелем, он в центре трансплантологии работает. Правда, сомневаюсь, что он предложит что-то конкретное. В лицо вам это никто не скажет, но беда в том, что диагноз Марины толкает ее в самый конец очереди на пересадку, а время не ждет. Но он может что-нибудь посоветовать.

– Сделай милость, поговори, – попросила я. – В нашем положении любая помощь важна!

– Вы не меняетесь, Анна Демьяновна! Все близко к сердцу принимаете, обо всех заботитесь…

– Может, и обо мне кто позаботится, когда я в беду попаду?

– Тьфу-тьфу-тьфу! – поплевала через плечо Оля. – Вас-то мы точно не оставим – весь наш курс до сих пор посиделки в вашей квартире вспоминает!

Да, трудно свыкнуться с тем, что мы стареем, а дети растут – наверное, это самая сложная задача из всех, которые приходится решать в жизни.

* * *

– Даша, что произошло?

Дочь ворвалась в дом, на ходу разбрасывая вещи. Сумочка полетела на пол у порога, пальто – чуть дальше по коридору, одна туфля осталась у двери, вторая, сброшенная в сердцах, едва не угодила в глаз Бони, который, к счастью, успел увернуться. Пес с укоризной поглядел на меня, словно говоря: «Ну, и что творит твоя дочь – чуть меня не убила!»

Не отвечая на вопрос, Дарья захлопнула дверь ванной прямо у меня перед носом. Сочтя, что сейчас от нее ничего не добьешься, я занялась ужином. Проплескавшись в ванной минут двадцать, Даша вползла наконец на кухню, глядя на меня, словно побитая собака. Вид у нее и в самом деле был жалкий, поэтому я решила не заострять внимание на ее невежливом поведении в отношении родительницы. Плюхнувшись на стул, она схватила ложку и некоторое время усердно жевала. Я хранила молчание, прихлебывая крепкий кофе и делая вид, что интересуюсь пейзажем за окном.

– Это все твой Толик, черт его дери! – рявкнула наконец Дашка, искоса бросив на меня взгляд, исполненный горечи.

– А что с Толиком? – всполошилась я. – Ты же вроде вытащила его?

– Ага, вытащила… А он тут же обратно угодил!

– Погоди, как это – обратно?

– Да вот так! – ударила она ложкой по несчастному столу, задрожавшему от такого проявления вандализма. – Загребли его с орудием убийства, а на нем – только его отпечатки!

– Я ничего не понимаю, Дарья, какое орудие?!

Путаясь и ругаясь через слово, дочь поведала мне о результатах визита к следователю. Когда она закончила, на кухне повисла мертвая тишина: Дашка выдохлась, высказав все, что наболело. Ее новости не укладывались у меня в голове, ведь до сих пор мы предполагали, что Толя непричастен к убийству Митрохина! А теперь, что же, выходит, он сам спрятал пистолет, из которого стреляли в бизнесмена?

Звонок телефона заставил меня подпрыгнуть. Оказывается, я до сих пор носила его в кармане, забыв выложить, и не ожидала, что аппарат заорет прямо у меня на бедре.

– Госпожа Саянова? – раздался в трубке низкий голос с акцентом.

– Да, кто говорит? – раздраженно ответила я, не желая заниматься пустой болтовней: номер неизвестный, а мое нынешнее состояние не позволяло вести разговоры с незнакомыми людьми.

– Это Генрих Ван Хаас, – последовал ответ.

– Какой еще Ген… – начала я, но замолкла, сообразив, о ком речь.

– Мы встречались вчера днем, – спокойно напомнил говорящий. Казалось, его нисколько не смутила холодность моего тона. Похоже, у этого мужика железные нервы! – Разговор не совсем получился, – продолжал между тем Ван Хаас. – Мне хотелось бы исправить возникшее между нами недопонимание.

– Не представляю, как вы можете это сделать, – пробормотала я не слишком вежливо.

– Если вы согласитесь встретиться, я покажу. Обещаю, что не стану держать вас в заложниках и, если захотите, немедленно отпущу.

«Ни за что! – твердо сказала я себе. – Один раз попалась на рекламную удочку, но больше я тебе такого удовольствия не доставлю!»

– Хорошо, – произнесла я в трубку, с ужасом сознавая, что говорю совсем противоположное только что принятому решению.

– Как насчет завтра, часа в два?

Завтра у меня консультации до часу, а после я абсолютно свободна.

– Договорились.

– Диктуйте адрес.

– Какой адрес? – не поняла я.

– Куда мне подъезжать, конечно же!

Повесив трубку, я задумчиво уставилась в одну точку. Она оказалась как раз над головой Дашки. Дочь проследила глазами за моим взглядом.

– Кто звонил? – спросила она, и я поняла, что Даша почти успокоилась, хотя еще десять минут назад я боялась, что придется вызывать «Скорую» и отправлять ее в «дурку», так она бесновалась! Конечно, я тоже не ожидала такого поворота событий с Анатолием, но, в конце концов, чего не бывает? Кроме того, мы пока знаем слишком мало, чтобы что-либо утверждать: Дашка сама сказала, что не сумела встретиться с Толей. Ну, даже если все мы оказались обмануты и он действительно убил Илью Митрохина, надо же разобраться в обстоятельствах, которые вынудили его так поступить, верно?

– Это по работе, – ответила я на ее вопрос, сама не зная, почему лгу. Возможно, дело в том, что мне стыдно из-за фиаско в «Либе Фрау», которое я сама себе и устроила.

– А-а, – протянула она кисло, тут же забыв о звонке. – Господи, как же я его ненавижу!

– Ненавидишь? Да за что?!

– За то, что он мне врал, мама! – заорала она, наклоняясь вперед и брызгая слюной. – С самого начала врал, понимаешь?! Глядя в глаза, с самым что ни на есть честным выражением лица… Ты знаешь, для меня «табу» не существует, я берусь за любое дело, если оно сулит деньги или славу, но я требую от клиента честности. Честность – залог успеха: даже если клиент Чикатило, он имеет право на справедливый суд. Только я должна знать, что он – Чикатило, ясно тебе? Одно дело защищать маньяка-людоеда, другое – честного человека, оказавшегося не в то время не в том месте!

– Ну, ты сравнила! – развела я руками. – Толя – и Чикатило…

– Никакой разницы! – буркнула Дарья. – Для меня, во всяком случае.

– Вот и плохо, – укоризненно сказала я. – Меня никогда не устраивала твоя жизненная пози…

– Зато позиция Толика тебя, видимо, вполне устраивает! – перебила она с обидой. – Я, по крайней мере, чту Уголовный кодекс, а он… И ведь я поверила, да? Представляешь – стреляный воробей, казалось бы, столько «честных» глаз видела… И «купилась», как последняя дура!

Мы снова замолчали, но так долго продолжаться не могло, поэтому я спросила:

– И что ты намерена предпринять – откажешься от дела?

– У меня была такая мысль, – кивнула она. – Но этим я вбила бы последний гвоздь в крышку гроба Анатолия: представляешь, что происходит, когда адвокат отказывается от подзащитного? Так что нет, я не брошу его, хотя, видит бог, именно так и следует поступить. Ради Марины, ради того, чтобы она не получила еще один удар, я попытаюсь заставить себя не возненавидеть его и сделать для него, что возможно в данных обстоятельствах. А для этого мне нужно с ним встретиться. Но, боюсь, они выбьют из него признание раньше, чем я это сделаю. Но ничего, они еще не поняли, с кем связались!

– Ты уже решила, что Толя виновен, да? – тихо спросила я.

– А ты пребываешь в уверенности, что твои ученики – святые люди? – скривила губы Даша.

– Не святые, конечно, но…

– Ладно, – устало махнула рукой дочь. – В конце концов, если все, что говорят про «Голудрол», правда, может, Митрохин и в самом деле заслуживал смерти?

Я бы сказала, вывод более чем экстравагантный, но Даша хотя бы снова стала мыслить логически. Теперь ей предстояло встретиться с Анатолием и выслушать его оправдания. Должна же у него быть своя версия?

* * *

Предоставив дочке разбираться с ее клиентом, я решила еще разок поговорить с лечащим врачом Марины. Допускаю, что он не станет со мной откровенничать, но могу я хотя бы попробовать?

Павел Игнатьевич Разгуляев встретил меня неприветливо – кому понравится, когда посторонний человек начнет копаться в методах лечения твоего пациента, выискивая оплошности? От инженера или учителя можно отмахнуться, возведя баррикады из непонятных медицинских терминов, а вот врач, такой же профессионал, как и ты сам, всегда воспринимается, как реальная угроза. Поэтому я начала с того, что погладила его по шерстке, как пушистого персидского кота. Доктор и в самом деле походил на это ленивое домашнее животное – такой же толстый и мордастый. Я сказала, что Марина идет на поправку – во всяком случае, в том, что касается ее онкологического диагноза. Надо было видеть, как мгновенно расслабилось лицо Разгуляева.

– Ну вот! – воскликнул он, с размаху хлопнув себя по бедрам. – Я же говорил, что все делал правильно!

На мой взгляд, такая самоуверенность хорошему врачу ни к чему: в первую очередь ему требуется думать о благе пациента, а не искать доказательства собственной компетентности.

– Вы были правы: «Голудрол» действительно помогает, – продолжила я. – Но факт остается фактом: Маринины почки он убил!

– Вы же врач, – вздохнул Разгуляев без прежней враждебности, – и должны понимать, что любое лекарство, применяемое при лечении онкологии, не является безобидным. Всегда возможны осложнения…

– Да, но не в восьмидесяти процентах случаев из ста! – перебила я.

– Откуда у вас такая статистика? – тут же парировал он. – К примеру, в инструкции по применению вообще не указан столь тяжелый побочный эффект!

– Но вы же были лечащим врачом Марины и не могли игнорировать ее анализы и ухудшение самочувствия?

– А я и не игнорировал: как только понял, что почки садятся, перенаправил ее к нефрологу… Только поздно уже было.

– Вас не удивляет, как быстро развивалась болезнь?

– Разумеется, удивляет! – воскликнул врач. – Но, знаете, на моей практике столько всего случалось – можно книгу написать.

– Разве Марина была единственной пациенткой, принимающей «Голудрол»?

– Да что вы к этому «Голудролу»-то прицепились? Думаете, ее только им одним и лечили? Были и другие медикаменты и процедуры – что угодно могло…

– Вы не ответили на мой вопрос, – снова прервала его я. – Была ли Марина единственной?

– Нет.

– И есть другие врачи, которые также используют этот препарат?

– Думаю, да, но я не интересовался.

– Ни за что не поверю, Павел Игнатьевич, что вы в ординаторской не обсуждаете между собой своих пациентов!

Разгуляев глубоко вздохнул, словно собираясь с силами дать мне серьезный отпор, но вдруг передумал.

– Ладно, – пробормотал он, – раз уж вы такая настырная… Думаете, мне самому нравится эта ситуация? Если бы от нас, врачей, что-то зависело!

– То есть вам что-то известно? – уточнила я.

– Понимаете, работал у нас один парень, Егор Артамонов…

– И что с ним?

– Уволили. Вернее, как говорят, «ушли по собственному желанию».

– За что?

– За длинный нос, полагаю.

– А поподробнее?

– Можно и поподробнее. Молодой он был, Егор, дотошный, трудолюбивый, как ломовая лошадь, и чертовски въедливый. Его не очень-то всерьез воспринимали – из-за возраста и идеализма, но специалист он неплохой… Можно даже сказать, хороший.

Представляю, с каким трудом далось Разгуляеву это признание!

– Так вот, – продолжал мой собеседник, – Егор как-то раз подошел ко мне с вопросом о «Голудроле». По его словам, сразу несколько его пациентов, принимающих «Голудрол», страдали от хронической почечной недостаточности, хоть и не относились к группе риска. Как и в случае Марины Кречет, болезнь развивалась быстро, но на ранних стадиях заметить ее не представлялось возможным. Егор пришел в ужас и тут же кинулся проверять препараты, прописанные больным. Отметя все, которые не могли вызвать данное заболевание, он пришел к выводу, что дело в «Голудроле».

– А Марина… – начала я, но Разгуляев тут же перебил:

– Марина тогда только поступила, и я ничего не мог сказать по поводу этого препарата. Вы знаете, что он появился на рынке недавно?

– Где-то полгода назад, правильно?

– Около того. Судя по результатам клинических исследований, эффект от лекарства потрясающий, а что касается побочных эффектов… Мне кажется, что, как часто происходит в подобных случаях, его недоисследовали, понимаете? Выбросили на рынок, не выжидая необходимого времени, а он возьми да «выстрели» негативными последствиями!

– А вы не задумывались над тем, что в цивилизованной стране такая ситуация просто невозможна? – спросила я. – Чтобы препарат поступил в продажу до того, как его действие досконально исследовано и доказаны все побочные эффекты?

– Да бросьте, коллега! – воскликнул он. – Вспомним хотя бы ситуацию с «Талидомидом»[1] – разве не Европа тогда пострадала, а все почему? Во-первых, производитель не желал ждать положенного времени, а во-вторых, чего уж греха таить, последствия порой носят отсроченный характер, поэтому неизвестно, сколько надо ждать, чтобы они проявились.

– Как видно, не в случае с «Голудролом»: здесь все стало ясно в течение нескольких месяцев, и я сомневаюсь, что производитель не имел понятия о том, какую «бомбу» выбрасывает в продажу!

На это ответить Разгуляеву было нечего, поэтому он предпочел промолчать. Мне пришлось вернуть его к теме о Егоре Артамонове.

– Ах да… Егор пошел к заведующей, но она отказалась разговаривать с ним на эту тему.

– Почему же?

– Ну, как обычно: что, мол, тебе больше всех надо, раз ты лезешь, куда не просят? Министерство здравоохранения препарат одобрило, значит, лечи пациентов – и все!

– А Егор не согласился?

– Нет. Более того, он сказал, что намерен вынести вопрос о «Голудроле» на врачебную комиссию. Через месяц он написал заявление по собственному желанию.

– То есть комиссия создана не была?

– Проигнорировать Егора не могли, но к нему начали «подкатывать» различные доброжелатели, говоря, что это, дескать, гиблое дело, врачебная комиссия сама по себе ничего не решает и так далее. За это время заведующая дала ему несколько выговоров за незначительные проступки, поэтому он уволился без скандала.

– Как вы думаете, почему она так поступила?

– Заведующая? Послушайте, коллега, разве вы сами не работаете в системе? Нам дает по шапке заведующая, а ей, в свою очередь, кто повыше – и так по цепочке на самый верх. Ей надо, чтобы вызывали в Комитет и песочили на чем свет стоит? И ведь все равно ничего не изменится: ну, уволят ее, если будет стоять на своем, другую наймут – и все покатится дальше!

– А вы, случайно, не в курсе, где сейчас работает Егор?

– Понятия не имею, – пожал плечами Разгуляев. – Но вы можете зайти в отдел кадров и узнать его адрес: уволился он недавно, и его, скорее всего, еще не выкинули из базы.

Уже стоя в дверях, я вдруг вспомнила кое о чем важном.

– А как же быть с «Голудролом»? – спросила я, поворачиваясь к онкологу, который уже расслабился, увидев мою спину.

– В смысле?

– Вы будете продолжать давать его пациентам?

– А у меня, дражайшая коллега, нет выбора, – спокойно ответил он. – В нашей больнице с этим диагнозом прописывают именно «Голудрол» – не за свои же деньги мне покупать больным лекарства в самом деле?! Но, раз уж вы впряглись в это дело, буду с нетерпением ждать результатов и надеяться, что поднимется шум, и тогда его уберут и заменят чем-то менее опас… Короче, чем-то получше.

* * *

Даша долго готовилась к разговору, припасла кучу саркастических замечаний и едких аргументов на любое оправдание, однако при виде Анатолия, введенного в помещение для допросов охранником в форме, слова застряли у нее в горле. Он выглядел таким несчастным и измученным, что даже Дарья, привыкшая к тому, что пара ночей в изоляторе ломает матерых преступников, если к ним приложили руку опытные следователи, решила воздержаться от упреков. Охранник буквально бросил Толю на стул и снял с него наручники.

– У вас час времени, – предупредил охранник.

– А потом что – продолжите пытки? – фыркнула Дарья, подбоченясь и вперив в мужчину взгляд, полный презрения.

– Бог с вами, мадам адвокат, какие пытки? – развел руками конвоир. – Мы были с ним нежны, как с младенцем!

– Да уж, это очевидно!

Когда дверь закрылась с внешней стороны, Даша вновь посмотрела на Анатолия. Он глядел в пол.

– Почему ты мне солгал? – тихо спросила она. – Про оружие?

Он ответил не сразу, а когда все-таки ответил, то не поднимая головы.

– Я не лгал в главном – в том, что не убивал Илью Митрохина. Думал, что этого достаточно.

– Думал он! – сердито буркнула Даша. – Здесь я думаю, а твоя задача – выполнять то, что тебе советует адвокат… Та запись подлинная, да? Где ты забираешь пистолет?

Он кивнул.

– Господи, зачем?! – всплеснула руками Дарья. – Ну, спрятал ты его – зачем потом возвращаться?

– Я не мог оставить пистолет отца в солярии – боялся, что кто-то может его найти… Или что он пропадет.

– Жаль, что не пропал!

– Это все, что мне от него осталось, – тебе не понять. С тех пор, как погиб отец, наша жизнь покатилась под откос. Сначала этот Юра, папаша Маринкин, кровь нам портил, потом мать под машину попала, затем – Маринка… Так что, выходит, пистолет этот – единственное напоминание о той, другой жизни, понимаешь?

Даша не понимала. Она не привязывалась к вещам и легко с ними расставалась. Правда, ей еще не приходилось терять дорогих людей, и, возможно, Анатолий имел право оставить у себя некую «реликвию»?

– Ты не хочешь спросить, убил ли я Митрохина на самом деле? – поднял наконец глаза Толя.

– А ты не соврешь – опять?

– Я и в первый раз не врал: не убивал.

– Тогда как после убийства к тебе попал пистолет? Допустим, его выкрали с целью тебя подставить, но потом-то?

– В день, когда погиб Илья, у меня не должно было быть операций, но накануне позвонили из больницы и попросили заменить одного из коллег. Ранняя операция начиналась в половине восьмого. Перед выходом я, как обычно, проверил электронную почту, а там вдруг всплывает срочная новость: Митрохин убит! СМИ еще молчали, и я не был уверен, что это правда, да и времени на выяснение обстоятельств не оставалось. Зато в больнице, открыв свой шкафчик, я обнаружил пистолет. Я узнал его сразу, ведь на нем есть гравировка, адресованная отцу. Мне оставалось лишь сопоставить эти два факта – предполагаемую смерть Ильи и оружие, чтобы понять, что кто-то хочет меня подставить. Надо было срочно что-то предпринять. Уйти из больницы я не мог – это вызвало бы подозрения, как не мог и оставить пистолет в шкафчике: совершенно ясно, что его положили туда не просто так, а я обнаружил только потому, что пришел в неурочное время. Едва я успел сунуть пистолет в кадку с пальмой в солярии и спуститься в раздевалку, как в больницу нагрянула полиция с обыском. Они перешерстили все, уделяя особое внимание шкафчикам врачей. У меня создалось впечатление, что полицейские точно знали, что должны обнаружить, и очень расстроились, когда ничего не нашли.

Даша задумалась. Рассказ Анатолия выглядел правдоподобно, но главным было не это, а то, что ей самой очень хотелось ему верить. Она не могла представить, что допустила фатальную ошибку, приняв волка за овцу, – Толик не сумел бы убить человека, а потом хладнокровно врать. Да, он вполне мог застрелить Илью Митрохина в приступе ярости… Однако такой «приступ» не вяжется с тем, что он, идя на встречу с покойным, прихватил с собой пистолет. Вот если бы Митрохин сам пришел к нему – тогда другое дело. В любом случае, так как отсутствуют записи с камер наблюдения, у следствия недостаточно доказательств, а объяснения Анатолия дотошный прокурор может принять за правду – в конце концов, доказательств обратного ведь нет?

– Ладно, – тяжело вздохнула Даша. – Будем придерживаться твоей версии: тебя подставили, а пистолет подложили.

– Что значит – «моей» версии? – оскорбился Анатолий. – Именно так все и было!

– Однажды ты меня уже надул, – жестко заметила Дарья. – Так что не удивляйся моим сомнениям. А если они имеются у меня, будь уверен, у прокурора тоже появятся!

Толя снова опустил голову и сжал руки, лежащие на столе, в кулаки.

– Маринка как? – спросил он, словно решив забыть о том, в каком положении находится сам.

– Мама говорит, что «Голудрол», который вы пытались бойкотировать со своей командой, вылечил твою сестру.

– Что, правда?

В голосе Анатолия Даша радости не заметила. Впрочем, неудивительно: если верить маме, проблема, стоявшая в данный момент перед Мариной, ничуть не легче, чем рак. Тем не менее она кивнула и добавила:

– По крайней мере, теперь можно подумать о пересадке почки.

– Ты хоть представляешь, насколько трудно провернуть эту авантюру? – мрачно спросил Толя. – Девочку, у которой еще рано говорить об устойчивой ремиссии, никто и не подумает даже в очередь поставить!

– А что, если за деньги? – спросила Даша.

– В смысле?

– Ну, допустим, у тебя была бы нужная сумма, чтобы достать почку и сделать операцию, скажем, в какой-нибудь европейской клинике?

– Торговля органами запрещена – странно, что ты, адвокат, не в курсе!

– Да я вовсе не о торговле говорю! Это же можно оформить законным путем… наверное.

– Не знаю, – покачал головой Анатолий. – Я об этом еще не думал. И неизвестно, когда смогу это сделать!

– Не падай духом, – сказала Даша, похлопав его по руке. – Я – лучшая в своем деле: если тебя можно вытащить, то у меня получится.

Ей хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но она терпеть не могла попусту обнадеживать подзащитного. Словно догадавшись, о чем она думает, Толя схватил ее ладонь и сжал изо всех сил.

– Спасибо, что не врешь, – сказал он. – И не обещаешь золотые горы!

Даше не хотелось, чтобы он отпускал ее руку.

* * *

Громкий автомобильный гудок неприятно резанул по ушам, и я оглянулась в поисках того, кто нарушает тишину.

– Анна?

Из серебристо-серой «Ауди» вылез высокий худой мужчина, и я ошалело уставилась на его лицо, казавшееся странно знакомым.

– Анна, вы опоздали, – произнес он, подходя ближе. Я наконец поняла, в чем дело. Черт, совсем забыла о встрече с Ван Хаасом, а ведь он звонил заранее!

– Про… стите, – пробормотала я, старательно делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Вы забыли, верно?

Он пристально смотрел мне в глаза, и я не стала отпираться.

– Простите еще раз…

– Выглядите озабоченной. Проблемы?

– Нет, никаких проблем, – поспешно ответила я. – Так зачем вы хотели меня видеть?

– Чтобы отвезти вас за город.

– За город?

Господи, он что, клеится ко мне?! Этого еще не хватало. Нет, мужик он, конечно, видный, ничего не скажешь, однако…

– Вы же сами спрашивали, насколько безопасна наша продукция, – сказал между тем Ван Хаас. – И я подумал, что вам должно быть небезынтересно посетить производство. Завод расположен недалеко от города, и мы доберемся меньше чем за полчаса.

Вот не думала, что Ван Хаас воспринял мои слова настолько всерьез! И неужели я – такая уж важная персона, чтобы тащить меня на производство?

Тем не менее отказываться я сочла невежливым – в конце концов, сама согласилась на встречу, сама задавала вопросы – короче, напросилась!

– Откуда вы так хорошо знаете русский? – спросила я, расположившись в удобном салоне. – Вы ведь немец?

– Вообще-то мои предки родом из Голландии, – ответил Ван Хаас. – Я лет тридцать назад учился в Москве. С тех пор прикипел к России, ездил в командировки, а когда подвернулась возможность, подал идею построить завод «Либе Фрау». Сначала планировали в столице, но там оказалось дорого, вот и выбрали Петербург.

– Не жалеете?

– Санкт-Петербург – красивый город. Не зимой, конечно, и не весной – очень грязно и пыльно, улицы вовсе не убирают, хотя вокруг полно дворников!

Не скрою, мне не слишком приятно было слушать такое о моем городе, но ведь он, в сущности, прав. Русский менталитет меня часто подводит – мы ближе к восточным нациям, которые не высказываются прямо, а говорят витиевато, так, что сразу и не поймешь, хвалят они или ругают. Другое дело европейцы: они обычно режут правду-матку, справедливо считая, что правдой обидеть нельзя.

Завод выглядел не так, как я ожидала. Посреди огромного ничего, обилием коего славится русская земля, стоял целый городок. Он выглядел аккуратным и чистеньким, несмотря на не самый выигрышный сезон – уж тут-то определенно убирали с тщанием! Несколько корпусов, раскрашенных в жизнерадостные цвета, располагались вокруг ярко-синего офисного здания, практически полностью сделанного из стекла.

К счастью, Ван Хаас не стал утомлять меня показом всех цехов. Мы просто пробежались по цепочке – от сырья до готовой продукции, минуя промежуточные стадии. Я подержала в руках упаковки, ознакомилась с составом косметических средств и осталась довольна. Приходится лишь сетовать на то, что в моей собственной стране иностранные производители показывают пример местному населению, а не наоборот.

– Хотите увидеть буфет? – спросил Ван Хаас, когда мы закончили осмотр. – Тем более что уже давно время обеда!

– Знаете, раньше никому из «моделей» в голову не приходило интересоваться, насколько безопасна наша косметика, – заметил он, когда я отложила меню. – Поэтому ваши слова буквально потрясли меня, и я, возможно, повел себя не лучшим образом.

– Это точно! – усмехнулась я, откидываясь на спинку стула и разворачивая белоснежную салфетку у себя на коленях.

– Разве вас не прельстила сумма контракта? По-моему, она впечатляет – даже меня, а я привык к тому, что в нашем деле крутятся большие деньги!

– Вы хорошо знаете русский, – заметила я, – поэтому позволю себе объяснить с помощью старинной пословицы.

– О, я люблю русские пословицы! – живо отозвался Ван Хаас.

– Это не совсем русская пословица. На самом деле она, если не ошибаюсь, персидская. Звучит она примерно так: «Двадцать лет ума нет и не будет. Тридцать лет жены нет и не будет. Сорок лет денег нет и не будет».

Серые глаза собеседника смотрели на меня внимательно и сосредоточенно, выдавая напряженную работу мысли, и я сочла нужным пояснить, что имела в виду.

– Когда мне стукнуло сорок, – сказала я, – моя зарплата была одной из самых низких в городе. Я была оперирующим хирургом, но в то же время женщиной, а это означало, что мне каждый раз приходилось доказывать коллегам-мужчинам, что я сделана из точно такого же материала, что и они. Со временем это удалось, но на моих доходах данный факт никак не отразился: я по-прежнему получала гроши.

– Почему вы не ушли?

– Уход из больницы означал бы уход из медицины вообще, а я не мыслила себя в другой профессии. Я научилась обходиться малым, вырастила троих детей, и пусть мы никогда не шиковали, но и настоящей бедности, слава богу, не знали. Я никогда не мечтала о больших деньгах.

– Хирурги в Европе хорошо зарабатывают, – задумчиво произнес Ван Хаас. – В сущности, это одна из самых доходных профессий, хотя пластические хирурги, конечно же, считаются среди них самыми богатыми.

– Что говорить о Европе? – пожала я плечами. – Нам здесь жить, а о карьере думать не приходится – все-таки официально мне уже пора на пенсию! А вы всю жизнь косметикой занимаетесь? – решила задать вопрос и я, устав от роли допрашиваемой.

– По образованию я фармацевт, – ответил Ван Хаас. – Долгое время работал на крупный концерн, но потом устал и ушел в другую отрасль. Понравилось. Проработал десять лет, стал партнером. Вот, пожалуй, и все.

– А почему бросили фармацию? Это ведь прибыльное дело – гораздо прибыльнее косметики!

– Верно, – кивнул мой собеседник. – Но, скажем так, с возрастом я начал становиться идеалистом.

– То есть?

– Фармацевтическая промышленность приносит огромные прибыли – просто потому, что без нее добрая половина человечества вымрет. Однако большое поле сбыта ведет к большим проблемам – махинациям, теневому рынку, коррупции и так далее.

– А, значит, и у вас не лучше, чем у нас? – почти радостно отметила я.

Он тихо рассмеялся.

– В общем, да. Если судить по новостным программам, Россия – одна из самых коррумпированных стран в мире, но, к сожалению, и в старушке Европе хватает неприятностей.

– Значит, вы ушли из принципа? – уточнила я.

– Не только. Мне предложили долгосрочный контракт и перспективу роста, которая отсутствовала на предыдущем месте работы… Упс-с, я разрушил образ героя?

– Ну, не до конца: по крайней мере, у вас были хоть какие-то идеалы, и вы старались их придерживаться.

– А теперь можно я спрошу?

– Рискните.

– Почему вы задали тот вопрос о безопасности нашей продукции?

– Я всегда ознакомляюсь с составом косметического средства, которое намерена использовать. К счастью, полученные за всю жизнь знания химии позволяют мне разбираться в том, насколько они полезны или вредны. Не хотелось бы, став лицом вашей марки, впаривать людям всякую гадость.

– Впаривать?

– Втюхивать, всучивать…

– Стоп-стоп, я знаю, что значит «втюхивать»! Значит, у вас тоже имеются свои принципы? Это приятно. И дело только в них?

– Не совсем…

Зачем Ван Хаасу знать о моих проблемах? С другой стороны, он может что-нибудь посоветовать, взглянув на проблему свежим взглядом? Поэтому я в нескольких словах поведала ему об Анатолии, «Голудроле» и всем, что с этим связано.

– «Голудрол», вы сказали? – пробормотал он, когда я закончила.

– Да. Неужели вам знакомо это название? Странно, ведь препарат новый!

– Дело не в названии – его я слышу впервые, но вот его эффект… Кажется, я что-то такое припоминаю, но где и при каких обстоятельствах?.. Ладно, давайте-ка вернемся к нашим баранам, как говорят французы. Я хочу знать, понравилось ли вам то, что вы здесь увидели?

– Очень. Честно скажу, я никогда не бывала на таких предприятиях, и ваше произвело на меня большое впечатление.

– Это значит – «да»?

– Вы о чем?

– Согласны работать с «Либе Фрау»?

– Понимаете… Я знаю, что отняла много вашего времени, и…

– Не переживайте: я сам распоряжаюсь своим временем и тем, на что его тратить. Что вас смущает? Обещаю, что мы надолго вас не задержим – максимум на недельку, да и то не с утра до вечера, а на несколько часов. Как вы на это смотрите? Нам нужно отснять портфолио для рекламы в женских журналах и пару-тройку роликов – только и всего.

Ван Хаас говорил убедительно, а я испытывала муки совести из-за того, что заставила человека водить меня по заводу, когда он мог посвятить это время семье.

– Ладно, – подавив вздох, ответила я. – Всего на несколько часов?

* * *

Не успела я вечером войти в квартиру, как зазвонил телефон. На проводе была Лариса Журенко – та самая, которая так мило приняла меня в офисе «Либе Фрау». Она спросила, когда мне удобно подъехать на фотосессию. Надо же, как Ван Хаас быстро взял меня в оборот! И все-таки мне этот мужик понравился. Было в нем что-то такое ненашенское, нечто, что принято называть «европейским налетом». Такой налет со временем появляется на старом золоте. У меня есть доставшиеся от тети серьги с бриллиантами, так вот на них тоже есть такой налет. В ювелирной мастерской я хотела его снять, но ювелирша попалась знающая и сказала, что делать этого не стоит: так сразу видно, что вещица старинная. Я, конечно, не хочу сказать, что Ван Хаас стар – совсем наоборот, полагаю, он моложе меня лет на пять. Дело не в возрасте, а в ореоле спокойного благополучия и благородства, которые, как и завод, произвели на меня благоприятное впечатление.

Встречу назначили на следующее утро. Правда, уже вторые сутки собираюсь встретиться с Егором Артамоновым, но чего уж там – поеду после обеда, куда он денется?

Дома оказался Влад.

– Ну, и где мы шляемся? – подозрительно спросил он, принимая у меня плащ. – Я надеялся пожрать по-человечески, а в холодильнике шаром покати!

– Могу поджарить тебе картошки. Дашка не звонила?

– При мне – нет.

Мы прошли на кухню.

– Как дела у твоего Анатолия? – вдруг поинтересовался сын.

– Не знаю, Дашка-то дома не ночевала… Последнее, что мне известно, – полицейские обнаружили пистолет, из которого стреляли в Илью Митрохина. Пистолет принадлежит Толику.

– Это ничего не значит – кто угодно мог…

– Толик соврал Дашке, – перебила я. – Он сказал, что не знает, куда делся пистолет, а потом сам же его перепрятал, и все это засняла камера!

– Вот это фокус! – присвистнул Влад, покачивая головой. – Мы не так близко общались с Анатолием, но мне как-то не верится, что он мог кого-то убить.

– Я тоже так считаю, но теперь даже не представляю, как Дарья выпутываться станет! Она была в такой ярости от его лжи, что готова бросить дело!

– Она никогда такого не сделает.

– Ха, ты что, Дашку нашу не знаешь? Принципы для нее мало что значат!

– Да дело не в принципах, мам. Не знаю, наказывают ли у нас за такие штуки по закону, но за границей за подобное неэтичное поведение лишают лицензии. В нашем случае, возможно, все не так серьезно, но об адвокате, при первых же трудностях отказавшемся от подзащитного, определенно пойдет дурная слава.

– Может, ты и прав.

– Все-таки мне кажется, что парня подставили, причем подставили профессионально – так, что когда убили Митрохина, других подозреваемых даже не стали принимать во внимание!

– Ты считаешь, следователю кто-то платит?

– Не обязательно. «Телефонное право» никто не отменял: один звоночек откуда надо, и следователь, как флюгер, сменит направление расследования!

– Но кому надо подставлять Толика? – недоумевала я.

– Как это кому – «Фармаконии», разумеется!

– Но ведь председателем совета директоров являлся Илья Митрохин, а именно он-то и погиб!

– В совете директоров есть и другие люди, которым не выгодна буча, поднятая Анатолием и его командой потерпевших. Может, когда убили Митрохина, кто-то из них увидел в этом возможность отделаться от надоедливого доктора?

– Почему тогда просто не избавиться от него физически? – спросила я. – Толика уже однажды избили и, если они так его боялись, могли бы грохнуть!

– Не скажи. Во-первых, тогда подозревали бы именно владельцев «Фармаконии», ведь Толян только им и мешал. Во-вторых, он стал бы мучеником, пострадавшим «за правое дело», и, чего доброго, его смерть привлекла бы нежелательное внимание СМИ и следственных органов. Если же подставить его, чтобы все считали, будто он убил Митрохина, то любые его слова будут восприниматься как ложь, что бы он ни утверждал и как бы ни оправдывался.

В этом был смысл.

– Я вот все думаю, – пробормотала я после недолгого размышления, – если ты прав, то почему «Фармакония» так старается уничтожить Толю? Даже если докажут, что «Голудрол» вреден, они потеряют деньги, изъяв препарат из продажи, но ведь фирма производит не только его, а еще много других медикаментов, так? Почему же они так всполошились из-за Толиных действий – настолько, что решили капитально за него взяться?

– Думаю, ты слишком узко смотришь на ситуацию. Начнем с того, что изъятие препарата с рынка чревато огромными потерями. Не забывай, что «Голудрол» выиграл тендер на поставки в государственные онкологические клиники, а это чертовски большие бабки! Кроме того, в этом случае потянется целая цепочка. Кто и за чей счет проводил клинические исследования? Они ведь, грубо говоря, делятся на проводимые при участии профессионального медицинского сообщества и гораздо более частые – те, что проводят сами фармацевтические компании. Это все равно как судья являлся бы одновременно владельцем тюрьмы и получал государственную дотацию, зависящую от «поголовья» заключенных! Неужели он оправдает подсудимого, если таким образом от него утекут деньги?

– Но ведь такие исследования принимаются во внимание Министерством здравоохранения, значит, их нельзя считать полностью сфабрикованными!

– Конечно, нет, но это – верный путь к злоупотреблениям. Ты же знаешь, как приходится воевать с начальством, чтобы отбиться от препаратов, которые имеют малый эффект, и вытребовать те, что хоть как-то лечат! Здравоохранение у нас бесплатное только на словах, на деле же за все кто-то платит. В нашем случае – государство, а в разных офисах, через которые проходят деньги, предназначенные на лекарства, сидят люди, которым катастрофически не хватает зарплаты, и они ищут пути увеличить ее за счет все того же государства. Таким образом, можно сказать, что я заказываю дорогой и действенный препарат от печени – к примеру, «Эссенциале форте», но до больного доходит настойка расторопши, тоже, по словам некоторых знахарей, оказывающая положительное влияние на этот орган, только в десятки раз дешевле!

– Но… – начала было я, однако Влад еще не закончил.

– Более того, если «Голудрол» «запорют», то встанет вопрос о доверии к другим лекарственным средствам производства «Фармаконии», а также о том, каким образом она выиграла тендер, если ее дела на тот момент шли вовсе не блестяще – во всяком случае, помнится, так утверждала Дашка!

И все же я не могла понять главного: кто и за что убил Илью Митрохина. Не для того же, чтобы подставить Толика и убрать его с карты боевых действий!

* * *

В жизни так не уставала, как в это утро. Раньше я считала, что модели даром получают громадные деньги, а ведь им и надо всего-то – повертеться перед камерой! Оказывается, все не так просто и быть моделью – искусство, и мне в моем почтенном возрасте его уже ни за что не освоить. Если бы не Лариса, проявившая недюжинную дипломатичность в налаживании диалога между мной и фотографом, мой первый опыт окончился бы сокрушительным провалом. По прошествии трех с половиной часов я освоилась и поняла, что от меня требуется. С этой минуты дело пошло, но из студии я выползла в таком состоянии, словно не отходила от операционного стола по меньшей мерее сутки!

У меня зародилась трусливая мысль отправиться прямиком домой и не ехать к Егору Артамонову – в конце концов, разве я следователь? Почему я должна вмешиваться, тратить личное время, если кому-то не хочется выполнять свою работу? Но потом я подумала о Толике. Разве он виноват в том, что я устала? Дашка делает все возможное для его спасения, но помощь никогда не бывает лишней. Поэтому я решила сначала подкрепить силы, а потом осуществить свой план. Гречневая каша с мясом в «Теремке» подняла мой боевой дух, и я, усевшись за руль в приподнятом настроении, поехала в район станции метро «Лесная». Никогда не любила эти места, уж больно они безрадостные – дома обшарпанные, зелени мало. В отделе кадров больницы, где раньше работал Егор, мне удалось разжиться только адресом, а телефона не нашлось, иначе я обязательно позвонила бы заранее и предупредила о своем визите. Ну, ничего не попишешь, пришлось нарушить правила хорошего тона в надежде на то, что Егор меня извинит.

Уже позвонив в дверь, я сообразила, что, скорее всего, никого нет дома: Егор, если он нашел работу, в два часа дня еще там, а его жена, если таковая имеется, вряд ли является домохозяйкой – с его-то зарплатой! Однако, к моему удивлению, дверь открылась. В проеме нарисовалась светловолосая головка девочки-подростка, и я не удержалась от замечания:

– Ты почему не спрашиваешь, кто звонит? Это вполне мог бы оказаться какой-нибудь бандит!

Большие карие глаза внимательно смотрели в мои.

– Но вы же не бандит, это точно! – резонно заметила девочка.

– Это ты сейчас видишь, что нет, а в противном случае было бы уже поздно!

– Вот и я всегда говорю, что Ленка никак не научит своих оглоедов осторожности! – неожиданно присоединился к нашей беседе кто-то еще. Оглянувшись, я увидела полную даму в бордовом халате с мусорным пакетом в руках. – Нельзя дверь кому попало открывать, глупая твоя голова!

Несмотря на грубость, слова женщины не казались неуместными: она говорила из лучших побуждений, а способ их выражения обычно соответствует уровню образования и воспитания каждого отдельного индивида.

– А вы кто? – перевела она на меня подозрительный взгляд.

– Я пришла к Егору Артамонову.

– К папе? – переспросила девочка с удивлением.

– Вы… это, кто вообще? – засуетилась соседка, ставя пакет с мусором на коврик у двери и выдвигаясь поближе к нам.

– Я по личному вопросу. Так дома папа-то? – снова обратилась я к подростку.

– Так помер Егор-то, уж больше месяца как! – вместо нее ответила соседка.

– Как – помер?!

– Папу машина сбила, – тусклым голосом пояснила девочка. – Завтра сорок дней, и мама пошла в магазин – родственники придут.

– Боже мой, милая, прости, я не знала! – воскликнула я. Ситуация была самой что ни на есть неловкой: у людей такое горе, а тут я со своими вопросами!

– А вы заходите, – предложила девочка, отступая. – Мама скоро придет.

Похоже, бдительная соседка не сочла меня опасной, потому что закивала:

– Да-да, заходите: Ленка-то отгул взяла, чтобы сороковины подготовить честь по чести.

Я боролась с желанием испариться и потребностью выяснить все до конца. Второе победило, и я вошла в тесный коридор. Артамоновы жили так же, как большинство бывших советских людей, – не хорошо и не плохо, средне жили. Мебель старая, но ухаживают за ней неплохо – видимо, Елена Артамонова хорошая хозяйка. В гостиной, куда проводила меня девочка, которую звали Таней, на стене висела большая фотография симпатичного, рано начавшего лысеть мужчины в очках, перевязанная черной ленточкой.

– Это папа, – сказала Таня, проследив за моим взглядом. Ее лицо выглядело печальным, но было очевидно, что слезы уже давно выплаканы, осталось лишь недоумение по поводу глупой и несвоевременной гибели родного человека.

– А вы с папиной работы? – спросила она, с любопытством меня разглядывая. – С его работы на похороны никто не пришел.

Значит, девочка не в курсе, что отца «ушли» из больницы? Пока я собиралась с мыслями, думая, как же ответить ребенку, мы услышали поворот ключа в замке и оклик из коридора:

– Танюша!

– Мама пришла, – сказала девочка и выбежала в коридор. Я вышла вслед за ней, и усталая, но привлекательная женщина лет тридцати пяти с удивлением посмотрела на меня.

– Это кто, Тань?

– С папиной работы, – ответила та.

– В самом деле?

Глаза Елены Артамоновой в один миг стали ледяными.

– Надо же, – пробормотала она, – пришли все-таки… А где вы были, когда он умер?!

– Елена, – быстро сказала я, не желая несправедливо становиться объектом упреков, – давайте поговорим в комнате, пожалуйста!

Она собиралась возразить, но потом передумала и кивнула. Передав сумки дочери, женщина сказала:

– Сложи все в холодильник, а я потом разберусь… Ладно, пойдемте, раз пришли.

Последняя ее фраза предназначалась мне, и я послушно последовала за хозяйкой обратно в гостиную. Прикрыв за нами дверь, Елена сказала:

– Не надо, чтобы Таня слышала вас: она до сих пор не знает, что Егора уволили. Так что вам нужно?

Вопрос прозвучал грубовато, но хорошо уже то, что она вообще согласилась со мной беседовать.

– Лена, я не из больницы… Вернее, из больницы, но не из той, где работал ваш муж. Примите мои соболезнования – я понятия не имела, что у вас такое горе!

– Послушайте, я ничего не понимаю! – воскликнула Елена. – Вы из больницы, но из другой… Кто вы?

Набрав в легкие побольше воздуха и стараясь быть краткой, я изложила вдове цель своего визита. Закончив, я с трепетом ждала ее реакции. Я бы не удивилась, если бы Елена выставила меня за дверь: в конце концов, я пришла в такое время, когда ей не до чужих проблем. Однако она спросила:

– Вы кофе пьете?

Я кивнула. Пока Елена отсутствовала, я пыталась придумать, как бы заставить ее пооткровенничать. Старалась я напрасно: вернувшись, вдова Артамонова сама взяла на себя инициативу.

– Не думала, что это дело коснется столь многих людей, – произнесла она, протягивая мне чашку. – Сахар?

Я отрицательно мотнула головой.

– Честно говоря, – продолжала Елена, – мне казалось, что напрасно Егор все это затеял, что никому это на самом деле не нужно, кроме него, правдолюба… Оказывается, нужно?

– Если бы вашему мужу удалось довести дело до конца, возможно, сейчас проблема не стояла бы так остро.

– А я его ругала, – вздохнула женщина. – Сначала за то, что так много времени тратит на выяснение причин побочных эффектов этого чертова «Голудрола», потом – за то, что его уволили. Дура была, я же не представляла, что все так кончится!

На глаза ее навернулись слезы, но она не заплакала.

– Ваш муж, судя по всему, был хорошим человеком, – сказала я, чтобы заполнить паузу. – Ему было не все равно, что его пациентам становится хуже, и только он один решил бороться, хотя другие тоже не слепые, но просто не хотели усложнять себе жизнь!

– Егор всегда был таким, – сквозь слезы улыбнулась Елена. – Его сухарем считали, но он… он просто был очень серьезным, понимаете? Ко всему относился тщательно, даже к таким тривиальным вещам, как, к примеру, поход в кино. Он всегда заранее покупал билеты, а если не мог, то обязательно заказывал по телефону – боялся, что билетов может не остаться, или что места окажутся плохими, или… В общем, ко всему подходил педантично. Вот и с «Голудролом» он не смог смириться, решил докопаться, что да как. Не представляете, сколько часов жизни Егор на это потратил!

– А чем именно он занимался?

– Вел переписку с какими-то блогерами, пытался найти концы – откуда «Голудрол» появился на рынке, кто проводил клинические исследования, сколько пострадавших в других клиниках.

– Вам он что-нибудь рассказывал?

– Да я не спрашивала! Теперь жалею – надо было, наверное.

– Вы медик?

– Нет, но Егор чувствовал бы мою поддержку, а не раздражение… Если бы я знала, что он умрет молодым, не упрекала бы его за труды, а постаралась бы понять и вникнуть. Может, тогда бы все по-другому обернулась? Вы как считаете – это судьба, что так произошло, или можно было что-то изменить?

По-моему, вопрос из разряда тех, с которыми обращаются к колдунам и экстрасенсам. Тем не менее я ответила:

– Думаю, все люди, попадая в схожую ситуацию, задаются тем же вопросом. Мы не можем не ощущать груза вины за то, что случается с близкими, поэтому грызем себя и спрашиваем, что сделали не так, почему не помогли, не поддержали… Уверена, Егор ни в чем вас не винил, просто он сам не мог поступать иначе и делал то, что считал правильным.

– Егор собирался писать письмо в Росздравнадзор, – сказала Елена. – Хотел довести все до логического конца, как всегда привык делать.

– Значит, у него имелись доказательства?

– Думаю, да. Когда я перебирала оставшиеся после мужа бумаги, я наткнулась на его ежедневник. Там он писал все, что приходило в голову, включая рабочие моменты. Если хотите, я отдам его вам.

– Это было бы чудесно! – воскликнула я, не ожидавшая такого благоприятного поворота событий. Может, в бумагах Егора Артамонова найдется что-нибудь полезное? Хотя, с другой стороны, я сомневалась, что они прольют свет на смерть Ильи Митрохина – в конце концов, его убили уже после того, как Егор попал под машину… Ну не странно ли все это? Главу «Фармаконии» убивают, Егор Артамонов погибает незадолго до этого, и обоих мужчин, незнакомых между собой, связывает один и тот же лекарственный препарат. Совпадение?

* * *

Даша нетерпеливо поглядела на часы. Она никогда не опаздывала и терпеть не могла, когда это делали другие. Правда, за годы работы с Олегом Самойловым она давно должна была бы привыкнуть… Слава богу, что хотя бы во всем остальном на него можно положиться!

Дверь кафе распахнулась, и вошел невысокий молодой мужчина в видавшей виды кожаной куртке и потертых джинсах. Господи, ну почему не купить себе что-то более презентабельное, с раздражением подумала Даша, ведь он вполне может себе это позволить! Работа приучила ее к тому, что встречают по одежке, и Даша всегда старалась выглядеть безупречно, чтобы вызывать уважение и доверие. Можно подумать, Олег не считает нужным хорошо одеваться, так как они давно знакомы, а, как известно, второй раз произвести первое впечатление невозможно. Однако Дарья точно знала, что он не изменяет своему обычному стилю, даже встречаясь с новыми клиентами. Как ни странно, это нисколько не мешает его успешному бизнесу, и работы у частного детектива меньше не становится. Вот и теперь она собиралась подкинуть ему халтурку.

– Итак, зачем я понадобился «гениальному мозгу»? – с усмешкой поинтересовался Олег, склоняя голову в шутливом поклоне. Даша поморщилась: все хорошо в этом парне, кроме его способности обхохатывать любые, даже самые серьезные обстоятельства.

Олег уселся на стул, на ходу снимая косуху. Под ней оказался застиранный хлопчатобумажный свитер, как и ожидалось – никаких сюрпризов. А ведь Олег мог выглядеть привлекательно, если бы захотел. Во всяком случае, вовсе без одежды он так и выглядел – Даша видела, а потому знала наверняка. У него были правильные, хотя и несколько грубоватые черты лица, темные волосы и приятная улыбка. Ростом он был не выше ее, зато имел телосложение борца, и в постели оказался одним из лучших любовников Даши.

– Бизнес, – ответила она на его вопрос.

– Ну вот, так и знал! – с притворным разочарованием воскликнул он. – А я-то надеялся, что ты соскучилась!

– Мечтать не вредно.

– Чего ты хочешь?

– Мне нужно, чтобы ты выяснил все, что возможно, о компании «Фармакония».

– Это о той, где генерального грохнули? – сверкнул голубыми глазами детектив.

– Точно. Также меня интересует один конкретный продукт, выпускаемый «Фармаконией» под названием «Голудрол», – я хочу получить исчерпывающие сведения о том, что это за штука, имена разработчиков и так далее. И когда я говорю «все», это то и означает: я должна знать об этой шараге больше, чем знал сам Митрохин!

– О’кей, – спокойно кивнул Олег.

Вот за что Дарья ценила этого человека: для него нет ничего невозможного.

– Если я правильно угадал, ты защищаешь того, кого обвиняют в убийстве Митрохина? По телику мелькнул сюжет в новостях.

И за это тоже Олег нравился Даше: мимо него не проходит ничто, имеющее хоть маломальское отношение к его профессии.

– Ты прав, – кивнула она. – И еще одно. Ты хорошо знаешь своих коллег?

– Других частников? Ты же в курсе, в нашем бизнесе товарищество не принято…

– Но ты их знаешь – хотя бы по именам?

– Более или менее. А что такое?

– Мне нужен один парень, который работал на Илью Митрохина.

– Митрохин нанимал частного детектива? – приподнял бровь Олег. – Для чего?

– Для слежки за своей любовницей, Эльмирой Садиковой.

– Какое отношение Эльмира может иметь к делу об убийстве?

– Да я сама толком не пойму, – пробормотала Дарья, покачивая головой, отчего завитушки над ее ушами забавно и трогательно подпрыгнули, и так же точно подпрыгнуло сердце Олега, который всегда был неравнодушен к этой дерзкой, но весьма дельной девице. Он понимал, что надеяться не на что: среди поклонников Даши только богатые и успешные люди, куда уж ему, бывшему оперу, тягаться с ними. Нет, они находятся в слишком разных денежно-весовых категориях! Пара ночей – это все, что у них было, и вряд ли можно ожидать повторения.

– Эльмира обмолвилась, – добавила Даша, – что рассталась с Митрохиным именно по этой причине: он, дескать, не доверял ей настолько, что приставил к ней «топтуна».

– Но она же сама ушла от него, – заметил Олег. – Значит, не имела причин убивать. Кроме того, они ведь не были женаты – какой ей резон?

– Может, и никакого, – согласилась Дарья. – Но детектив-то был – значит, он мог что-то нарыть, и это «что-то», вероятно, нам поможет… Так что я на тебя рассчитываю.

Оставив Олега наслаждаться оплаченным ею обедом, она поспешила к выходу: на очереди еще несколько визитов, в том числе и в ИВС, где в данный момент находился Толя.

– Дашенька!

Она покрутила головой.

– Вот не думал, что так скоро свидимся!

К ней со скоростью, удивительной для его лет и телосложения, приближался Минкин. Она проследила глазами траекторию и поняла, что и речи не идет о «случайной» встрече: автомобиль адвоката стоял неподалеку, водитель курил, открыв дверцу, а кафе, где Дарья встречалась с Олегом, не относилось к заведениям класса люкс, в которых бывает Минкин. Значит, он все спланировал.

– Не прокатитесь со мной? – предложил адвокат, махнув рукой в сторону «Вольво» представительского класса. – Не говорить же на улице в самом деле? А у меня в четыре часа слушание.

Он даже не поинтересовался, куда нужно Даше, – разумеется, дела знаменитого адвоката Минкина превыше всего! Тем не менее она не стала спорить: всегда не мешает узнать, что на уме у противника, – этому учил ее сам Минкин, и она усвоила урок.

В салоне было тепло и уютно, работал кондиционер, и Даша пообещала себе, что обязательно купит похожую тачку, как только закончит дело Толика. В конце концов, должны же в жизни быть свои маленькие радости, а иначе зачем работать?

– Так что вы решили насчет своего подзащитного, Даша? – сделал первый ход Минкин, как только водитель захлопнул за ней дверь.

– А что насчет него, Роберт Видальевич? – изумленно захлопала она ресницами, включая «блондинку».

– Я хочу предложить вам хорошие условия. Анатолий Кречет признает себя виновным, а мы соглашаемся на «убийство в состоянии аффекта». Если вы пожелаете, я сведу вас с отличным специалистом в области судебной психиатрии, который под присягой подтвердит, что ваш подзащитный действительно не понимал, что делает. Срок будет минимальный, а вы станете героиней новостей. Идет?

Предложение звучало заманчиво. Даша и сама подумывала над тем, чтобы предложить Толику похожий вариант: в конце концов, уж больно весомой уликой является пистолет его покойного отца. Но то, что Минкин сам предлагает сделку, говорило о том, что ее дело небезнадежно. Почему он это делает? Даша знала, как работает Минкин в суде: на его процессы толпами валили студенты юридических факультетов, преподаватели и просто зрители, чтобы послушать, как этот «бульдог» в клочья разрывает прокуроров, камня на камне не оставляя от аргументов обвинения… Эх, если бы она могла читать мысли!

– Я подумаю, Роберт Видальевич, – осторожно сказала Даша: отказываться сразу было бы неразумно, как и поспешно принимать брошенный адвокатом «спасательный круг». – Вы же понимаете, надо посоветоваться!

– Понимаю, дорогая, понимаю, – улыбнулся Минкин, и его улыбка показалась ей разверстой пастью крокодила, готового проглотить добычу. – Только не затягивайте: в деле замешаны высокопоставленные люди, и мы ведь не можем позволить прессе строить собственные предположения, да? Вы всегда были многообещающей девочкой (Даша едва заметно поморщилась при слове «девочка»), и мне бы не хотелось, чтобы ваша карьера рухнула из-за одного-единственного неправильно сделанного выбора. Да-да, милая моя, я следил за всеми вашими делами – последнее наделало много шума, и я понял, что подрос достойный конкурент! (Теперь он пытается льстить – это что-то новенькое!)

– Спасибо, – скромно потупилась Дарья, напуская на себя вид школьницы, которую хвалит учитель, – я всему научилась у вас.

– Я лишь нашел алмаз удивительной чистоты, а он сам занимался своей огранкой!

Господи, как же он любит красиво выражаться! Минкин был одним из немногих преподавателей в университете, никогда не пытавшихся затащить ее в постель. Постепенно она пришла к выводу, что он играет, так сказать, в другой лиге, а последующее общение с коллегами на профессиональном поприще доказало, что догадка была правильной. Однако Минкин умел быть очаровательным, и женщины легко попадались на эту удочку, несмотря на то, что адвокат никогда не блистал красотой.

– Так когда мне ждать вашего ответа?

– Через пару дней вас устроит?

– Вполне. Постарайтесь убедить клиента, что наше предложение – лучшее из всего, на что он может рассчитывать! И еще, Дашенька: мне бы не хотелось, чтобы вы как-то не так восприняли мои слова, но люди, которые жаждут справедливого возмездия за гибель Ильи Митрохина, пойдут на все, чтобы этой справедливости добиться. И, боюсь, они не ограничатся самим обвиняемым, может пострадать и его окружение. Так что заклинаю вас – давайте обойдемся без самодеятельности, договорились?

И как же еще воспринимать его слова, как не угрозу? Даша пристально взглянула в лицо Минкину, но оно излучало одну только доброжелательность. Ему бы в театре играть – в шекспировских пьесах… Макбет стал бы шедевром в его исполнении!

* * *

Вечером позвонила Лариса. Я и думать забыла о том, что нужно отрабатывать деньги, которые посулили мне в «Либе Фрау» (кстати сказать, я еще не получила ни копейки, хоть и подписала договор). Лариса сообщила, что завтра будут снимать ролик, но была и хорошая новость: фотографии готовы, и я вместе с ней смогу отобрать понравившиеся. Это, видимо, практикуется нечасто, и я должна была оценить жест доброй воли. Что я и сделала, выразив благодарность, которой на самом деле не испытывала. Я уже сто раз пожалела о том, что впряглась в работу, в которой ничего не смыслю. Одно дело, актриса или профессиональная модель – они чуть ли не с детства знают, как вести себя перед камерой. Я же в этом бизнесе, как говорится, ни ухом ни рылом! До сих пор не сказала детям, чем занимаюсь, – боюсь, они решат, что мамаша на старости лет умом тронулась.

Сначала Лариса показала мне снимки, на которых я выглядела лет на десять моложе, – и как, спрашивается, они могли мне не понравиться? Самое смешное, что косметика «Либе Фрау» не имела к моему преображению никакого отношения – вся работа была выполнена стилистом и осветителем (оказывается, правильное использование света и тени творит чудеса!). Вместе мы отобрали десять фотографий, из которых впоследствии выберут те, что украсят стенды в магазинах. Я могу не волноваться: никто не узнает меня, увидев эту моложавую красотку, так что на улицах останавливать не будут.

Потом ассистентка Ларисы проводила меня в студию. Я уже бывала там, но на этот раз все помещение занимала разнообразная видеоаппаратура. Повсюду суетились какие-то люди, и я прониклась сознанием серьезности происходящего. И почему индустрия красоты привлекает так много внимания? Почему на нее тратятся огромные средства, ведь любые работы в этой сфере, что ни говори, несравнимы с трудом пожарного, учителя или врача (кто о чем!). Но здесь крутится так много денег, что создается впечатление, будто главная задача человека – быть красивым, а лечить, учить, тушить пожары не столь уж важно.

Видеосъемка оказалась еще сложнее, чем фото, и я с тоской подумала об удобном диване. Лежала бы сейчас, пялясь в «ящик» или читая книжку… Хотя нет: надо бы навестить Маришку, а то она, наверное, совсем скисла одна, с братом, сидящим в изоляторе, и мрачными перспективами по пересадке почки. Так что, покой нам только снится!

Худо-бедно, но это тяжелое утро закончилось. Я чувствовала, что с меня сошло семь потов, но ассистентка Ларисы выглядела довольной.

– Устали?

Знакомый голос с акцентом заставил меня обернуться: вот не ожидала столкнуться с Ван Хаасом! Насколько я поняла из нашего с ним разговора, он редко бывал в офисе, контролируя производство, а здесь всем заправляла Лариса. Значит, временами он все же сюда наведывается?

– Ничего, все в порядке, – соврала я. Вот бы сходить сейчас в бассейн, расслабиться или, на худой конец, к этой Дашиной массажистке – дочура уверяет, что она прямо-таки чудеса творит.

– Не хотите выпить кофе? – предложил между тем Ван Хаас.

– Можно, – согласилась я. – И чего-нибудь съесть!

Мы спустились на лифте на первый этаж и устремились к выходу.

– Как вы относитесь к итальянской кухне?

– Отлично. А в ваши обязанности входит кормить и поить тех, кто участвует в рекламной кампании «Либе Фрау»?

Возраст, знаете ли, освобождает от условностей. Будь я лет на двадцать моложе, ни за что не задала бы такой неудобный вопрос, но в пятьдесят пять, я полагаю, бояться уже нечего, и пусть меня сочтут невежливой – плевать!

– Нет, – усмехнулся Ван Хаас. – Я поступаю так только в том случае, когда это доставляет мне удовольствие.

Он определенно пытается меня «клеить», подумала я и развеселилась. Бывает, мужчины пытаются подкатывать ко мне с комплиментами, но я обычно пресекаю такие попытки на корню. Дашка говорит, что у меня на лбу написано: «Руки прочь!» – что ж, похоже, Ван Хааса это не останавливает.

– Я вот подумал, – продолжал он, – когда вы рассказывали о своей семье, то ни разу не упомянули о муже, хотя много говорили о детях.

– У меня нет мужа. Я умудрилась родить троих, ни разу не сходив замуж.

– О, это большое достижение! Тогда, раз нет никаких препятствий, почему бы нам не сходить куда-нибудь вместе?

– Но мы же здесь, – недоуменно возразила я. – Вот, сидим в ресторане…

– Я имел в виду настоящее свидание.

Свидание? Слово показалось мне отголоском юности.

– Генрих, вы в курсе, сколько мне лет? – задала я вопрос, который неприятно резанул слух даже мне самой.

– При чем здесь это?

– И все-таки?

– Естественно, ведь в контракте вам пришлось указать паспортные данные – год рождения не ускользнул от моего внимания. Что вас пугает?

– Пугает? Да нет, не то… Понимаете, мне кажется, что я… вернее, мы оба не в том возрасте, чтобы…

– Мне пятьдесят два, – перебил Ван Хаас. – Я был женат дважды. Первый раз в ранней юности, и брак продлился всего год. Второй – десять лет, двое детей, теперь уже взрослых и вполне самостоятельных. Я не считаю, что жизнь кончена, и, полагаю, то же относится и к вам: в противном случае вы не смогли бы стать лицом «Либе Фрау». Вы – красивая женщина, умная, с чувством юмора и, как мне удалось выяснить, справедливости. Это последнее – большая редкость среди людей любого возраста, поэтому ваш вопрос, уж простите, Анна, кажется мне не совсем уместным.

– Извините, если обидела вас.

– Просто удивили: странно слышать от вас слова, присущие, как это… бабушкам в платочках, да? Сидящим на лавочках и распространяющих сплетни?

Я невольно улыбнулась, представив себя в пуховом платке на скамейке около дома.

– Я дала себе зарок, что никогда даже не присяду на такую лавочку, – сказала я.

– И правильно. Так как насчет моего предложения?

Если дети узнают, они меня на смех подымут – виданное ли дело, на шестом десятке на свидания ходить!

– Я театр люблю, – не ожидая от себя самой, вдруг выдала я.

– Отличная идея! – тут же поддержал Ван Хаас. – Оперу или балет?

– Больше драматический… Хотя и не против оперы.

– Значит, решено: я добуду билеты, и мы сходим – на следующей неделе, идет?

Генрих (я поймала себя на мысли, как легко мне произносить имя своего нового знакомого, хотя еще полчаса назад я называла его про себя только по фамилии) проводил меня до машины, и я отправилась в онкоцентр навестить Марину. Оля до сих пор держала ее там, хотя уже была обязана освободить койко-место.

– Хорошо, что вы пришли, Анна Демьяновна!

Этими словами Оля приветствовала меня прямо с порога.

– Я как раз собиралась вам звонить. Помните, я обещала посоветоваться со специалистом трансплантологом?

– Есть новости?

– Марину осмотрел профессор Лаврин – он авторитет в этой области. Ей я пока ничего не сказала, но он посоветовал попытаться найти ее отца. Иначе, боюсь, ничего с пересадкой не выйдет. Беда в том, что она не может ждать: состояние усугубилось, и теперь диализ потребуется чаще. У Марины очень мало времени, Анна Демьяновна, неужели нет никакой возможности найти этого человека?

– Возможно, есть один шанс…

– Вот и здорово!

– Не совсем. Понимаешь, Оленька, если отца Марины так тяжело найти, это может означать только одно: он не хочет быть найденным. Значит, может не пожелать помочь дочери. Что ни говори, операция серьезная, и не каждый даже любящий родственник решится фактически остаться инвалидом.

– Но надо хотя бы попытаться: в ее случае время решает все!

* * *

Оставшуюся часть дня я ломала голову над тем, как помочь Марине. Сейчас, когда Толик в изоляторе, только я могу что-то предпринять, но вот что? Чего я добилась? Поговорила с вдовой врача, который пытался бороться с системой. У меня находился его дневник, но я не представляю, что с ним делать! Отнести в полицию? Там и слушать меня не станут: что я им предложу – почитать записки доктора и попытаться обнаружить в них нечто… Что именно?

Бони не кинулся мне навстречу с приветственным лаем, а чинно принес тапку и уселся на пол, помахивая пышным хвостом. Это означало, что я не первая, кто пришел домой этим вечером.

– Дашка? – позвала я.

– Ее нет, – раздался голос, который я никак не ожидала услышать. Из кухни вынырнула высокая, полная фигура Сергея.

– Господи, как ты здесь оказался?!

– Даша дала мне ключи – она должна была тебе сказать.

И все же это никак не объясняло то, что отец младшенькой находится в нашей квартире.

– Кто тот мужик? – спросил Сергей, принимая у меня пальто.

– Какой мужик?

– Брось, Анюта, не разыгрывай святую невинность – тот седой красавчик, с которым вы сегодня обедали.

– Ты что, следил за мной?! – возмутилась я.

– Ничего подобного! Просто я за тобой… приглядываю, понимаешь?

– Нет, не понимаю!

– Вы с Дашкой ввязались в серьезное дело, и я боюсь, как бы с вами чего не случилось. Поэтому поблизости время от времени толчется мой человечек – так, для страховки. Вот он-то и видел того мужика.

Наверное, мне следовало и дальше негодовать, однако я испытала облегчение от слов бывшего: значит, он страхует нас? Это вселяло оптимизм – все-таки мы не одни, а дело Толика и в самом деле может оказаться опасным, ведь два человека, Егор Артамонов и Илья Митрохин, мертвы.

– Так кто он? – повторил свой вопрос Сергей, пока я мыла руки в ванной.

– Знакомый, – уклонилась я от прямого ответа – тогда пришлось бы объяснять, при каких обстоятельствах мы познакомились с Ген… Ван Хаасом, а это пока что не входило в мои планы. – По работе.

– У тебя в больнице работают иностранцы?

– Если тебе и так все известно, к чему вопросы? – раздраженно спросила я, вытирая руки полотенцем.

– Мне действительно известно, кто такой Генрих Ван Хаас, но я хочу знать, какие у тебя с ним могут быть дела. Он что, твой бойфренд?

Ненавижу это слово. Слово «бой» предполагает кого-то юного, но в наше время, кажется, акценты сместились, и «бойфрендом» может считаться даже почтенный старец девяноста лет.

– Ну, что-то вроде, – нехотя согласилась я.

– А не ты ли говорила давеча, что твой возраст не предполагает романов?

Мне показалось, или в голосе Сергея прозвучала обида? В прошлый визит он попытался ко мне приставать, я отказала, а теперь, видите ли, нашелся тот, кому не отказывают?

– Мы просто друзья, – вздохнула я, не желая ввязываться в долгие споры. – Иногда вместе обедаем. Но у тебя нет права задавать мне вопросы о личной жизни!

– Ну, извини, – примирительно поднял руки Сергей. – Я ничего такого не имел в виду, просто ты мне небезразлична… Да и не надо забывать, где я работаю.

Это, конечно, все объясняет! Однако я не намеревалась ссориться.

– Ты ведь не за тем пришел, чтобы узнать о Генрихе?

– Версия «соскучился» не подойдет?

– Не-а.

– Тогда ладно, – вздохнул он. – Дашка просила меня кое-что выяснить о деле некоего Егора Артамонова. Она сказала, что это ты подкинула ей информацию?

– Нашел что-то интересное?

– Даже не знаю. Артамонов действительно попал под автомобиль, причем было это средь бела дня на оживленной улице. Он переходил ее по пешеходному переходу к машине, припаркованной на противоположной стороне. Горел «зеленый», но, по словам очевидцев, изложенным в протоколе, одна иномарка не пожелала дожидаться, когда цвет переключится, и рванула прямо на Артамонова.

– Водитель, разумеется, скрылся?

– Разумеется. Правда, машину к вечеру обнаружили за тридцать километров к югу от Питера на обочине.

– И кому она принадлежит?

– Взята напрокат. Клиент предъявил паспорт, оказавшийся фальшивым, – такого человека и адреса не существует в природе. Уголовное дело возбудили и тут же похоронили за недостатком улик: в салоне авто было стерильно, как в операционной.

– Вот это да!

– Сейчас ты спросишь, зачем я приперся, чтобы сказать тебе об этом, когда мог просто позвонить по телефону?

– Ну…

– Так вот, милая моя, я пришел, чтобы предупредить. К Дашке обращаться бесполезно – она закусила удила, а в таком состоянии ее не переубедить. Раньше я еще сомневался, что дело может принять опасный оборот, но теперь поменял мнение: не лезь хотя бы ты в расследование, раз уж Дашка все равно рвется защищать этого паренька! Она, по крайней мере, делает это профессионально, а вот ты можешь вляпаться по причине неумения.

– Значит, ты считаешь, что смерть Артамонова не случайна?

Сергей постучал пальцами по колену.

– Не факт, что она связана с вашим делом, но кому, скажи на милость, могло потребоваться брать напрокат машину по поддельным документам, чтобы просто покататься по городу? Может, этот твой Егор кому-то задолжал и они решили его наказать?

Я покачала головой, сказав:

– Уверена, что вдова обязательно упомянула бы о долге. Она говорила только об одной проблеме, которой в последнее время до гибели маялся ее муж, и эта проблема связана с «Голудролом»!

– Тем более, Анюта, я серьезно прошу тебя завязывать: если ты права, то Егора Артамонова сбили намеренно, а люди, сделавшие такое, пойдут на все!

– Неужели ты ничего не можешь сделать? Ты ведь занимаешь такой высокий пост в важном ведомстве – почему никто не расследует это дело?

– Но, дорогая моя, какое такое дело? У нас нет доказательств, что смерть врача связана с проблемами твоего паренька, как его там… Толика, а уж тем более, что она имеет отношение к гибели Ильи Митрохина! На данный момент существует только одно дело – о том, что твой бывший студент грохнул главу «Фармаконии» из чувства мести.

– И неважно, что Толя не виноват! – сердито буркнула я.

– Но почему ты так уверена? Дашка поначалу тоже полагала, что он чист, как первый снег, но потом всплыл пистолет – разве нормально, что невиновный человек прячет оружие, а потом еще и пытается его забрать, чтобы ликвидировать улику?

– Он же все объяснил, – недовольно поморщилась я.

– Про дорогую сердцу «реликвию», когда-то принадлежавшую отцу? – недоверчиво вскинул брови Сергей.

– А тебе это кажется неправдоподобным?

– Можешь мне поверить, судье и прокурору покажется то же самое!

У Сергея – огромный опыт, и он отлично знает, в каком свете дело представят прокурору.

– Хорошо, – вздохнула я. – А если все-таки предположить, что Толя говорит правду? Если представить, что убийство Ильи Митрохина связано с гибелью Егора Артамонова и оба они имеют отношение к «Голудролу»?

– Если, если… Ты сама-то слышишь себя, Ань? Тебе хочется верить, что мальчишка невиновен! Какие доказательства у тебя есть, чтобы это утверждать?

– Тебе нужны доказательства? Изволь!

Я пошла в спальню, где на прикроватном столике лежал ежедневник Егора. Вернувшись, я протянула его Сергею.

– Что это? – спросил он, вертя тетрадку в руке.

– Это принадлежало Артамонову. Вдова отдала мне ежедневник в надежде, что он сможет как-то помочь. Она не задумывалась над тем, что смерть мужа могла быть не случайной до тех пор, пока я не рассказала ей об Анатолии и…

– Ну вот, ты и эту женщину настропалила! – всплеснул руками Сергей. – Теперь она будет думать над твоими словами, пытаться что-то выяснить, а выяснять-то, скорее всего, и нечего!

– А если есть? – упрямо спросила я. – Тебе ли не знать, как «любят» в полиции раскручивать дела? Толик – первый подозреваемый, причем единственный! Разве так бывает? Почему не работают с остальными – разве может быть такое, чтобы у человека вроде Ильи Митрохина не имелось врагов?

– Это – другое ведомство, Анюта, – вздохнул Сергей, качая большой головой. – К сожалению, там я веса не имею!

Он повертел в руках ежедневник, раскрыл его и бегло пролистал.

– Ты читала его?

– Разумеется, но ничего путного не обнаружила. В принципе, оно и понятно, ведь это всего лишь ежедневник; здесь Егор писал о своих операциях, встречах с коллегами и даже о том, какие продукты нужно купить по дороге домой.

– Не скажи, порой у следствия нет ничего, кроме такой вот тетрадки, и они, шаг за шагом, распутывают дело, вооруженные только сведениями, почерпнутыми из нее. Что бы ты там ни думала, большинство следователей хорошо делают свою работу, и не их вина, что существуют обстоятельства, которые от них не зависят…

– То есть, – перебила я, – ты допускаешь, что есть некие «высшие силы», которые подталкивают следствие в необходимом им направлении?

Сергей лишь хмыкнул в ответ.

– И это говоришь мне ты?! – возмутилась я.

– Я такой же человек, как и любой другой.

– Вот потому-то мы с Дашей и принимаем участие в этом деле… вернее, Даша работает, как профессионал, а я просто делаю, что возможно, чтобы помочь хорошему человеку.

– Хорошо, Ань, а теперь представь на минутку, что все не так, как тебе кажется. Как давно ты не видела своего бывшего студента? Люди меняются!

– Не настолько! – возразила я. – Толик никого не мог бы убить.

– Никогда нельзя знать точно, чего ожидать даже от родных людей, а с Анатолием ты знакома, поскольку он всего лишь учился у тебя некоторое время. Ты знать не знаешь, что случилось с ним за прошедшие годы!

– Ты намекаешь на то, что он может оказаться виновен? – уточнила я.

Вместо ответа Сергей еще раз пролистал дневник Егора.

– Ты читала последние записи?

– Я же сказала, что прочла все от корки до корки, почему ты спрашиваешь?

– Смотри, вот здесь, – он ткнул пальцем в открытую страницу, – телефон какого-то Максима Жаркова.

– Да там полным-полно телефонов – может, это его пациент?

– При желании это можно выяснить, но через две страницы, гляди, написано: «Жарков, 16.30».

– И что?

– А то, что этот человек вряд ли являлся пациентом Артамонова: ты когда-нибудь слыхала, чтобы врачи сами искали больных?

Я все еще не понимала.

– Смотри, сначала Егор записывает чей-то телефон. Потом, очевидно, звонит этому Максиму, и они договариваются о встрече. Насколько я понимаю, если бы этот человек являлся пациентом, он сам позвонил бы врачу, и вряд ли они стали бы встречаться на нейтральной территории – здесь написано: «Кафе «Якорь». Логично предположить, что больной и его врач встретились бы, скорее всего, в больнице, я прав?

Ну надо же, а мне такое и в голову не пришло, хотя я раз десять натыкалась на эти записи! А вот Сергей, бегло просмотрев ежедневник, сразу заметил, что нужно.

– Но ведь эта встреча может и не быть связана с ДТП? – предположила я.

– Я этого и не утверждаю, – пожал он плечами. – Я только обращаю твое внимание на то, что сразу бросается в глаза. Встреча назначена явно после работы, значит, скорее всего, с ней не связана. Это – мужчина, а не женщина, чье присутствие в жизни Артамонова было бы объяснить гораздо легче. Но самое главное не это.

– А что тогда?

– То, что Артамонов и Жарков, похоже, так и не встретились – мы знаем точную дату гибели Егора, и это случилось до того, когда должно было состояться данное рандеву!

Я задумалась. Неужели от Егора избавились, как от человека, который грозил поднять слишком большую волну… как Толик?

– Сережа, мне нужна твоя помощь, – сказала я, решив, что, раз уж он все равно здесь, я могу обратиться с просьбой, которую вынашивала с того самого момента, как поговорила с Олей.

– Опять ты за свое! – всплеснул он руками с выражением отчаяния на лице. – Неужели все, что мы с тобой обсуждали, прошло впустую?

– Это не касается «Голудрола» и гибели Егора, не волнуйся, – поспешила заверить я.

– А, ну тогда валяй – в чем дело?

– Мне нужно найти одного человека. Его уже пытались искать, но так и не нашли. Может, у тебя получится?

– Кто такой? – нахмурился Сергей.

– Я лично с ним не знакома, но он мог бы помочь кое-кому.

– Имя знаешь?

– Юрий Павлович Апостолов.

– Апостолов… Погоди.

Достав из кармана брюк крошечный блокнот, Сережа все записал.

– Что тебе известно о нем? Важна любая мелочь.

* * *

Едва Сергей ушел, взяв с меня обещание ничего самостоятельно не предпринимать, я кинулась к телефону. В конце концов, меня никто не убьет за этот звонок, даже если Максим Жарков, обнаруженный Сережей в ежедневнике покойного Егора, и не имеет отношения к происходящему. Однако интуиция, которая, по словам известного юмориста, с успехом заменяет информацию, подсказывала мне, что Жарков – тот, кто мне нужен.

– Здравствуйте, – с запинкой пробормотала я, услышав в трубке мужской голос. – Я говорю с Максимом Жарковым?

– Кто это?

– Меня зовут Анна Демьяновна, – затараторила я. – Вы помните Егора Артамонова?

Повисло молчание. Затем на другом конце провода вновь заговорили.

– Вы – его жена?

– Нет, – ответила я. – Но я говорила с его вдовой, и она передала мне ежедневник Егора…

– Погодите, вы сказали, что говорили с «вдовой»? – перебил мужчина.

– Егор погиб, – пояснила я. – Попал в ДТП.

– Так вот почему он не пришел… А я тогда подумал, что это «развод»! Удивился еще, ведь по телефону Егор говорил, как серьезный человек.

– Вы не против встретиться со мной вместо него? – спросила я и, боясь, что он откажется, тут же добавила: – Так случилось, что дело, которое хотел обсудить с вами Егор, коснулось и меня, поэтому…

– Хорошо, – к моему удивлению произнес Жарков, не дожидаясь продолжения. – Завтра я могу подъехать к любой станции метро. Какая вам удобнее?

* * *

На улице свирепствовал ветер, поэтому Даша с облегчением выдохнула, захлопнув за собой дверцу машины Олега. Как и в случае c его одеждой, она мысленно спросила себя, ну почему Самойлов не купит себе нормальную тачку? Они знакомы давно, и, сколько Даша помнит частного детектива, старый «Фольксваген» является его постоянным спутником. Страшно сказать, сколько раз авто побывало в ремонте, – Олег упрямо держался за него, как за любимого родственника, которого совесть не позволяет сдать в дом престарелых, а потому приходится заботиться, пока он не умрет своей смертью. Тем не менее печка в салоне работала исправно, и Даша сразу согрелась.

– Кофе хочешь? – спросил Олег.

– Давай, – согласилась она и с благодарностью вцепилась в металлическую чашку, в которую сыщик щедро плеснул из термоса жидкость, по виду напоминающую расплавленный асфальт. По вкусу, как выяснилось, тоже.

– Надо одеваться теплее – не в Турции живем! – заметил Олег, оценивающе глядя на ее легкое пальто. Даша и сама понимала, что одета не по погоде, однако холода наступили так неожиданно, а модное итальянское пальто, купленное на днях, было таким красивым, что она просто не могла заставить себя повесить его в шкаф до следующего сезона, не поносив хотя бы недельку.

– Давай-ка к делу, – скривилась она. – Ты зачем звонил?

– Мне удалось кое-что выяснить, – ответил Олег, подавляя вздох: как ни пытался он отрешиться от того факта, что Даша – красивая женщина, у него ничего не получалось. Интересно, догадывается ли она, о чем он думает, глядя на ее длинные светлые локоны? Понимает ли, что больше всего на свете ему хотелось бы пропустить их сквозь свои пальцы и заниматься этим бесконечно медленно… Он даже головой тряхнул, чтобы отогнать от себя неподобающие мысли.

– Ты выяснил насчет детектива, который следил за Эльмирой? – спросила Даша, не понимая, почему возникла пауза.

– Нет еще, но зато всплыли интересные подробности о «Фармаконии».

– Я слушаю тебя внимательно.

– Во-первых, насчет «Голудрола». «Фармакония», оказывается, вовсе не рассматривалась в качестве кандидата на госзакупки медикаментов для онкологических пациентов – слишком уж плохо шли у нее дела.

– Но тендер-то они выиграли? – возразила Даша.

– Тут дело темное. «Фармакония» не вошла даже в список кандидатов, и первоначально три другие фирмы, более весомые на рынке, вступили в борьбу. «Фармакония» присоединилась позже, и это говорит о том, что кто-то поддержал ее деньгами и связями. Однако это поняли и чиновники, занимающиеся госзакупками. Один из них неожиданно скончался от сердечного приступа, а его место занял другой, который начал настойчиво продвигать именно «Фармаконию». Тем не менее тендер выиграла другая фирма.

– Что-то я не понимаю! – нахмурилась Даша.

– А вот теперь – самое интересное, – загадочно прищурившись, усмехнулся Олег. – Через несколько дней фирма-победитель внезапно отказалась от контракта, и «Фармакония» заняла ее место, несмотря на то, что даже не была в числе фаворитов гонки!

– Странно. Даже если у победителей возникли непредвиденные обстоятельства, вынудившие их выйти из игры, по логике вещей, следующей становился номер два, участвующий в конкурсе?

– Верно, – кивнул Олег. – Тем не менее две другие фирмы также отступили, и выяснилось, что тендер прошел впустую, и у государства вообще нет кандидатов! Вот тогда-то на сцену и вышла «Фармакония».

– Просто волшебство какое-то…

– И именно тогда на рынке появился «Голудрол», – продолжал Олег. – Его распространяли в большинстве онкологических клиник, и отзывы были самые положительные: пациентам быстро становилось лучше.

– Да, вот только никто не мог предсказать, насколько тяжелыми окажутся последствия! Знаешь, что еще удивительнее? Обычно, когда на рынок готовятся вбросить препарат такого рода, этому предшествует широкая рекламная кампания. СМИ с придыханием рассказывают о том, что сделан, дескать, новый гигантский шаг в лечении определенного вида рака, медицинские журналы гудят, но в данном случае ничего подобного не происходило. «Голудрол» просто появился, и все!

– Ну, «Фармакония» же выпускает не только его, – заметил Олег. – Но препараты ее производства, в сущности, не отличаются от продукции конкурентов. Значит, «Голудрол» стал тем самым козырем, с помощью которого «Фармаконии» удалось вырваться вперед и погасить большинство долгов. Никто не рассчитывал, что этот «феникс» сумеет вновь подняться из пепла – после смерти Митрохина-старшего они находились в такой глубокой яме, из которой, казалось, выбраться невозможно!

– Какое чудесное возвращение к жизни! – пробормотала Даша. – Это все?

– Да нет, не все. Я тут выяснил одну весьма интересную подробность. Оказывается, под большим секретом готовится слияние «Фармаконии» с фармацевтическим концерном «Евромед» – слыхала о таком?

– Это, если не ошибаюсь, чуть ли не самая крупная компания на российском рынке?

– Не ошибаешься.

– Только я не пойму, какой резон у «Фармаконии» сливаться с «Евромедом», когда у нее самой дела идут неплохо.

– Боюсь, тут я точного ответа не дам, так как посмотреть бухгалтерию «Фармаконии» нам, как ты понимаешь, никто не позволит. Но могу поделиться с тобой своими предположениями. Допустим, не так уж хороши дела у «Фармаконии», как они хотят всем представить. Предположим также, что даже госзаказ не спас бы положения. Тогда к чему такие труды?

– Если только… Если только все это не делается с той целью, чтобы слияние все-таки состоялось! – внезапно прозревая, воскликнула Дарья. – Кому нужна фирма-банкрот?

– Ее, возможно, согласились бы купить за смешные деньги, – подхватил Олег, кивая головой, – но это не входит в планы совета директоров. Нет, они желают выжать из сделки все, что возможно. Может, кое-кто из руководства даже останется на местах, пусть и лишившись самостоятельности. «Фармакония», таким образом, станет частью огромной фармацевтической империи. Полагаю, им требовалось нечто, способное доказать, насколько успешно все у «Фармаконии», чтобы слияние прошло на выгодных условиях.

– А «Голудрол» помог им стать конкурентоспособными, желанным приобретением, так сказать, – закончила Дарья. – Вот почему руководству «Фармаконии» так невыгодна была шумиха, поднятая Толиком Кречетом и его группой: они могли сорвать планы по слиянию! Но это все равно не объясняет убийства Ильи Митрохина.

– Ну, не все сразу, – пожал плечами Олег. – Ты что, хочешь, чтобы я преподнес тебе убийцу на блюдечке с голубой каемочкой и твой Анатолий отправился бы домой полностью оправданным?

– Было бы неплохо!

Сыщик испытующе посмотрел в глаза Даши, словно пытаясь прочесть там то, чего она не говорила.

– Скажи-ка, Дарья Сергеевна, – сказал он, – какой у тебя интерес в этом деле?

– В смысле?

– Не делай из меня дурака. Я знаю, что ты взялась за защиту Кречета бесплатно.

– Меня попросила…

– Да-да, твоя мама, я в курсе, – отмахнулся он. – Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы не понимать, что тобой всегда руководит личный интерес. Если не корысть, то что?

– Как насчет удовлетворения жажды справедливости?

– У тебя-то? – рассмеялся Олег. – Да я в жизни не встречал более циничного человека! Что у тебя с этим Толиком, а?

– Не твое дело, – огрызнулась Даша. – Лучше скажи, как тебе удалось узнать о слиянии, если, по твоим же собственным словам, эти планы держатся в строжайшей тайне?

– Ты же знаешь, я своих источников не раскрываю, – уклончиво ответил Олег. – Но, имей в виду, это было нелегко: возможно, ты да я – единственные люди, не имеющие отношения к «Фармаконии», которым известна правда.

– Ты хочешь сказать, что твой информатор работает в «Фармаконии»?

– Вот за что я тебя люблю, Дарья Сергеевна, так это за твою проницательность! – развел руками сыщик. – Но тебе все равно не удастся меня разговорить: умение молчать, когда надо, профессиональное качество, и это здорово помогает избегать неприятностей. Я выполнил свою работу, и тебе вовсе необязательно знать всю кухню. Либо соглашайся, либо занимайся расследованием одна.

Голос Олега звучал дружелюбно, но Дашу это не обмануло: она видела, что мужчина начинает сердиться, видя, что ей хочется вытянуть из него то, чем он делиться не намерен. Она была достаточно умна, чтобы не перегибать палку. Олег – ценный соратник, и ей вовсе не улыбалось подорвать с ним отношения из лишнего любопытства. Может, в следующий раз она найдет-таки возможность ненавязчиво выяснить источник информации Олега и он сам не заметит, как «расколется»… На самом деле Даша точно знала, как могла бы этого добиться, но ей претило использование секса в деловых целях. Это слишком походило на проституцию, и она решила придумать какой-нибудь другой выход, менее аморальный.

* * *

Продемонстрировав удостоверение, Даша миновала турникет и направилась к кабинету Ожегина. Теперь ей было что ему сказать, но сначала Даша хотела встретиться с Анатолием. В последнюю встречу с подзащитным ей показалось, что он постепенно погружается в глубокую депрессию. Конечно, нахождение в камере ИВС – не самый приятный опыт и может нанести тяжелый удар по психике, но именно сейчас ему необходимо собрать волю в кулак и бороться.

– Вы вовремя, – заметил следователь, не сочтя нужным поздороваться. Даша уже сделала выводы о том, что собой представляет Ожегин, как личность. Во-первых, ярый женоненавистник. Дело не в нелюбви к женскому полу вообще – Даша не могла не заметить, как этот человек пожирал ее глазами в их первую встречу. Нет, ситуация гораздо банальнее: Ожегин не выносит женщин, которые умнее и успешнее его. Одного взгляда хватило бы следователю, чтобы понять, что Даша – образчик удавшейся карьеры, только ее сумочка из последней коллекции Гуччи стоила больше, чем его зарплата за несколько месяцев! Кроме того, она не робкого десятка, отлично знает и умело трактует законы и, что значимее всего, Даша в курсе всех своих достоинств. Вот почему Ожегин с самого начала повел себя с ней по-хамски. Но ей даже нравилось производить такое впечатление на мужчин вроде следователя: так она сознавала собственную значимость и то, что при желании легко может доставить таким людям массу неприятностей. Ощущение власти было для нее сродни сексу. Нет, пожалуй, даже лучше, ведь секс не всегда бывает хорошим, а власть – она и в Африке власть.

Но в этот раз Даше показалось, что Ожегин рад ее видеть, и она насторожилась – с чего бы? Неприязненные отношения адвоката и следователя в порядке вещей, тогда как любое отклонение от этого правила сразу наводит на мысли о том, что что-то не так.

– Я могу увидеться со своим подопечным? – спросила она, нахмурившись при виде довольной улыбки, которую Ожегин и не думал скрывать.

– Боюсь, что нет, – все так же улыбаясь, ответил он.

– Почему же? – с вызовом поинтересовалась она, закипая. – Мне казалось, мы с вами обо всем договорились!

– Проблема вовсе не в нас, Дарья Сергеевна, – с притворным сочувствием покачал головой Ожегин. – А в том, что ваш подзащитный отказывается от ваших услуг.

– Что, простите?

Даше действительно показалось, что она ослышалась.

– Мне жаль, но Анатолий Кречет письменно отказался от ваших услуг и лично просил меня не допускать вас к нему ни при каких обстоятельствах. Он сознался в убийстве Ильи Митрохина из мести и согласился на сделку с противной стороной.

Даша сжала в руках карандаш, который вертела в руках, и он, жалобно щелкнув, сломался пополам. Она этого даже не заметила. Следователь с подчеркнутым выражением сочувствия на лице протянул ей лист бумаги, на котором неразборчивым докторским почерком было написано всего несколько строчек и стояла подпись Анатолия.

– Я вам не верю, – проговорила Дарья, с трудом разжимая губы. – Я не уйду отсюда, пока не приведут моего подзащитного. Никакие бумажки, которые вы мне тут подсовываете, не убедят меня, что он сам себя оговорил – без всякой помощи с вашей стороны!

Глубоко вздохнув, Ожегин сказал:

– Видите ли, Дарья Сергеевна, вам, как никому другому, должно быть известно, что, не являясь адвокатом подозреваемого, вы не имеет права на свидание с ним. То, что адвокатом вы не являетесь, становится ясно после прочтения этого вот документа, – он постучал указательным пальцем по лежащей на столе бумаге. – Так что, как ни жаль мне с вами прощаться, а придется.

Даша поднялась, ощущая слабость в ногах. Она никогда в жизни не испытывала подобного унижения – ни разу ни один подзащитный не отказывался от ее услуг. Анатолий предал ее самым бессовестным образом, а ведь она носом землю рыла, тратила собственные средства на сыщика, пошла на конфликт с Минкиным, которого всегда уважала, поставила под угрозу собственную репутацию – ради чего?! Неожиданно ее злость обратилась против матери, ведь это она рассказала Даше о том, что Толя попал в беду… С другой стороны, Даша сама ввязалась в дело, и мать тут была совершенно ни при чем, но девушке просто необходимо было сейчас хоть кого-то обвинить.

– Я убью его, – шептала она себе под нос, вихрем проносясь через КПП. – Убью!

* * *

Я, оставив машину на противоположной стороне от метро «Василеостровская», перебежала дорогу к тому месту, где мы с Максимом Жарковым договорились встретиться. Надо признать, я опоздала минут на десять (ничего не могу с этим поделать – пунктуальность не мой конек!) и стала в панике озираться по сторонам. В это время суток здесь настоящий муравейник, и остается лишь гадать, как такому огромному количеству людей удается передвигаться по узкому пространству, не причиняя друг другу телесных повреждений!

– Анна Демьяновна?

Повернув голову на звук, я увидела невысокого плотного мужчину чуть за сорок в неприметной серой куртке и кепочке. Он носил аккуратные усы, за которыми, вероятно, ухаживал. Его карие глаза внимательно и подозрительно смотрели на меня из-под козырька.

– А вы – Максим… простите, не знаю вашего отчества.

– Просто Максим. Извините, что не сразу подошел – проверял, нет ли «хвоста».

«Хвоста»? Что за шпионские игры!

– Вы чего-то боитесь? – спросила я.

– Холодно, – не отвечая на вопрос, пробормотал Максим, оглядываясь вокруг. – Может, присядем где-нибудь?

Я согласилась. Мы быстро отыскали подходящее заведение – небольшое, недорогое и не слишком многолюдное. Взяв по чашке кофе, мы уселись за столик в глубине зала – это была идея Максима, потому что я люблю располагаться у окна и смотреть на улицу, наблюдая за прохожими. Похоже, у парня паранойя.

– Что у вас общего с этими людьми? – спросил он, отогревая руки о горячие бока чашки.

– Простите, вы сейчас кого имеете в виду?

– Вы в телефонном разговоре намекнули, что дело о «Голудроле» коснулось и вас. Что вы хотели этим сказать?

Я объяснила, стараясь быть краткой. Когда я закончила, Максим покачал головой.

– Да уж, они всегда найдут, на кого все повесить!

– Вы о ком?

– О руководстве «Фармаконии», разумеется.

– А Илья Митрохин…

– Илья был одним из немногих, с кем можно разговаривать, – перебил Максим. – Когда я услышал о том, что его убили, едва поверил: хороший был парень, с мозгами, с деловой хваткой, но все же не такая конченая акула империализма, как…

Он вдруг замолчал, уткнувшись в свою чашку. Странно было слышать выражение «акула империализма» от такого молодого человека. Интересно, дело в его убеждениях или он просто так выразился – фигурально?

– Кого вы называете «акулой»?

– Да всех там, за редким исключением!

– Как Егор вышел на вас? – решила я пока замять тему.

– По телефону он в подробности не вдавался. А я и сам был рад, что он меня нашел, потому что давно хотел кому-нибудь обо всем рассказать, да вот только слушателей не находилось, в «Фармаконии»-то меня слушать отказались!

– Какую должность вы там занимали?

– Я уволился, будучи старшим фармацевтом. Зарплата достойная, работа по профессии – сейчас это, знаете ли, не каждому удается. Раньше я в государственной системе трудился, копейки получал, а ведь фармацевтический бизнес – один из самых прибыльных! Когда подвернулось место в «Фармаконии», я себя не помнил от счастья. Вот, думал, наконец-то осуществлю все свои планы, жена пилить перестанет из-за того, что денег вечно не хватает…

– И как вам там работалось?

– Разные времена случались, – пожал плечами Максим. – Сначала все хорошо шло. Я тогда еще рядовым фармацевтом числился, но зарплату хорошую имел. Потом у фирмы начались трудности, и народ начал потихоньку утекать. Некоторые сами уходили, некоторых сокращали. Это все еще при старшем Митрохине происходило. Отец Ильи, Антон Романович, неплохой был мужик, но авантюрист.

– То есть?

– Было у него собственное дело, так он вместо того, чтобы успокоиться на время и потихоньку раскручиваться, захотел всего и сразу. Денег назанимал, с какими-то темными людьми связался…

– С какими людьми?

– Слухи разные ходили. Поговаривали, что в числе кредиторов даже криминальные авторитеты были и что у Митрохина проблемы, так как он долги не может вернуть. Думаю, потому Антон Романович и сиганул в окошко-то – испугался, что с ним разберутся, не обращаясь в суды. В тот момент мы все, честно говоря, думали, что фирма рухнет к чертовой матери!

– Но не рухнула?

– Как видите. Сначала фирму возглавила вдова Митрохина, но она ни черта не смыслила в делах, поэтому все решения принимал Рожков.

– Рожков?

– Леонид Рожков, зам Митрохина. Он, конечно, мужик головастый, но дела были настолько плохи, что и ему вытащить «Фармаконию» из долгов оказалось не по плечу. Помню, к нам даже конфискаторы приезжали. Еще суды не закончились, а они уже присматривались, чего бы такого утащить, чтобы хоть часть долгов покрыть. К счастью, вернулся Илья.

– Вернулся? – переспросила я удивленно. – А что, разве он отсутствовал?

– Илья учился в Швейцарии. У него два диплома – по химии и по менеджменту. И он не зря их получил, можете мне поверить! Никто не ожидал, что, едва заняв место отца, он так быстро начнет набирать обороты.

– Значит, ситуация была не столь безнадежной, как представлялось?

– Видимо, нет. Он где-то достал деньги под залог фирмы и недвижимости, которая еще оставалась, но это было только начало. Требовались конкурентоспособные медикаменты, и не просто конкурентоспособные, но и эксклюзивные, которые не производит больше никто.

– Такие в наши дни получить трудно, не так ли?

– Сейчас повсюду производятся аналоги одних и тех же лекарств, и цены падают с появлением весьма приличных дженериков[2].

– Значит, ставка была на дженерики?

– В числе всего прочего. До гибели Митрохина-старшего «Фармакония» производила около шестидесяти наименований продукции, а с приходом Ильи ее количество перевалило за сотню.

– Неплохо!

– Точно. Он набрал новых сотрудников, и я, как самый старший и опытный, возглавил лабораторию. Качество дженериков напрямую зависит от качества сырья. Ранее руководство «Фармаконии» шло по пути удешевления медикаментов, и сырье закупалось в Китае и Латинской Америке. Естественно, фармакологическое действие препаратов при этом было слабее, хотя наша продукция полностью соответствовала стандартам. Илья изменил тактику и заключил договор на поставки сырья из Израиля, Германии и Франции.

– Откуда же он взял деньги? – удивилась я. – Ведь после смерти старшего Митрохина фирма находилась на грани банкротства!

– Понятия не имею! Я, видите ли, фармацевт, и финансовая сторона дела меня не касалась: была бы зарплата и возможность для работы, а все это Митрохин-младший мне предоставлял.

– А когда «Фармакония» приступила к выпуску «Голудрола»? – спросила я, чувствуя, что пора переходить к главному. – Как возникла эта идея, кто стоял у истоков?

– Хотел бы я знать! – хмыкнул Максим, потирая чисто выбритый подбородок.

– То есть как это – хотели бы? – переспросила я. – Разве не вы разрабатывали препарат?

– Не совсем. Понимаете, иногда случается, что фирма или компания отказывается от работы над каким-то препаратом – по финансовым или иным причинам, и тогда другая фирма может приобрести «сырую» формулу и доработать ее. Но «Голудрол» был уже практически готовым лекарством!

– И это показалось вам удивительным?

– Точно. Результаты исследований показывали, что на данный момент не существует ни одного аналогичного препарата, хоть в малой степени сравнимого с «Голудролом». Речь шла не о каком-то дженерике, а, в случае успеха, об оригинальном препарате, аналогов которому не существует в мире. Это был просто подарок судьбы. Вернее, я так считал, пока не стали появляться первые «ласточки». Выяснилось, что у «Голудрола» существуют серьезные побочные эффекты, наличие которых исключало его немедленное внедрение.

– Вы говорите о почечной недостаточности? – уточнила я.

– Это был самый серьезный минус, хотя имелись и другие. Нашей задачей было убрать побочные эффекты и доработать препарат, довести его до ума.

Вот это да! Значит, в «Фармаконии» знали о существовании риска развития заболевания, не имеющего отношения к онкологии, но даже не намекнули на это, выбросив «Голудрол» на рынок, да еще и навязав его государственным клиникам!

– Получилось? – спросила я.

– Что касается мелких побочных эффектов – да. Пришлось, конечно, потрудиться, но у нас была хорошая команда профессионалов, состоящая не только из фармацевтов и биохимиков, но и онкологов и физиологов. Однако самый главный побочный эффект – чрезвычайно скорое развитие хронической почечной недостаточности – побороть так и не удалось. А без этого, как все мы понимали, «Голудрол» можно спокойно выкинуть в мусорное ведро. Видимо, те, кто продал его «Фармаконии», это понимали, но руководство почему-то решило, что у нас получится то, что не получилось у других! Самое обидное то, что «Голудрол» действительно работает против лейкоза, причем работает так уверенно и целенаправленно, что народ по-настоящему вылечивается – от онкологии. Зато потом у пациентов возникает куча проблем с почками, и они плавно перекочевывают из стана онкологов в стан трансплантологов. Сами понимаете, это ничуть не лучше!

– Да уж, – согласилась я. – Когда вы поняли, что «Голудрол» не исправить, вы что-нибудь сделали?

– Разумеется! Я пошел прямиком к Митрохину. Только Ильи в то время не оказалось на месте, и я поговорил с его замом, Рожковым.

– И какова была его реакция на ваше сообщение?

– Он настаивал на том, чтобы продолжить работу над препаратом, но я все пытался ему объяснить, что из дерьма конфетку не сляпаешь. Он не хотел верить и посоветовал мне засунуть свое авторитетное мнение… Простите, не стану озвучивать, куда именно.

– А вы?

– Я надеялся поговорить с Ильей, думая, что он-то уж меня выслушает как специалист специалиста. Понимаете, Илья ведь был химиком, и ему эти проблемы были гораздо ближе и понятнее, чем Рожкову, которого интересует только экономическая сторона вопроса.

– Вам удалось встретиться с Митрохиным?

– Представьте себе, когда на следующий день после беседы с Рожковым я пришел на работу, мой пропуск оказался недействительным.

– Как это?

– Да вот так. Охранник забрал его у меня, сказав, что мои вещи собраны и находятся у него в кабинете. Еще он сказал, что руководство «Фармаконии» благодарит меня за работу и что на мой счет в банке уже перечислена зарплата за последний месяц и некая сумма в качестве выходного пособия.

– То есть вас уволили?!

– Совершенно верно. Я слышал, что в западных компаниях практикуют такой способ избавления от неугодных сотрудников, но не думал испытать его на себе. Очень унизительная процедура, скажу я вам – никому не пожелаешь!

– Представляю! – пробормотала я. – Но эта процедура не вполне законная, насколько я понимаю. По нашему законодательству вас обязаны предупредить об увольнении заранее, более того, у руководства должны были иметься веские причины для того, чтобы…

– Вы правы, однако они действовали весьма хитро и умело. Во-первых, мое «выходное пособие» оказалось достойным – оно превышало мою обычную зарплату за полгода. Кроме того, реши я отстаивать свои права в суде, даже если бы меня восстановили в должности, то все равно нашли бы способ уволить позднее.

– Вас останавливало только это?

– Что вы имеете в виду – не угрожали ли мне открыто?

Жарков понял меня с полуслова.

– Вернувшись домой и разобрав вещи, я увидел, что кое-чего недостает. Все было аккуратно уложено, но отсутствовала толстая тетрадь, в которую я записывал результаты текущей работы, а также несколько флешек и дисков.

– Они изъяли все, что могло бы послужить доказательством несостоятельности «Голудрола»! – воскликнула я разочарованно.

Максим испытующе посмотрел на меня. Едва заметная улыбка обозначилась на его полных губах.

– Ну, не все… – загадочно проговорил он, и улыбка стала шире.

Я вся подобралась при этих словах фармацевта.

– То есть?

– Вернувшись на рабочее место после беседы с Рожковым, я перебросил все данные на одну флешку, которую спрятал во внутренний карман пиджака. Я беспрепятственно вынес ее, уходя, – к счастью, никому не пришло в голову меня обыскивать.

– Вы уже тогда догадывались, что вас уволят?

– Нет, честно говоря, такое мне и в голову не приходило, но я понимал, что, продолжая работу, как того требовал Рожков, могу оказаться в положении человека, на которого, в случае провала «Голудрола», повесят всех собак. Являясь главой лаборатории, я мог оказаться ответственным за проявившиеся впоследствии побочные эффекты, и понес бы уголовную ответственность. Мне такая участь не улыбалась, поэтому я решил подстраховаться.

– Значит, у вас имеются доказательства того, что «Голудрол» вызывает хроническую почечную недостаточность? – уточнила я, боясь поверить в такую удачу.

– Точно! – весело поблескивая темными глазами, ответил Максим.

– Почему же вы не пошли в полицию, в прокуратуру? – спросила я. – Ведь вы – ценный свидетель!

Максим посмотрел на меня исподлобья.

– В том-то и дело, что ценный, – пробормотал он. – Думаете, я не понимаю, что бы потом было?

– Что же?

– Да грохнули бы меня в каком-нибудь темном углу… как Егора.

– И все-таки вы согласились со мной встретиться?

На этот раз фармацевт ответил не сразу.

– Совесть, знаете ли, штука суровая, – пробормотал он наконец. – Я думал, что Егор… Короче, как говорится, я хотел чужими руками добиться справедливости! Вы меня презираете?

– Ни в коем случае, – честно ответила я. – Учитывая случившееся с Егором, похоже, вы были правы, опасаясь последствий. И все-таки вам нужно было обратиться к тем, кто смог бы вас защитить.

– Вы не понимаете, с кем имеете дело, Анна Демьяновна, – покачал он головой. – В этом бизнесе крутятся не только большие деньги – это было бы полбеды. Настоящая беда в том, что там существуют определенные связи, устные договоренности и обязательства, на которых все и держится. И связи эти, уж можете мне поверить, намного серьезней, чем прокуратура, ФСБ и МВД, вместе взятые. Как-то не хочется оказаться посередине и быть перемолотым в костную муку только потому, что слишком много знал… Вот я вам все это рассказал, а теперь не уверен, правильно ли поступил.

– Почему?

– Да потому, что вы, похоже, намерены идти до конца, а я не желаю вам зла!

А ведь Максим прав, черт подери: оно мне надо? Я уже немолода, ничего не смыслю в подобных делах, а пытаюсь разыгрывать из себя сыщика. Кроме того, у меня дети, внуки, и я могу навлечь неприятности и на них. По другую сторону – Анатолий, Марина и другие пострадавшие от «Голудрола», которым без моей помощи и помощи Жаркова, скорее всего, справедливости не видать. Дело замнут, Толика посадят, Марина, возможно, погибнет, как и многие другие, для кого не найдутся доноры-родственники… Нет, такого не должно произойти!

– Вы согласны передать доказательства мне? – спросила я Максима. – Возможно, то, что не получилось у Егора, получится у меня и тогда его гибель будет по крайней мере не напрасной?

* * *

Олег был доволен: теперь у него есть, чем порадовать Дашу. Эта женщина являлась для сыщика недостижимой мечтой, чем-то вроде приза, за который стоило бороться. Всего один раз он добился награды, но Даша ясно дала понять, что продолжения не будет. Олег чувствовал себя обиженным, но, с другой стороны, разве ему было на что жаловаться? Он не оставлял надежды заставить Дашу передумать. Олег понимал, что силой такую железную даму не возьмешь, хитростью – тоже, ведь она в этом искусстве даст сто очков вперед любому мужику. Значит, оставалось действовать так, чтобы Даша нуждалась в нем, не могла без него обходиться, а там уж и до любви недалеко. Во всяком случае, так ему казалось.

Выяснить, кто занимался слежкой за Эльмирой, оказалось сложнее, чем предполагал Олег. Ему пришлось самому навестить модель и попросить ее описать того, кого она видела в офисе у Ильи. Описание мало что дало, ведь в последние годы частных сыскарей в Питере развелось, как собак нерезаных, но надо же с чего-то начинать? Выяснилось, что Илья Митрохин проигнорировал детективные агентства и обратился к волку-одиночке, такому же, как сам Олег. Почему его выбор пал на Тимура Кутаева, пока оставалось загадкой, но Олег надеялся узнать об этом у самого сыщика, к которому сейчас и направлялся. «Офис» детектива, если можно так назвать худо-бедно переоборудованную двухкомнатную квартиру, располагался на Коломяжском проспекте. Олег не любил этот район, где торговые комплексы буквально цеплялись один за другой, а потому он являлся настоящим рассадником для всякого рода мошенников, воров и прочих темных личностей. Ходить здесь требовалось осторожно и с оглядкой, прижимая сумку к груди: Олег не раз видел, как у беспечных дам, глазеющих по сторонам на красочные витрины, вытаскивали кошельки. Он не вмешивался – это дела полиции и тех, кто недостаточно осторожен: не зевай!

На двери одиноко висела бумажная табличка: «Т. Кутаев, частный детектив».

– Дешево и сердито! – пробормотал про себя Олег, нажимая на звонок. Он не работал, и пришлось колошматить в деревянную дверь.

– Кто? – раздался осторожный голос по ту сторону.

– Я к детективу Кутаеву, – прокричал Олег.

За дверью тихо зашуршали, после чего она наконец распахнулась. На пороге стояла молодая женщина, пухленькая, светловолосая – в общем, весьма и весьма аппетитной наружности: похожая девушка изображена на знакомой Олегу с детства этикетке плавленого сыра «Виола». На ней была обтягивающая розовая блузка, не скрывающая соблазнительных прелестей, и джинсы. Розовая помада на полных губах и ярко-голубые глаза довершали образ.

– Вы хотели нанять Тимурчика? – спросила девушка, хлопая ресницами.

– Нет, я по личному вопросу.

– По личному или нет, ничего не получится, – со вздохом покачала она головой. – Тимурчик пропал.

– Как это – пропал?

– А вы кто вообще?

Олег достал удостоверение частного детектива и продемонстрировал ей. На лице девушки появилось плаксивое выражение.

– Может, хоть вы… – пробормотала она, отступая в глубь коридора. – Заходите, заходите!

Олега не нужно было упрашивать. Девушка, которую звали Женей, провела Олега в комнату, оборудованную столом, компьютером и парой стульев. «Спартанская обстановка, ничего не скажешь, – подумал он. – Видать, дела у этого детектива идут не блестяще… С другой стороны, один клиент вроде Митрохина мог «сделать кассу» на несколько месяцев вперед. Как получилось, что такой человек, как Кутаев, стал работать на главу «Фармаконии»?»

– Кофе? – спросила Женя. Олег только что выпил две чашки в закусочной, но в голосе девушки звучало такое одиночество, что он не мог не согласиться. Она радостно сыпанула в две чашки растворимого «Нескафе» и, не спрашивая, добавила по три ложки сахара, залив гремучую смесь кипятком из чайника, который, видимо, вскипятила незадолго до его прихода.

– А какой вопрос у вас к Тимурчику? – спросила Женя, передавая Олегу чашку. – Вы можете говорить со мной откровенно – у Тимурчика нет от меня секретов, ведь я его личный референт!

Вот в этом-то как раз Олег и не сомневался: по всему видно, что у референта с начальником отношения более чем доверительные.

– Скажите, как давно отсутствует Тимур?

– Почти неделю. Раньше такого не случалось… То есть он мог, конечно, уехать в командировку, но я всегда знала, куда он едет и когда вернется.

– А его мобильный?

– Не отвечает. Ума не приложу, что делать!

– Значит, вы в курсе дел, которыми занимается Тимур?

– Абсолютно. Они же все через меня проходят – я и секретарь, и бухгалтер, и менеджер! А что вас интересует?

– Меня интересует Илья Митрохин.

– Митрохин?

Женя явно выглядела обеспокоенной.

– Послушайте, – сказал Олег, – мне нужно знать, зачем Тимур следил за Эльмирой Садиковой. Скажите мне это, и я уйду: меня не интересуют другие дела Тимура.

Девушка задумчиво теребила в руках блюдце. Наконец она произнесла:

– Вы же частный детектив, так?

Он кивнул, не понимая, к чему она клонит.

– Я расскажу вам о Митрохине, если вы пообещаете, что найдете Тимурчика. Договорились?

– Заметано! Так об Эльмире…

– Тимурчик не следил ни за какой Эльмирой.

– Не следил? – Олег почувствовал глубокое разочарование: неужели его сведения оказались неверны? – То есть он вообще не работал на Митрохина?

– Отчего же, – пожала полными плечиками Женя, – очень даже работал. Только Эльмира тут абсолютно ни при чем.

– Вы уверены?

– А то! Тимурчик такой довольный ходил, что заказ от Митрохина получил. У нас клиентов не много, а такой человек, как Илья Митрохин…

– Так какой именно заказ от него поступил? – перебил Олег.

– Найти одного человека, тоже частного сыщика.

Ну и дела – уже целых три сыщика на один квадратный метр!

– Странный заказ, – вслух заметил Олег.

– Вот и я так сказала Тимурчику. Митрохин вручил ему приличный задаток и обещал столько же по завершении дела.

– А он не рассказал, зачем Митрохину этот частный детектив?

– Нет, но Тимурчик и сам все выяснил.

– Откуда вы знаете?

– Так он позвонил мне. Сказал, что нарыл сенсационный материал, за который Митрохин обязательно раскошелится! А потом Митрохина убили, и Тимурчик пропал… Денег он, видимо, так и не получил. Вы найдете его?

– Обязательно, – пообещал Олег.

Он не стал уточнять, что интуиция подсказывает неутешительные выводы: скорее всего, живым Тимура Кутаева ему уже не встретить, однако решил не огорчать Женю, такую милую и готовую к сотрудничеству.

– Могу я осмотреть стол Тимура?

– Да ради бога! – развела руками девушка. – Только вы вряд ли что найдете, ведь я уже все там перерыла. Тимурчик всю важную информацию хранил в своем телефоне, так что…

– Тогда еще одна просьба. У вас есть его фотография?

– Телефона?

– Да нет, Тимура!

– А, конечно! Сейчас принесу.

* * *

Вернувшись домой, я горела желанием рассказать Дашке о том, что успела выяснить. Зато дома снова оказался Влад! Надо бы поговорить с Полиной – она что, вовсе перестала кормить сына, раз он при каждой возможности к матери прибегает? К счастью, сегодня у меня был запас еды.

Мои знакомые, часто бывающие за границей, не раз высмеивали российскую привычку посиделок на кухне. Так уж вышло, что кухня для русского человека служит и гостиной, и кабинетом, и столовой, где празднуют юбилеи, делятся новостями и собираются за одним столом для обсуждения важных проблем. Раньше я не задумывалась над этой ситуацией, но после того, как при мне приятели несколько раз упомянули данный феномен, начала приходить к выводу, что они правы. Не знаю только, есть ли тут повод для смеха и издевок: ну и что, что в Европе и Америке принято делать то же самое в других комнатах – разве мы, россияне, не имеем права на свою национальную привычку?

Мы как раз приканчивали первое, когда в прихожей хлопнула дверь.

– Дашка вернулась, – сказала я.

Вопреки обыкновению на кухню младшенькая не зашла. Сначала зашумела вода в ванной, а потом хлопнула дверь в ее комнату.

– Что-то не так? – вопросительно поглядел на меня Влад. Но я знала столько же, сколько и он, – то есть ровным счетом ничего.

– Надо к ней зайти.

– Давай лучше я? Если что, потом тебя позову.

Он вышел, а я осталась сидеть за столом, как на иголках.

– Мам! – позвал Влад, и я тут же вскочила.

Войдя, я застала в комнате дочери ужасающую картину. Наверное, для большинства матерей она таковой не являлась, но только не для меня, знающей, какое огромное внимание Дашка уделяет здоровому питанию и как печется о собственной идеальной фигуре. Она не ела ни хлеба, ни сладкого, почти не пила алкоголь и занималась фитнесом, как одержимая. Дважды в неделю дочь посещала бассейн, трижды – занятия йогой и тренажерный зал. И вот, к моему ужасу, я узрела собственное дитя, сидящее на покрывале в старой футболке и трусах, а перед ней, растерзанные, лежали две коробки дорогих шоколадных конфет, которые она уминала за обе щеки, вытирая рот рукой. В глазах Влада, устремленных на меня, читалась растерянность: как любой мужчина, он терялся в подобных ситуациях.

Оправившись от шока, я присела на краешек кровати и спросила:

– Доча, в чем дело? Здесь же на два кило лишнего веса, я уже не говорю о диатезе, который непременно тебя посетит, если ты всерьез вознамерилась все это уничтожить! – я кивнула на коробки.

– Плевать! – не прекращая работать челюстями, ответила Дашка. – Мне нужны положительные эмоции!

Положительные эмоции от поглощения шоколада – явление кратковременное. Потом наступает период ненависти к себе за невоздержанность, так как громадное количество калорий безжалостно откладывается на боках и портит вид в зеркале.

– Может, тебе хоть чаю принести? – заботливо предложил Влад.

– Не-а…

– Принеси-принеси, – закивала я. – А то она подавится, не ровен час!

Как только сын вышел, я спросила:

– Это Толя, да? Ну что еще могло произойти за такой короткий срок?!

Дочь резко повернула ко мне измазанное шоколадом лицо. Мне невольно вспомнились сценки из ее раннего детства, из того времени, когда Даша еще не заботилась о стройности фигуры и обожала шоколад во всех его видах. Она неустанно лазила по шкафам в поисках лакомства. Ее не интересовали ни пироги, ни пирожные – только шоколадные конфеты, и каким-то чудесным образом она, как ищейка, находила их, куда бы я ни прятала. Работая в больнице, я постоянно получаю от благодарных пациентов подношения. Мужчинам-хирургам дарят дорогой алкоголь или электронные игрушки. Что дарят женщинам? Правильно – цветы и конфеты. Ну, еще иногда духи, но это – рискованный подарок, ведь откуда знаешь, какие именно духи любит та или иная женщина? Коробки конфет громоздились друг на друга, как пирамида Хеопса, и я постоянно гадала, что же с ними делать. Дарить подругам? Но практически все мои подруги – тоже врачи или учителя, и перед ними самими стоит та же проблема утилизации шоколада! Зато для Дашки в детстве проблемы вовсе не существовало: дай ей волю, она уничтожала бы эти залежи быстрее, чем они успевали формироваться.

– Я убью твоего Толика! – прошипела она, словно змея, на которую случайно наступили в лесу. – Убью, растерзаю, порву, как… как тузик грелку!

Интересные дела: почему-то все говорят мне «твой Толик», как будто я – его мать и несу ответственность за все его поступки!

– В чем он опять провинился?

– Твой Толик признался в убийстве Ильи Митрохина! – заорала Дарья. – Он отказался от моих услуг, можешь себе представить?! Сказал, что не желает меня видеть, что я больше не его адвокат – вот!

Прибежавший на ее крики Влад застыл в дверях с чашкой в руке. Я была ошарашена.

– Толя… признался в убийстве?!

– Вот именно! – взвизгнула Даша, засовывая в рот очередную конфету. – Сначала он прячет пистолет, потом подписывает признание – он вообще нормальный, а?

– Если нет, – подал голос Влад, – то на этом можно сыграть в его пользу! Если его признают невменяемым…

Он осекся, поймав тяжелый взгляд сестры.

– Дашунь, я что-то ничего не понимаю, – сказала я, пытаясь вникнуть в смысл сказанного. – Ты говоришь, что ничего не предвещало такого поворота, и вдруг…

– Именно – вдруг! – закивала она. – Я столько усилий трачу, чтобы вытащить этого идиота из ИВС, а он, как специально, каждый раз выкидывает какой-нибудь новый фортель!

– Может, его заставили? – предположил Влад. – Били, морили голодом?

– Знаешь, я уже ни во что такое не верю, – мотнула головой Дарья. – У него то одно, то другое… В жизни не была в столь дурацком положении!

– Все когда-нибудь случается впервые, – пожал плечами сын и тут же был награжден злобным взглядом исподлобья.

Однако Влад и не думал останавливаться – он, единственный из всей семьи, не боялся вспышек гнева младшей сестры. Даша умеет быть противной, резкой и даже злой, но она отходчива. Обидев кого-то, она очень скоро осознает ошибку и начинает замаливать грехи: в ход идет лесть, подарки, слезы – уж мне ли не знать, ведь я ее мать! Но Владу, с его спокойным характером, плевать на Дашины перепады настроения, и ему всегда удается заставить ее почувствовать себя виноватой и сдаться на милость победителя – старшего брата.

– Ты же его адвокат, – продолжал он невозмутимо. – И ты не вправе бросать дело на полпути, что бы ни сделал твой подзащитный!

– Он уже не мой подзащитный! – рявкнула Даша. – Он сам отказался!

– Значит, ты должна узнать, почему. Я не очень хорошо знаком с Анатолием, но он не кажется мне неуравновешенным человеком. Напротив, то, что он делает, его упорство и преданность сестре и своим товарищам по несчастью говорят в его пользу.

Не веря собственным ушам, я слушала своего старшего: вот уж не подозревала, что он так красноречив! Мне казалось, что Влад только открывает рот, но его устами вещает кто-то другой, гораздо более мудрый и справедливый, чем мой сын. Когда только он успел так повзрослеть? Я в курсе, что ему стукнуло тридцать шесть, и все же до сих пор как-то не вполне осознавала, что Влад – взрослый человек. Да, он женат, отец двоих детей, но, видимо, для матери все это не имеет значения. Но вот его речи, его спокойствие и выдержка говорили в пользу того, что я, похоже, проморгала процесс превращения юноши в мужчину!

И Даша тоже это поняла. Она больше не огрызалась, и на ее лице появилось задумчивое выражение.

– Возможно… – начала она и осеклась. Я понимала, как тяжело ей признавать поражение – Даша в первую очередь ощущает себя профессиональным адвокатом, а уже потом дочерью и сестрой. Адвокат должен всех убедить в собственной правоте, чтобы не оставалось ни малейших сомнений в его компетентности. Но она нашла в себе силы продолжить: – Возможно, вы оба правы, а я ошибаюсь и просто поддаюсь эмоциям?

Отлично, она задается вопросом, а это – шаг в верном направлении!

– Я действительно ушла несолоно хлебавши и даже не попыталась вытрясти у следователя правду! – продолжала бормотать Даша. – Он выглядел таким счастливым, так радовался, что унизил меня… Не думаю, что дело личное, скорее всего, я чего-то не знаю.

– Наконец-то ты снова рассуждаешь, как адвокат! – с облегчением воскликнул Влад, протягивая ей чашку с чаем, который уже порядком остыл.

– А раньше я как рассуждала?

– Как обиженная девчонка, которую бросил парень.

– Что-о?!

– Ладно, не бери в голову. Что ты будешь делать?

– Пока не знаю, – вздохнула Дарья. Она захлопнула крышки конфетных коробок и ногой отпихнула их от себя. – Но обязательно придумаю!

* * *

– Когда он поступил? – спросил Олег у постовой медсестры.

– Двое суток назад, – ответила та. – А вы ему кто?

– Брат. Искал его, понимаете, по всем моргам и больницам, и вот – пожалуйста, у вас обнаружил! Можно его навестить?

– Да вы что! – возмутилась сестра. – Он же в реанимации!

– Что, так плохо?

– Плохо. Ваш брат сильно избит. Ему удалили селезенку и из-за черепно-мозговой травмы ввели в состояние искусственной комы. Так что придется вам повременить с визитами.

– Как это произошло?

– Врачи «Скорой» сказали, что на него напали на автостоянке. К счастью, охранник увидел, что происходит, и спугнул бандитов. Он же вызвал «Скорую помощь».

– Что при нем нашли? Деньги, документы?

– Ну, деньги – вы ж понимаете! – развела руками медсестра. – Сейчас посмотрю, что там… – Она полистала журнал. – Вот: водительские права – и все.

– Понятно… А мобильный телефон?

– Телефон? Думаю, с ним ситуация та же, что и с бумажником: если на вашего брата напали, то взяли все ценное… А он точно ваш брат?

– Почему вы спрашиваете?

– Да потому, что вы интересуетесь мобильным телефоном!

– Я потому интересуюсь, что если при Тимуре был сотовый, то почему никто не удосужился позвонить хоть по каким-нибудь номерам? Из полиции приходили?

– Не-а, – покачала головой медсестра. – Хотя вроде бы им сообщали. Вот ведь работнички, да?

– Это точно.

– Знаете, в наше время, если сами родичи не почешутся, дело с места и не сдвинется! Может, вы сами сходите, заявление напишете?

– Обязательно напишу, – пообещал Олег. – Я на них управу найду!

Итак, он нашел Тимура Кутаева. Что дальше? Парень еще долго не заговорит, значит, нужно искать другие пути… Сестричка вроде упоминала охранника автостоянки?

* * *

– У них есть видеозапись! – выпалила Даша, как только я уселась на переднее сиденье ее машины.

– Помедленнее, хорошо? Я сейчас плохо соображаю!

– Помедленнее, так помедленнее. У следователя имеется видеозапись. Ее продемонстрировали Толику, и он сразу же подписал признание!

– Что за запись?

– Мой информатор в полиции не в курсе, но он обещал за умеренную плату ее добыть.

– Погоди, а разве следователь не обязан предоставлять тебе все материалы по делу – что это еще за «секретная» запись такая?

– То-то и оно!

– Обратись к следова…

– Нет уж, мам, ни к кому я обращаться не стану – сама справлюсь. Ты подумай, если он не показал мне запись – да вообще не упомянул о ней, – значит, что-то тут нечисто! Если бы на записи был Толик, убивающий Митрохина, то он уж точно бы показал ее мне, лишив возможности выработать приемлемую линию защиты! Нет, тут что-то кроется, и я, пока не выясню все, не собираюсь лишаться преимущества.

– Какого преимущества?

– Того, что я знаю, что у них есть, а они понятия не имеют о моей осведомленности, ма! – недовольная моей тупостью, поморщилась дочь.

– А почему эта запись всплыла только сейчас? – задала я вопрос, внезапно пришедший мне в голову.

– Ты права – почему? У следователя было полно времени, но, насколько я помню, камеры в коридоре, ведущем к кабинету Ильи Митрохина, отчего-то все, как на грех, поломались и ничего не засняли!

– То есть ты от дела не отказываешься?

– Разумеется, нет! Влад прав, и Анатолий, скорее всего, не по собственной воле подписал признание и отказался от моей защиты – его заставили, и заставила, похоже, именно пресловутая видеозапись. Как только я ее заполучу, смогу заново выстроить стратегию… А теперь расскажи-ка мне о своем бойфренде.

Даша так быстро сменила тему, что я растерялась. Прочтя на моем лице смятение, дочь рассмеялась.

– Мам, ну чего ты в самом деле, я же ни в чем тебя не обвиняю! Совсем наоборот, тебе давно пора обзавестись каким-нибудь приличным мужичком, но я и подумать не могла, что ты захомутаешь иностранца!

– Отец проболтался, да? – нахмурилась я.

– Папа ревнует. Как же, столько лет ты была одна – и вдруг «нарисовался» какой-то мужик, да еще и иноземец. Само собой, он обижен!

– Обижен?! А ты не забыла, детка, что у твоего папаши есть законная жена?

– Не забыла, но я его понимаю. Мам, ты – шикарная дама в возрасте, еще вполне можешь и замуж выскочить…

– Типун тебе на язык! – в ужасе замахала я руками.

– Разве тебе никогда не хотелось иметь своего мужчину? Не хотелось свадьбу, лимузин и прочую чушь?

– Вот, ты сама сказала – чушь! Может, когда мне было лет семнадцать… – Однако, поймав Дашкин недоверчивый взгляд, я замолкла. Дочь задела самую чувствительную мозоль, и я поняла, что, несмотря на шутливый тон, она требует от меня откровенности.

– Знаешь, – снова начала я, – жизнь у всех складывается по-разному. Помнишь пословицу о том, что на одних женятся, а других любят? Так вот, меня любили, но женились почему-то на других.

– Но почему, мам? Ты красивая, умная, ты врач…

– Дашунь, ты же в курсе, что твой отец уже был женат, когда мы встретились? У него был ребенок, и я никогда не требовала, чтобы он развелся с женой. И, полагаю, даже если бы Сережа решился, у нас все равно ничего бы не вышло.

– Это потому, что ты слишком свободолюбивая? – задумчиво произнесла она. – Наверное, я пошла в тебя – тоже не хочу связывать себя по рукам и ногам.

– Раз уж у нас минута откровенности, – сказала я, – может, ответишь и на пару моих вопросов?

– Что тебя интересует?

– Ваши с Толиком отношения.

– Да какие отношения, мам? Мы едва знакомы!

– Не делай из меня дуру, ладно? Не забывай, дочура, что никто не знает тебя так хорошо, как я. Между вами что-то было?

– Да когда было-то?! Мы с Толиком видимся в основном в камере ИВС – как у нас могло что-то случиться?

– А я не о сегодняшнем дне говорю, а о делах минувших. Насколько я помню, лет семь назад ты на него глаз положила. Твое равнодушие не могло меня обмануть – я точно знаю, как ты выглядишь, когда хочешь мужчину!

Даша в задумчивости пожевала нижнюю губу.

– А я-то думала, ты ничего не замечаешь! – проговорила она наконец, не глядя мне в глаза. – Толик и я… Думаю, он был моей первой любовью.

– Да ладно, Даш!

– Ну, может, не первой, согласна, но первой серьезной – это уж наверняка. Как ты догадалась?

– Не скажу, что догадалась, но мне казалось, что время от времени я вижу, как вы переглядываетесь.

– Как?

– Как двое воришек, опасающихся, что их застукают.

– Ну да, – усмехнулась она. – Наверное, так это и выглядело. Он боялся, как бы ты о нас не узнала.

– Боялся?

– Толик очень тебя уважал, и ему казалось, что ты была бы против наших отношений.

– И как долго все это продолжалось?

– Около года.

– А почему закончилось? Неужели он тебя бросил?

– Я его.

– Почему?!

Даша опустила глаза.

– Я… любила его помучить, – ответила она. – Лелеяла свою свободу!

– Ты встречалась с кем-то еще?

– Ага.

– Был скандал, когда Толик узнал?

– Никакого скандала, он просто развернулся и ушел. Я за ним не побежала. Когда мы ссорились, он всегда приходил мириться первым.

– Ты решила, что и в этот раз так будет?

– Да. Но он не пришел.

– А почему ты сама все не исправила?

– Дура потому что. Мне казалось, что я таких, как он, сотни две найду, стоит только захотеть!

– Так ты поэтому напросилась на это дело – чтобы грех искупить? – спросила я.

– Наверное, – кивнула она.

Я некоторое время смотрела вслед удаляющейся машине дочери. Мне казалось, что я в курсе всего, что происходит в жизни моих детей, но Даша оказалась самой скрытной из них. Она крутила любовь с Толиком, разбила парню сердце (в этом я совершенно не сомневаюсь!), а я – ни сном ни духом!

А Даша, вцепившись в руль, сосредоточенно смотрела на дорогу, думая о том, что, как обычно, сказала матери далеко не все. Нет, она не врала – она никогда не врет маме, потому что знает, как та переживает, даже по пустякам. Но Даша не могла признаться в том, что взялась за дело Толика вовсе не потому, что хотела замолить грех, а потому, что с тех пор, как рассталась с ним, только и делала, что искала такого, как он. Не нашла. Видимо, таких, как Толик, больше не производят, он – не массовый товар, а эксклюзивный, только для нее одной. И он был у нее – со всеми потрохами! Как сложилась бы ее жизнь, сделай Даша другой выбор?

Из курса истории она помнила постулат: история не имеет сослагательных наклонений. Что случилось, то случилось, и, пока не изобретена машина времени, исправить содеянное однажды не представляется возможным.

* * *

На автостоянке Олег охранника не застал – не его смена, зато разжился адресом, по которому проживал этот тип. Не теряя времени, он отправился туда. Дверь открыл плотный мужчина лет пятидесяти с седеющими редкими волосами.

– Вам кого? – неприветливо поинтересовался он.

– Мирона Андреевича Сапожникова.

– Это я. Чего надо?

– Телефон отдай.

– Как…кой еще телефон?

Олег блефовал, но по виду мужчины сообразил, что попал в самую точку: охранник отлично понял, о чем речь.

– Либо ты отдаешь мне сотовый, который забрал у избитого парня на автостоянке, либо я звоню в полицию, и мы оформляем кражу. А может, и избиение на тебе, а? Кто их видел, бандитов-то?

Мужик заметно спал с лица.

– Да я… Я вовсе не собирался ничего такого… – забормотал он. – Дверца машины была приоткрыта, а телефон на сиденье валялся! Красивый такой, дорогущий – я в магазине видал…

– Но тебе такой не по карману?

– Еще бы – с моей-то зарплатой! А врач из «Скорой» сказал, что парень не жилец и, наверное, отбросит коньки по пути в больницу…

– И ты прихватил аппарат, чтобы не досталось кому попало?

Сапожников виновато опустил голову. Олег и не думал, что все окажется настолько просто: мужик даже не попытался отпираться, а ведь мог бы – далеко не каждого так легко напугать полицией!

– Телефон неси, – миролюбиво приказал Олег.

Охранник исчез и появился через пару минут, неся на ладони новенький айфон. С явным сожалением он протянул его Олегу.

– А парень-то жив, что ли?

– Жив, слава богу. Ты мне лучше расскажи, как дело было – чтобы без полиции.

– Ну, заходи тогда, – тяжело вздохнул Сапожников, поняв, что легко не отделается.

Мужчины прошли в гостиную, захламленную комнату закоренелого холостяка. В ней присутствовало лишь «самое необходимое»: большая плазма, стереосистема и старенький диван. Если и ступала тут женская нога, то нечасто и ненадолго.

– Так как все было? – спросил Олег, присаживаясь.

– Ну, этот мужик, потерпевший…

– Его зовут Тимур Кутаев.

– Так вот, этот Кутаев оставил машину на стоянке утром. Вернулся к вечеру, открыл машину, только собирался в нее сесть, как на него напали.

– Можешь описать хулиганов?

– Да не выглядели они как хулиганы!

– А как они выглядели?

– Как… – замялся Сапожников, подбирая слова. – Как спецназовцы в костюмах.

– То есть?

– Ну, здоровые такие, бритоголовые, а пиджаки дорогие, как у охранников в крутых банках.

– Значит, как у охранников… Сколько их было?

– Двое, но ты Тимура-то этого видал? Он же щуплый такой, что твой куренок! Они бы его насмерть уходили, поэтому я и вмешался.

– И что потом?

– А что – потом? Я выскочил, выстрелил в воздух из газового пистолета и крикнул, что вызвал полицию. Они сели в машину и дали по газам.

– Что за машина – номер запомнил?

– Да нет, какой номер! Я к парню-то подбежал, гляжу – не шевелится и вроде бы даже не дышит. Вызвал «Скорую»…

– А полицию?

– Не, зачем мне тут полиция? Хозяин стоянки не одобрил бы, поэтому я решил – пусть медики вызывают.

– Что случилось с бумажником?

– Э-э, нет, друг, ты мне лишнего не пришивай: бумажник я не брал, это они его взяли!

– Те парни? Ты хочешь сказать, что они ограбили Кутаева?

– Не знаю, ограбили или что, но один из них обыскал терпилу, и я видел из своей будки, что он что-то вытащил у него из кармана.

– А телефон?

– Когда врач «Скорой» осмотрел его, он намекнул, что твой Кутаев, скорее всего, не жилец, а телефончик лежал прямо там, на сиденье, и я подумал…

– Что покойнику он ни к чему, – закончил за Сапожникова Олег. – Как насчет камер наружного наблюдения?

– Они охватывают не весь периметр стоянки, – покачал головой мужчина. – Я потом просмотрел записи – ничего.

– Ясненько.

– У меня не будет неприятностей? Ну, я же отдал телефон…

– Веди себя хорошо, и я никому не расскажу, – пообещал Олег. – Впредь не бери чужого, а то кто-нибудь другой может оказаться не таким добрым человеком, как я!

* * *

Генрих оказался отличным кавалером. У меня никогда не было «романа с иностранцем». Говорят, каждая уважающая себя женщина должна иметь в своем архиве подобное знакомство, однако все мои мужчины были исключительно отечественного производства. Правда, Генрих с самого начала сообщил мне, что учился в России, его русский язык мало отличался от того, на котором я и мои сверстники общаются между собой, и лишь акцент, усиливавшийся в минуты сильных эмоций, выдавал в нем иноземца. Но этим его «обрусение» не исчерпывалось. Долгое время живя в России и бывая в Германии лишь наездами, Генрих перенял многие привычки моих соотечественников, но до сих пор не сумел избавиться от ужаса перед двумя вещами – грязью на улицах и поголовным хамством.

– Знаете, – смеясь, говорил он, когда мы сидели в ресторане после спектакля, – мне иногда кажется, что лучше бы я хуже владел русским, ведь тогда я не понимал бы многих обидных вещей и, как это… сберег себе кучу нервов, так?

Я находилась в состоянии эйфории и, как ни пыталась бороться с этим ощущением, ничего не выходило. Меня пригласил на свидание симпатичный, интеллигентный мужчина – на настоящее свидание, а не просто дружеские посиделки за бокалом вина. Программа была насыщенной – сначала балет, потом ресторан и приятная беседа. Генрих вел себя безупречно и не скрывал, что я ему нравлюсь, хотя рук не распускал и не говорил комплиментов, за исключением одного – моему платью, когда я сняла плащ в фойе. И он по-прежнему называл меня на «вы», и это мне нравилось, придавая нашим отношениям некий оттенок буржуазной старомодности, к которой я неравнодушна в силу возраста и воспитания.

– А как там ваш молодой друг – тот, который в тюрьме? – неожиданно поинтересовался Генрих, когда подали десерт.

Только я собиралась рассказать ему, что успела выяснить о деле Толика, как затрезвонил телефон. У меня было искушение проигнорировать его, но звонок мог оказаться важным. Высветился Дашкин номер, и я удивилась, ведь мы недавно общались.

– Мам, ты не поверишь, что на этой записи!

– Погоди, ты о чем?

Мое состояние после спектакля и еды было до того расслабленным, что мозг отказывался логически мыслить, а память превратилась в бабушкино решето.

– Ну, та запись, которую мне обещали достать у следователя, помнишь? – нетерпеливо пояснила дочь. – Ты дома? Я еду!

– Даша, нет… Понимаешь, я не дома.

– А где?

– В… ресторане.

На другом конце трубки повисло молчание.

– В каком?

Зачем Дашке знать, где я ужинаю? Тем не менее пришлось ответить – в конце концов, почему я должна это скрывать, ведь мне давно уже не пятнадцать, а Дарья мне не мать, а дочь!

Она повесила трубку.

– Неприятности? – участливо спросил Генрих.

– Нет, это моя младшая… Дочка звонила.

– Значит, это у нее неприятности?

– Нет-нет, на самом деле это касается Толика…

И я рассказала ему о последних событиях.

– Так вот он, твой таинственный мужчина! – раздался над нами Дашкин веселый голос. Вздернув голову, я затравленно посмотрела на дочь, стоявшую рядом с нашим столиком, уперев руки в бока. Генрих тут же поднялся. – Меня зовут Даша, – протянула она руку.

– Я бы и так не ошибся, увидев вас, – улыбнулся он Дарье. – У вас с мамой практически одно лицо!

– А он – очень даже! – одобрительно заметила дочь, и я почувствовала, что краснею, как восьмиклассница. – Надо же, – продолжала она, озираясь по сторонам, – никогда здесь не бывала! Хорошая кухня?

– Присаживайтесь, – галантно предложил Генрих, отодвигая для нее стул. – Сейчас принесут меню.

– Не надо меню, – отмахнулась Даша, усаживаясь. – Я обычно не ужинаю, но кофе выпью… И, пожалуй, с коньяком.

– А что, есть повод? – нахмурилась я.

– Ага. Я посмотрела запись.

– И?

– Знаешь, кто на ней?

– Ты же понимаешь, что я все равно не догадаюсь!

– Это точно, потому что на записи – Марина!

– Сестра Толика?

– Вот именно, можешь себе представить?

– Она… убила Илью Митрохина?!

– Это вряд ли. Ты себе представляешь, что хрупкая девушка, больная, практически умирающая, могла такое сотворить?

– Чтобы нажать на спусковой крючок большой силы не требуется, – задумчиво вставил Генрих. Даша посмотрела на него с удивлением.

– Он что, в курсе?

– Всего, – кивнула я.

– Ясно. Но на записи ничего такого нет – в смысле, убийства.

– А что же тогда есть?

– Марина, идущая по коридору к кабинету Митрохина.

– А потом?

– Ты помнишь, что в самом кабинете камер нет?

– Ну да…

– Марина входит, а потом выходит – и все.

– И что это доказывает?

– Смотря как на это посмотреть, – вздохнула Даша. – А смотреть будет прокурор, так что… На записи, в углу, стоит время, которое примерно соответствует времени смерти Митрохина, и это – большая проблема. Зато теперь очевидно, почему Толик сознался: если ему показали запись, где сестрица входит к человеку, из-за которого она, в сущности, пострадала, немудрено, что он на все согласился! Получается, что именно Марина видела Илью последней, а это, в свою очередь, доказывает ее причастность.

– Погоди, что ты пытаешься мне сказать? Что Марина пошла к Митрохину, украв пистолет у брата, застрелила его, а потом подбросила оружие Толику, чтобы его подставить?!

– Действительно, – хмыкнула Даша, – ерунда получается…

– А с Мариной ты говорила?

– Обязательно поговорю – завтра же с утра. Ума не приложу, что она могла делать у Митрохина!

– Да уж, вопрос… И почему нам ничего не сказала – знает же, как важна каждая мелочь!

– Завтра все выясню. А потом поеду и устрою Толику «темную» – гаденыш, что удумал, не посоветовавшись со мной!

– А почему следователь отказался показывать вам запись?

Голос Генриха вновь прозвучал неожиданно для нас обеих.

– Разве следователь не обязан предоставлять стороне защиты все материалы по делу? – добавил он.

– Тот же вопрос задала и я, – кивнула я. – И Даша предположила, что у следователя должна быть причина, по которой он поступил так.

– Вы думаете, ему выгодно, чтобы Анатолий сел за убийство Митрохина?

– А он молодец! – восхитилась Дарья. В ее устах это звучало огромным комплиментом: обычно моя младшенькая скупа на похвалы. – И еще мне пришла одна мыслишка… Мам, Толик упоминал какого-то паренька из группы, который вроде делал записи для них, обрабатывал и выкладывал в Интернет?

– Это подружка Толика о нем упоминала, но лично мы не знакомы. А что?

– Если этот паренек действительно такой гениальный, может, он сумел бы проверить эту запись, как думаешь?

– Ты считаешь, что она может быть подделкой?

– Чем черт не шутит?

Мы еще немного посидели, но разговор не клеился, и Генрих оказался достаточно понятливым, чтобы попросить счет. Так как со мной была Даша, ему не требовалось меня подвозить, и мы простились на стоянке.

– Где ты его подцепила, ма? – спросила дочь, как только мы отъехали. – Он умный, симпатичный, интеллигентный и явно небедный – такие шикарные мужики на дороге не валяются!

– Ну, я его не на дороге и нашла, – буркнула я в ответ, пытаясь придумать правдоподобное объяснение. Как рассказать дочери о нашем с Генрихом знакомстве, не упоминая авантюру с «Либе Фрау»? – Мы… на парковке познакомились.

– На парковке?

– Я выезжала и… чуть не задела его автомобиль, – на ходу сочиняла я.

– А он у него роскошный! – рассмеялась Даша. – Повезло тебе, что этот Генрих глаз на тебя положил, а то попала бы ты, мамуль, на крутые бабки!

Терпеть не могу врать, особенно близким, но что оставалось делать? Рано или поздно они все равно узнают, и я сама не могла до конца понять, почему мне так стыдно за свое участие в рекламе. Будь я помоложе, наверное, гордилась бы, но решилась я на это исключительно из-за денег. Мне хотелось доказать детям (особенно Даше), что и я способна достойно зарабатывать. Однако, увлеченная процессом, я как-то забыла о том, что дело деньгами не исчерпывается и что последствия могут стать необратимыми. И как я буду со всем этим разбираться?

* * *

Львиная доля работы частного детектива связана с поиском информации. Информация – ключ ко всему на свете. Кто владеет информацией, владеет миром, фраза Олегу нравилась, и он любил ее повторять. Именно этим «увлекательным» делом и занимался Олег больше суток. Он обзвонил всех, кого нашел в списке контактов Тимура Кутаева. Среди компьютерных файлов в айфоне последнего он обнаружил несколько, вызвавших его интерес, но они оказались запаролены. Тут требовался мастер. Но один из контактов Тимура заинтересовал Олега больше, чем таинственные файлы. Контакт значился под именем Вадима Чекало. Олегу показалось, что он где-то слышал это сочетание имени и фамилии, но за последние сутки его мозг так устал от сопоставлений, сравнений и анализа данных, что он выкинул эту странность из головы, решив подумать о ней на досуге, когда таковой образуется. Чекало долго расспрашивал Олега о том, кто он такой и почему звонит с номера Кутаева, и ему показалось, что он находится на допросе в НКВД. Тем не менее Чекало встретиться не отказался, и сейчас Олег как раз направлялся к месту рандеву.

Среди посетителей бара он не смог опознать Вадима. Близился конец рабочего дня, и народ начинал подтягиваться, отчего в помещении «Ирландского паба» собралась приличная толпа. Публика была разношерстная, от офисных работников, ищущих возможность расслабиться после кабинетной рутины, до дам среднего возраста, находящихся в поисках иных развлечений и хищными взглядами обозревающих каждого новоприбывшего.

– Это вы – Олег?

Мужчина, внезапно «нарисовавшийся» у стойки буквально из воздуха, пропитанного куревом, заслуживал подробного описания. Высокий, полный, но не размазня, а крепко сбитый, несмотря на преклонные годы, он обладал большим, круглым, начисто выбритым черепом и таким же круглым, широким лицом, загорелым даже в это промозглое время. С этого смуглого, гладкого лица пытливо глядели прищуренные голубые глаза, которые, казалось, просверливали Олега насквозь, словно рентгеновские лучи. Одет он был щеголевато – в спортивный коричневый пиджак, вельветовые брюки и дорогие ботинки.

– А вы – Вадим Чекало? Простите, не знаю отчества…

– Просто Вадим, – прервал его новый знакомый. – Давайте пройдем в глубь зала и присядем где-нибудь, где не так дымно: я, видите ли, бросаю курить.

После того как мужчины расположились в удобных креслах у дальнего столика с бокалами темного «Гиннесса», Олег спросил:

– Значит, мы с вами коллеги?

– Выходит, так, – кивнул Чекало, салфеткой вытирая пену с губ. И снова Олегу показалось, что он определенно видел этого человека раньше, поэтому вопрос сам сорвался с языка:

– Мы, случайно, не встречались?

– Нет, – уверенно ответил тот. – Если бы встречались, я бы тебя запомнил… Слушай, можно я на «ты»?

– Конечно.

– Так как там Тимур?

– Врачи надеются на лучшее.

Чекало задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Вот так с вами, с молодыми, – никого не слушаете, считаете себя умнее всех!

– Это вы к чему?

– Да к тому, что, прислушайся Тимур ко мне, был бы сейчас на своих ногах.

– О чем вы говорили с Кутаевым?

Чекало снова помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли размышляя, стоит ли вообще отвечать.

– А почему тебя интересует наша с ним беседа – ты его друг? – наконец поинтересовался он.

– Мы даже не знакомы, – честно ответил Олег. – Тимур может оказаться связан с делом, которым я сейчас занимаюсь. Я искал его, когда выяснилось, что он в больнице с проломленной головой.

– Что за дело ты упомянул?

– Убийство Ильи Митрохина.

– И ты туда же! – воскликнул Чекало, сокрушенно качая крупной головой. – «Лавры» Тимура покоя не дают?

– Зачем он вас искал?

– А ты уверен, что хочешь знать?

– Да что такого вы ему рассказали?!

– Дело не в том, что я рассказал, а в том, как он этой информацией распорядился, понимаешь?

– И все-таки?

– Вижу, ты хорошо подумал… Покойный Илья Митрохин поручил Тимуру разыскать меня.

– Это я знаю. Не знаю только, зачем?

– Тебя наняла семья Митрохина?

– Нет, другой человек.

– Давай начистоту. Илья мертв, Тимур едва не поплатился жизнью, так что, полагаю, у меня есть право знать имя твоего работодателя.

– Дарья Саянова.

– Саянова? – удивленно переспросил Чекало. – Это имя ни о чем мне не говорит!

– Она адвокат и защищает человека, обвиненного в убийстве Митрохина-младшего.

– Поня-а-атно… И зачем же тебе Тимур понадобился?

– Я узнал, что Митрохин нанял его, чтобы найти вас.

– Расскажи-ка мне поподробнее, ладно?

Вздохнув, Олег приступил к повествованию. Чекало слушал внимательно, лишь изредка прерывая уточняющими вопросами.

– Так зачем вы ему понадобились? – закончив, спросил Олег. – По всему видно, что вы имеете какое-то отношение к происходящему, но вот какое?

– Дружище, – после короткого молчания ответил на это Чекало, – твой визит может оказаться для меня роковым, как бы пафосно это ни звучало! Я уже, знаешь ли, испытал на себе роль дичи и не хочу пережить все сызнова.

– Вы кого-то опасаетесь?

– А ты как думаешь?! Тимур Кутаев здорово меня подставил, и я теперь даже не уверен, что могу вернуться в свою квартиру. А с клиентами, похоже, придется только по телефону общаться – не ровен час, в офис нагрянут!

– Кто?

– Люди, что избили Тимура. Надеюсь, ты не думаешь, что это была случайность? Возможно, это те же, что убили Илью Митрохина. Я не знаю, успел ли Тимур назвать мое имя.

– Скорее всего, нет, – поспешил вставить Олег. – Их вовремя прогнал охранник.

– Будем надеяться… Ты хочешь знать, какое отношения я имею к Митрохину? Абсолютно никакого. Честно признаюсь, я его даже не знал, зато знал его отца, Антона Митрохина. Он нанял меня следить за своей женой.

– Что-о-о?!

Олег не смог сдержать удивленного возгласа.

– Митрохин подозревал, что у Елены имеется связь на стороне, но никак не мог установить, кто этот мужик. Поэтому он воспользовался моими услугами.

– И вы выяснили?

– Да.

– Рассказали Митрохину?

– Ага. А потом он очень вовремя выпал из окна.

– Вы считаете, что его смерть не была самоубийством?

Чекало вздохнул, проведя рукой по голому черепу.

– Сам посуди, зачем ему нанимать сыщика и тут же сводить счеты с жизнью?

– Может, просто так совпало? Я слышал, фирма Митрохина переживала тяжелые времена.

– Верно. Пока я повсюду следовал за его супружницей, много чего пришлось повидать – я и думать не мог, какие дела творятся в «Фармаконии»!

– Послушайте, Вадим, расскажите мне все, что узнали, хорошо? Я вам заплачу…

– А теперь ты меня послушай, сынок, – перебил мужчина, и в его глазах зажегся недобрый огонек. – Я поговорил с Тимуром – и вот что он сотворил. Какой мне резон делиться с тобой информацией? Это раз. Два – я не торгую информацией. Клиент мне платит, и я рою носом землю, однако, если клиент по какой-то причине отказывается от дела или, как в случае Митрохина, умирает, я уничтожаю все, что успел накопать, и забываю об этом.

– Но вы почему-то не уничтожили материалы по Митрохину-старшему, я правильно понимаю? – возразил Олег. – И поделились с Тимуром. Он, как я предполагаю, решил воспользоваться вашими сведениями в собственных целях?

– Когда мы разговаривали, – кивнул Чекало, – младший Митрохин был еще жив, и я думал, что моя информация поможет ему узнать правду об отце. Я взял с Тимура слово, что он расскажет обо всем только Илье. От денег я отказался: это было бы похоже на мародерство, ведь старший Митрохин мертв!

– Мудрое решение, тем более что Тимур вряд ли смог бы вам заплатить: дела у него идут не ахти.

– Я это понял, потому и решил подсобить парню – все-таки коллега по цеху. Я могу позволить себе быть щедрым, потому что мой собственный бизнес, тьфу-тьфу-тьфу, процветает.

– Но почему вы сами не пошли к Митрохину-младшему, ведь он просил Тимура найти вас? Было бы логично, если бы вы…

– Может, и логично, да только со времени гибели Антона Митрохина я с подозрением отношусь к этой шайке-лейке!

– Вы имеете в виду…

– «Фармаконию», разумеется, что же еще? Удивительно, чего только не узнаешь, пытаясь уличить кого-либо в супружеской измене! Как правило, я фиксирую все, что на первый взгляд даже может не иметь отношения к делу, а потом сортирую, отбирая лишь факты, могущие заинтересовать клиента. Остальное уничтожаю.

– Но не в случае «Фармаконии»?

– Верно. Сам не знаю, зачем я все оставил.

– Может, потому, что вас заинтересовала гибель Антона Митрохина?

– Может, и поэтому. Когда появился Тимур, я подумал, что он при помощи моих сведений сумеет распутать этот клубок. Я решил, что Илья Митрохин… А, чего там сейчас судить да рядить! – Чекало досадливо махнул рукой. – Илья погиб, и дело, казалось бы, сошло на нет, а теперь появляешься ты и говоришь мне, что на Тимура напали. Как думаешь, почему?

– Наверное, он решил шантажировать кого-то? – предположил Олег. – И этому «кому-то» такой расклад не понравился?

– Если только это не случайность, а в случайности я уже давно не верю.

– Согласен. Видимо, после неожиданного убийства Ильи Митрохина Тимур, так и не успевший поделиться с ним полученной от вас информацией, отправился прямиком к кому-то еще, кого, как он думал, эти сведения могут заинтересовать. Его дела настолько плохи, что он, вероятно, не хотел отказываться от денег и решил во что бы то ни стало их получить – не от Митрохина-младшего, так от другого человека!

– Ты быстро соображаешь, – одобрительно ухмыльнулся Чекало. – Но где гарантия, что ты не поступишь так же, как Тимур? Я не знаю, успел ли он растрепать обо мне тем, кто его избивал, – если да, то меня также станут искать. Это плохо для бизнеса и для меня лично. Но, если я поделюсь еще и с тобой, опасность возрастет вдвое!

– Вы не обязаны мне доверять, ведь однажды вас уже подвели, – согласился Олег. – Но все, что я пытаюсь сделать, так это спасти хорошего человека от тюрьмы. Я могу обещать, что не использую сведения, которые не имеют к этому отношения, но мне необходимо знать хоть что-то, чтобы продолжить расследование. Моя задача – узнать о «Фармаконии» все, что может помочь в оправдании Анатолия Кречета, и вы, похоже, единственный, кто обладает информацией. Я понимаю, что у вас нет оснований верить в мою порядочность, и все же прошу подумать и принять правильное решение.

С замиранием сердца Олег ожидал ответа Вадима Чекало. Этот человек вызывал уважение: у него имелся свой кодекс чести, и только на этот кодекс Олег и делал ставку: возможно, Чекало хотел бы довести начатое дело до конца и увидеть, как его сведения помогут раскрыть преступление?

– Хорошо, – произнес он наконец. – Будем считать, что ты меня убедил. Я расскажу тебе то же, что рассказал Тимуру. Допускаю, что снова совершаю ошибку, но, с учетом того, что теперь и моя жизнь в опасности, ты можешь помочь мне ее избежать, если разберешься с этим грязным делом. Ладно, слушай. Митрохин-старший, как я уже упоминал, нанял меня следить за своей женой, подозревая, что у нее завелся любовник. Она баба хитрая и изворотливая и, вероятно, очень не хотела, чтобы супруг узнал о ее походах «налево».

– Значит, походы имели место быть?

– А то как же! Правда, поначалу меня удивил круг знакомств вышеозначенной дамы!

– То есть?

– Ты когда из органов уволился?

– В две тысячи восьмом, а что?

– Значит, должен помнить Усмана.

– Усмана? Что-то знакомое… – пробормотал Олег, напрягая извилины. – Вы имеете в виду Глеба Усманова, главаря Колпинской ОПГ?

– Это он раньше был главарь Колпинской ОПГ, а теперь Глеб Иванович Усманов – уважаемый бизнесмен!

– Какое он имеет отношение к Елене Митрохиной?

– Митрохина встречалась с ним несколько раз. Я не мог поверить, что этот мужик и есть ее любовник, потому что она никак не походила на тот тип, который интересует Усмана. Он любит молоденьких девиц модельного типа с минимальным количеством мозгов. Елена не подходит ни по возрасту, ни по положению, да и сама она вряд ли спуталась бы с таким кадром, как Усман, – не ее полета птица. Нет, тут было что-то другое, и я решил выяснить – что, раз уж все равно за ней хвостом таскаюсь.

– И как, выяснили?

– Честно говоря, не успел. Одно очевидно: никаких личных отношений между Еленой и Усманом не было, хотя его знакомство с ней не поддается объяснению. Но, сопоставляя факты, можно прийти к кое-каким выводам. Во-первых, мы знаем, что дела у «Фармаконии» в то время шли далеко не блестяще. Потом, совершенно внезапно, они двинулись в гору – не связано ли это с нашим дорогим Усманом? Ты сам сказал, что фирма каким-то непостижимым образом выиграла конкурс на поставку медикаментов в Питере, и в этом чувствуется умелая и безжалостная рука человека, не чуждого насильственных методов.

– Думаете, Елена Митрохина как-то поучаствовала в этом? – спросил Олег задумчиво. – Какие у нее могли быть причины?

– Возможно, деньги? Усман богат, свое отсидел и захотел заделаться добропорядочным гражданином. Как это сделать, да еще и приумножить добытое преступным путем? Вложить в стоящее дело. Насколько мне известно, Усман является акционером нескольких небольших фирм в Питере, но «Фармакония» – лакомый кусок. Усман честолюбив и всегда мечтал стать не просто теневым воротилой, а респектабельным представителем питерского истеблишмента – так, кажется, это сейчас называется? На тот момент дела у «Фармаконии» шли плохо, и Усман мог воспользоваться ситуацией.

– Информация об акционерах «Фармаконии» весьма закрытая, – вздохнул Олег. – Известно, что среди них есть иностранные граждане. Вот бы выяснить, кто они!

– Можешь попытаться, но одному тебе не справиться – надо умельцев искать. Знаешь, если существует какая-то информация, ее всегда можно найти, только нужно обладать определенными навыками. Скорее всего, хороший хакер сумел бы взломать систему «Фармаконии» и пошукать там как следует. Другое дело, что для суда такой способ добычи сведений неприемлем, а потому бесполезен.

– А как же насчет любовника Елены Митрохиной? – задал вопрос Олег. – Удалось его вычислить?

– Да. У меня есть целый набор фоток, на которых Елена встречается с этим мужиком.

– Вы отдали их Тимуру?

– Естественно.

– А кто он, выяснили?

– До этого не дошло – Митрохин требовал только снимки. Но он этого типа знал, это точно! Елена встречалась с хахалем в мотелях и маленьких гостиницах – видимо, боясь, как бы муж не застукал. Однажды мне пришлось прокатиться с ними до самого Выборга. Парочка сняла номер и застряла часа на четыре. Потом разъехались в разные стороны, как будто и не знали друг друга. А в общем, их поведение было самым обычным, как у всех влюбленных. На фотках их отношения сомнений не допускают, и, если бы Митрохин не отправился на тот свет, полагаю, его браку пришел бы конец!

– Думаете, Елена Митрохина причастна?

– Что толку гадать? – пожал плечами Чекало. – В мою задачу не входило расследование гибели Митрохина. С другой стороны, к моменту смерти Антон Митрохин оказался практически банкротом – зачем Елене, даже если муж грозил разводом, его убивать? Думаю, она ничего не получила бы из активов компании – все ушло бы на уплату огромных долгов, которых успел наделать Митрохин. Но это так, спекуляции на тему, как ты понимаешь: на самом деле мы ничего не знаем наверняка.

– А откуда Илья узнал о вашем существовании? – спросил Олег.

– Понятия не имею. Могу только предположить, что он нашел в бумагах отца ссылки на меня или, возможно, фотографии, которые я успел ему передать. Видимо, он не смирился с гибелью отца и пытался выяснить причины, побудившие его совершить самоубийство.

– Что ж, и на том спасибо… А не могли бы вы переслать мне пару снимков Елены с ее любовником?

– Почему нет? Давай свой электронный адрес!

…Перед тем, как сесть за руль, Олег сделал один звонок.

– Слушай, Степаша, – сказал он в трубку, как только услышал голос абонента, – тебе знакомо имя некоего Вадима Чекало?

– Некоего? В смысле, полковника юстиции Вадима Палыча Чекало, бывшего прокурора области?

– Вот, черт… – пробормотал Олег, в мозгу которого после этих слов приятеля словно сверкнула молния. – Ведь знал же, знал, что видел это лицо раньше!

– А ты что, встречался с ним?

– Как раз сегодня.

– Отличный мужик был, бескомпромиссный, ничего не боялся.

– А почему ты говоришь – «был»?

– Извини, сорвалось. На самом деле, я думал, его уж и в живых-то нет.

– Так он же не такой старый!

– Дело не в этом. Он ушел с поста прокурора лет семь назад, да как ушел – на больничную койку!

– Заболел?

– Стреляли в него. Дело было громкое о хищениях в особо крупных размерах, и большие люди оказались замешаны.

– Почему я не помню?

– Так замять же все пытались, сам понимаешь. Никак им было Чекало не сломать – и подкупали его, и угрожали, но ничего не помогало. Тогда решили устранить физически. Его охраняли, но где-то что-то «протекло», и его изрешетили в переулке, где располагалась конспиративная квартира… Значит, он жив? Это хорошая новость, Олег, ты меня порадовал!

– А дело?

– Какое дело?

– Ну то, из-за которого Чекало пострадал?

– А… Развалилось. «За недостаточностью улик».

* * *

Дарья терпеть не могла даром терять время, но ее профессия требовала терпения. Поэтому она честно ждала, пока Марина закончит очередную процедуру гемодиализа, чтобы с ней поговорить и расставить все точки над «i». Она злилась на девушку и ничего не могла с этим поделать: Марина должна была рассказать ей о визите в «Фармаконию», ведь именно поэтому Толик находился сейчас в таком отчаянном положении!

– Зачем ты приходила к Илье Митрохину в день убийства? – с места в карьер начала Даша, уставшая от ожидания, а потому раздраженная.

Марина вперила в нее взгляд широко раскрытых глаз. Даша даже немного смутилась: казалось, глаза самого Анатолия смотрят на нее, настолько сестра в данный момент была похожа на брата.

– Я… к Илье Митрохину? Но я не… – залепетала девушка, но Дарья не испытывала сострадания к бедняжке, посмевшей скрыть от нее важную информацию.

– Брось, мне все известно! Ты думала, что никто не узнает? Толик из-за тебя парится в ИВС, а ты сидишь тут, преисполненная жалости к себе, и требуешь сочувствия! Ты хоть понимаешь, как подвела брата, ведь он взял вину на себя из-за тебя!

– Из-за меня?!

Казалось, Марина не понимает, о чем говорит Даша, но глаза ее наполнились слезами, и она уже сглатывала их в попытке не разрыдаться.

– Прекрати! – раздраженно приказала Дарья. – У следователя есть видеозапись того, как ты идешь по коридору к кабинету Ильи Митрохина примерно в то время, когда он был убит. Как ты это объяснишь?

– Но я… я никогда не встречалась с Ильей Митрохиным! – в отчаянии воскликнула Марина и вдруг громко ойкнула, прикрыв рот обеими руками. Даша насторожилась, словно охотничий пес, почуявший след.

– Что – ой? – требовательно спросила она, подавшись вперед и буквально нависая над хрупкой девушкой. – Говори же!

– Ну, я… Толик меня убьет!

– Если не он, то это сделаю я! – прошипела Даша, вконец потерявшая терпение и совершенно не смущенная тем, что люди, проходившие по больничному коридору, с удивлением и неодобрением наблюдали за этой сценой. – Какого черта тебе понадобилось в «Фармаконии»? Как тебе вообще удалось туда пройти, в то время как Толя и его сотоварищи буквально в лепешку расшибались в попытке встретиться с Митрохиным и всякий раз получали отказ?

– Но… меня пригласили! – пролепетала Марина, вжавшись в стул и снизу вверх глядя испуганными глазами на своего «инквизитора». – Я знаю, что не должна была, но…

– Кто тебя пригласил? – перебила Даша.

– Мне позвонили из «Фармаконии» и сказали, что хотели бы обсудить вопрос о компенсации.

– О чем?

Теперь настал черед Даши удивляться.

– О компенсации вреда здоровью.

Даша медленно опустилась на стул, не сводя глаз с дрожащей Марины.

– Ты хочешь сказать, – почти по слогам произнесла она, – что тебе предлагали деньги?

Марина несколько раз моргнула, и Даша сочла это за утвердительный ответ.

– Митрохин предлагал?

– Я же сказала, что не встречалась с Митрохиным! Это был другой человек.

– Как его звали?

Девушка на секунду задумалась.

– Кажется, Рожков. Да, точно – он представился Леонидом Рожковым.

– Так-так-так… И о чем вы говорили?

– Ну, он сказал, что ему… то есть им всем жаль, что я пострадала из-за «Голудрола» и что они вины с себя не снимают, поэтому готовы платить. Судебный процесс, убеждал меня Рожков, займет много времени… Если он вообще состоится, потому что никаких доказательств вины «Фармаконии» нет. Но даже в случае успеха, по его словам, пострадавшие не могут рассчитывать на крупную компенсацию. Это в Штатах или в Европе многомиллионные иски к фармкомпаниям часто удовлетворяются, но в нашей стране таких прецедентов нет. Рожков сказал, что готов уладить вопрос без суда, если…

– Если?

– Если я подпишу отказ от претензий.

– Отличный ход! – воскликнула Даша. – А как же другие пострадавшие – что им предложили?

– Ничего, – опустив глаза и покраснев, ответила Марина. – Я сказала Рожкову, что я ведь не одна такая, но он предупредил, что предложение касается только меня. И еще добавил, чтобы я никому не рассказывала… Теперь я понимаю, что он пытался устранить меня… вернее, устранить Толика, который боролся против «Фармаконии» активнее всех!

– Разумеется! – воскликнула Даша. – Они отлично знали, куда бить: если бы ты подписала этот документ, руки Толика оказались бы связаны, ведь ты совершеннолетняя и по закону сама за себя отвечаешь! Ему пришлось бы отступить.

– Я… я подписала.

– Что-о?!

– Прости! Я… я просто так долго смотрела на то, как Толик надрывается, пытаясь мне помочь, а тут еще эти «сходки» и «маевки», понимаешь? Он работал, как вол, а после работы встречался со своей группой, искал других пострадавших, собирал материал о «Голудроле»… Сколько бы он так протянул? Нам нужны были деньги, и я подумала…

– Ты подумала, что они избавят твоего брата от необходимости борьбы?

– Да! В конце концов, это было больше, чем мог назначить суд…

– А как бы Толик воспринял твое решение?

– Он убил бы меня, если бы узнал! Он ведь столько сил положил на эту схватку, он чувствовал бы себя ответственным перед теми, кто не получил ничего!

– И как долго ты собиралась молчать? – растерянно поинтересовалась Даша. – Рано или поздно…

– Я об этом не думала, – всхлипнула Марина, отворачиваясь. – Я думала лишь о том, что при помощи этих денег мы не только сможем попытаться вылечить меня, но и, если ничего не выйдет, по крайней мере, у Толика после моей смерти будут хоть какие-то средства! Он ведь уже задумывался о продаже квартиры, представляешь?! Ну не могла я позволить ему лишиться жилья ради того, чтобы попытаться мне помочь! А они все равно должны мне деньги за то, что сотворили, так почему бы их не взять?

– Где деньги, Марина? – спросила Даша. – Ты их потратила?

– Я до сих пор ничего не получила.

– Ты хочешь сказать, что подписала отказ от претензий без всяких гарантий?

Марина ничего не ответила. По ее бледным щекам текли крупные слезы.

– Рожков был очень убедителен, – произнесла наконец девушка. – Он спросил номер моей студенческой карточки и сказал, что деньги переведет на мой счет, как только юристы «Фармаконии» одобрят сделку.

– Ты помнишь хоть какие-то формулировки из той бумаги?

– Кажется… там говорилось, что я отказываюсь от любых претензий к «Фармаконии» в связи с тем, что получила деньги, и обязуюсь никогда впредь не выдвигать обвинений в ее адрес.

– Марина, тебя обманули, – беспомощно разведя руками, сказала Дарья. – Развели, как малое дитя, подставили Толика, да еще и не дали ни копейки! Ты хоть представляешь, как чувствовал бы себя твой брат, когда его друзья по группе узнали бы о том, что «Фармакония» вас подкупила? Даже если бы деньги поступили на твой счет… Нет, погоди-ка!

Марина вскинула заплаканное лицо и с робкой надеждой уставилась на Дашу.

– Их жадность может сыграть нам на руку… – бормотала между тем девушка, словно забыв о том, что находится не одна. – Если нет денег, значит, договор теряет силу! Хорошо, с этим позже разберемся… Я вот чего не пойму: если тебя принимал Рожков, то как ты оказалась у кабинета Митрохина?

– Ну да, Рожков принимал меня в его кабинете – я табличку прочла.

– Так, но… Если Митрохина убили в его собственном кабинете между двенадцатью и часом ночи, то как, черт подери, Рожков успел заставить тебя подписать документы, проводить, уйти… Нет, что-то тут не вяжется!

– Но я была у Рожкова не в день убийства… и вовсе не ночью! – возразила Марина. – Я приходила накануне, днем, двадцать первого числа. Он сказал, что со мной хотел встретиться сам Митрохин, но ему пришлось срочно уехать. Рожков уверил меня, что делает это с согласия Ильи, и на документе в самом деле стояла его подпись!

– Интересно! – пробормотала себе под нос Даша. – Очень интересно! Точно помнишь, что это было днем?

– Естественно, около двух часов… Я еще обратила внимание на то, что сотрудников почти нет – видимо, все ушли на обеденный перерыв.

– Странный выбор времени для подписания соглашения… И больше ты «Фармаконию» не посещала?

– Нет. Зачем?

– То есть, – не слушая дальше, прошептала Дарья, – ты приходила в день убийства Митрохина, но задолго до самого убийства? Ты понимаешь, что это означает?

– Что?

– То, что запись у следователя – фальшивка! А я-то все голову ломала…

– Подожди, я не понимаю!

– А чего тут понимать? Я все думала, почему при наличии такой веской улики, как запись тебя, входящей в кабинет Митрохина, следователь не ухватился за нее? Он должен был отпустить Толика и задержать тебя! Но этого не произошло. Видео продемонстрировали Толику, и он подписал признание, чтобы избежать твоего обвинения в убийстве. Почему все так случилось? Да потому, что после приобщения записи к процессу ее пришлось бы проверить, и тогда выяснилось бы, что она фальшивая. Но у Толика не было возможности это выяснить… Черт, да ему и времени-то на раздумье, скорее всего, не дали – просто подсунули бумажку и сказали: «Пиши, если не хочешь, чтобы твоя тяжелобольная сестрица загремела в камеру!» Господи, как же я… Ведь записи с камер внутреннего и наружного наблюдения редко хранятся больше недели. Следователь изъял их в день обнаружения тела Ильи Митрохина, но тогда не нашел ничего подозрительного! Зато, как только дело против Толика стало рушиться (не без моего скромного участия), они решили повлиять на него при помощи тебя. Им требовалось устранить твоего братца и всех, кто идет за ним, любыми способами, и они сделали ставку на то, что Толик ни за что не допустит твоего ареста.

– Но как же доказать, что запись фальшивая? И, даже если удастся, где гарантия, что я не могла вернуться потом и застрелить Илью?

– Давай решать проблемы по мере их поступления, о’кей? Но ты права: у тебя имеется алиби на момент гибели Митрохина?

– Какое еще алиби? Я была в больнице, спала…

– Ты в палате одна?

– Нет, там еще две девочки.

– Вот тебе и алиби! Кроме того, ты подписала документ и не имела оснований для убийства – это очевидно. Раз уж на то пошло, любой, кто пострадал от «Голудрола», или его родственник мог проникнуть в «Фармаконию» и грохнуть Илью. Я вытащу Толика из камеры в ближайшее время, и пусть следователь ищет себе других подозреваемых… А еще ему придется объяснить, каким образом он заставил твоего братца подписать фальшивое признание!

* * *

Честно говоря, я мало что поняла из разговора с Дарьей, но одно она ясно дала понять: нужно срочно найти парня, о котором упоминала при нашей встрече Настя, подруга Толика. Звали его Дмитрием Прошкиным и, если верить рекомендациям девушки, компьютер читал, как открытую книгу.

– Митька может все! – уверенно заявила по телефону Настя. Наша с Дашей «компетентность» в сфере всего, что касается компьютера, примерно одинакова. Я горжусь тем, что вовремя освоила этот наиполезнейший инструмент, но прекрасно отдаю себе отчет в том, что являюсь обычным пользователем, для которого работа данной машины является тайной за семью печатями – примерно как и та, что самолет летает, но почему-то не машет крыльями.

Митя согласился встретиться с нами в своей «берлоге». «Берлога» оказалась подвалом многоквартирного дома, где старший брат Мити снимал помещение под склад компьютерной техники. Навстречу нам вынырнул низкорослый мальчуган в штанах с отвисшей мотней и желтой бандане, расписанной черепами со скрещенными костями. Было ему на вид не больше четырнадцати.

– Ну, вот он, наш компьютерный гений! – сказала Настя, и я едва не подавилась вопросом, есть ли у этого «гения» паспорт.

– А разве ты не должен сейчас быть в школе? – поинтересовалась Даша, с недоверием глядя на подростка.

– Школа – скукотища, – лаконично ответил он, с интересом нас разглядывая. Особенно Дашу, что неудивительно: в этом возрасте подростки сексуально активны, а моя младшенькая похожа на картинку из модного журнала – скорее всего, в данный момент мальчишка раздевал ее глазами, пытаясь представить, что за «богатства» скрывает дорогой сиреневый костюм.

– Наська говорила, что вам нужна помощь? – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес Митя. – Придется нарушить закон?

– Даже не сомневайся, – кивнула Даша, и на лице паренька расплылась удовлетворенная улыбка.

– Я обещал братану, что не стану больше ничем таким заниматься, – сказал он. – Но, если это нужно для Толяна, то я весь ваш!

– У Митьки сестра в онкологическом центре, – шепнула мне на ухо Настя. – Она тоже из пострадавших от «Голудрола».

Я заметила, что Митяй был не единственным, живо интересующимся моей дочуркой: Настя также внимательно изучала ее лицо, фигуру и одежду, будто пытаясь понять, с кем имеет дело. Думаю, девчонка оценивала, сильной ли соперницей является Дарья, и я с сожалением вынуждена была признать, что у Насти, какой бы милой она мне ни казалась, нет ни единого шанса. Жаль. Я люблю свою дочь, видит бог, и желаю ей всяческого счастья, но я не слепа. Спокойная, нежная Настя гораздо больше подходит Анатолию, чем взрывная, сумасшедшая, амбициозная Дашка.

– Итак, насколько я понял, вам требуются две вещи: установить, поступали ли на счет Марины деньги от «Фармаконии» и является ли видео, добытое вами, подлинным?

– Точно, – подтвердила Даша. – И еще есть парочка зашифрованных файлов, которые мой агент добыл у человека, занимавшегося разработкой Елены Митрохиной. Это займет много времени?

– Пока не могу сказать. Присаживайтесь, угощайтесь, чем бог послал, и предоставьте работу профессионалам!

Звучало пафосно, но, похоже, мальчонка знал, что делает. Слегка приплясывая, он провел нас в большое помещение. Часть его была отгорожена перегородкой и походила на уютную гостиную. Несколько старых диванов, заваленных подушками, были расставлены по периметру. Парочка подвесных шкафчиков, плита и стол находились тут же. За диванами высились кипы коробок, больших и маленьких, поставленных одна на другую.

– Это все брата, – пояснил Митя, проследив за моим взглядом. – Не бойтесь, ничего незаконного – просто запчасти к компьютерам и всякие гаджеты.

Заглянув за перегородку, я обнаружила настоящий хакерский рай. Каких только «примочек» тут не было – и огромный плазменный экран на стене, и бесчисленное количество колонок, и еще куча вещей, о названиях которых я даже не догадывалась. Одних только мониторов насчитывалось штук пять!

– Это моя рабочая зона, – с явной гордостью пояснил Митя. – Я работаю в наушниках, поэтому можете болтать. Наська, сделай гостям кофе или чаю – в холодильнике есть варенье и мороженое.

– Вот, значит, как живут подростки в наш просвещенный век! – усмехнулась Даша, с опаской присаживаясь на продавленный диван.

– Но ты права, – заметила я, – и мальчик должен учиться!

– А он учится, – ответила на это Настя, занявшись приготовлением кофе. – Приходит раз в неделю, сдает зачеты и снова пропадает в «берлоге».

– А учителя не возражают?

– Что вы, им так значительно легче! – махнула рукой девушка. – Было бы лучше, если бы Митька сидел на уроках и доводил их до белого каления шуточками и неуместными репликами? Ему в школе скучно, не думаю, что в дальнейшем прогулы помешают ему в жизни. Знаете, какой у него IQ? Учителя не хотят позориться, вот и смотрят на его проделки сквозь пальцы.

– А родители?

– Так нет у них родителей. Вернее, есть, но они лишены родительских прав за пьянки-гулянки. Старший брат, Артем, является опекуном брата и сестры. Он им и мать, и отец – как Толик у Марины.

Кофе не успел еще свариться, как из-за перегородки раздался голос Мити.

– Все, счет проверил: пусто, как и утверждает Маринка! Но неделю назад деньги переводились – я отследил аккаунт через банк: «Фармакония» произвела трансфер на ее студенческую карту, но она являлась только транзитным получателем. Потом деньги ушли на другой счет – анонимный. Я попытаюсь определить, чей именно, но, сдается мне, денежки просто совершили круговорот и благополучно вернулись обратно!

– Зачем такие сложности? – удивилась я.

– Затем, мам, что теперь невозможно доказать, что транзакцию совершила не Марина. Никто не станет проводить расследование при отсутствии доказательств, основываясь лишь на ее словах о том, что никаких денег она не получала!

– Верно! – выныривая из-за перегородки, поддакнул Митя, с восхищением глядя на мою дочь. – Марина не смогла бы доказать, что в глаза не видела перевода, если бы я это не выяснил!

– Вот подонки! – пробормотала я себе под нос. – Мало того, что предложили тяжелобольной девочке сделку в обход других пострадавших, так еще и надули ее, не заплатив ни копейки!

– В этом вся «Фармакония»! – закивала Настя. – Руководство компании выбрало не кого-нибудь, а Марину, потому что Толик возглавляет группу пострадавших. Устранив его, они устраняют и остальных, считая, что Толик – та движущая сила, без которой группа распадется.

– Но они не учли, что Марина побоится сказать Толику о том, что подписала бумаги, и им пришлось действовать иначе! – подхватила Даша.

– Ерунда, девочки! – воскликнула я. – Неужели вы хотите сказать, что ради «устранения» Толи руководство «Фармаконии» решило убить Илью Митрохина (который являлся главой этого самого руководства)!

– Н-да, – озадаченно пробормотал Митя. – Что-то концы с концами не сходятся…

И тут мне пришла в голову одна мысль.

– Митенька, – сказала я, – а ты можешь сказать, когда деньги, переведенные Марине, исчезли со счета?

– Естественно!

Парнишка снова скрылся за перегородкой и через минуту крикнул оттуда:

– Деньги ушли в два пятнадцать ночи… того самого числа, когда застрелили Митрохина!

– Это же просто здорово! – взвизгнула Даша, буквально подскочив на старых пружинах дивана.

– Что – здорово? – не поняла Настя.

– Это значит, что Толик ни в чем не виноват, – терпеливо пояснила я. – И еще это значит, что к убийству Ильи имеет отношение кто-то из его же фирмы.

– Точно! – подтвердила Дарья, ерзая от нетерпения. – Тот, кто знал о смерти Митрохина. То есть тот, кто, возможно, его и убил!

– Этот «кто-то», – добавила я, – понял, что в Маринином документе больше нет необходимости, так как единственным подозреваемым в убийстве Ильи сочтут, скорее всего, именно Анатолия, а группа пострадавших развалится без его руководства и напора…

– Особенно если как следует помочь следствию! – закончил мою мысль Митя. Этот мальчик, пожалуй, действительно чересчур умен для своего возраста – от души сочувствую его учителям. – Вот они и пожадничали, смели деньги с Маринкиной карточки, как будто ничего и не было. Но, когда дело против Толика стало рушится, вспомнили о ее визите в «Фармаконию» и решили с помощью этой записи шантажировать его… Кстати, я же не сказал – запись чистой воды фальшивка. Время внизу переставлено, зуб даю! Если хотите доказательств, можно проверить другие камеры. К счастью, в здании, где расположена «Фармакония», есть и другие фирмы – комплекс-то большой, многоэтажный. Во-первых, у входа обычно висит камера, и не одна. Затем у стойки охраны – тоже должна быть. У лифтов…

– Есть одна загвоздка, Митяй, – проговорила Даша задумчиво. – Боюсь, никаких других записей мы не найдем: их обычно хранят в течение недели, а потом – уничтожают.

– Что же делать? – расстроилась я.

– Все будет хорошо, – успокоила меня дочь. – Эта запись – не для суда, и теперь мы точно уверены в том, что она поддельная. Значит, в суде не всплывет, и проблема только в том, чтобы убедить Толика отказаться от признания.

– И что тогда? – осторожно спросила Настя.

– А тогда запись обязательно появится на суде, только предъявлю ее я и докажу, что следствие было предвзятым. Я отправлю ее на экспертизу, которая напишет официальное заключение. Тогда Ожегину конец: он получит по полной за унижение, которое я испытала в его кабинете!

Ее серые глаза опасно сверкнули, и я поняла, что в данный момент Дарье гораздо важнее наказать нечистоплотного следователя, нежели добиться правды. Это в любом случае пойдет на пользу Толику, и все же мне хотелось, чтобы Даша руководствовалась более благородными мотивами.

– А как насчет зашифрованных файлов в телефоне Кутаева? – спросила она.

– Все путем, – ухмыльнулся подросток. – Мне потребуется немного времени.

– У меня возникла одна идея насчет «Фармаконии»… – начала я, но звонок Дашиного телефона заставил меня прерваться.

Несколько секунд она молча слушала, но лицо ее при этом менялось, приобретая злое выражение.

– Эй, послушай-ка меня, ушлепок! – рыкнула она в трубку. – Других пугай, понятно? А я пуганая!

Она с силой нажала на кнопку отбоя.

– Кто это, доча? – встревоженно спросила я.

– Да не бери в голову – ублюдки какие-то балуются, – с беспечной улыбкой ответила она. – Так что у тебя за идея?

* * *

– Ну, и что за срочность? – спросил Олег при виде Даши. – Я собирался на обед.

– Успеешь пообедать – тебе и поголодать полезно, не убудет!

– Ты как всегда нежна!

Он старался поддерживать разговор в шутливом тоне, но Даша в коралловом костюме и салатовом плаще выглядела соблазнительно, как никогда, и шутки застревали у него в горле. Неужели они никогда не поговорят, не подкалывая друг друга?

– Митька Прошкин расшифровал файлы Тимура Кутаева! – объявила она, присаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу, демонстрируя не только стройные икры и лодыжки, но и восьмисантиметровые шпильки изящных туфелек в тон плащу.

– Твой малолетний гений? – уточнил он.

В ее глазах плясали веселые чертики.

– Я их всех просто завалю – и до суда дело не дойдет!

– Ты узнала, кто грохнул Митрохина?

– Нет, но это не самое главное, – отмахнулась Дарья. – Я ведь, в конце концов, не следователь, и для меня не важно, будет ли найден настоящий убийца. Важно лишь то, чтобы с Анатолия сняли обвинение, а там хоть трава не расти!

– В этом вы все, адвокаты! – с укоризной покачал головой Олег. – А как же такие банальные понятия, как справедливое возмездие и поиск истины?

– Ой, только не надо меня стыдить! – поморщилась Даша. – Ты сам-то чего из органов сбежал? Вот и искал бы себе истину, мстил за невинно убиенных – нет, ты на вольные хлеба подался, где денег больше, а контроля меньше!

На это Олегу ответить было нечего. Даша знала, что он уволился из полиции не из-за нехватки денег – холостой мужчина может позволить себе работать для души. Однако с тех пор, как ушел, Олег ни разу не пожалел о своем выборе: свобода действий и возможность решать, за что браться, а за что нет, для него очень важны.

– Так что там, в файлах-то? – не желая развивать неприятную тему, спросил он.

– Много интересного. Тимур, оказывается, провел небольшое расследование, касающееся «Фармаконии». Там всё – конкуренты, договоры… Знаешь, на чем «Фармакония» делает деньги?

– На наркотиках? – с надеждой предположил Олег.

– Нет, но с тех пор как Митрохин-старший погиб, они не выпустили ни одного собственного препарата!

– В смысле?

– «Фармакония» занимается тем, что скупает «сырые» лекарства и доводит до ума.

– И в чем прикол?

– В том, что медикаменты эти – не самого высокого качества, даже несмотря на то, что делаются из качественного сырья. Многие из них имеют существенные дефекты в самой формуле, а потому иностранные компании отказались от запуска их в производство.

– А «Голудрол»?

– Вот о «Голудроле», к несчастью, никаких сведений нет – такое впечатление, что он появился из ниоткуда!

– Разве тебе не интересно это узнать?

– Моя задача – отмазать Толика от тюрьмы, а остальное не мое дело. Кстати, помнишь, что «Фармакония» имеет статус международной компании?

– Ну да, у них вроде бы есть какие-то голландцы или швейцарцы в совете директоров?

– Так вот, эти «швейцарцы» носят довольно-таки странные для тех мест имена – Рафик Галсанов и Аслан Садыков. Галсанов вроде бы действительно каким-то путем заполучил гражданство Швейцарии, а Садыков… О нем в материалах Тимура ничего не говорится, но и так ясно, что от Европы эти ребята довольно далеки.

– Это все очень занимательно, – сказал Олег, – но зачем Тимуру было все это выяснять? Его ведь нанял Илья Митрохин для поиска Вадима Чекало… С чего его понесло в такие дебри?

– Полагаю, он решил, что нащупал «золотую жилу», – пожала плечами Даша. – Получив кое-какие сведения от Чекало, он предположил, что в компании не все чисто. Похоже, Кутаев разочаровался в частном сыске и, поняв, что не сумеет жить на нищенские гонорары, получаемые от немногочисленных клиентов, задумал провернуть шантаж. Видимо, Кутаев и в самом деле неплохой детектив, раз сумел накопать так много!

– Вопрос в том, что собираешься делать ты?

– Я намерена выложить карты на стол и посмотреть, что из этого выйдет. Сначала попытаюсь договориться со следователем: может, мне повезет и он испугается той фальшивой записи, при помощи которой получил признание Толика.

– А если нет?

– Тогда я пойду к руководству «Фармаконии» и скажу, что у меня полно компромата, чтобы закопать их по самый чердак! Во-первых, мне теперь известно о готовящемся слиянии с «Евромедом»: стоит только «слить» эту информацию в СМИ, как сделка накроется медным тазом. Важно правильно представить эту авантюру в связи с «Голудролом» и пострадавшими от лекарства, которое взялось непонятно откуда, и «Фармакония» окажется погребенной под такой кучей дерьма, что выберутся оттуда далеко не все… А уж о «Евромеде» можно будет забыть навсегда!

– Отличный план, – вынужден был согласиться Олег. – Но неужели ты думаешь, что «Фармакония» позволит тебе делать все, что душе угодно? Считаешь, они не попытаются тебе помешать?

– Не волнуйся, – самоуверенно усмехнулась Даша. – У меня есть связи на телевидении, и я уж позабочусь о собственной безопасности!

– Надеюсь, у тебя получится, – пробормотал Олег. Ему это дело все больше не нравилось, как и намерение Дарьи взять руководство «Фармаконии» на испуг. Тимур Кутаев пытался использовать шантаж – и где он сейчас? Как бы плохи ни были дела у «Фармаконии», все же ее борьба с ними будет походить на войну Моськи со слоном – слишком разные весовые категории.

Но было кое-что еще, о чем Олег не спешил сообщать своей подруге и работодательнице. Следователь в нем не умер до сих пор, и поэтому он не мог смириться с мыслью о том, что так и не узнает, кто все-таки застрелил Илью Митрохина. Все эти события – готовящееся втайне слияние с «Евромедом», история с «Голудролом», необъяснимое самоубийство старшего Митрохина и убийство его сына – связаны между собой, к гадалке не ходи. Разговор с сыщиком Чекало почти убедил его в том, что Антон Митрохин не имел оснований скакнуть из окна, и Олег решил, что, даже если Дарья и не желает продолжения расследования, он все выяснит – просто ради удовлетворения своего любопытства.

– Я, собственно, пришла с тобой рассчитаться, – улыбнулась между тем Даша и полезла в сумочку. На стол упала увесистая пачка новеньких тысячных купюр. – Как договаривались.

Она верна себе: не любит банковских операций, предпочитая расчет наличными. Что ж, Олег и сам относился к тем людям, для которых деньги – это банкноты, а не пластик или бумажки с обязательствами из чековой книжки.

– Значит, разбегаемся? – уточнил он, сгребая деньги в стол.

– Не пересчитаешь?

– Я тебе полностью доверяю.

– Это хорошо. Значит, снова поработаем вместе! Да, еще одна вещь. Понимаешь, какая-то сволочь названивает мне с угрозами…

– И ты молчала?! – перебил Олег. – Как давно это происходит?

– Да пару дней всего, чего ты переполошился? Скорее всего, угрозами и закончится, но я хочу знать, кто эта зараза. Номер не определяется. Я отдавала мобильный Прошкину, и он взломал систему сотового оператора. Выяснилось, что телефон зарегистрирован на некоего Ивана Иванова – сам понимаешь, дурацкое имя!

– И ты хочешь, чтобы я выяснил, кто этот гражданин?

– Именно.

Олег хотел сказать что-то, но звонок сотового прервал его.

– Извини, – сказала Даша ему, поднимаясь, – срочные дела. До скорого!

Проводив девушку глазами, Олег схватил телефонную трубку. Услышав голос, он сказал:

– Я получил фотографии, спасибо.

– Это поможет? – спросил Вадим Чекало.

– Надеюсь. У меня есть еще один вопрос.

– Валяй!

– Известны ли вам имена – Аслан Садыков и Рафик Галсанов?

– Садыков… Галсанов… Погоди-ка! Помнишь, мы с тобой об Усмане говорили?

– Ну?

– Так вот, заключенный по фамилии Садыков сидел с ним в одной колонии. Я помню, потому что тогда несколько заключенных решились на побег, и Садыков с Усманом были в их числе – собственно, Усман все и организовал. Их схватили, но они успели уйти довольно далеко. Схлопотали дополнительные сроки и снова оказались в одном месте отсидки… А с чего это ты Садыковым интересуешься?

– Потом обязательно расскажу, – сказал Олег. – Но сначала хочу кое-что выяснить.

– Ну, смотри – ты обещал…

Часы показывали половину одиннадцатого вечера, когда, прихватив куртку и заперев офис, Олег вышел на свежий воздух. Шел мелкий дождик, было промозгло и ветрено, и Олег засунул руки в карманы. Проходя под аркой, он краем глаза заметил, как от стены отделилась темная фигура. Олег инстинктивно сгруппировался и развернулся в сторону неизвестного, но удар все равно оказался для него неожиданным.

* * *

– Значит, Маришка ни в чем не виновата?

– Толик, неужели ты действительно думал, что твоя сестрица может кого-то убить? – изумленно спросила Дарья.

– Да нет, конечно, но… Я же видел ту запись – что мне было делать?

– Рассказать все мне, дурачок! Я – твой адвокат, я должна тебя защищать и поэтому просто обязана знать о каждом твоем шаге.

Чтобы этот разговор состоялся, Даше пришлось пойти на хитрость. Она понимала, что Анатолий ни за что не согласится на встречу с ней, но она выяснила, что суд предоставил ему бесплатного защитника, Дениса Подкопаева.

– Знаете, сколько у меня дел? – спросил он, когда Даша изложила цель своего визита.

– Догадываюсь, – сочувственно кивнула она. – Поэтому помощь вам бы не повредила.

– Это точно! Я смогу протащить вас, как помощника адвоката.

– Следователь Ожегин может воспротивиться.

– Ну, мы же оба юристы, Дарья Сергеевна! – отмахнулся Подкопаев. – Какие у него могут быть основания?

– В смысле, кроме личной заинтересованности? – уточнила девушка.

– Не думаю, что он решится ее обнаружить в моем присутствии.

Так и вышло: они беспрепятственно попали в комнату для допросов. Поначалу Анатолий чуть было не потребовал, чтобы его увели, но Даша попросила выслушать ее, а потом решать, как поступить. Рассказ явно произвел на него впечатление.

– Что теперь делать? – спросил Толя, глядя на Дарью.

– Во-первых, ты напишешь отказ от показаний. Во-вторых, вернешь меня в качестве своего адвоката…

– А Марину не задержат? – испуганно перебил он.

– Я же полчаса тут перед тобой распиналась! – нетерпеливо воскликнула Даша, поражаясь его недоверчивости. – Та запись была нужна только для того, чтобы выбить из тебя признание. В суд ее никто не представит, потому что в этом случае последует экспертиза, а Ожегину это абсолютно не нужно! Кстати, если нам повезет, суд и вовсе не состоится. Но я тебя прошу, Толик, больше никаких фокусов: если тебя станут запугивать – сразу сообщаешь мне, ясно?

– Да. Ты прости меня за… В общем, я растерялся.

– Понимаю, – примирительно кивнула Даша. – Но больше не создавай мне проблем.

– Если начтут уши отрезать, и тогда буду говорить, что ты мой адвокат!

– Правильно. И ничего не подписывай без моего согласия. Мама сегодня едет в «Фармаконию».

– Зачем?! – перепугался Толик. – Вам обеим нужно держаться подальше от этого гадючника!

– Неужели ты думаешь, что они средь бела дня нападут на даму? – приподняла бровь Дарья.

– Не знаю, просто… Твоя мама и так слишком много для меня сделала – именно ей я обязан тем, что у меня такой адвокат!

– Мама умеет о себе позаботиться.

– Зачем вы вообще затеяли этот поход?

– Надо растревожить «осиное гнездо». Нет сомнений, что вся эта кампания против тебя, включая эскапады Ожегина, координируется из «Фармаконии». Если дать им понять, как много нам известно, они, возможно, всполошатся и предпримут какие-то действия. Пусть пойдут круги по воде… А мы будем поблизости!

* * *

Я не думала, что попасть в «Фармаконию» будет легко. Большой бизнес-центр занимали сразу несколько учреждений, но «Фармаконии» принадлежал весь верхний этаж. Я специально не стала предупреждать о визите заранее, но охранник на проходной вцепился в меня мертвой хваткой. Я представилась, он позвонил Рожкову и передал мне, что меня, как и предполагалось, никто не ждет. Тогда я предложила ему сообщить временно исполняющему обязанности генерального директора, что ему лучше все-таки меня принять, так как дело касается Анатолия Кречета. Стоит ли говорить, что меня тут же пригласили пройти в кабинет?

Леонид Рожков оказался представительным мужчиной слегка за пятьдесят, невысоким, но импозантным и отлично одетым. Дорогие стрижка, очки и часы говорили в пользу того, что передо мной человек респектабельный.

Кабинет, насколько я понимала, раньше принадлежал Илье Митрохину, а до него – его отцу. При виде огромных, до пола, окон мне на ум пришла мысль о том, как погиб старший Митрохин: так легко было оступиться и рухнуть вниз. Лететь высоко – успеешь о многом подумать, пока твои мозги не разбрызгаются по асфальту.

– Итак, Анна Демьяновна, – сказал Рожков, когда я уселась напротив него, – с чем пожаловали? Вы сообщили охраннику, что у вас есть сведения об этом ублюдке Кречете, убившем Илью?

– Нет. Речь пойдет о его сестре, Марине.

– О… Марине?

По его лицу ничего нельзя было прочесть: казалось, Рожков впервые слышит это имя. Однако у меня не было ни малейших оснований не доверять сестре Анатолия.

– Да-да, о Марине, – подтвердила я, не смущаясь. – Она приходила к вам перед тем, как погиб Илья, и вы предложили ей подписать некий документ…

– Постойте-постойте! – прервал меня Рожков. – Я что-то ничего не понимаю! Не знаю, кто вам сообщил такую странную информацию, но я в глаза не видел эту вашу Марину и никогда с ней не разговаривал!

Впервые у меня закралось сомнение в отношении того, что Рожков действительно беседовал с сестрой Толика. Она никогда не видела его, так не мог ли кто-то другой выдать себя за него?

– И документ об отказе от претензий к вашей компании вы Марине не давали? И деньги ей не обещали?

– Сами посудите, как я мог что-то ей обещать, если мы не встречались? – развел руками Рожков.

– У меня есть проверенные сведения, – сказала я, решив зайти с другого конца, – что «Фармакония» переводила деньги на карточный счет Марины.

– В самом деле?

Рожков озадаченно сдвинул очки на нос.

– Даже не знаю, что вам и сказать, – проговорил он после короткой паузы. – Это не может быть ошибкой?

– Нет, – уверенно ответила я, хотя в данный момент вовсе не ощущала такой уж уверенности: поведение Рожкова сбило меня с толку.

– Ну, тогда… Тогда мне нужно провести расследование, – сказал он. – Надо обязательно выяснить, кто так свободно распоряжается деньгами, не ставя в известность меня. Но вы должны знать, что я никогда не стал бы ни о чем договариваться с сестрой убийцы!

– Вина Анатолия не доказана, – напомнила я.

– Возможно, и так, но… Скажите, Анна Демьяновна, ваш-то какой в этом во всем интерес? Кем вам приходится Анатолий Кречет?

– Он – мой бывший студент. У меня есть основания доверять его словам, а он говорит, что не убивал Илью.

– Хотел бы я видеть убийцу, который с радостью признается в преступлении!

– Вы говорите, что понятия ни о чем не имеете, но я вам не верю.

– Это ваше право.

– И мое право продолжать доказывать невиновность Анатолия. В вашей фирме творятся странные дела, и первое из них – «Голудрол».

– Опять «Голудрол»!

– Вот именно, опять. Вы не решаете проблему, и этот вредный препарат по-прежнему используется, калеча пациентов.

– Вы забываете о том, что больные, которым вводится «Голудрол», еще живы, хотя без него давно оказались бы на том свете!

– Но и теперь дела обстоят не лучше, ведь им требуется срочная трансплантация, сопряженная с большими проблемами: раковым больным с коротким периодом ремиссии особо рассчитывать не на что! Их вряд ли поставят в общую очередь, и надежда только на родственников…

– Вот! – перебил Рожков. – Вот оно, ключевое слово – надежда. По крайней мере, она у них есть, а раньше и этого не было. В чем наша вина?

– Леонид Денисович, вы действительно не понимаете? Где в инструкции по применению «Голудрола» описан такой побочный эффект, как хроническая почечная недостаточность?

– У большинства пациентов этот эффект не проявляется, – возразил Рожков. – Только группа вашего драгоценного Кречета мутит воду, а остальные…

– Остальные либо молчат, либо не знают, как докричаться до правды! Не факт, что побочный эффект проявляется сразу, он может оказаться отсроченным, и неизвестно, когда мы получим новые результаты катастрофы, вызванной вашим препаратом! Помните такого врача, Егора Артамонова?

– А должен?

– Он пытался сообщить о том, что «Голудрол» небезопасен, но его сбила машина. Насмерть.

– Это трагедия, но какое отношение она имеет к «Фармаконии»? – пожал плечами Рожков. – В нашей жизни и не такое случается – возьмем, к примеру, убийство Ильи. Он был молод, талантлив, амбициозен, строил громадные планы на жизнь… И вот что мы имеем в итоге!

– Вы правы: выглядит так, как будто все связано – «Голудрол», смерть Ильи и гибель Егора. И я не позволю, чтобы «Фармакония» перемолола Анатолия Кречета, как жернов! Вам не удастся все свалить на невиновного человека, замяв проблему с некачественным лекарством и обеспечив успешное слияние с «Евромедом»!

Вот тут Рожков по-настоящему удивился.

– Откуда… откуда вам известно о слиянии?

– Неважно, – беспечно ответила я. – Мне известно гораздо больше – к примеру, что следователь, ведущий дело Кречета, пытается «закопать» его как можно глубже, и я далека от мысли, что «Фармакония» не имеет к этому отношения! Вы нашли козла отпущения – и какого удобного: убрав его за решетку, вы одним махом избавляете себя от проблем с группой недовольных пациентов и проводите сделку с «Евромедом»! Но у вас ничего не выйдет: теперь, когда у нас достаточно доказательств, слияние может оказаться под угрозой, а если станет известно, что вы каким-то образом давили на следствие по делу Анатолия, вам вообще не позавидуешь!

– Думаю, мы закончили, – поднимаясь, произнес Рожков, давая понять, что не намерен продолжать беседу. – У меня много дел – помимо истребления рода человеческого.

Шутка была более чем неудачной. Я тоже встала и направилась к двери. Даша сказала, что моя задача – поднять волну, а дальше… Что ж, дальше поглядим!

Идя по коридору к лифтам, я едва не столкнулась с блондинкой в лисьей шубе. Ей могло быть под пятьдесят, а могло и больше – из-за толстого слоя грима и не скажешь наверняка. Правда, я вспомнила слова сына о «даме в мехах», устроившей погром в больнице. Может, это и есть мать Ильи? Я еще подумала, что шуба вроде как не совсем по сезону – середина октября все-таки! Проходя мимо, блондинка наградила меня подозрительным взглядом, и мы разошлись – каждая в своем направлении.

Выйдя в холл, я набрала номер Генриха. Мы не виделись с того самого дня, как Дашка «застукала» нас в ресторане. Он не звонил, я тоже. Я не знала, куда идут наши отношения. Мы не молодые люди, можно сказать – пожилые. Чего ожидать в такой ситуации? Для мужчины возраст чуть за пятьдесят – еще не конец, он вполне может завести новую семью и даже родить детей! А я? Я-то уж определенно не собираюсь замуж, не смогу иметь детей… Стоит ли продолжать? Не скрою, начинавшийся роман поднял мне настроение, повысил самооценку и придал новый смысл моей жизни, но куда все это приведет? И все же без Генриха тоскливо. Странно, если подумать, ведь еще совсем недавно я и понятия не имела о его существовании!

Но сейчас он был мне нужен для другого.

– Анна? – Голос его звучал радостно, и у меня отлегло от сердца. – Думал, ты никогда не позвонишь! Хотел сам, но не знал, как у тебя там, с детьми…

Он впервые перешел на «ты», и это показалось мне вполне естественным.

– Прости, – сказала я, – столько дел навалилось, что я совершенно выбита из колеи. И сейчас я, честно говоря, звоню по делу.

– Если я могу быть тебе полезен, то с удовольствием помогу. Что случилось?

– Мы можем встретиться?

– Сегодня вечером?

– У меня, ладно? Пиши адрес.

* * *

Звонок застал Дашу в зале суда. Черт, она забыла вырубить телефон, а судья Андриянова этого терпеть не может! Под тяжелым взглядом судьи дрожащими руками она отключила его, а включить снова смогла только через два с половиной часа. Номер был незнакомый, но она все же решила перезвонить – вдруг кто-то из новых клиентов?

– Алло, это Дарья? – спросил женский голос: очевидно, ее номер высветился на экране.

– Да. А вы кто?

– Я Рита, помощница Олега, вы меня помните?

Разумеется, Даша помнила маленькую, неприметную девушку, занимающуюся документацией и бухгалтерией Олега. Кажется, эта Рита безумно влюблена в своего босса, но Олег даже не рассматривает ее, как женщину. С чего бы ей названивать?

– Олег в больнице! – сообщила девушка, прежде чем Даша успела задать вопрос.

– В больнице? Но… что произошло?!

– На него напали, – в голосе секретарши слышались слезливые нотки: похоже, она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться. – В подворотне… Ножевое ранение.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Вчера? Но я ведь была у него…

– Да-да, я знаю, Олег сказал.

– Он в порядке?

– Только-только перевели из реанимации. Телефон у него отобрали, звонить не дают, но он попросил врачей связаться со мной и передать, чтобы я нашла вас.

– Я приеду!

– Он еще просил, чтобы я переслала вам кое-какие фотографии, которые хранятся в его компьютере. Можете принять?

– Конечно.

Повесив трубку, Даша задумалась. У Олега врагов хватает, ведь дело Толика – не единственное, которым он занимается в данный момент. И все же она чувствовала себя виноватой. И напуганной. Учитывая звонки с угрозами (сегодня с утра она получила два таких) и случившееся с Олегом, не пора ли подумать о безопасности? И еще мама пошла в «Фармаконию» – может, Толик прав, что боится, как бы чего не произошло?

Она набрала мать.

* * *

Генрих впервые попал ко мне домой. Квартира у нас с Дашей прекрасная, мебель из итальянского салона, выбранная дочкой, и все же я чувствовала себя, как старшеклассница, впервые пригласившая к себе ухажера.

– У тебя уютно, – заметил он с порога. Я приняла у него бутылку вина и букет белых лилий. – Извини, не знаю, какие цветы ты предпочитаешь, поэтому выбирал наугад!

– Все отлично, – улыбнулась я. – Я люблю все цветы за исключением гвоздик.

– Запомню.

На кухне я расстаралась и приготовила хороший обед. Генрих ел с аппетитом и не уставал нахваливать мою стряпню. Когда я подала кофе, он перешел к делу.

– Ну, ты меня накормила, следуя правилу: голодный мужчина не способен к работе. Теперь, когда я наелся, я полностью готов к твоему заданию.

– С чего ты решил, что речь пойдет о задании?

– В данный момент ты занята расследованием в помощь своему юному другу, и какой же вывод я делаю?

– Очень интересно!

– Что ты хочешь привлечь к расследованию меня. Только я пока не понимаю, чем могу быть тебе полезен.

– Ты прав, Генрих, я действительно хотела бы привлечь тебя. Вернее, воспользоваться твоими заграничными связями.

– Что я должен сделать?

– Помнишь, ты говорил, что вспомнил о препарате с действием, похожим на действие «Голудрола»?

– Ты хочешь, чтобы я узнал подробности?

– Точно! У меня есть все материалы – вернее, те, что были доступны бывшему старшему фармацевту «Фармаконии». Если я отдам их тебе, это поможет?

– Разумеется.

– Извини, что я напрягаю…

– Ерунда! – перебил Генрих. – Это касается не только твоего юного приятеля: если выяснится, что препарат, известный серьезными побочными эффектами, купили и переименовали, как меняют номера на краденой машине, а потом, не сумев устранить дефекты, пустили в продажу, то скандал разгорится нешуточный! Ты сможешь пойти в полицию…

– Ой, Генрих, прошу тебя – не надо о полиции! Ты же знаешь, что следователь, ведущий дело Анатолия, – лицо заинтересованное? Не уверена, платят ему или же запугивают, но к нему обращаться бесполезно!

– Но есть же другие места…

– Есть. У нас, в России, две инстанции, обращаясь в которые можно гарантировано получить комплекс ответных мероприятий.

– И что же это за инстанции? – заинтересованно спросил Генрих.

– Телевидение и Президент Российской Федерации.

– Ты серьезно?

В глазах Генриха читалось недоверие.

– Абсолютно. Но, как ты понимаешь, для обращения в любую из этих инстанций требуются доказательства, и я надеюсь, ты сумеешь их добыть. Вкупе с тем, что удалось выяснить нам с Дашей, возможно, дело сдвинется с места!

– Знаешь, – задумчиво пробормотал он, – я никогда не могу угадать, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно!

– Но ведь это и освежает наши отношения, верно? – усмехнулась я. – Иначе было бы скучно!

– Мне кажется, нам с тобой скучать не придется.

Рука Генриха мягко легла поверх моей, и я ощутила, как по всему телу прокатилась приятная волна. Рано или поздно, это должно было произойти!

– Твоя дочь скоро придет?

– Она не появляется раньше одиннадцати.

– Ну, так чего же мы ждем?

Действительно, чего? Поднявшись, я взяла Генриха за руку и повела в свою спальню.

* * *

Олегу здорово повезло: нож лишь скользнул по ребрам, однако он потерял много крови. Поговорить с ним Даше не удалось: пациент находился под действием снотворного, так как это оказался единственный способ удержать его в лежачем положении. Ее мучил вопрос: почему на Олега напали? Виной ли тому дело Толика или он, как любой детектив, имеющий немало врагов, пострадал от одного из них? Если проблема в «Фармаконии», то почему прицепились именно к Олегу – почему не к ней самой? Или это было бы слишком очевидно, поэтому решили устранить человека, близко подошедшего к тем, кого трогать не полагалось?

Обо всем этом Даша размышляла, направляясь к Анатолию. Ей не потребовалось много времени, чтобы заставить прокурора подписать постановление об освобождении Толика под залог. Она взяла кредит, который банк выдал ей с удовольствием, так как Даша являлась ценным клиентом.

Дверь открылась после первого же звонка, как будто Толик стоял под дверью.

– Ну, ты даешь! – рассмеялась Дарья, входя.

В гостиной царил беспорядок.

– Я тут стирку затеял, – виновато пояснил Анатолий. – Грязное белье уже давно лежало…

– Да не извиняйся ты! – отмахнулась она. – Лучше скажи, пожрать есть что-нибудь?

– Только пицца.

– Сойдет!

Даша накинулась на еду, как оголодавшая гиена, и Толику оставалось лишь изумленно пялиться на то, как куски пиццы исчезают из картонной коробки.

– А как же твои салатики? – поинтересовался он. – Помнится, ты так о фигуре беспокоилась, что ничего, кроме травы, не ела!

– Между прочим, – с трудом открывая рот, набитый пиццей, ответила Даша, – это моя первая еда за весь день: твоими делами занималась! А салатики… Это только мама с Оксанкой могут есть и не толстеть – так уж они устроены, а мне приходится калории считать!

– Можешь расслабиться, полнота тебе не грозит.

– Да, а ты папашку моего видел? То-то! Гены в кладовку не засунешь, так что у меня есть все шансы не пролезть в дверной проем, когда мне стукнет пятьдесят!

– Если будешь питаться пиццей раз в день, то не доживешь до столь преклонного возраста.

– О, теперь со мной говорит доктор Хаус? – скривилась Дарья.

Несмотря на дни, проведенные в ИВС, выглядел он свежим и отдохнувшим. Даже странно, потому что Даша, бросив на себя взгляд в зеркало перед выходом из машины, увидела изможденное лицо и волосы, явно нуждавшиеся в укладке. Обычно она не позволяла себе так распускаться, но последние несколько дней выдались тяжелыми, и она сама себя не узнавала.

– Спасибо тебе, – вдруг сказал Толик, посерьезнев. – За все, что ты делаешь, несмотря на то, что я тебе постоянно мешаю.

Она удивленно взглянула на него.

– Как же иначе, ведь я твой адвокат?

– Понимаешь… Может, я неправильно понимаю, но мне показалось, что ты относишься к этому делу не только как адвокат. Если я ошибаюсь, то прошу прощения…

Дашина рука застыла в воздухе с куском пиццы. Обычно она не стеснялась сказать мужчине все, что думает, но обычно речь шла только о сексе.

– Я… – пробормотала она, судорожно пытаясь придумать ответ на его предположение и не находя слов. – Ну, мы же всегда… были друзьями, так?

Он ничего не сказал, но в его глазах Даша прочла то, на что давно уже не надеялась. Она медленно положила пиццу обратно в коробку и вытерла руку салфеткой, не отрывая взгляда от лица Толика.

– Ты думал обо мне? – неожиданно хриплым голосом, совершенно не похожим на ее собственный, спросила она. – Все то время, что мы не виделись, ты думал о том…

– Постоянно, – ответил он, не дослушав. – Я думал о том, что у нас ничего не могло получиться по определению.

– Как так?

Он пожал плечами.

– Ты все время чего-то искала, как будто боялась состариться, не успев переделать кучу дел! Я смотрел на тебя, и мне казалось, что передо мной не девушка, а машина. Ты все успевала, тебя все знали, и ты знала всех на свете… Во всяком случае, тех, кто мог оказаться тебе полезен.

– Ты действительно так это воспринимал? – пробормотала Даша.

– Я не вписывался в твое окружение. Ты хотела блистать, и тебе это отлично удавалось!

– Я искала чего-то, – сказала Даша после короткой паузы. – Но, видимо, искала не там. И не с теми.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать… Знаешь, я не понимала этого, пока мы снова не встретились, а теперь, похоже, наконец поняла. В каждом мужчине, который был у меня в жизни, я искала тебя!

Эти слова вырвались у нее сами собой, Даша не хотела говорить ничего такого. Дальше сдерживаться не представлялось возможным: едва рука Анатолия потянулась к ее лицу, Даша уже сидела у него на коленях, зарывшись в его густые русые волосы и вдыхая его аромат. Этот запах слегка изменился: раньше он принадлежал юноше, теперь перед ней был взрослый мужчина. Даша с удивлением ощущала, как в ее голове словно лопаются мыльные пузыри – такого она раньше не испытывала, а, видит бог, она знала толк в мужчинах! Руки Анатолия на ее талии, груди и бедрах вызывали дрожь во всем теле, и Даша боялась оторваться от него, как будто одно неловкое движение могло убить момент интимной близости. Но первым оторвался Толик. Он взял ее лицо в ладони и, пристально глядя в глаза, выдохнул:

– У нас все равно ничего не выйдет, мы слишком разные!

– Плевать! – прошептала она, кладя свои руки поверх его и сжимая их до боли в суставах. – Кончай болтать и снимай эту дурацкую футболку!

* * *

Ощущение было удивительное – и чего я так долго ждала? Надо было хватать Генриха в тот день, когда мы ездили на завод: я ведь уже тогда могла пригласить его к себе! Стоя под душем, я чувствовала, как обжигающе ледяные струи приятно покусывают тело. Казалось, я помолодела лет на двадцать, хотя каждая мышца болела. Дашка сказала бы: дело в недостатке практики! Зачем я заставляла себя «поститься» столько времени? Видит бог, монашество – не мой удел, но каждый мужчина, появлявшийся в моей жизни, появлялся надолго. Я до сих пор не могу согласиться с младшенькой в отношении того, что секс – тот же спорт. Для меня этот акт неразрывно связан с такой устаревшей штукой, как любовь. Каковы мои чувства в отношении Генриха? Сложный вопрос, который, впрочем, ничуть не помешал мне получить море удовольствия в постели!

Неожиданно в дверной проем просунулась голова предмета моих размышлений. В руках у него был мобильный.

– Тебя к телефону! – возвестил он. Растрепанный, в одних джинсах, Генрих выглядел молодо и аппетитно. (Господи, о чем я думаю – это нормально в моем возрасте?!)

– Кто это? – недовольно буркнула я. – Семь часов утра, кому я могла понадобиться?

– Женщина, кажется, плачет…

– Плачет?!

Я в ужасе схватила трубку, боясь, что что-то случилось с Дашей: она не ночевала дома, вдруг попала в беду?

– Анна Демьяновна, Светка пропала!

Непривычно громкий, даже визгливый голос Полины резанул по ушам, словно бритвой.

– Не кричи так, – попросила я. – Кто пропал?

– Внучка ваша, Света пропала! – еще громче заголосила Полина. – Прямо из школы!

– Погоди, как она могла пропасть из школы в такую рань?!

– Так она вчера еще пропала! – рыдала Полина.

– Вчера… И почему же ты звонишь мне только сегодня?!

– Влад сказал, чтобы я вас зря не волновала, потому что вы все равно ничем помочь не сможете!

– Но вы в полицию-то заявили?

– Конечно, заявили! Они тут же выехали в школу, допросили преподавателей – никто ничего… Господи, я не знаю, что делать, Влад сейчас в полиции, а я дома с Тарасиком… Мы забрали его из школы, как только узнали, что Светка… Анна Демьяновна, что делать?!

– Я сейчас приеду, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Никуда не выходи, дверь никому не открывай, поняла?

Все это время Генрих стоял в дверях, с беспокойством глядя на меня. Полина кричала так громко, что он отлично слышал не только мои реплики, но и голос невестки, поэтому, едва я дала отбой, он развернул передо мной полотенце. Я много слышала о том, как у людей пропадают дети, но никогда не думала, что такое может случиться в моей семье! Ведь мы не олигархи какие-нибудь, с преступным миром не связаны, так откуда такая напасть?!

– Я тебя отвезу, – сказал Генрих, пока я торопливо натягивала джинсы и свитер. – Тебе нельзя за руль в таком состоянии!

* * *

Даша не спала уже как минимум полчаса, глядя в окно на тяжелое, покрытое облаками небо. Утро выдалось не самым погожим, но на душе у нее было светло и солнечно. Рядом мирно посапывал Толик. Как же она соскучилась по этому ощущению – когда рядом с тобой лежит мужчина, от которого не хочется уходить! Даша редко проводила с кем-то целую ночь: после секса ей хватало пары часов, чтобы выспаться. А дальше, в зависимости от того, где они им занимались, либо Даша выскакивала из постели, либо расталкивала любовника и ставила его перед фактом, что пора бы и честь знать. Некоторые пытались возражать, но тогда она демонстрировала характер, и незадачливому кавалеру все одно приходилось ретироваться. Сейчас Даше хотелось, чтобы Толик спал как можно дольше.

Телефонный звонок заставил ее болезненно скривиться, и она постаралась сразу же схватить трубку, лежащую на тумбочке, дабы не дать трезвону разбудить Анатолия. К счастью, спал он крепко и даже не пошевелился.

– Алло! – прошипела Даша, злая оттого, что номер не определился.

– Дарья Сергеевна Саянова?

Голос звучал незнакомо.

– Кто вы?

– Это неважно. Важно то, что у нас находится ваша племянница Светлана…

– Что? Что вы такое болтаете?!

Невольно она повысила голос.

– Ваша семья уже в курсе: мы дали им время осознать происходящее. Возможно, они даже обратились в полицию. Если это так, то вам придется позвонить им и сообщить, что девочку нашли, – скажите, к примеру, что она без спроса отправилась к кому-то из родственников в деревне.

– Кто вы?! – взвыла Даша, вцепляясь в трубку изо всех сил.

– Неважно, я же сказал. Нам кое-что нужно, и тогда Светлана останется целой и невредимой.

– И что же вам нужно?

– Ну, я мог бы заставить вас поломать голову… Но не стану этого делать. Кое-кто хочет, чтобы вы отказались от дела Анатолия Кречета.

– Кое-кто?

– Вы отлично понимаете, о чем я. Так вот: вы выполняете нашу просьбу, а мы отпускаем вашу племянницу. Договорились?

– Что вам это даст? – спросила Даша, стараясь придать голосу твердость. – Будет другой адвокат, и…

– Непременно будет, – перебил говорящий. – Однако мало кто может сравниться с вами в зале суда, а те, кто может, Кречету не по карману.

Даша судорожно соображала, что ответить, чтобы потянуть время, но шантажист не собирался дать ей такую возможность.

– Я узнаю о вашем решении, – сказал он. – Надеюсь, больше нам не придется разговаривать… Хотя беседа с вами доставила мне массу удовольствия!

Прежде чем Даша успела ответить, в трубке раздались гудки. Она дрожащей рукой положила телефон обратно на тумбочку, едва не промахнувшись. Голос неизвестного показался ей незнакомым, но его манера речи… Слишком интеллигентная для обычного бандита. «Беседа с вами доставила мне массу удовольствия» – какой малограмотный преступник выдал бы такую фразочку? Никакого мата, никаких ругательств или «мусорных» словечек…

– Они похитили твою племянницу?

Даша, погруженная в собственные мысли, даже не заметила, что Анатолий проснулся и прислушивался к ее разговору с похитителем.

– Похоже на то…

– Ты должна сделать так, как они требуют.

– Отказаться от дела? Практика показывает, что похищенных редко возвращают… Боже мой, Светланка, возможно, уже мертва!

– Даже не думай так! – перебил Толик, обнимая ее за плечи. – Все будет хорошо. Ты откажешься от дела, и ее вернут.

– Нет, ты не понимаешь! Если я откажусь, тебя обязательно посадят. Он сказал: «Я узнаю о вашем решении». Это означает, что я была права, и Ожегин или кто-то из его окружения по уши замешаны в деле!

– В любом случае, ты сделала больше, чем можно ожидать. Твой друг в больнице, твоя племянница похищена, а если ты их не послушаешься, кто станет следующим? Они возьмутся за твою маму или твоих брата и сестру? Давай собирайся!

* * *

Полина едва не свела меня с ума своими стенаниями, но я ее отлично понимала. Светланка… моя любимая внучка! Сначала я удивлялась, что нам никто не звонит и не выдвигает никаких требований – от этого становилось еще страшнее. Но потом приехали Дашка и Толик, и все стало ясно. Генрих вел себя, как ангел: варил литрами кофе на всех, таскал рыдающей Полине воду и успокоительное, поэтому мы – в смысле, все, кто находился в здравом уме, – получили возможность собрать семейный совет.

– Нужно срочно звонить в полицию, – сказала Даша. – Дать отбой: шантажист сказал, что он сразу узнает об этом.

– Я звоню твоему отцу, – сказала я, хватая трубку. – Давно следовало это сделать, но у меня как-то все повылетало из головы…

– Погоди, мам, зачем ты хочешь подключить отца? – перепугалась Дашка.

– А у тебя имеются другие рацпредложения? По крайней мере, об этом не станет тут же известно Ожегину – руки «Фармаконии» не могут дотянуться везде! Кроме того, Сергей не раз имел дело с такими ситуациями и знает, что делать.

– Мне и раньше звонили, – вдруг пробормотала Даша.

– Звонили? – переспросила я. – Кто звонил?

– Какие-то люди… Угрожали, требовали отказаться от дела. Но в этот раз голос был другой…

– И ты молчала?! – разозлилась я. – Никому не сказала?

– Сказала – Олегу. Вы-то чем могли помочь? Кроме того, мам, если бы я рассказывала тебе обо всех угрозах, которые я получаю, как адвокат… Олег попал на больничную койку. Кстати, его секретарша скинула мне фотки на телефон, там мать Ильи Митрохина в компании любовника – помните, я вам рассказывала, что он выяснил у детектива?

– Что Елена Митрохина изменяла мужу? – уточнила я.

– Ну да. Олег предположил, что убийство Ильи может быть связано с гибелью его отца.

– Он же выбросился из окна?

– Частный сыщик Чекало уверен в том, что у Митрохина-старшего не было оснований сводить счеты с жизнью, а вот с женой разобраться он явно намеревался! Илья каким-то образом узнал о том, что отец нанимал детектива, потому-то и поручил Тимуру Кутаеву выяснить, кто он. Тот и выяснил, но Илью убили, а Кутаев, видать, решил нажиться на своей информации – и загремел в больницу.

– Послушайте, неужели у «Фармаконии» такие длинные руки?! – не выдержал Толик. – Погиб врач – возможно, не случайно. Затем напали на Кутаева, Олега, вашу внучку похитили – что это за организация такая?

– Думаю, все дело в Усмане, – вздохнула Дарья. – Тут явно действует человек, связанный с криминалом. «Фармакония», пусть и негласно, находится под его контролем, и он, видимо, считает ее своей собственностью. Любой, кто лезет в дела фирмы, автоматически становится на пути Усмана, а с такими «препятствиями» ему разбираться не впервой!

– А где фотографии, которые прислала секретарша Олега? – спросила я.

– Хочешь посмотреть?

Даша достала телефон и, найдя нужные файлы, протянула его мне. С минуту я с удивлением вглядывалась в снимки.

– Говоришь, это – любовник вдовы Митрохина? – спросила я, отрываясь от экрана.

– А что?

– А то, доча, что я видела этого мужика и даже имела с ним краткую, но весьма познавательную беседу.

– Когда? Где?

– В «Фармаконии» – ты же сама меня туда посылала, помнишь? Это Леонид Рожков!

– Что?! Значит, Елена крутила шашни с правой рукой Митрохина, а тот ни о чем не догадывался?

– Догадываться-то он, как видно, догадывался, но только не о том, что именно с Рожковым изменяла ему жена. Таким образом, у Рожкова был веский мотив избавиться от Митрохина-старшего, если он каким-то образом пронюхал о слежке за Еленой… Это если предположить, что Митрохин не сам выпал из окна, а ему помогли.

– Так вот чем Тимур Кутаев мог шантажировать Елену! – пробормотала Дарья, теребя длинную прядь волос. – Поняв, что не получит денег от Ильи по причине убийства последнего, Кутаев, наверное, отправился прямиком к Елене и предложил ей выкупить снимки. Если бы стало известно, что старший Митрохин знал об измене жены, следствие по делу о его смерти могло возобновиться…

– Ты думаешь, Елена с Рожковым столкнули Митрохина? – спросила я.

– Так ведь могло быть, верно? В любом случае необходимо поговорить с вдовой!

– Но она-то уж никак не могла поучаствовать в убийстве собственного сына! – воскликнула я.

– Откуда ты знаешь?

– Да оттуда, что никакая мать не решилась бы на такое!

– Матери бывают разные, – покачала головой Даша. – Не все такие, как ты.

– Я звоню Сереже, – сказала я, беря телефонную трубку. – Пора подключать серьезных людей!

* * *

На работу я все-таки пошла: Сергей сказал, что все должно быть, как обычно, чтобы бандиты не догадались о том, что мы не приняли их условия. Кроме того, какая польза была бы от меня, сидящей в четырех стенах, – разве что нос Полине вытирать? Влад позвонил полицейским, занятым поисками Светланки, и отказался от их услуг – те только обрадовались, но отругали его за то, что поднял панику. Я полностью доверяла Сереже, но это не уменьшало моей тревоги: внучка по-прежнему находилась в руках неизвестных, и я знала, что не успокоюсь до тех пор, пока она не окажется дома. Телефон, с которого звонили Даше, оказался «мертвым», и с его помощью ничего выяснить не удалось. Тем не менее Сергей был настроен оптимистично.

– Этим людям незачем убивать Свету: скорее всего, она жива, и ее содержат где-нибудь неподалеку, – заверил меня он. – Мы обязательно ее отыщем!

Несмотря на это жизнеутверждающее заявление, у меня все валилось из рук. Едва дождавшись конца рабочего дня, проведя большую его часть в телефонных переговорах с семьей, я поспешила к выходу, надеясь, что свежий воздух остудит опухшую голову. Но я даже до двери, ведущей с отделения, не успела дойти: навстречу мне поднялась дама в мехах. Я едва преодолела желание протереть глаза, потому что мадам Митрохина явно была последней, кого я могла ожидать здесь увидеть!

– Анна Демьяновна Саянова? – уточнила она. – Мы встречались в…

– Я в курсе, кто вы, – перебила я. – Зачем пожаловали?

– Мы… могли бы поговорить без свидетелей? – нерешительно переминаясь с ноги на ногу, спросила она. Странно, но эта женщина в данный момент вовсе не выглядела самоуверенной. Напротив, она казалась растерянной, если не сказать – напуганной. В ординаторской еще оставались мои коллеги, и я пригласила ее в бельевую, где не оказалось ни души.

– Ну, так о чем вы собирались поговорить?

– Это касается девочки… наверное, вашей внучки, да?

– Светланки?!

Я едва сдержалась, чтобы не вцепиться этой молодящейся старой кошке в лицо. Она посмела прийти сюда и лично убедиться в том, что ее приказания выполняются – мало ей звонков с угрозами?!

– Вы меня неправильно поняли, – быстро проговорила Елена, прежде чем я успела последовать зову души. – Я пришла помочь! Я никогда не думала, что все зайдет так далеко…

Вот это дела! Митрохина пришла помочь мне?

– Что вам известно о Свете?

– Я знаю, где ее прячут.

– Где?!

– У нас… вернее, у моего покойного мужа есть загородный дом. Он так и не успел его отделать, а я человек городской, и мне эта «загородная резиденция» даром не нужна. Честно говоря, я совсем забыла о доме, пока… – тут она осеклась, и я поняла, что женщина еще не решила, как много собирается мне рассказать.

– Елена, расскажите мне все, пожалуйста, ведь от этого зависит жизнь моей внучки!

– А вы… У вас ведь кто-то есть в ФСБ, да? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

Надо же, они и это выяснили – похоже, после моего визита в «Фармаконию» Рожков здорово поработал!

– И что?

– Мне нужна защита. Он… он меня убьет, если узнает, что я к вам пришла.

– Он?

– Вы поговорите с вашим другом из ФСБ?

– Разумеется! Как вы узнали, где Светланка?

– Несколько дней назад Леонид… Рожков, в смысле, исполняющий обязанности…

– Я знаю.

– Так вот, он тоже знал о доме и попросил у меня от него ключи. Я их еле нашла – после смерти мужа ни разу к ним не прикасалась!

– Зачем ему понадобились ключи?

– Я тоже удивилась, но Леонид сказал, что хочет пригласить туда клиентов. Дом хоть и не до конца отделан, зато там рядом озеро, лес… В общем, он собирался устроить барбекю и провести какие-то переговоры. Какие – я не интересовалась: дела «Фармаконии» меня мало интересуют с тех пор, как Илья…

Она всхлипнула и отвернулась.

– Елена, что вы пытаетесь мне сказать – что Леонид Рожков, ваш любовник, похитил Свету и держит ее в загородном доме?

– Откуда вы?.. Ах да, вы же сыщик! – усмехнулась она. – Леня говорил, что вам известно о «Голудроле» и еще много о чем. Мы тогда в коридоре встретились, помните?

– Еще бы! Так что насчет Светы?

– Да, она, похоже, в том доме… Я думать не думала, что до этого дойдет – брать детей в заложники!

– Это вам Рожков рассказал?

– Ничего он мне не рассказывал, я случайно подслушала его телефонный разговор… Господи, как же нас угораздило заварить всю эту кашу?!

– Диктуйте адрес.

– Какой адрес?

– Дома вашего загородного, разумеется! – почти что взвизгнула я, вытаскивая блокнот и ручку.

* * *

– Мы не знаем, сколько в доме может быть народу, – говорил Сергей Анохин окружившим его бойцам. – За время наблюдения оттуда никто не выходил. Также неизвестно, где держат девочку: она может находиться в том же помещении, что и бандиты, поэтому стрельба исключается. Необходим эффект неожиданности. Предложения?

– Проникаем в дом одновременно с нескольких сторон, бросаем дымовые шашки и вяжем всех, – бодро отрапортовал командир отряда.

– Правильно, – кивнул Анохин. – Тех, кто попытается скрыться, берем у ворот. Шмалять только тогда, когда девочка окажется у нас, ясно?

– Так точно! – прокричали сразу несколько бойцов.

– Ну, с богом.

Операция по освобождению Светы заняла всего десять минут. Девочку держали в подвале. Там было пусто, но не сыро. Стены там были обшиты вагонкой, и на сваленных у подножия лестницы рулонах коврового покрытия сидела Света. Звукоизоляция здесь отличная, поэтому девочка не слышала ничего, что происходило наверху, и не успела испугаться.

– Деда Сережа! – завопила она, увидев выступившего из-за спин бойцов Анохина. – Я знала, что ты меня спасешь!

Подхватив внучку Анны на руки, Анохин стал подниматься по лестнице. На полу в гостиной лежали четверо мужчин – бойцы держали их на мушке, и те не смели пошевелиться.

– Потери? – спросил генерал, понимая, что вопрос не имеет смысла: дом был взят без единого выстрела.

– Нет, товарищ генерал, – отрапортовал командир. – Но один сбежал.

– Плохо! – пробормотал Анохин, все еще прижимая Свету к груди. Девочка не имела ничего против и с удовольствием цеплялась за его бронежилет, с интересом разглядывая мужчин в камуфляже с масками на лицах. – Нам пока не нужно, чтобы кто-то знал о захвате дома… Извини, Игорь, мне надо срочно позвонить!

* * *

Узнав о том, что Светланка в безопасности, я впервые за сутки вздохнула полной грудью. Естественно, немедленно позвонила Владу и попросила его успокоить Полину.

А потом я вернулась в гостиную, где на диване, сжавшись в комок, сидела Елена Митрохина. Сергей сказал, что ей пока лучше побыть у меня – никто и не подумает здесь искать. Потом он обещал похлопотать насчет конспиративной квартиры, ведь Елена, похоже, станет ключевой свидетельницей в деле о похищении.

– Ну, чего так долго? – упрекнула меня Дарья, которой не терпелось услышать продолжение занимательной истории Елены. Когда позвонил Сергей, она как раз рассказывала о том, как Усману удалось влезть в бизнес ее мужа.

– Все в порядке? – спросила Даша.

– Да, я позвонила. Продолжайте, Елена.

– Я всегда считала, что Антон ввязывается в сомнительную авантюру, но он меня не слушал, – со вздохом произнесла Митрохина. – «Фармакония» «загибалась», и ему срочно требовались деньги. Одна приятельница, знающая о наших затруднениях, свела меня с Усманом… Боже, я ведь сама поперла к волку в пасть! – словно до сих пор не веря в это, пробормотала Елена. – Потом я познакомила мужа с Усманом, и тот предложил какую-то аферу со строительством. Меня в подробности не посвящали, но там дело касалось недостроенных коттеджей, которые в результате были проданы сразу нескольким покупателям… Усман вывернулся, Антону тоже удалось отделаться малой кровью, но он лишился огромной суммы. Дела пошли еще хуже, чем до этого.

– И тогда Усман предложил ссудить вашему мужу деньги?

– Хуже – он потребовал, чтобы его включили в состав совета директоров, и я должна была это устроить.

– Но имени Усмана в списке нет, – заметила Даша.

– Усман – личность чересчур известная, поэтому вместо него в совет вошли Аслан Садыков и еще один человек, имеющий швейцарское гражданство, – Усман считал, что это придаст компании вес.

– Что ж, он не ошибся, – кивнула я. – Нас поначалу тоже смутил «международный» статус «Фармаконии»!

– На самом деле все контролировал Усман, а те люди просто получали небольшое вознаграждение – кто же откажется от халявы? Короче, Усман дал деньги и считал, что купил нас с потрохами. Он влезал в дела, требовал, чтобы Антон перед ним отчитывался… Ему было необходимо «отмыть» свои капиталы, и вот представилась такая отличная возможность! А потом Антон погиб, и я решила, что фирме конец, ведь ни я, ни тем более Усман понятия не имели, как вести дела! Леня взялся за руководство, но он – всего лишь хороший экономист, а в нашем деле нужен специалист по фармарынку. Илюша практически спас «Фармаконию», ведь мы находились на краю пропасти! Он вернулся, как только узнал о смерти отца, и, едва прошли похороны, окунулся в бизнес с головой.

– Как это воспринял Леонид?

– Нормально, ведь Илюша – законный наследник Антона: ничего удивительного, что именно он возглавил компанию.

– А Усман?

– Усман только обрадовался: Илья понятия не имел о «подставных», а его мозги работали отлично…

– Погодите, – перебила Даша, – вы что, не сказали сыну, что в состав совета директоров его фирмы фактически входит уголовный авторитет?

– Мы с Леней полагали, что ему не стоит об этом знать, – в конце концов, имя Усмана нигде не фигурировало. Я сначала хотела ему рассказать, но Леня меня остановил, сказав, что противостояние внутри компании, во-первых, не пойдет на пользу делу и во-вторых, может оказаться опасным для Ильи, ведь Усман ни за что не согласился бы уйти. Так что я промолчала.

– Но почему Усман имел на вас такое большое влияние и после гибели вашего мужа? – спросила Даша.

– Да потому, что он, судя по всему, знал о том, что Елена изменяла мужу с Рожковым, – предположила я. – Усман грозил рассказать все Илье?

Елена опустила глаза. Ее холеная рука с дорогим маникюром теребила подлокотник.

– Усман… знал не только это, – пробормотала она словно бы нехотя.

– То есть?

– Он знал о том, как погиб мой муж.

– Он выбросился из окна, разве нет?

– Не совсем…

– Послушайте, Елена, нам известно, что вас с Рожковым связывали близкие отношения. Ваш муж об этом узнал?

Она кивнула головой.

– В тот день мы собирались встретиться, но Леня задержался в офисе. Мне надоело ждать его в ресторане, и я поехала в «Фармаконию». Было уже поздно, оставался только охранник, но я знаю, как попасть внутрь, минуя пост, – с черного входа…

– Муж застукал вас с Рожковым? – вмешалась я.

– В его кабинете удобные диваны, – вздохнула Елена. – Мы там уединились, и в самый интимный момент ворвался Антон.

– Как он отреагировал?

– А как вы думаете? – пожала плечами женщина. – Взбесился, разыгрывал из себя Отелло… И это при том, заметьте, что Антон сам не считал зазорным погуливать: я лично знала как минимум двух девиц, с которыми он посещал сауну и ездил за город развлекаться! Я даже не представляла, что муж может прийти в такую ярость. Он сказал, что давно знал о моих изменах, но не думал, что это – Леня. Орал, что напишет завещание, по которому я не получу ни копейки из его состояния… Состояния, боже мой, – какое состояние, ведь к тому времени «Фармакония» едва удерживалась на плаву! Думаю, если бы не Илюша, пришлось бы продавать всю недвижимость и даже драгоценности, чтобы расплатиться с долгами!

– И что случилось потом? – поторопила Даша.

– Они дрались, очень жестоко… В какой-то момент вдруг оказались у окна… Вы видели окна в кабинете моего мужа?

– Огромные, – подтвердила я. – Даже не по себе становится – как будто в воздухе висишь!

– Вот именно. Подоконники очень низко, а окно было приоткрыто. Антон оступился и сорвался вниз…

– Разве расследования не было? Ведь ваш муж был в кабинете не один – охранник знал о присутствии Рожкова!

– Леня сказал следователю, что Антон пришел пьяный (это правда) и заявил, что «Фармакония» погибла. Понимая, что разорен, он встал на низкий подоконник, Леня якобы пытался его уговорить слезть, но Антон нетвердо держался на ногах и сорвался вниз. Так как Леня сам вызвал полицию, ему поверили. Кроме того, у него есть знакомства в Следственном комитете, поэтому все пошло достаточно гладко: в конце концов, у Леонида ведь не было никаких причин убивать Антона – он ничего не получил бы от его смерти!

– А о ваших с Рожковым близких отношениях никто не знал, – подытожила Даша.

– Как обо всем стало известно Усману? – спросила я. – Вы сказали, что он знал о том, как погиб ваш муж?

– Усман, боясь, что Антон может его обманывать, напичкал его кабинет подслушивающими устройствами. Там даже камера была, и она сняла все, что случилось той ночью… Усман явился через пару дней и показал нам с Леней запись.

– Но ведь с вашим мужем произошел несчастный случай, – заметила я. – Или вы не все нам рассказали?

– Дело в том, – после паузы произнесла Елена, – что Антон… он не сразу упал. Не знаю, как ему удалось, но он успел зацепиться руками за подоконник. Если бы он находился в лучшей форме, то наверняка сумел бы подтянуться и…

– Вы хотите сказать, что Рожков помог вашему мужу упасть?

– Видите ли, я в тот момент была в таком ужасе, просто не понимала, что делается… Когда Антон сорвался, я закрыла лицо руками. Но потом, просматривая запись Усмана, я увидела, что Леня… Он разжал пальцы Антона на одной руке, и тот не смог удержаться на второй. Усман не собирался идти в полицию с этой записью. Он угрожал, что покажет ее Илье… Вы же понимаете, что это означало?

– Это означает, – резко ответила Дарья, – что вы продолжаете спать с убийцей вашего мужа!

– Как Усман получал информацию о «Фармаконии», не обнаруживая себя? – вмешалась я, пока дочери не вздумалось начать стыдить Елену, уводя ее от темы разговора.

– Леня считает, что у него есть свои люди среди служащих. Он пытался выяснить, кто именно, но пока не сумел. Кроме того, с его легкой руки в состав совета директоров вошли два человека, которых я даже не видела, но они дистанционно принимали участие во всех голосованиях, и, полагаю, их устами говорил сам Усман.

– Вам знакомо имя Тимура Кутаева? – спросила я.

– Нет. А кто это?

– Частный детектив, нанятый вашим сыном.

– Господи, зачем Илье понадобился частный детектив?! – удивилась Елена.

– Значит, Кутаев не вас шантажировал?

– Шантажировал? А чем он мог меня шантажировать?

– Думаю, тем же, что и Усман. Илья нанял Кутаева, каким-то образом выяснив, что его отец обращался к сыщику по имени Вадим Чекало. Видимо, Кутаев решил шантажировать Рожкова, а не вас, а он не поставил вас об этом в известность, самостоятельно разобравшись с детективом.

– Разобравшись?

– Отправив на больничную койку, – объяснила Дарья. – Вместе с моим помощником, который собрал достаточно информации, чтобы представлять опасность для Рожкова и Усмана.

– Я… клянусь, что ничего не знала об этом! – воскликнула Елена, умоляюще глядя то на меня, то на дочь.

– Мы вам верим, – поспешила успокоить я женщину: в конце концов, следствие разберется, и не наше дело выяснять, чьей вины тут больше – Елены или Рожкова. – Продолжайте, пожалуйста!

– Продолжать? – переспросила Елена. – Но я все уже рассказала!

– Нет, – возразила я, – вы еще не объяснили историю с «Голудролом».

– Ах, это… Но я не так уж много знаю!

– Начните с того места, когда Илья вернулся. Как ему удалось вновь поставить на ноги дышащий на ладан бизнес?

– Ну так ему-то как раз и пришла мысль о покупке зарубежных «недоделанных» лекарств-сырцов! Илюша считал, что доработать препараты легче, нежели начинать с нуля. Конечно, есть риск купить то, что никак невозможно довести до ума, но, как говорится, кто не рискует… До того, как сын приехал, у Лени возникла сумасшедшая идея разорить компанию. То есть на самом деле он хотел потихоньку перекачать активы в какую-нибудь оффшорную зону, но Усман прознал об этом, что еще раз доказывает наличие у него своих людей в «Фармаконии». Он пришел к Лене и заявил, что ему не удастся так легко «слить» Усмана. Пока мы думали, что делать, Илюша вернулся. Дела быстро пошли на лад. Илюше удалось собрать команду фармацевтов, биохимиков и технологов, правда, для этого пришлось почти полностью обновить коллектив. Тем не менее некоторые, самые талантливые, не просто остались, но и получили повышение – как должности, так и оклада.

– Как, например, Максим Жарков?

– О, вы в курсе… Илюша его очень ценил.

– И как же тогда он оказался уволенным?

– Знаете, обстоятельства мне не совсем ясны… Возможно, между ними что-то произошло?

– Произошло, – вмешалась Дарья. – Только не между ним и вашим сыном, а между ним и Рожковым.

– Леней?

– По словам Жаркова, Рожков выгнал его, даже не позволив вещи собрать!

– Я этого не знала!

– Хорошо, Елена, продолжайте, – попросила я.

– Ну… А что еще говорить?

– Как появился «Голудрол»?

– Нам требовался подобный препарат, своего рода «панацея». Вы же понимаете, что лейкоз – распространенное заболевание, от него страдают и взрослые, и дети. «Голудрол» позволял избежать трансплантации костного мозга – это же настоящее чудо! Раковые клетки под его воздействием, казалось, пожирали сами себя… А вот о том, как «Голудрол» попал в «Фармаконию», я понятия не имею. Наверное, Илюша купил его вместе с другими «сырцами»?

– А как вышло, что он стал препаратом номер один в лечении острого лейкоза в госучреждениях? – спросила Дарья.

– Этому посодействовал Усман. У него в Комитете по здравоохранению есть свой человек. Илюша думал, что тендер честный, но Леня и Усман понимали, что, так как «Фармакония» является сравнительно небольшой компанией с сомнительной репутацией, к тому же, недавно пережившей тяжелый кризис, шансов у нас мало. В подробности я не вдавалась, хотя догадывалась, что при участии такого человека, как Усман, ничего хорошего не происходит! Но на тот момент наш «выигрыш» оказался спасением для фирмы, понимаете? Мы снабжали «Голудролом» многие государственные клиники Питера, даже из других городов начали поступать заказы…

– А потом у препарата обнаружился побочный эффект? – спросила я.

– Обидно, ведь «Голудрол» отлично работал против рака!

– И что сделал Илья?

– Сначала он не знал. Даже я выяснила случайно – Леня и от меня скрывал, надеясь, что препарат удастся доработать и ликвидировать возможность развития почечной недостаточности…

– Он собирался «ликвидировать» это, оставив препарат на рынке? – буркнула Дарья. – А пока сотни людей травились бы им, теряя почки?

– Никто не думал, что все так серьезно, – развела руками Елена. – Когда стало ясно, что рано или поздно о происходящем узнают все, у Лени появился план. Он намеревался одним ударом избавиться и от «Фармаконии», и от Усмана, а также переложить вину за дальнейшие проблемы с «Голудролом» на «Евромед». Они давно присматривались к «Фармаконии», но их предложения были смехотворны по цене. Теперь же мы могли получить реальную цену, так как нашей компании было что предложить!

– А как Илья отнесся к плану Рожкова? – поинтересовалась я.

– Отрицательно – он ведь не знал об участии в деле Усмана.

– Вы не думали, что наступило время ему рассказать?

– Илюшу убили, и я просто не успела… Леня был категорически против, так как боялся за последствия: Илюша был импульсивным человеком и мог натворить дел, а Усман… Ну, вы про него все знаете!

– Как же вы намеревались провернуть слияние, не ставя в известность сына? – удивилась Даша.

– Леня потихоньку вел переговоры, якобы от имени Илюши, в надежде уговорить его на слияние. В конце концов, получив огромную компенсацию от «Евромеда», мы могли бы все начать сначала, уже без Усмана – возможно, за границей.

– Ваш сын не относился к породе аферистов, чего не скажешь о Рожкове!

– Илюша был честным, – кивнула Елена. – В бизнесе невозможно оставаться абсолютно невинным, но он старался играть по правилам.

– И тогда возник Анатолий Кречет и его «группа поддержки»?

– Это оказалось очень некстати, ведь «Фармаконии» была противопоказана шумиха вокруг препарата, который поднял ее рейтинги на рынке! Лене удалось убедить большую часть акционеров в решающий момент проголосовать за слияние.

– Убедить? – переспросила Даша, саркастически подняв бровь.

– Ну, не знаю – уговорить, подкупить, называйте, как хотите! Главное – конечный результат, и все шло к тому, что у нас получится выйти из воды не просто сухими, но и с существенной прибылью!

– Но Усман узнал о планах Рожкова, так? – предположила я. – Кто ему сказал?

– Возможно, Садыков. Леня старался действовать тайно, чтобы тот ни о чем не пронюхал, но, видимо, Усман знал, кого нам подсовывает: старая тюремная дружба и верность сыграли свою роль! Хотя, возможно, я и ошибаюсь, ведь Аслан Садыков наверняка не единственный человек Усмана в нашем стане.

– И что дальше?

– А дальше – кто-то убил моего сына.

– Вы говорите «кто-то»? – уцепилась за эти слова Даша. – Значит, вы знаете, что Кречет – не убийца?

– Некоторое время я считала его таковым, – тихо ответила Митрохина. – Все указывало на это – настойчивость и непримиримость Кречета, митинги, письма в различные инстанции, драка с охранниками…

– О, вы называете это «дракой»? – возмущенно перебила Даша. – Избиение несколькими здоровяками одного безоружного человека?

Елена ничего не ответила. В самом деле, что бы она могла возразить?

– Когда вы поняли, что ошибались насчет Кречета? – задала я вопрос.

– Когда узнала, что Леня и Ожегин подставляют его сестру. Леня проговорился, и я заставила его сказать правду о том, что он пытался подкупить девушку, а теперь намерен использовать факт ее прихода в «Фармаконию», чтобы заставить брата подписать признание.

– Рожков сказал, кто убил Илью?

– Он клялся, что не знает, но подозревал, что в деле поучаствовал Усман.

– Глупость какая-то! – воскликнула я. – Зачем Усману убивать вашего сына, ведь они даже не были знакомы?

– Не знаю… Я совсем запуталась!

– Почему вы решили все рассказать? – спросила Даша. – Вы понимаете, какие последствия будет иметь ваш приход?

– Похищение ребенка стало последней каплей. Я сама – мать… Илюша был хорошим сыном, самым лучшим, и я гордилась им, его способностью вести бизнес, его принципами… При его жизни ничего подобного просто не могло бы произойти!

– Значит, вы слышали, как ваш любовник разговаривает о моей племяннице?

– Да. На самом деле, Леня не сказал ничего такого, но я просто сложила факты – то, что он просил у меня ключи от дома, упоминание о какой-то девочке и о том, что надо содержать ее в нормальных условиях – на всякий случай…

– А кому он давал указания?

– Возможно, подручным Усмана, ведь похищение, шантаж – дела как раз в его духе? – предположила Митрохина. – Леня не мог решиться на такое самостоятельно!

* * *

Когда Генрих позвонил и сказал, что стоит внизу, я быстренько разгребла завал в гостиной – в последние дни не выдалось ни минуты для уборки. Меня удивило то, что Генрих явился без предупреждения. Еще больше я удивилась, когда он, едва переступив порог, сказал:

– У тебя же есть «Скайп», да? Сейчас я устрою тебе, как это… телемост!

– Что ты мне устроишь?

Генрих не шутил.

– Парня, с которым я тебя познакомлю, зовут Авнер Ассер, и он знает все о той штуке, которую вы здесь называете «Голудролом», – пояснил он, пока налаживал связь.

– Он фармацевт или врач?

– Ни то ни другое. Авнер – журналист, он пишет о медицине и врачах. На самом деле, он – просто кладезь ценной информации, и я уверен, ваш разговор будет полезен.

На экране возникло широкое лицо в очках, обрамленное иссиня-черными кудрями. Трудно было сказать, сколько лет этому «парню» – ему могло быть от сорока пяти до шестидесяти! Первые слова, которые произнес незнакомец, были на немецком, и Генрих ответил ему на том же языке, после чего перешел на русский.

– Авнер, давай-ка сразу к делу, – сказал он. – Расскажи моей подруге все, что тебе известно о препарате, который мы с тобой обсуждали, ладно?

– О «Канвеноле», я помню, – кивнул мужчина. – Анна, так?

Он говорил с акцентом, но правильность русского языка выдавала в этом человеке с нерусским именем бывшего соотечественника.

– Анна, прежде чем мы, как требует Генрих, «перейдем к делу», хочу заметить, что он не преувеличивал, описывая вас: вы действительно красивая!

Наверное, я покраснела, потому что щекам стало горячо. Несмотря на то, что Генрих не объяснил, какие отношения связывают его с Авнером, я поняла, что они давно знакомы – возможно, даже близкие друзья. Поэтому мне польстил тот факт, что совершенно незнакомый человек знает обо мне.

– А теперь о «Канвеноле»… Как ты говорил, он называется в России?

– «Голудрол», – ответил Генрих.

– Не слишком изобретательно! – хмыкнул Авнер. – В общем, Анна, Генрих переслал мне файлы вашего знакомого, и я могу утверждать, что наш «Канвенол» и ваш «Голудрол» – братья-близнецы.

– Ваш «Канвенол»?

– Ну, честно говоря, не совсем наш. Препарат впервые появился пять лет назад в Германии, только тогда у него еще не было названия. Первая серия испытаний прошла настолько успешно, что в СМИ даже поспешили выпустить несколько репортажей под громкими названиями типа «Лейкоз побежден!»

– Самоуверенно! – вырвалось у меня.

– И не говорите! Но потом восторги поутихли: такое впечатление, что никто ничего и не говорил.

– По причине?..

– Слушайте дальше. Через некоторое время одна из мелких фирм в Израиле заявила о том, что скоро выбросит на рынок препарат, помогающий при остром лейкозе и позволяющий избежать пересадки костного мозга. Я заинтересовался, потому что еще свежа была история с похожим лекарством в Германии. Наша фирма пошла дальше немецкой, и препарат начали потихоньку рекламировать, уже под названием «Канвенол», но, разумеется, только для клиник и врачей частной практики, а не для пациентов. Я лично интересовался результатами клинических испытаний, но по какой-то причине фирма-производитель не спешила раскрывать своих секретов. А потом – снова тишина.

– То есть, гол… «Канвенол», получается, ожиданий не оправдал?

– Первоначальные клинические испытания дали потрясающие результаты, но впоследствии препарат начал проявлять тяжелый побочный эффект – рекордно быстрое развитие хронической почечной недостаточности. И это при том, что против рака он действовал невероятно эффективно! Процентное соотношение пациентов, достигших устойчивой ремиссии без осложнений, к тем, кто пострадал от побочного эффекта, – один к пяти, и это говорило о невозможности запуска «Канвенола» в продажу. Доработать его не представлялось возможным, и он исчез так же быстро и неожиданно, как появился. А теперь вот, выходит, «всплыл» у вас?

– Похоже на то. Вы не пытались узнать, почему от «Канвенола» отказались? Может, ему следовало дать шанс…

– Конечно, выяснял, ведь за такие открытия дают Нобелевскую премию! Но, видно, как ни старались лучшие люди фармацевтической промышленности, номер, как говорится, был дохлый: «Канвенол» просто невозможно было довести до ума. Очень жаль! Занимаясь освещением фармацевтического рынка, я могу с точностью заявить, что до сих пор еще не появлялся препарат, который помогал бы всем группам пациентов, ведь лечение от онкологии обычно требует индивидуального подхода, одним лекарство помогает, другим – нет. А «Канвенол» был универсален.

– Это легально? – спросила я. – В смысле, продавать препарат, доказавший свою опасность, в другую страну?

– Если есть покупатель, найдется и продавец, – пожал плечами Авнер. – Таков принцип рыночной экономики. Никаких запретов на продажи такого рода не существует, ведь продается некое безымянное лекарство, вернее, даже не лекарство, а «сырье», можно сказать, и покупатель волен делать с ним все, что ему заблагорассудится. Естественно, что ответственность за дальнейшую судьбу препарата полностью ложится на плечи приобретателя. Кстати, если вам требуются материалы по «Канвенолу», буду рад вам их переслать, Анна: я как чувствовал, что это «чудо-лекарство» еще всплывет, но не думал, что в Европе – возможно, где-нибудь в банановых республиках…

– Дожили! – воскликнула я, когда мы с Авнером тепло попрощались, поблагодарив его за помощь. – Россия – банановая республика!

– Не расстраивайся так, – улыбнулся Генрих, гладя меня по руке. – И в Германии подобное случается – да в любой стране мира, где правит капитал! Злоупотребления неизбежны, просто нужно их вовремя пресекать. Ты, к примеру, можешь собой гордиться, потому что помогла раскрыть серьезную аферу!

– Да уж, есть чем гордиться! – кисло откликнулась я. – Куча людей оказались в ситуации, когда требуется трансплантация, а никому и дела нет, что их до этого довело!

– Ну, теперь-то будет дело…

– Но это никак не повлияет на состояние их здоровья! Сколько из них умрут, так и не дождавшись пересадки почки?

Мы помолчали. Наконец Генрих сказал:

– Давай-ка поднимайся!

– Чего это? – насторожилась я.

– Увидишь. Можешь особенно не наряжаться. Я отвезу тебя кое-куда – надеюсь, тебе понравится.

У меня и не было настроения «наряжаться», поэтому я решила ехать в чем была – в джинсах и свитере, только куртку накинула. Погода стояла отменная, и, если бы меня не одолевали мысли о печальной судьбе жертв истории с «Голудролом», я непременно насладилась бы последними солнечными деньками, оставленными осенью «на десерт» петербуржцам перед тем, как небо на долгие месяцы заволокут тяжелые тучи, из которых периодически будет сыпаться то дождь, то снег. И так до поздней весны.

Пока мы ехали, я все пыталась добиться от Генриха ответа на вопрос, куда же он меня везет, но тщетно. На подъезде к метро «Площадь Мужества» он прижался к обочине, въехал в «карман», притормозил и сказал:

– Смотри!

Сначала я не поняла, куда он показывает: передо мной был только газон с пожухлой травкой и остатками цветочных стеблей.

– Да нет, ты выше смотри!

Подняв глаза, я едва удержалась от громкого возгласа, настолько странным показалось мне собственное изображение на громадном плакате, прикрепленном к рекламной тумбе.

– Это… это я? – пролепетала я, вновь обретя способность говорить.

– А что, разве не похожа? Мы же вместе одобрили это фото!

– Да, но…

Как объяснить, что я испытывала в этот момент? Одно дело – видеть себя на снимках журнального формата, и совсем другое – гигантскую себя посреди оживленной улицы! Казалось, даже птицы с высоты своего полета могут обозревать мой портрет… И не только обозревать, между прочим. Ну вот, это и свершилось – то, чего я боялась. Может, меня не узнают? Я пристально вгляделась в собственное улыбающееся лицо, прикидывая, насколько эта, рекламная Анна напоминает меня настоящую.

– Вы очень похожи, – улыбнулся Генрих, словно поняв, о чем я задумалась. – Просто одно лицо!

* * *

С Сережей мы встретились в ирландском пабе на Васильевском острове. За много лет это был наш первый совместный «выход в свет», так как Сергей боится ранить чувства жены. Раньше такое отношение меня задевало. И все же в этот раз он почему-то изменил своим привычкам и предложил встретиться на людях. Я пришла раньше и, решив побаловать себя стаканчиком темного, уже цедила напиток потихоньку, когда в помещение вошел Сережа. Окинув орлиным взором полутемный зал, он с легкостью, какой трудно ожидать от столь высокого и грузного мужчины, двинулся ко мне.

– Ты не представляешь, кто сегодня ко мне пожаловал! – сказал он, на ходу скидывая пальто.

– Неужели сам губернатор? – предположила я.

– Да нет, – отмахнулся он, – с ним я и так частенько встречаюсь! Нет, подруга, ко мне сегодня, прямо с утречка, заявился гражданин Глеб Усманов в сопровождении аж двух адвокатов!

Я не сразу сообразила, о ком речь.

– Ну, Усман, Усман ко мне пришел, веришь? – пояснил Сергей, пока я с усилием морщила лоб.

– Усман?!

Заявление Сережи показалось мне более чем неожиданным.

– Вот и я говорю, – кивнул он удовлетворенно. – Волк в лесу сдох! Я, правда, Усману сразу сказал, что ему не ко мне, а в Следственный комитет надо, но он настаивал на разговоре именно со мной. И я понял, почему.

– И что ему надо?

– Слушай все по порядку, а то непонятно будет. Когда освобождали Светланку, помнишь, мы нескольких парней взяли?

– Ну?

– Так вот, никак они не «кололись», как мои ребята ни старались.

– Почему?

– Теперь-то я знаю, почему – Усмана боялись!

– И все-таки он сам пришел к тебе? – недоверчиво спросила я. – Убийца Ильи Митрохина явился с повинной?

– Ошибаешься! – крякнул Сергей, делая большой глоток из литровой кружки. – Усман не убивал Илью Митрохина!

– Как – не убивал? Но Елена…

– Думаю, Елена не в курсе. А может, ей просто удобно думать, что убийца Усман? Напротив, Усман надеялся, что Илья предотвратит слияние «Фармаконии» с «Евромедом», потому-то он и отправился к нему в конце того дня, когда Митрохина застрелили, – поговорить и показать запись, которой уже шантажировал Елену и Рожкова.

– А почему Усман, матерый бандит, не избавился от Рожкова, вместо того чтобы обращаться к Митрохину?

– Ты забываешь, что Усман стал честным предпринимателем! Верится с трудом, но факты говорят сами за себя: за последние два года на него нет никакого компромата. Ведет он себя тихо, налоги платит со всех зарегистрированных на него предприятий, словно пытается получить медаль «Образцовый гражданин Санкт-Петербурга»!

– А как же похищение Светланки, убийство врача Артамонова, покушение на Олега и избиение Тимура Кутаева – как-то это не вяжется с понятием «образцового» гражданина!

– Похоже, Усман не имел к этому отношения… Но я опять сбился с курса, а надо рассказывать по порядку. Так вот, те парни, с дачи Митрохиной, никаких показаний не давали. После ее письменного заявления мои ребята заявились в «Фармаконию», но Рожков, видать, почуял, что запахло жареным, и подался в бега.

– Вот гад! – процедила я сквозь зубы.

– Только тогда он еще не знал о том, что Елена пришла к тебе.

– Тогда почему?..

– Да потому, что накануне к нему приехал представитель компании «Евромед». Секретарша сказала, что разговор шел на повышенных тонах. Рожков исчез именно после той памятной беседы.

– Так зачем же приходил представитель?

– Кто-то позвонил руководству «Евромеда» и рассказал обо всем, что в «Фармаконии» творится. Этот некто также намекнул, что участие фирмы с практически безупречной репутацией, коей является «Евромед», в готовящемся разразиться скандале плохо скажется на этой самой репутации.

– Кто звонил-то?

– Думаю, мы никогда не узнаем, однако в «Евромеде» всполошились и прислали делегата разбираться с Рожковым.

– Думаешь, это был Усман?

– Не исключено.

– Так все-таки зачем он к тебе пришел?

– Сдать Рожкова, вот зачем!

– То есть?

– Он пообещал указать место, где тот скрывается. Должен заметить, что Рожков «скрывался», находясь в очень странном состоянии – избитый и привязанный к батарее в здании, готовящемся под снос.

– Значит, люди Усмана постарались?

– Скорее всего.

– И что он попросил взамен?

– Чтобы его имя не упоминалось в связи с событиями, которые последуют за крахом «Фармаконии».

– Разве это возможно?

– В сущности, Усман не совершил ничего противозаконного – если, конечно, не вдаваться в подробности того, как «Фармаконии» удалось заполучить государственный контракт. Но это вполне можно оставить за кадром, учитывая информацию, которую взамен сделки согласился предоставить Усман.

– Так кто же застрелил Илью?

– Рожков. Усман, видя, что другого выхода у него не остается, кроме как играть в открытую, лично встретился с Ильей. Он рассказал ему все – и о том, что готовится слияние с «Евромедом», и о том, что Рожков ведет двойную игру. Кстати, о проблемах с «Голудролом» Усман до последнего времени не знал, так как не разбирается ни в медицине, ни в фармакологии. Но все это не произвело на Митрохина такое впечатление, как демонстрация видеозаписи, на которой во всех подробностях запечатлена смерть его отца!

– Таким образом, Усман надеялся, что Илья сам разберется со своим замом? А он сохранил бы участие в «Фармаконии» через своих подставных лиц?

– Со временем он устроил бы так, что они «продали» ему свои акции. Затем, скорее всего, постарался бы убедить остальных членов совета директоров сделать то же самое… Но вышло по-другому. Илья пришел в ярость – во всяком случае, так говорит Усман. Он намеревался сдать Рожкова в полицию, но Усман предостерег его, ведь Елена также присутствовала при том печальной событии и считалась бы соучастницей.

– И Илья решил заняться Рожковым лично?

– Он позвонил ему и заставил вернуться на работу. Чувствуя, что дело нечисто, Рожков воспользовался тем же входом, что и в день гибели Антона Митрохина, – где нет охраны и камер. Очевидно, он предвидел, о чем пойдет разговор, ведь Усман намекал на возможность обратиться напрямую к председателю совета директоров, если Рожков не прекратит свои подковерные игры! Когда Рожков пришел, Илья без лишних слов прокрутил ему видеозапись.

– Но откуда у Рожкова пистолет Толика? – недоумевала я.

– Один из мужиков, арестованных на даче Елены, признался, что Рожков отправлял его обыскать квартиру в отсутствие Анатолия и Марины в надежде найти что-нибудь важное, способное повредить «Фармаконии». К счастью, Кречет не держал дома никаких документов – все хранилось у Дмитрия Прошкина. Несолоно хлебавши возвращаться «агент» не хотел, поэтому, обнаружив оружие, передал его Рожкову. Анатолий не заметил пропажи, так как Рожков требовал от своего засланца аккуратности при обыске… Если Рожков планировал избавиться от Митрохина, лучшего расклада и ожидать было нельзя!

– То есть он в любом случае убил бы Илью, а пистолет Толика стал подарком судьбы?

– Слишком велики были ставки, а Митрохин был чертовски несговорчивым типом! Узнай Илья о том, что случилось с его папашей, Рожков не только вылетел бы из фирмы, но и загремел на нары. Для него «Фармакония» была смыслом жизни, и Рожков, несомненно, надеялся, что его связь с Еленой рано или поздно принесет свои плоды. Сделка с «Евромедом» была для него жизненно необходима, она принесла бы Рожкову финансовую свободу и независимость от Ильи.

– Но он все равно не сумел бы провести сделку в обход Митрохина!

– Верно. Дел Рожков натворил почище, чем сам Усман в лучшие годы, причем действовал так грязно, что, возьмись за дело какой-нибудь головастый следак, его давно бы повязали! Рожков утверждает, что не собирался убивать Илью, а хотел только пригрозить ему оружием, но Илья решил, что может вырвать пистолет из рук противника. Завязалась драка, и он был убит случайным выстрелом.

– Ты в это веришь?

– Сама посуди: он явился в «Фармаконию» с оружием, украденным у Кречета! Потом пистолет оказался у Анатолия в шкафчике – и заварилась вся эта каша. Жаль, что с тех пор, как Рожков узнал о слежке Усмана, он бдительно следил за тем, чтобы ситуация с прослушкой и камерами не повторилась. А то у нас в руках могла бы оказаться отличная запись убийства Ильи Митрохина с Рожковым в главной роли!

– А кто же напал на Тимура и Олега?

– Тимура избили охранники из «Фармаконии»: перед ними стояла задача напугать детектива, но они слегка перестарались. Его состояние улучшилось, я выяснял, и есть надежда на полное выздоровление. Как только Кутаев сможет давать показания, мы их тоже подошьем к делу – ничего лишнего в нашей работе быть не может. От нападения на Олега Рожков открещивается, но мы его раскрутим, дай только время.

– А Артамонов погиб случайно или ему тоже Рожков посодействовал?

– Не знаю. Знаю, что он пытался его купить – не вышло. Угадай, кто защищает Рожкова?

– И кто же?

– Господин Минкин!

– Тот самый, который пытался посадить Толика?

– Он, родимый. Минкин – мужик осторожный, и Рожков слова не говорит без его указки. Он стоит на том, что смерти обоих Митрохиных стали результатами нелепых несчастных случаев, а избиение Кутаева, как ты понимаешь – не убийство. Правда, присутствует еще и статья о мошенничестве и заведомом нанесении вреда пациентам, употреблявшим «Голудрол», но последнее, к сожалению, доказать трудно: Рожков может сослаться на то, что все документы подписывал лично Митрохин, а он – всего лишь исполнитель его воли.

– А как же показания старшего фармацевта и других сотрудников?

– Мы попытаемся что-нибудь сделать. Можно радоваться хотя бы двум вещам: твой Кречет свободен, как ветер, да и «Голудрол» уйдет с рынка навсегда, и больше никто от него не пострадает!

– Слушай, Сережа, а как Рожков, не имеющий отношения к уголовной среде, умудрился отыскать людей, которые выполняли для него грязную работу?

– Ну, старушка, в наши дни это не проблема – в Интернете полно людей, за умеренную плату готовых на все! Если бы делами занимался Усман, он действовал бы более изощренно, но Рожков избегал обращаться к нему, так как намеревался его «кинуть», да и помнил о компромате, имеющемся у Усмана. Короче, Рожков боялся вести с ним общие дела, а потому вынужден был действовать самостоятельно. Хотя есть у меня одна мысля насчет «поставщика» подобных услуг…

– Какая?

– Понимаешь… Минкин этот – тип скользкий, его голыми руками не возьмешь, но он частенько защищает людей, имеющих широкую известность в уголовном мире. В этом ему просто равных нет – в следственном комитете его все ненавидят!

– Думаешь, он мог искать исполнителей для Рожкова?! – в ужасе спросила я.

– Чем черт не шутит… Но его нам не взять: Минкин – это даже не Усман, к нему не подобраться! Но нам ведь и не нужно, да? То, что нужно, мы сделали…

– Да, но сколько людей пострадало! – перебила я. – Мне удалось связаться с человеком, который знает, откуда появился «Голудрол». Он прислал мне документы, так что я готова передать их тому, кто будет заниматься данным делом.

И я рассказала Сереже о том, что узнала от Авнера Ассера.

– Трудно представить, – добавила я, закончив свой рассказ, – что одно и то же несостоятельное лекарство может до бесконечности перепродаваться, пока не достигнет конечной точки, где найдется человек, достаточно нечистый на руку, чтобы пустить его в продажу, невзирая на вред для здоровья!

– Это что! – усмехнулся Сергей. – Я вот недавно был на совещании в Москве и там узнал, что одна так называемая фармацевтическая компания ухитрилась получить статус госзакупочной, торгуя поддельными лекарствами, представляешь? Не просто плохими или некачественными, а полной «липой» – какими-то порошками, не имеющими никакого действующего медикаментозного состава! И не просто кому-нибудь продавали, а пациентам с диагнозами СПИД и рак, даже детские онкологические клиники их закупали!

– Господи, как же так! – возмутилась я. – Люди ждали результата, его не было, а время-то упущено!

– То-то и оно, – кивнул Сергей. – Цинизм дельцов в этом бизнесе поражает воображение. У нас система такая: если бы чиновники на местах не брали взяток, как бы эта фиктивная «фирма» попала в госзакупки? Да ее бы и близко не подпустили к тендеру! Когда все вскрылось, выяснилось, что вся компания – директор-владелец да главный бухгалтер, а также с десяток рабочих-гастарбайтеров, разливающих «зелье» в подвале, на скорую руку переделанном под мини-заводик. Так что, в этом мире много зла, но радует то, что хоть кто-то пытается что-то сделать… Ты молодец! – вдруг добавил он, хлопнув меня по плечу. – Если бы не ты, кто знает, как далеко зашло бы это дело? Рано или поздно, возможно, что-то бы и всплыло, но к тому времени «Фармакония» благополучно слилась бы с «Евромедом», а Рожков свинтил бы на океанское побережье, откуда его вряд ли достали бы. Разве что Усман бы подсуетился, ведь он мужик мстительный!

– Я же ничего не сделала! – недоуменно развела я руками в ответ на комплимент. – Елена Митрохина сама ко мне пришла, Усман – тоже сам явился… Наоборот, я чуть Светку не угробила, никогда себе не прощу!

– Не забывай, Анюта, что Митрохина пришла именно к тебе, а не к кому-то другому, – возразил Сергей. – Если бы вы с Дашкой не подняли волну, этого бы не произошло. Следовательно, и Усман бы не явился, не сдал бы нам Рожкова, и этот самый Рожков не заливался бы сейчас, как соловей в весенней роще, пытаясь переложить вину на кого угодно, только чтобы себя обелить.

– А это возможно?

– Думаю, нет – он в дерьме по самое не горюй! Во-первых, пистолет Кречета сыграет против версии о «случайном» выстреле, во-вторых, если помнишь, кто-то звонил Анатолию с телефона Митрохина – думаю, это был Рожков, пытавшийся подставить возмутителя спокойствия и убить двух зайцев одним выстрелом. А насчет того, что «сами пришли»… Скажу тебе по секрету: огромное количество дел раскрывается либо по горячим следам, либо именно так – когда люди приходят сами. Кого-то совесть мучает, кого-то страх, у других иные причины. Так что спасибо тебе, мать, за труды… Ты, кстати, на юбилей-то меня приглашаешь?

– На… юбилей?

Я едва не поперхнулась этим словом. Черт, черт, черт – Оксана ведь давным-давно просила меня посмотреть приглашения и сказать, что я о них думаю!

– А какое сегодня число? – сглотнув неприятный комок в горле, задала я вопрос.

– Десятое.

Черт, черт, черт!

– Да ладно, не парься, – ухмыльнулся Сергей, помахивая перед моим носом розовым конвертом.

– Что это?

– Приглашение – Дашка передала.

– Ах, паршивки… Значит, они уже все без меня обделали?

– Тебя дождешься! – развел он руками. – К счастью, у тебя достаточно детей, которые возьмут на себя заботы по устройству праздника. Твое дело – быть красивой и улыбаться…

– Да я вообще не хотела никакого праздника! – прервала я Сергея. – Что тут праздновать-то – что постарела еще на один год?

– Надо же родичей потешить? А до старости тебе, мать, еще далеко! Вот я, к примеру, еще собираюсь лет десять активно бегать… Может, мы тебя еще замуж выдадим, а?

– Чур меня! – замахала я руками. – Даже не шути так!

– Ну, тогда… Ах ты, господи, чуть не забыл самое главное! – И Сергей полез во внутренний карман пиджака. – Вот, держи!

В его руках был сложенный вчетверо листок бумаги.

– Что это?

– Для Марины.

– Для Марины?

– Ну, для сестрицы твоего Толяна, – пояснил он.

– От кого?

– От папаши ее, Юрия Апостолова.

– Ты все-таки его нашел! А вот Толик не смог…

– И немудрено: мужик-то на нарах чалится!

– То есть в тюрьме, что ли?

– Статья несерьезная – хулиганка, но повторная, так что еще полгодика за решеткой пробудет. Мужик он никчемный, но неплохой, в сущности.

– Ты с ним встречался?

– Встречался. Рассказал ему все о дочке… Он согласен сдать необходимые анализы.

– Он… он согласен, в случае совместимости, отдать Маришке почку?

– Я ведь так и сказал? Может, хоть одно доброе дело в жизни сделает, и на том свете ему зачтется!

– Ой, Сережа, какой же ты молодец! – воскликнула я, в порыве радости обнимая его ставшую почти необъятной фигуру. – Что бы мы без тебя делали?

– Жили бы и мучались! – широко улыбнулся он, нежно прижимая меня к себе.

* * *

Оксана размахнулась не на шутку: мой юбилей праздновали в ресторане на Лиговском проспекте – детки арендовали весь зал на втором этаже! И это оказалось мудрым решением, так как иначе не пришло бы столько гостей! Как только Оксане удалось найти всех моих друзей, даже институтских, бывших студентов и аспирантов – осталось загадкой, хотя Светланка по секрету призналась, что они с братом помогали тете Оксане, роясь в социальных сетях. Меню было разнообразным, шампанское лилось рекой, звучали веселые, умные тосты, и я удивлялась тому, что так противилась событию. Оксана взяла на себя роль ведущей, и я впервые открыла для себя дочь с совершенно новой стороны: оказывается, она отличная юмористка! Пришел и Генрих – с огромным букетом белых хризантем и длинной коробочкой, содержимое которой я решила оставить «напослепраздника».

В разгар веселья я заметила, что Даша крадется к выходу, словно воришка. Меня это заинтересовало. Я вышла на балкон и взглянула вниз. У входа переминался с ноги на ногу Анатолий. Оксана его тоже пригласила, и я все удивлялась, почему он не пришел! Через минуту рядом с ним оказалась Дарья. Как же я хотела слышать, о чем они говорят, но музыка играла слишком громко, чтобы до меня доносились слова. Прячась за колонной, я видела, как они о чем-то спорили, затем Толик развернулся и пошел в сторону проезжей части. Ну почему эта молодежь никак не может договориться?! Они такие разные и в то же время так подходят друг другу… Парадокс? Возможно, но ведь вся наша жизнь полна таких парадоксов, и без них она оказалась бы пустой и бессмысленной, так как все было бы известно заранее!

Внезапно Толик остановился, развернулся и быстро-быстро зашагал обратно. Приблизившись к Даше, он сгреб ее миниатюрную фигурку обеими руками, а она, как будто только этого и ждала, обвила руками его шею. Они стояли там, словно два дерева, сросшиеся друг с другом, а я думала, что, пожалуй, не могла и ожидать лучшего подарка на юбилей!

Кто-то положил руку мне на плечо, и я обернулась.

– Пойдем к гостям, ма, – сказал, улыбаясь, Влад. – Оксанка какой-то конкурс затеяла!

На большом телеэкране, висящем на стене зала, без звука шла какая-то реклама.

– Мам, – вдруг озадаченно сказал Влад, – а эта тетка здорово на тебя похожа, да?

И тут я в ужасе узнала себя, бодро перебирающую серию продуктов «Либе Фрау», радостно и беззвучно открывая рот.

– Вот это да! – пробормотал сын, всматриваясь в телевизор. – Бывает же такое сходство!

Эпилог

Выходя из зала суда, Даша испытывала чувство удовлетворения. Прокурор подготовился слабо, следствие хромало на все четыре лапы, и она не сомневалась в победе. Внезапно желваки заходили ходуном на лице: в глаза ей бросилась крупная фигура в отутюженном дорогом костюме. Казалось бы, Минкин должен избегать встреч с Дашей, однако он, словно ледокол, двигался прямо к ней, рассекая воздух. Приблизившись, он широко улыбнулся и сказал:

– Ну, Дашенька, я надеюсь, без обид? Мы оба адвокаты и понимаем, что клиент должен быть оправдан любыми доступными способами! А вы оказались отличной ученицей – я всегда знал, что вы далеко пойдете.

Дарья холодно посмотрела в темные глаза адвоката. Когда-то она восхищалась им, а теперь не могла побороть отвращение, глядя на это лощеное лицо.

– Мне никогда не зайти так далеко, как вам, Роберт Видальевич, – сказала она, чеканя каждое слово. – Если бы дело касалось только меня, я еще могла бы об этом забыть, но вы тронули мою семью. Если бы моя племянница пострадала, я преследовала бы вас до конца ваших дней. Но, раз уж она вне опасности, я, так и быть, дам вам небольшую передышку. За это время постарайтесь переосмыслить систему ценностей, если таковая у вас вообще имеется.

– Не понимаю, о чем вы! – попытался изобразить недоумение адвокат.

– Отлично понимаете, – жестко возразила Дарья.

– Деточка, неужели вы полагаете, что сможете тягаться со мной? Неужто вы считаете, что я не смогу ничего противопоставить вашему юному задору? – спросил адвокат, с удивлением для самого себя обнаруживая, что скатывается до банальных угроз в разговоре с бывшей студенткой.

– И все же я найду способ, – ответила на это Даша. Ее слова прозвучали спокойно, а потому – весомо. – Оглядывайтесь, Роберт Видальевич. С этого самого дня оглядывайтесь почаще, потому что я могу оказаться поблизости в самый неудобный для вас момент!

Она мило улыбнулась и взглянула прямо в глаза Минкину. Со стороны могло показаться, что два респектабельных человека ведут светскую беседу. Никто не догадался бы, что перед ними самая настоящая дуэль, только оружием в ней служат не шпаги или пистолеты, а мозги, связи и искусство плести интриги, которое не преподают ни в одном университете мира. Теперь во взгляде Минкина поубавилось самоуверенности. Даша не ожидала, что адвокат испугается, и все же, похоже, он забеспокоился. И правильно, потому что Дарья никогда не бросала слов на ветер и намеревалась исполнить обещание. И Минкин знал ее достаточно хорошо, чтобы это понимать.

Примечания

1

«Талидомид» – седативный препарат, появившийся в шестидесятых годах двадцатого века. Впоследствии был изъят из продажи, так как имел серьезные побочные эффекты: рождалось много детей с врожденными уродствами.

2

Дженерики – аналоги оригинальных лекарств, как правило, более дешевые.

Content

Ирина Градова
Врачебные связи

Примечания