Александр Кулешов

Памятник футболисту (Скандал в благородном семействе)

Глава I. КОШМАРНАЯ НОЧЬ КОМИССАРА ПОЛИЦИИ

Ах, какой это был чудесный город! Какой дивный приморский город! И как правильно он поступил переехав сюда из шумной столицы с ее вечной суетой, бензиновым перегаром, с ее бесконечными неприятностями: то взрыв, то похищение, то убийство, то демонстрация...

Нет, конечно, и здесь под синим южным небом, в тени рукастых пальм тоже случаются неприятности, но это разве сравнишь: ну, всадили друг дружке нож в живот два подвыпивших матроса, ну, ограбили виллу какого-нибудь богача на побережье — так заезжай на нее хоть раз в году, ну, изнасиловали какую-нибудь неосторожную маменькину дочку — так не мотайся по кабакам с кем попало и не ходи купаться в полночь. Нет, он, комиссар Фабиан, поступил мудро и дальновидно, когда через друзей там, наверху, ну, в общем, понятно, сумел перевестись в этот южный приморский город. У него здесь домик, приличное жалованье, и любят его все, а особенно представители некоторых малоизвестных видов бизнеса, которые никогда не забывают, что у их друга комиссара тоже есть семья, которую надо кормить.

А потом тото! Тото — футбольный тотализатор. Ну, не всегда, конечно, выигрываешь. Удача — дама капризная. Но псе же жаловаться он не может. Ему, комиссару Фабиану, хоть и пятидесятилетнему, но красавцу, эта дама улыбается часто (как, впрочем, и многие другие дамы). Да и советчики его не подводят. Право же, есть на свете проницательные люди — они, словно гадалки, всегда знают кто выиграет и кто сколько голов забьет. Советчики те иной раз делятся своими прогнозами с комиссаром. Так что частенько, не всегда, увы, не всегда, но частенько он покидает стадион в хорошем настроении.

Стадион «Рапид» ничем не отличается от других стадионов страны и, наверное, мира. За границей комиссару Фабиану, правда, бывать не доводилось, но уж родину он исколесил всю, преследуя своих беспокойных столичных «клиентов», как он их называл.

Бетонный овал с крышей над одной из трибун, высокая решетка и глубокий ров, как в зоопарке, что отделяют места зрителей от зеленого, порядком вытоптанного поля; рекламы всякой ерунды на бортах и за воротами... Ну, словом, стадион как стадион.

Зато команда «Рапид» — это не команда как команда, Извините! Это команда особенная, это собрание выдающихся игроков, уникальных! Каждый — суперфутболист, звезда! А все вместе — четырежды чемпионы страны, победители кубков и т.д. и т.п.

Ну ладно, не всегда она на высоте, иной раз и проигрывает. В конце концов, с кем не бывает. Ведь уже известно, что удача — капризная дама. Но пока в «Рапиде» играют такие крайние, как Каспи, можно не волноваться. Или этот мальчишка Лонг. Мальчишка! А ударит... Как он только вратарей не убивает! Пушка, мортира, ракета! Нет, направленный взрыв (в армии комиссар Фабиан служил минером)!

Комиссар вытирает шею большим лиловым шелковым, пахнущим лавандой платком — конечно, здесь, на Юге, бывает и жарковато,— отпивает из картонного стаканчика глоток «севен-ап» (на службе он никогда не позволяет себе ничего, кроме лимонадов и фруктовых соков, ни-ни, вечером — это другое дело). Он устремляет взгляд и окно. Комиссариат расположен на холме. Их два — холма. А между ними раскинулся город. Он окаймляет залил о синей-синей водой, которую и не разглядишь сквозь бесчисленные белые, желтые, коричневые яхты, яхточки, лодки, моторки. Над ними высится лес мачт и трепыхаются белые и цветные паруса. И как только хозяевам удается разыскать в этом скопище свою посудину, а главное, вывести ее в море?!

Между домами и заливом — набережная, широкая, ровная. В центре, где старый город, дома невысокие двух-трехэтажные, розовые, бежевые, желтые, под черепичными крышами, с зелеными и красными ставнями, сплошь покрытые вывесками, рекламами, разными изображениями: пивная кружка, рыбацкая сеть, краб... Это все отельчики, пансионаты, кафешки, бары, магазинчики, лавчонки...

Здесь продаются купальные принадлежности, рыболовные снасти, дары моря, фрукты. Здесь можно снять недорогой номер (только не в сезон, в сезон в этом городе недорогого не бывает ничего), зайти выпить крохотную чашечку кофе, бокал рубинового или солнечно-желтого вина, пива или «пепси-колы», съесть дешевый обед (только не в сезон...).

Чем дальше от центра, чем ближе к холмам, тем выше дома. (И цены в магазинах и ресторанах.) Вот уже пошли и двадцатиэтажные гиганты: «Шератон», «Мирамар», «Палас» — ослепительно белые, с ослепительно синими тентами над балконами; вот роскошные рестораны: «Посейдон», «Раковина», «Морская звезда», шикарный бар «Русалка», «Акула» (бар только для мужчин); а вот небольшие по размерам, но огромные по ценам магазины, где женский купальник площадью в несколько квадратных сантиметров стоит целое состояние.

Впрочем, все это для приезжих богатых туристов. Местные сюда и не ходят.

Между набережной, утыканной пальмами, украшенной яркими цветами в бетонных огромных чашах и водой,— узенький пляж. На нем в сезон умещается неправдоподобное число черных, коричневых, красных, белых тел. Все загорают, иные перебарщивают, получают удар, и комиссару приходится вмешиваться и извещать родственников, что их отец, мать, дочь, тетка, теща трагически пали на поле битвы за загар.

Полицейский комиссариат находится на левом холме, если смотреть с моря. Он мрачноватый, старый, серый, но в южном, солнечном городе это не так заметно. Из окна большого, но какого-то захламленного разной ненужной мебелью кабинета, где он, комиссар Фабиан, проводит лучшую или во всяком случае большую часть своей жизни, открывается сказочный вид на синий залив, скопище белых парусов, на дальние морские просторы, где проплывают порой молочно-белые лайнеры.

Комиссар Фабиан бросил взгляд на часы — семнадцать. Через час-другой можно отправиться домой. Сегодня хороший вечер — играют две отличные столичные команды. Он примет душ, плотно поест, кое-чего выпьет, так, немного. Поговорит со старшим сыном о футболе, с младшим — о необходимости делать по утрам гимнастику; со старшей дочкой о том, что не надо все-таки возвращаться домой за полночь, и с младшей — о чем та захочет.

Потом сядет перед телевизором — прекрасным цветным аппаратом, подарком одного доброго знакомого, у которого какие-то неприятности с таможенниками. Пустяки, их ничего не стоило уладить.

Комиссар снова выпил пузырящуюся сладковатую воду и начал изучать футбольные прогнозы, многословно изложенные в вечерней газете его любимым комментатором.

Вот тогда-то и зазвонил телефон.

«Поразительно»,— подумал однажды комиссар,— почему неприятные звонки раздаются всегда в момент приятных мыслей? Вот уж воистину правы французы, когда говорят: «Если у вас все хорошо, не огорчайтесь — это скоро пройдет».

— Комиссар,— буркнул в трубку Фабиан, продолжая косить глазами на газету. Он никогда не называл свою фамилию — не так много в городе комиссаров, чтобы их всех не знать поименно, тем более тем, кто звонит в полицию.

— Господин комиссар, убийство.

Говорил старший инспектор Бафир, на редкость уравновешенный и невозмутимых! для южанина человек. Но на этот раз в его глуховатом голосе комиссар уловил непривычную напряженность.

Чувство тревоги сменилось чувством досады. Чтоб им всем пусто было! Хороший вечер, интересный матч... Нет, эти мерзавцы выбрали именно сегодня, чтобы кого-то убить! Другого дня не нашли. Просто мерзавцы!

Убийство! Бывали и они в этом городе, но все же редко по сравнению со столицей, например, где им счет потеряли.

— Драка? — вздохнув, спросил комиссар и отбросил газету. «Кончилась спокойная жизнь»,— подумал он с тоской.

— Да нет...— как-то странно тянул старший инспектор. Казалось, он никак не решится все сказать.

— Докладывайте толком! — взорвался комиссар.

— Убит футболист команды «Рапид» Лонг,— уже своим обычным спокойным тоном четко стал докладывать Бафир.— Труп обнаружен на пляже, в пляжной кабинке, около...

— Где? Где вы? — закричал комиссар. Он не прервал старшего инспектора раньше просто потому, что ему не хватало дыхания.

— Я на пляже, около купальни «Цирцея». Мы...

— Еду! — бросил комиссар и, торопливо натянув пиджак, бросился на улицу.

Сидевшие в большой комнате инспектора проводили своего начальника удивленными взглядами.

Комиссар не любил официальных машин. Он пользовался обычно своим собственным «волво», а бензин... вот бензин он, естественно, брал казенный. В конце концов, он же использовал свой «волво» для служебных целей, а не для прогулок с девушками. А если даже и для прогулок, так что? Именно там ему, может быть, приходили самые светлые мысли, помогавшие раскрывать запутанные преступления!

Комиссар Фабиан водил машину давно и делал это всегда осторожно и неторопливо. Но на этот раз он мчался, виляя между другими машинами, заезжая на встречную полосу, не думая о скорости и светофорах. Ему потребовалось едва ли десять минут, чтобы добраться до места.

Убитый сидел в душевом отделении пляжной кабины. Именно сидел, на маленькой скамеечке, прислонившись плечом к плексигласовой перегородке. Не будь он в одежде, можно было бы подумать, что просто распарился человек после купания под горячими струями и отдыхает, притомившись. Или получил солнечный удар. Но сидеть в душе не сняв брюк и рубашки, ботинок и галстучного платка — согласитесь, странно. Это показалось странным и старику смотрителю пляжа, когда он, как обычно, проклиная ревматизм, но радуясь, что еще не выгнали с работы, обходил свой участок, неторопливо заглядывая в задние оконца кабин. Он делал это в соответствии со служебными обязанностями (порой воровато задерживался, обнаружив в душе очередную красотку). Вот и в тот день он медленно свершал свой обычный путь.

И вдруг такое странное зрелище: одетый мужчина заснул в душевой. Может быть, ему плохо? Смотритель зашел в кабинку, потрогал спящего за плечо и с криком выбежал наружу.

Сейчас вокруг зловещей кабины собралась толпа — кто в купальном костюме, а кто и одетый, и полдюжины полицейских лениво оттесняли любопытных, потея в своих черных тяжелых мундирах.

Старший инспектор Бафир времени не терял. Внутри кабины и вокруг уже суетились эксперты-криминалисты, фотографы; растерянная перед таким обилием людей, сидела собака, высунув красный язык и прерывисто дыша. Судебно-медицинский эксперт собирал свой чемоданчик — ому здесь уже нечего было делать.

Комиссар Фабиан, невыносимо скрежеща тормозами, подлетел к самой кабине, выскочил из машины, пушечно хлопнув дверцей, и сразу внес в спорую и тихую работу полицейской бригады шум и волнение.

— Где он? Как же это? Что ж вы? Ну-ка! Как это могло произойти? — кричал он и так смотрел на полицейских, словно это они совершили убийство, а теперь стараются свалить свою вину на других.

— Кто убил? — задал он наконец последний, бесполезный, вопрос.

Старший инспектор Бафир молча пожал плечами. «Кто убил?» Если б знать, не болтались бы здесь по жаре, а ловили убийцу.

Привели старика смотрителя пляжа. Обалдев от допросов, он в десятый раз рассказывал историю обнаружения трупа, каждый раз на свою голову дополняя ее новыми подробностями. То ему показалось, что мелькнула невдалеке какая-то тень, то он припоминал, что в кабинке услышал легкий аромат женских духов, то еще что-то (старик в свободное время зачитывался детективными романами).

Нашлись, разумеется, и в толпе свидетели, что-то видевшие, или предполагавшие, или «подумавшие, что...»

Инспектора, зевая, записывали эти путаные, никому не нужные показания — делали свою рутинную работу.

А пришедший наконец в себя комиссар с тоской смотрел на убитого. Перед ним лежал совсем молодой, а в смертном покое даже юный красавец. Бледное лицо было безмятежно спокойным, и казалось, на пухлых посиневших губах еще играет легкая улыбка. Безукоризненный пробор в черных как смоль волосах оставался ненарушенным. Лонг! Восходящая звезда национального футбола! А кто знает, быть может, со временем и мирового. Как он играл, как играл!

И вот теперь он уже никогда не выйдет под рукоплескания трибун на зеленое поле, не помчится по нему, словно сине-белая молния (синий и белый были цвета «Рапида»), не вобьет своим чудовищной силы ударом мяч в ворота противника так, что весь стадион как один человек поднимется, загрохочет рукоплесканиями, ревом сирен, треском хлопушек, барабанной дробью. Ничего этого не будет... Останется скромный крест над скромной плитой, и через несколько лет никто и не вспомнит, кто здесь покоится — надежда национального футбола.

Комиссар тяжело вздохнул. Украдкой вытер слезу, И вдруг настроение его круто изменилось. Мерзавцы! Негодяи! Кого убили! Нет, он их поймает! Из-под земли достанет! Неужели конкуренты? Неужели стали убивать лучших игроков команды соперника? До чего дошли!

Но соперников у «Рапида» было слишком много: и в первенстве страны, и в розыгрыше Кубка кубков, и Кубка чемпионов...

И все же он найдет убийц.

Теперь комиссар Фабиан был снова деятелен и деловит. Версий много. Например, убийство на почве ревности. Покойный был красив, знаменит, молод, поклонницы просто преследовали его. А у поклонниц могли быть ревнивые поклонники. Или еще: Лонг — это знали все, кто соприкасался с футбольной жизнью города,— не отличался тихим характером. Он слыл задиристым, независимым. Тренеру не всегда было легко с ним справиться, да и товарищи, хоть и все старше его по возрасту, отнюдь не все были для него авторитетами.

Лонг был великий, поразительного таланта футболист, пусть еще не достигший своей вершины, но что через год-два ему не будет равных, понимали все. В том числе и сам Лонг. Он не кичился, не зазнавался, но давал понять, что знает себе цену.

Ну, а лучше всех цену ему, и уж не фигурально, а буквально, знал, конечно, президент клуба «Рапид» господин Зан. Цена эта измерялась цифрой со многими нулями. Лонг был капиталом. Но капиталом беспокойным, который в банковский сейф не упрячешь, который бегает по полю, а по вечерам может и сорваться куда-нибудь, так что и тренер не уследит.

Убийство было совершено из револьвера малого калибра, снабженного, вероятно, глушителем. Иначе на пляже выстрел, конечно бы, услышали. Стреляли вплотную — пороховые следы остались на затылке. Но почему оказался Лонг в этой кабинке (как стало известно, арендованной совсем другим человеком, которого и в городе-то вот уже месяц не было)? И почему был одет? И как подпустил к себе убийцу? Как тот вошел и вышел? А если преступление произошло в другом месте, то каким образом удалось пронести труп на глазах у всех в кабину?

Убийство, по мнению судебного эксперта, произошло не позже утра того же дня.

Следов, конечно, выявить не удалось. По пляжу за день протопали тысячи людей, проехали десятки машин. По той же причине бесполезной оказалась и собака.

Труп увезли в морг. Полицейские вернулись в комиссариат. У кабины остался дежурный, а счастливцы пляжники, которые присутствовали при событиях, приводили друзей и знакомых и, жестикулируя, рассказывали о происшедшем, словно гиды в музее перед знаменитой картиной. Разумеется, все они смотрели детективные фильмы, все знали, кто такой Лонг, а фантазия их ничем не уступала фантазии пляжного смотрителя.

К вечеру по городу распространились самые фантастические слухи — говорили о перестрелках, о женщинах с пистолетами, о дуэлях... К полночи число убитых достигло десятка, чуть не вся команда «Рапид». Не разобравшись толком что к чему, но боясь опоздать, местные газеты выдавали один вечерний выпуск за другим, и каждый содержал новую нелепую сенсацию.

Сам президент клуба господин Зан прибыл в комиссариат за разъяснениями. Разговор протекал бурно и состоял из взаимных обвинений. Комиссар Фабиан упрекал президента в том, что тот плохо смотрит за своими подопечными, а президент уличал полицию в беспомощности и неэффективности.

Пока высокое начальство сводило счеты, старший инспектор Бафир, который руководил следствием, и его люди занимались делом. Они действовали быстро и энергично. Опросили всех друзей и подруг Лонга (с удивлением узнав при этом, что у футболиста была лишь одна постоянная девушка, как раз в эти дни уехавшая с матерью в другой город, куда ее вызвали на киностудию для проб).

Весь предыдущий день Лонга, ночь и утро рокового дня лежали как на ладони. Не такая уж у него была разнообразная жизнь.

Предшествующий день весь прошел в тренировках и занятиях. Тренер Корунья лично подвез на своей машине молодого футболиста к дому, где тот жил один (семья его — мать и отец — осталась на Севере, когда Лонг переехал в этот город). Соседи, одни из которых ложились очень поздно, другие вставали очень рано, утверждали, что ночью Лонг никуда не уходил и к нему никто не приходил.

Утром Лонг совершил обычную пробежку и, перед тем как на весь день отправиться в тренировочный центр, пошел завтракать в портовый бар «Осьминог». Это было довольно оригинальное заведение, отличавшееся от себе подобных тем, что открывало свои двери не только с семи вечера до четырех утра, когда там собирались разные подозрительные личности, каких немало в приморских городах,— пьяницы, проститутки, «пушеры», мелкие гангстеры, спекулянты и т.п., по было открыто и с семи утра до восьми-девяти. И в эти часы сюда заходили торопливо позавтракать спешившие на работу портовики и, наоборот, возвращавшиеся с работы официанты ночных ресторанов, очнувшиеся после запойной ночи пьянчужки, полицейские ночной смены, разный рабочий люд.

Хозяин «Осьминога» Тринко ничего особенного собой не представлял. Сорокалетний мужчина, мускулистый, поджарый, почти лысый, с крючковатым носом и бегающими злыми глазами. В свое время «пошаливший» и пару раз отдыхавший в отеле «решетка», он теперь, казалось, остепенился, завел этот бар и придумал такую вот коммерческую комбинацию — ночное заведение и утреннее кафе. Бар процветал. Что утром, что вечером он был переполнен, и на доходы свои Тринко жаловаться никак не мог.

Наверное, он слегка приумножал их, сдавая для любовных свиданий почасно комнатушки на втором этаже или принимая ставки для подпольного футбольного тотализатора. Так кто этим не занимался?

Не такие уж великие преступления, зато это позволяло Тринко кое-что дополнительно класть в карман. И не только в свой.

Полицейские чиновники и налоговые инспектора тоже, черт возьми, должны как-то жить! Не на жалованье же, в конце концов.

Вот в этом баре-кафе и завтракал ежедневно Лонг. Он был желанным гостем: во-первых, Тринко слыл великим любителем футбола, ярым болельщиком «Рапида», во-вторых, он был все же бизнесмен и понимал, что немало утренних посетителей его заведения приходили и задерживались только для того, чтобы посмотреть, как завтракает за своим, специально зарезервированным, столиком знаменитый футболист. А то и перекинуться с ним парой слов или взять автограф. Тринко несколько раз настойчиво приглашал Лонга зайти вечером (вот уж когда удалось бы зазвать народ!), по, ссылаясь на режим, Лонг всегда отказывался. Аргумент в глазах болельщика серьезный, никуда не денешься. Единственное, на что Тринко удалось уговорить своего «молодого друга» (так он любил называть Лонга), так это на то, чтоб завтракал тот бесплатно. И то пришлось побороться — хоть Лонг и вкусил уже славы со всеми ее отрадными последствиями.

Поднятые по тревоге официанты доложили полиции, что в то утро Лонг, как обычно, зашел в «Осьминог», позавтракал, с кем-то обменялся приветствием, кому-то подписал автограф. Народу много, всех не запомнишь, обычное утро. А потом сам хозяин господин Тринко предложил подвезти ого до тренировочного центра. Они сели в машину и уехали. Тоже ничего необычного, так случалось не раз.

Необычным было то, что в тренировочный центр Лонг в тот день не явился, а аккуратность его и требовательность к себе, когда дело касалось тренировок, знали все. И все же руководство клуба особенно не тревожилось: мало ли что могло произойти — родители неожиданно приехали, прихворнул, еще что-нибудь. Послали к нему домой только после обеда, тоже проследили его путь до отъезда с Тринко в центр — и вот тогда начали беспокоиться. А потом пришло страшное известие...

Полиция начала разыскивать Тринко. Но его нигде не было.

И это крайне встревожило комиссара.

Мало того что никто не видел хозяина «Осьминога» за весь день, но он не явился в свой бар и вечером. А такого за последние годы не случалось ни разу.

Убил Лонга и скрылся? Но почему? Ладно еще убил бы так, чтоб никто не догадался. Но убить и сбежать, бросив свой бизнес, дом, семью? Невероятно! Тогда где же он? И где машина?

Соответствующие приказы полетели по всем постам, патрулям, мобильным группам, во все соседние комиссариаты. Было два часа ночи, когда все эти меры привели наконец к результату. Ошеломляющему.

Невозмутимый, по и неутомимый старший инспектор Бафир соединился с комиссаром Фабианом по радиотелефону прямо из своей машины и на этот раз вполне будничным деловым тоном сообщил:

— Господин комиссар, машина Тринко обнаружена на дне каменоломни, знаете, той заброшенной, что возле старого маяка. Тринко — в машине. Погиб не в результате аварии. Его убили и даже не пытались этого скрыть. Во всяком случае, на нем наручники. Приблизительное время убийства — часов двенадцать дня. Никаких следов убийц обнаружить пока не удалось.

Комиссар Фабиан тяжело опустился в кресло, вытер своим огромным лиловым платком потную шею, потрогал жесткую щетину, уже выступившую на подбородке и щеках.

Какая кошмарная ночь! Святая мадонна, какая кошмарная ночь! Такой спокойный, тихий, солнечный город. Такие спокойные, неприметные, обыкновенные убийства. Такие скромные изнасилования... И на тебе: сенсационнейшее преступление! Преступление века! Убивают величайшего футболиста планеты. А потом его убийцу. Ну?

Что убийцей Лонга был Тринко, комиссар не сомневался. Он был в этом уверен. И уверенность эта получила подтверждение, как только он прибыл к старой каменоломне. На этот раз в служебной машине, с синим маяком и сиреной.

Над пропастью, откуда подъемный кран осторожно вытаскивал искореженную машину, вился в ослепительных лучах прожекторов мушиный рой. На брезенте возле отвесной скалы лежало изломанное, окровавленное, обгоревшее тело Тринко.

Отдельно лежали различные предметы, над которыми колдовали эксперты: наручники, которыми был скован убитый, и рядом бумажник, портсигар, зажигалка, носовой платок, записная книжка — словом, то, что найдется в карманах каждого мужчины, и еще, что найдется в карманах не каждого, глушитель для револьвера малого калибра.

Хотя самого револьвера не оказалось, но можно было утверждать наверняка, что Лонга убил именно Тринко. А вот почему, по-прежнему оставалось загадкой.

Было начало третьего, когда оперативная бригада собралась на совещание. По распоряжению высокого начальства теперь следствие возглавил сам комиссар Фабиан. Город волновался, газетчики лезли во все дыры, руководство «Рапида» нервничало — словом, нужны были срочные результаты.

Уставшие инспектора, небритые, с воспаленными глазами, в помятых костюмах, понуро сидели и молчали. Галстуки все давно поснимали и засунули в карманы, всюду валялись пустые бутылки из-под минеральной воды, поломанные бумажные стаканчики; несмотря на то что окна были распахнуты, стойкий табачный дым завис в комнате.

— Подытожим,— хрипло произнес комиссар,— Позавтракав в баре «Осьминог», Лонг садится с хозяином бара Тринко в его машину и уезжает. Где-то в пути Тринко убивает Лонга и переправляет тело в заброшенную пляжную кабинку. Вопрос первый: за что Тринко убил Лонга? Вопрос второй: как сумел незаметно пронести в кабину? Далее Тринко уезжает в неизвестном направлении, встречается где-то со своими будущими убийцами. Все вместе в его машине они добираются до каменоломни. Там или по дороге на Тринко надевают наручники, а затем сбрасывают машину в пропасть. Убийство не маскируют, следовательно, хотят, чтобы об этом стало известно и кого-то напугало. Итак, вопрос третий: за что убили Тринко? Четвертый: кто убил? Пятый: кого хотели напугать? Ну, как покинули убийцы каменоломню, я не спрашиваю — могла быть вторая машина, а может быть, они любители пеших прогулок...

— Надо разрабатывать Тринко,— первым высказался старший инспектор Бафир.

— Вот ты этим и займись,— сказал комиссар. А вы, он неопределенным жестом указал па остальных,— установите, кто в подходящие часы ехал по дороге в сторону каменоломни, что видели, с кем в последние дни встречался или разговаривал по телефону Тринко. Не угрожал ли ему кто. Не был ли он чем-нибудь озабочен и так далее. Впрочем, это уже дело Бафира. Я сегодня ночую в комиссариате. Если что, звоните прямо сюда. Отоспимся после. А сейчас за работу!

Комиссар проводил своих мрачно настроенных подчиненных. Поставил на плитку кофейник и постелил себе на диване. О том, что не придет домой, он предупредил жену раньше.

За окном висела густая, черная южная ночь, с ее крупными серебряными звездами, с бархатным отсветом. Вдоль набережной мерцали желтые бусинки фонарей; в этом веселом курортном городе еще во многих окнах горел свет, из ночных ресторанов и дансингов порой долетала музыка — скрипичный взлет, мотив модной песни... Свет редких машин прометал улицы, бортовые огни яхт маячили на горизонте. А на холме с раздражающей ритмичностью через каждые десять секунд вспыхивал оранжевый огонь маяка.

Комиссар Фабиан выключил плитку, налил в бумажный стаканчик черный дымящийся напиток и посмотрел на часы. Четыре!

Оперативная группа собралась снова. Люди были на пределе сил. Да и сам комиссар Фабиан чувствовал что скоро свалится с ног.

«Кошмарная ночь! Кошмарная! — размышлял комиссар.— Вот тебе и тихий город,— повторял он мысленно в сотый раз.— Нет, наивно полагать, что в этом безумном мире, в это безумное время есть тихие уголки, где не бывает преступлений, не льется кровь и старики и женщины могут по вечерам спокойно гулять по улицам! Смешно. Америка, Италия, Франция, Англия — всюду убивают, взрывают, грабят, насилуют, на стадионах побоища, людей похищают! Ну? Можно так жить?»

Теперь этот ужас пришел и сюда, в маленький курортный городок. Стоило ли бежать от столичных ужасов, если они последовали за ним? Эх, скорей бы на пенсию. Но до пенсии еще далековато. Можно еще погореть. Или... получить повышение. Вот эти два убийства, эти сенсационные дела, о которых завтра, да что там, сегодня узнает вся страна, весь мир, обернутся для него катастрофой. Или... триумфом.

Комиссар Фабиан приосанился, неимоверным усилием сбросил усталость и энергично повел совещание.

Глава II .«СЕТИ»

А теперь, пока комиссар Фабиан проводит служебное совещание, поговорим о чем-нибудь другом. Унесемся, например, на несколько лет назад, когда в тихом приморском городе, прикорнувшем на лазурном берегу теплого моря, не так часто убивали и не так много грабили.

Рядом с небольшим в километре от моря озерком, в роще южных хвойных деревьев, весь укрытый магнолиями, цветами, виноградом возвышался над водой ресторан под названием «Сети». Конечно, в этом райском, но удаленном все же от моря уголке рыбачий мир с его южными ветрами, смоляным запахом баркасов и не столь ласкающим обоняние запахом рыбы не очень-то ощущался. Здесь дурманно пахло хвоей, здесь рос виноград и, сверкая серебристым боком, плескалась в озерце форель. Ловили ее, кстати, не сетями, а на спиннинг.

Но «Сети» звучало красиво. Внутри ресторан был весь затянут просмоленными сетями, освещался маяковыми фонарями, по стенам были развешаны штурвалы, компасы, подзорные трубы и изображения парусников. Официанты, разумеется, носили тельняшки и береты с помпонами, а официантки — те же береты и расклешенные мини-шорты. В ресторане подавались только рыбные блюда и дары моря: крабы, омары, лангусты, морские ежи и т.п.

Это был «селектный» ресторан, в сезон на столики следовало записываться заранее. Внушительные цены не отпугивали публику. Хороший оркестр, уютная обстановка, вышколенная прислуга... Словом, «Сети» пользовались популярностью.

Хозяина ресторана звали Бручиани. То был толстый, могучего вида сицилиец, смуглый, черноглазый, с длинными ресницами, густыми вьющимися волосами, белозубый и красногубый. В свои пятьдесят лет он выглядел на тридцать пять.

Откуда и когда он приехал в город, никто не знал. Просто в один прекрасный день все газеты, проспекты, недельные отельные обозрения, рекламные ролики в кинотеатрах заполнились изображением «селектного» ресторана, дифирамбами его кухне, атмосфере, оркестру.

Сначала, клюнув на новенькое, из любопытства, а позже потому, что реклама оказалась правдивой, парод повалил в «Сети». В конце концов, как и во всех заведениях подобного рода, образовались две категории посетителей: завсегдатаи и «приходящие», в основном богатые туристы, приезжавшие в город.

Бручиани был предприимчивым, но осторожным дельцом. Нечего ворошить старое, но в город он прибыл, предварительно пять лет отдохнув на казенный счет в отеле «решетка», как раз за излишнюю предприимчивость. Природная хитрость и умение много говорить ничего не говоря позволили ему утаить от суда приличный капитал, который он и вложил в «Сети». Теперь вместе с женой, годившейся ему скорее во внучки, чем в дочки, но обладавшей хваткой, которой не обладал и сам Бручиани, он руководил своим процветающим заведением.

Роли распределялись четко: Бручиани — снабжение, внешние связи, реклама, финансы, кое-какие дополнительные дела; Джина — меню, кухня, обслуживающий персонал, посетители.

Она сумела так вышколить персонал (не брезгуя и рукоприкладством), что даже самые придирчивые клиенты, привыкшие к лучшим ресторанам мира, оставались довольны. Она привлекла в «Сети» замечательного повара, получавшего жалованье генерала. Зато вкусить его кухню приезжали из других городов.

Джина была очень красива. Волосы волнами спадали до середины спины, синие глаза с поволокой прикрывали густые ресницы. Фигура и походка балерины. Она умела смеяться самым глупым шуткам клиентов и не обижаться на самые сальные комплименты, руководствуясь одним законом: чем богаче посетитель, чем больше денег оставляет в «Сетях», тем больше может себе позволить.

То были действительно сети.

Однако вернемся к бегло упомянутым «кое-каким дополнительным делам», входившим в орбиту деятельности Бручиани. К ним относились мелкая контрабанда, мимолетные операции с героином, перепродажа краденых драгоценностей (только драгоценностей, а не каких-то там шмоток). Но в последнее время он почти целиком переключился на подпольный футбольный тотализатор.

В этой области его бизнес был особый. Вернее, особой была клиентура. Если большинство играющих на подпольном тотализаторе держали свои пари в третьеразрядных ресторанчиках, барах, табачных лавчонках, если это большинство состояло из мелкого люда — рабочих-портовиков, служащих, отельной прислуги, шоферов, официантов, даже учеников школ, то Бручиани сумел оттянуть, так сказать, элиту играющих: сынков миллионеров, богатых бездельников и их подруг, старших служащих. Эта категория была, быть может, не очень многочисленной, зато играла по-крупному, с ней можно было не опасаться скандалов и вообще — солидные люди, все на доверии, а доход не меньший.

С Тринко Бручиани познакомился случайно. Как-то, задержавшись в городе, томимый жаждой, он остановил свою роскошную «феррари» перед первым попавшимся баром (им оказался «Осьминог») и зашел. Пока ждал мартини, Бручиани присматривался к обстановке. Ему понадобились минуты, чтобы понять: здесь тоже вовсю функционировал подпольный тотализатор.

Подошел хозяин, Спросил, доволен ли клиент, не нужно ли чего. Познакомились. Выпили. Бручиани и Тринко сразу же понравились друг другу.

Иные потом удивлялись: что общего между владельцем второразрядного бара, полусутенером, полугангстером, мелкой сошкой и солидным, богатым хозяином роскошного ресторана?

Общим же было все: темное прошлое, тюремная похлебка, ненасытная и беззастенчивая жажда наживы, безразличие к средствам утоления этой жажды, жестокость, равнодушие к слабым и страх перед сильными...

А что один носил джинсы, а другой смокинг, один спал со всеми проститутками квартала, а другой имел молодую красивую жену, один дружил с гангстерами, жуликами, а другой с городской элитой — так все это было лишь видимостью, дымовой завесой.

Но оба делали одно дело.

Решили объединиться. Это делало их более конкурентоспособными; бизнес становился более гибким, более независимым, более стойким к конъюнктурным изменениям. Да и обмен информацией играл роль.

Разумеется, каждый имел и затаенную мысль. Бручиани считал, что, храпя чистоту рук, сумеет использовать на грязной работе Тринко. Тринко, в свою очередь, рассчитывал, что в случае провала легче сможет выпутаться с помощью своего коллеги: у того связи, друзья-адвокаты.

Объединились. И, как оказалось, на свою голову.

Откуда было знать им, хоть и не родившимся, как говорят французы, из последнего дождя, что существует, и давно, могучая организация, по сравнению с которой они пигмеи и которая покрепче любой государственной держит в руках футбольный тотализатор? И что монополии не любят мелкого частника?

Они, конечно, понимали, что существуют в этой области и более могучие союзы, чем их двойственный, по полагали возможной параллельную деятельность: ведь овец-то миллионы, на всех шерсти хватит.

Оказалось — нет. Действительно, уследить за всеми мелкими подпольными держателями тото, конечно, трудно, хотя «организация» и держала целую агентуру, специально вылавливающую кустарей-одиночек, пытавшихся вклиниться в ее бизнес. Так что до поры до времени Бручиани и Тринко оставались незаметными. Но когда они объединились, то оказались вскоре на виду. И это стало началом конца.

Первый визит был нанесен Тринко.

В тот день он был в особенно хорошем настроении. Неожиданный исход встречи между командами «Аза» и «Милано» оставил в его карманах приличную сумму.

Он сидел в своем кабинете — небольшой, элегантно (по его, Тринко, понятиям) обставленной комнате и с наслаждением пил виски со Льдом, хотя глухо урчавший кондиционер нагонял в помещение прохладу. Тринко, положив ноги на стол (так делали все настоящие бизнесмены в виденных им американских фильмах), попивал виски, обнимал дежурную красотку, примостившуюся у его ног на пушистом ковре, и смотрел по цветному видео какой-то не очень приличный фильм.

Красотка в наиболее пикантных местах хихикала, и Тринко шлепал ее по губам, чтоб не мешала смотреть. В действительности его мысли витали далеко. Он просто блаженствовал. Как все же прекрасна жизнь! Вот он сидит в мягком кресле, в роскошном кабинете, рядом красивая женщина, его женщина; урчит кондиционер, позвякивает льдинка в стакане с дорогим виски, фигурально позвякивает золото, которое он сегодня так удачно заработал. А там за стеной его бар, где тоже в кассу ниспадают шелестя купюры. За окном пальмы, и пляж, и синее море, где у причала покачивается недавно купленная им яхточка.

Скоро реализуется его мечта. Он купит второй бар — уже идут переговоры. Да и союз с Бручиани сулит новые выгоды. Нет, жизнь прекрасна! Он легонько щелкнул красотку по носу.

Именно этот момент избрала судьба, чтобы щелкнуть по носу, и очень больно, самого Тринко.

Зажужжал интерфон, и встревоженный голос швейцара торопливо произнес:

— Шеф, к вам прошли какие-то четыре типа, не назвались и не остановились. Будьте осторожны. Вызываю ребят...

У Тринко, как у любого человека в его положении, были, разумеется, свои «ребята». Но его указанию они выкидывали из бара слишком шумных посетителей, наказывали с помощью кислоты непослушных проституток, выколачивали из забывчивых должников положенные деньги, а в случае возникновения местных конфликтов охраняли особу самого Тринко. Но в последнее время жизнь текла спокойно, и к услугам «ребят» Тринко прибегал не часто.

Выключив интерфон, он быстро вскочил, опрокинув и виски, и не ожидавшую столь резких движений красотку, и запустил руку в ящик стола, где всегда лежал заряженный пистолет. Однако вынуть оружие не успел. Дверь распахнулась. На пороге стояли двое высоких парней в кожаных куртках и мотоциклетных шлемах с опущенными очками.

— Не оборачиваться. Руки вынимай медленно и на затылок.

Они говорили негромко и как-то лениво. Но Тринко хорошо знал подобный тип людей. Опыт «той» жизни у него все же имелся немалый.

Он медленно вынул руки из ящика, заложил за затылок и повернулся к незваным гостям. За первыми двумя вошли еще двое. Один тоже в куртке и шлеме, другой, пожилой, и пальто, несмотря на жару, и в шляпе, надвинутой на лоб.

Они заперли дверь изнутри и встали по ее сторонам. Пожилой сел в кресло и кивком указал Тринко на другое.

Дежурная красотка вползла под стол и притаилась там, стараясь не шевелиться.

— Позвоните вашему кретину у входа и скажите, чтобы успокоился.

Тринко быстро нажал кнопку интерфона и, услышав ответ, торопливо произнес:

— Слушай, Макс, никуда не ходи, никого не зови. Пришли деловые гости, у меня деловой разговор. Никого ко мне не пускай. Ясно? И не дури, если не хочешь неприятностей. Мне. И себе.— Он повернулся к пожилому, поняв, что остальные лишь для мебели, и деловито произнес: — Слушаю вас.

Тринко взял себя в руки. Он поднялся, сопровождаемый цепкими взглядами «гостей», подошел к бару, налил всем писки со льдом, поставил па стол, а пожилому на подлокотник кресла, открыл коробку с сигарами и закурил сам.

К виски никто не притронулся, Сигар никто не закурил.

— Вот что, Тринко, у нас дело простое, а времени не очень много. Верю, что по незнанию, но вы забрели в чужой огород. Тото наша епархия. Так что исключите его полностью из вашего бизнеса. Целиком.

Он посмотрел на Тринко внимательным взглядом.

— Мы люди без юмора и шуток не понимаем. Если не подчинитесь, на первый раз превратим ваш бар в Хиросиму, не поймете — превратим в жителя Хиросимы вас самого. Все понятно?

Тринко молча кивнул.

— Я рад, что вы такой понятливый. Мы сейчас уйдем, и все пойдет по-старому. Повторяю: мы люди очень серьезные. И добавлю: у нас большие возможности. Во всяком случае, не вам с нами тягаться. Учтите, сейчас такая же команда беседует с вашим дружком Бручиани. Не верите — позвоните, проверьте,— он кивнул в сторону телефона.

Тринко продолжал молча сидеть. Он лишь отпил виски.

— Верите на слово? Тем лучше,— пожилой выдержал паузу.— Теперь другое. Есть предложение. Мы проверили,— он вынул из кармана листок и бросил Тринко на колени, — у вас хорошие доходы за этот месяц. Здесь все подсчитано точно. Можете не сомневаться. Так что работать вы умеете. Предлагаем работать на нас. Двадцать пять процентов ваши. Учтите, с пашей помощью заработки сильно возрастут. Гарантирую. То, что заработали за этот месяц, можете оставить себе. Считайте — аванс. Ну как?

— Согласен, — ответил Тринко.

Пока его «гость» говорил, он уже все взвесил, прикинул, подсчитал. Он отлично понимал, что с «организацией» бороться бесполезно. Оставалось выяснить, представляют ли пришедшие «организацию». Но это можно проверить и потом, хотя он уже не сомневался. Раз нельзя сохранить все, значит, надо сохранить сколько возможно. Да и помочь они, наверное, действительно могут. Во всяком случае, надо соглашаться, а там видно будет.

— Вы умный человек, Тринко, с вами приятно иметь дело. Для начала уже теперь по нашему указанию принимайте пари на встречу «Милано» — «Ренджерс» один к трем.

— Как один к трем? — удивился Тринко.— «Милано» же...

— Делайте что говорят. И не бойтесь, мы отвечаем за результат. Ясно?

— Ясно,— задумчиво протянул Тринко.

Пожилой встал, еще глубже нахлобучил на глаза черную поношенную шляпу и направился к двери. Уже открыв ее, он обернулся.

— Будете делать как говорят, в накладе не останетесь. Начнете валять дурака — и пожалеть не успеете. Понятно? А теперь работайте. Мы с вами свяжемся после матча. Спасибо за виски.

Он усмехнулся и вышел, сопровождаемый своими затянутыми в кожу телохранителями.

Исчезли словно и не было их.

Тринко некоторое время сидел неподвижно, затем не спеша встал, выключил продолжавший все это время свои эротические демонстрации видео, аккуратно один за другим выпил все оставшиеся нетронутыми стаканы с виски, задвинул ящик стола и вновь уселся в кресло.

Тихо всхлипывая, красотка вылезла из-под стола и устремила на своего повелителя полный ужаса взгляд.

— Брысь,— Тринко небрежно указал на дверь.— И если хочешь жить на этом свете, забудь все, что слышала.

Девушка, испуганно кивая, метнулась к двери и исчезла.

Тринко долго сидел, устремив взгляд в пустоту. Наконец встряхнулся. Да, он поступил правильно. Посмотрим, что принесет это «сотрудничество» ездока и лошади. Если сейчас он получает все сто процентов выручки, а от них будет получать двадцать пять, то надо, чтобы с их помощью выручка увеличилась в четыре раза, тогда его доля по-прежнему составит сегодняшние сто процентов. Только надо, чтоб они помогли увеличить ее, и не меньше чем в четыре раза Вот и весь фокус. А если помогут увеличить в пять, шесть раз, это уже будет чистая выгода. Интересно, что решил Бручиани?

Тринко набрал помер и, услышав голос своего партнера, коротко спросил:

— Ты согласился?

— Да,— был ответ.

— Двадцать пять процентов?

— Да.

— Все прошло без инцидентов?

— Да.

— Когда увидимся?

— Приезжай. Жду,— сказал Бручиани и положил трубку.

Тринко вскочил на ноги. Потянулся. Окинул взглядом свой элегантный кабинет. Нет, жизнь все же прекрасна. Надо только, чтобы она длилась подольше.

Он никак не предполагал в тот момент, что его, Тринко, жизнь после этого вечера уже стремительно близится к концу.

Он вышел через потайную дверь, сел в машину и поехал к Бручиани.

Кабинет Бручиани выглядел по-настоящему элегантным, чем неизменно вызывал тайную зависть Тринко.

Они сидели втроем (от Джипы у Бручиани секретов не было) и обдумывали свои дела.

Представители «организации» проявили себя тонкими психологами. Визит, который они нанесли владельцу ресторана «Сети» и его юной, но весьма деловой подруге, по форме весьма отличался от нанесенного ими Тринко.

Просто, посмотрев на часы, один из посетителей ресторана поднялся и попросил метрдотеля позвать хозяина. Посетитель был немолод, элегантен. Его сопровождала тоже немолодая, тоже элегантная дама. За последний месяц они частенько приезжали в «Сети», и их считали уже завсегдатаями — какой-нибудь банкир или владелец фирмы со своей многолетней подругой или что-либо в этом роде.

Бручиани заспешил навстречу клиенту. В отельном и ресторанном промысле каждый клиент должен думать, что именно к нему особое отношение, именно о его удобствах и капризах заботится хозяин.

«Банкир», как прозвали его в «Сетях» (каждый завсегдатай имел здесь свое прозвище), широко улыбаясь, пожал Бручиани руку, спросив, не найдется ли у него десяти минут для делового разговора.

Его провели в тот самый кабинет. Надо заметить, что у Бручиани было несколько кабинетов. В одном он, вот как сейчас, принимал почетных клиентов, равноценных партнеров, в другом — поставщиков, служащих, всякую мелкую сошку, в третьем, что находился в подвальном этаже,— тех, кто помогал ему в подпольных делах, в том числе футбольном тотализаторе (эх, знать бы, туда сразу и отвел бы он этого Банкира).

А Банкир, удобно расположившись в кресле, улыбаясь, попивая предложенный ему коньяк, изложил, хотя и в изысканно вежливых выражениях, то же предложение, которое его более грубый коллега в тот же самый час излагал Тринко. Не подозревая, какой подвергается опасности.

В какой-то момент Бручиани молча встал, подошел к ласково улыбающемуся Банкиру и, схватив его своими могучими руками за отвороты смокинга, приподнял с пола.

— У меня десять гектаров леса,— прошипел он,— так зарою ваш труп, что никто не найдет...

В это время вошла Джина, с удивлением уставилась на мужчин. Бручиани отбросил Банкира на диван.

— Скажите ей спасибо, она спасла вам жизнь,— сказал он.

Банкир разгладил отвороты смокинга, допил рюмку и, снова улыбнувшись, заметил:

— Это вам она спасла жизнь.

— Так что здесь происходит? — спросила Джина и, усевшись в кресло, ясно дала понять, что будет участвовать в дальнейшем разговоре.

Собственно, как понял впоследствии Бручиани, этот неожиданный приход жены действительно спас ему жизнь.

Банкир заново, уже для Джины, в еще более изысканных выражениях изложил свое предложение. Джина молча слушала, жестом останавливая своего мужа, все время порывавшегося вставить слово.

Когда Банкир замолчал, Джина деловым тоном задала несколько точных вопросов: каков процент отчисления? в чем конкретно заключается помощь «организации»? какие гарантии? и т.д.

Потом, нахмурив лоб и прикрыв прекрасные глаза, она что-то некоторое время прикидывала в уме, даже шевелила губами.

— Ну что ж,— сказала она наконец,— я думаю, мы согласны. Предложение выгодное, есть перспективы. Правда, дорогой? — она повернулась к мужу.

Банкир сразу подхватил игру.

— Конечно, выгодное, мадам. Дело ваше — хотите принимайте, хотите нет. Но вы точно усвоили главное: прекрасные перспективы; ручаюсь, ваш доход увеличится. Поймите, в паше время в одиночку многого не добьешься.

— Но у меня есть партнер...— заикнулся Бручиани.

— Не беспокойтесь,— улыбнулся Банкир,— с ним сейчас как раз беседует мой коллега. Не сомневаюсь, он его уговорит..

Вот тут-то и по всем законам телепатии раздался телефонный звонок Тринко...

Расстались лучшими друзьями. Внешние формы были соблюдены. Никаких угроз, никакого шантажа. Просто представитель солидной фирмы сделал Бручиани выгодное предложение, а тот, как умный бизнесмен, добровольно принял его. Мир и согласие, все в восторге, все в выгоде.

В кабинет пригласили даму Банкира (при ближайшем рассмотрении она смахивала на ушедшую на покой бандершу), выпили шампанского за деловое процветание и расстались, как уже сказано, лучшими друзьями.

Теперь Тринко и Бручиани обсуждали создавшуюся ситуацию. Джина вышла. Она слегка презирала партнера мужа и не удостаивала его вниманием. Она свое дело сделала.

— Он прав,— сказала она мужу после ухода Банкира, я спасла тебе жизнь. И не один раз, а два. Потому что, если бы ты не принял их предложение, это не его пришлось бы закапывать на твоих десяти гектарах, а тебя, дурачок!

Джина по-своему любила мужа. Несмотря на его огромные габариты и бандитскую внешность, принимала его за большого ребенка, который без нее наверняка пропал бы.

Бручиани и Тринко беседовали почти до утра.

Из окружавшего дом леса тянуло прохладой, густой аромат хвои наполнил комнату, зелено-молочный рассвет осветил деревья; загалдели, запели птицы, да так громко, что пришлось закрыть окно.

Теперь, когда все стало ясно, когда были подсчитаны и обдуманы все выгоды и невыгоды создавшегося положения, получены инструкции, оставалось эти инструкции выполнять, и как можно лучше, потому что чем больше они заработают для «организации», тем больше положат в свои карманы. Да, собственно, и сами они стали ныне членами «организации».

Странным было лишь то, что они раньше не догадывались о масштабах и структуре бизнеса, в котором работали. Они понимали, конечно, что не одиноки, что есть, наверное, и более сильные группы, но им казалось, что подпольный тотализатор — эдакое неогороженное поле, на котором может пастись каждый, лишь бы не щипать траву из-под ног соседа. Оказалось, нет! Оказалось, что все, буквально все сферы подпольного бизнеса давно поделены, и, если хочешь туда сунуться, будь любезен подай прошение хозяевам, тем кто застолбил участок раньше тебя.

Разумеется, и в этих подпольных империях случались свои перевороты, шли войны, и отнюдь не бескровные. Но, чтоб их затевать, нужны были силы и средства, какие им Бручиани и Тринко, и не снились. Так что лучше изобразить красивую мину при плохой игре и начать работать на «организацию». В конце концов, даже полезно иметь за спиной могучих покровителей, мало ли что бывает. Рэкет сейчас в моде. Завтра явятся какие-нибудь юнцы с пистолетами орудийного калибра и потребуют дань за «охрану» ресторана. А так есть на кого опереться.

Все это было чепухой, наивными мечтами. И даже странно, что такие опытные, умудренные жизнью люди, как Бручиани и Тринко, могли рассуждать подобным образом. Однако нет и не может быть большей силы убеждения, чем когда человек хочет уговорить самого себя. И чем сомнительней аргументация, тем больше сила убеждения.

Так или иначе, надо начинать работать.

И они начали.

Большого труда для Бручиани это не представляло.

Холеный седой высокий мужчина лет семидесяти в очках в золотой старомодной оправе часто заглядывал в «Сети». Всегда в компании также преуспевающих солидных друзей. Это был доктор Зан, президент футбольного клуба «Рапид». Доктор Зан стал президентом клуба так давно, что многие задавались классическим вопросом, что появилось раньше — курица или яйцо — клуб «Рапид» создал господина Зана или господин Зан клуб «Рапид»?

Деятельность доктора Зана была многообразной и разносторонней. Он владел ипподромом и конюшней, полем для гольфа, частным причалом для яхт и бог знает чем еще. Кроме всего прочего, Зан действительно был доктором, го есть врачом. Правда, никто не помнил, чтобы он практиковал, зато ему принадлежала небольшая больница для нервнобольных, расположенная на побережье. К столь почетному клиенту хозяин «Сетей» неоднократно выходил в зал, даже раза два выпил с ним у стойки бара. Однако дальше знакомство не шло. В конце концов, если выпивать со всеми почетными гостями «Сетей», легко спиться.

Но доктор Зан — не все.

Была проведена небольшая разведка. Оказалось, что президент «Рапида», несмотря на свой почтенный возраст, не только холост, но и никогда не был женат. Просто, чтобы уж совсем не забыть, как выглядят представительницы прекрасного пола, он держал молодых красивых личных секретарш. Не в клубе, не на ипподроме, не в конторе там были другие, — а личных («очень личных», как острили злые языки), тех, чья резиденция находилась у него дома, в большой вилле, которую он снимал на побережье. Секретарши эти менялись каждые пять-шесть лет и, получив приличное прощальное вознаграждение, уходили в небытие, уступая место новым, тоже молодым и красивым.

Как доктор Зан умудрился дожить до семидесяти лет при таком образе жизни избежав скандалов и шантажа, оставалось тайной.

Однако Бручиани почел за лучшее углубить знакомство с Заном с помощью Джины. И вот в один прекрасный день он пригласил своего почетного завсегдатая в парадный кабинет «на чашку кофе». Ничего особенного в этом не было. Такие приглашения почетные завсегдатаи время от времени получали.

Кроме самого Бручиани, Зана и притащившегося за ним очередного преуспевающего друга в кабинете были еще двое-трое друзей Бручиани, в том числе Тринко. Джина выглядела красивой как никогда. В платье столь декольтированном, что казалось, оно вообще отсутствует, веселая, кокетливая Джина с первой минуты покорила гостя.

Потом как-то так получилось, что они оказались одни на террасе. О чем был их тайный разговор, никому не дано знать. Однако после еще нескольких тайных разговоров (о которых не знал даже Бручиани), происходивших и у Зана дома, и в разных затерянных на побережье ресторанах, Джина деловито сказала мужу:

— Созрел. Можешь принимать эстафету.

Бручиани долго готовился к деликатному разговору, разбирал всевозможные варианты, советовался с Тринко и Джиной. Наконец, он пригласил доктора Зана в укромный фешенебельный ресторан километрах в тридцати от города.

Во время обеда говорили о пустяках, но, когда Бручиани собрался приступить к серьезной беседе, доктор Зан искусно и твердо отвел все его попытки.

Бручиани испытывал чувство досады, разговор, как выражаются французы, закончился рыбьим хвостом.

Поэтому для него явились приятной неожиданностью слова, сказанные президентом «Рапида» при прощании:

— Спасибо, Бручиани, спасибо, дорогой друг, за прекрасный обед. Теперь очередь за мной. Я никогда не забываю доброго отношения. До скорой встречи. — И, уже усевшись в машину, добавил: — Да, кстати, ваша очаровательная жена говорила со мной о каких-то делах. Я в этом ничего не понимаю, но с вами свяжется тренер Корунья. А вашей супруге передайте выражение моего безграничного почтения.

Бручиани потирал руки.

— Тебе не рестораном командовать, а послом быть! — сказал он жене, вернувшись домой. — Как ты его! Умница моя, золото мое!

Бручиани обожал жену, был в восторге от нее и потому, наверное, не заметил ее иронического взгляда. Впрочем она быстро отвела глаза.

Корунья позвонил на следующий день, что свидетельствовало о большой деловитости доктора Зана.

Но Бручиани считал, что он сделал главное. С Корунья пусть договаривается Тринко — это его уровень.

И действительно, те быстро договорились. И об условиях, и о ценах. Спорили до хрипоты, но расстались довольные друг другом.

Через неделю предстоял матч на первенство страны между «Рапидом» и «Лаценцем». Матч не очень ответственный. «Рапид» не мог не выиграть. Вопрос в том, с каким счетом. Ведь для тото важен не только общий итог игры, а результаты, разница голов.

Большинство сделавших ставки были уверены, что «Рапид» выиграет с разницей по крайней мере в два мяча. И то перестраховывались. Скорей всего в три-четыре. Ну, а если всего в один? Тогда немало деньжат перекочует из карманов недальновидных спорщиков в карманы Тринко и Бручиани, а оттуда львиная доля в «организацию», а кое-что и тренеру «Рапида» Корунья, и президенту клуба доктору Зану. Ну что ж делать, удача, как уже не раз говорилось, дама капризная...

Глава III. ПОЧЕМ ГОЛ?

Тренировочный центр клуба «Рапид» находился в живописной долине и захватывал склоны соседних невысоких сор. Среди зеленых лужаек и рощ петляли усыпанные красным гравием дорожки, журчал ручей, в тихом., спокойном пруду плавали белые лебеди. Лишь колокольный звон близкой церкви да птичий гомон нарушали тишину этого райского уголка в минуты отдыха. Именно отдыха, а не работа. Потому что во время работы, то есть тренировок, ни о какой тишине не могло быть и речи.

Тренировочный центр, как гласит его название, располагал для тренировок всем необходимым. «Рапид» входил в число наиболее преуспевающих, знаменитых и богатых клубов страны, а быть может и мира. И денег на оснащение своего центра не жалел.

Великолепный тренировочный стадион с местами па две-три тысячи зрителей, еще три тренировочных поля, в том числе одно под крышей, легкоатлетические секторы, закрытый и открытый бассейны, сауны, медицинский и восстановительный центры, комнаты для отдыха, залы для занятий, кинозал, комфортабельное общежитие, кабинеты для администрации... Чего только не было в этой штаб-квартире «Рапида»! Имелся даже музей, в котором помимо бесчисленных кубков, ваз, скульптур, медалей, вымпелов и других трофеев красовались огромные фото всех президентов «Рапида» (последняя фотография изображала доктора Зана в старомодных очках в золотой оправе), чуть поменьше фото наиболее выдающихся игроков, принесших клубу его славу, и, наконец, групповые фото всех остальных футболистов.

В одной из комнат музея находились написанные маслом и принадлежащие кисти модных художников портреты особо почетных членов правления, благотворителей, пожертвовавших в кассу клуба огромные суммы, сенаторов, артистов, писателей, генералов, бизнесменов, политических и общественных деятелей.

Тут же лежали книги почетных гостей, автографы знаменитостей, приветствия, пожелания, поздравления с бесчисленными победами, подписанные людьми, чьи имена знала вся страна.

Футбольный клуб «Рапид», подобно другим своим именитым собратьям, напоминал пирамиду. Ее сверкающей вершиной была прославленная, знаменитая команда «Рапид», побеждавшая на полях всех стран и континентов, гордость миллионов болельщиков, игроки которой вошли в историю мирового футбола и нередко составляли чуть не половину сборной страны.

То была вершина.

Но за «главной» командой следовали другие — дублирующий состав, молодежные, юниорские, запасные составы и т.д.

В них проверялись, готовились, учились, тренировались те, кто со временем долженствовал прийти на смену корифеям. Впрочем, как правило, на смену корифеям приходили другие корифеи, перекупленные за баснословные деньги из других команд, а то и стран.

Так, недавно был приобретен за астрономическую сумму великий Каспи «король футбола», «футболист № 1», «гордость страны», «гений зеленого поля» — как только ни называли его газеты!

«Рапид» — клуб богатый, даже очень. Его доходы слагались из многих источников. Источники эти были не из-под земли. Они имели иное происхождение, но, как и подлинные источники, превращались в ручьи, ручьи сливались в реку, а уж эта золотая река текла в кассы клуба «Рапид». Была только одна особенность — ширина реки зависела целиком и полностью от одиннадцати человек. Тех самых одиннадцати футболистов, что играли в очередном матче. И хотя «Рапид» был целым государством в государстве, целой коммерческой империей и, как уже говорилось, источники его доходов имелись разнообразные, но львиную долю занимали те, что шли от выступлений команды, да и остальные косвенно зависели от этих выступлений.

Общее число членов футбольного клуба «Рапид» давно перевалило за сто тысяч. Все они делились на разные категории. Наиболее привилегированную составляли те самые богатые меценаты, чьи портреты и автографы как в прижизненном пантеоне хранились в музее.

За ними шли пять-десять тысяч тех, что старались не пропустить ни одного матча с участием любимой команды; выезжали за ней в другие страны и города, где порой врукопашную утверждали преимущество «Рапида» над любым соперником.

Эта категория болельщиков вносила определенный (и отнюдь не символический) членский взнос в кассу клуба, но зато пользовалась неоценимыми преимуществами. Например, первоочередным правом приобретения билетов, покупкой по сниженной цене галстуков, запонок, кошельков, платков и другой галантереи с гербом клуба, бесплатным получением вымпелов, флажков, бумажных шляп, расцвеченных сине-белыми цветами «Рапида». И т.д.

Последующие десятки тысяч пользовались статусом кандидатов в члены и соответственно несколько меньшими преимуществами.

Неплохо зарабатывал клуб и на бесчисленных кафе, часть которых просто принадлежала ему, а часть объявляла себя «рапидовскими», украшала стены эмблемами клуба, делила небольшую скидку его членам или отчисляла определенный процент выручки в его кассу.

В этих кафе собирались болельщики «Рапида», обсуждали дела клуба, результаты или прогнозы встреч, до хрипоты (а то и до драки) спорили, пели гимн «Рапида», бурно, с помощью вина, праздновали победы, в вине же топили горечь поражений.

Большие доходы приносил и стадион (он же, правда, требовал и немалых затрат): ложи, за огромные деньги арендованные богачами (в задних комнатах этих лож порой с бокалом в руке они смотрели по телевизору матч, проходивший в нескольких метрах от них); билеты, тысячами продававшиеся на все игры, а на самые интересные с помощью тайных штатных спекулянтов по вздутым ценам; наконец, аренда самого сооружения в мертвый сезон и тренировочных полей и площадок.

А сколько платили разные фирмы и предприятия за право рекламировать на стадионе свою продукцию, за то, чтобы одевать игроков в свои тренировочные костюмы, бутсы, гетры и трубить об этом на весь свет...

Да и фирмы, изготовлявшие за полцены значки, галстуки, запонки, тоже приносили доход — продавал-то эти вещи клуб своим членам все-таки дороже.

Платили даже фирмы, торговавшие на трибунах сосисками, лимонадом, пивом...

Много, много денег из разных мест получал «Рапид». И все же самый большой доход шел от выступления команды. За участие в матче «Рапида» организаторы, в стране ли, за границей ли, платили сотни тысяч.

Но если «Рапид» начинал играть неудачно, тысяч этих оказывалось меньше. Сразу снижались доходы и от всего остального — меньше платили за рекламу, меньше покупали билетов, не так жаждали болельщики приобретать значки и галстуки.

Но ведь не всегда бываешь первым! Случались неудачи. В предшествующем году произошло несколько досадных срывов. Однако приобретение Каспи и появление Лонга исправили дела клуба.

Игрокам «главной» команды платили хорошо. Они были высокооплачиваемыми рабами. Их можно было купить, продать, посадить до конца дней на скамью запасных, перевести в дублирующий состав, оштрафовать за нарушение режима. Да просто выгнать, найдя какую-нибудь зацепку в хитроумно составленных юристами клуба контрактах.

Разумеется, получали свою долю и члены правления клуба, и прежде всего президент.

Все эти доходы имели одну общую черту — они, как бы это сказать, были чистыми. То есть официальными — с них платили налоги. Конечно, налоги — тоже вещь субтильная, и порой у руководителей клуба и налоговых инспекторов существовали разные точки зрения на некоторые статьи закона. Так сказать, взаимное непонимание. Но это уже мелочи...

Имелись и скрытые возможности получать доход — «подводные», как их называли. Ну, хотя бы штатные спекулянты, о которых говорилось. Часть билетов на сенсационные матчи отбиралась в специальный резерв, его передавали кое-каким надежным людям, те через своих маклеров продавали их с рук по двойной, тройной, а то и четверной цене.

Полученные деньги, естественно, шли не на ремонт сауны или улучшенное меню для команды юниоров.

Но был еще тотализатор. Не официальный, доходы от которого в основном прибирало к рукам государство, вернее национальный олимпийский комитет, а подпольный. Конечно, держать свои собственный подпольный тотализатор клуб и его руководители никогда бы не стали. Фи! Грязь! Да и опасно. А вот оказать некоторое влияние на «случайное счастье» они могли. Тем более что при существующей системе, когда, чтобы выиграть в тото, не обязательно угадать победителя. Важно угадать счет. Нет нужды заставлять любимую команду проигрывать. Достаточно заставить ее выиграть, скажем, со счетом 2 : 1 или 1 : 0, а не 3 : 1.

И совесть чиста, и патриотические чувства спасены, и карман тяжелеет.

По мелочам какой руководитель клуба этим не занимается!

А вот организовать по-крупному...

Так что «организация» с помощью Бручиани и Тринко нашла благодатную почву, чтобы посеять свои предложения. У «организации» было немало футбольных, баскетбольных, боксерских, конных клубов на крючке.

Тренер Корунья обладал обостренным чувством конспирации. Если он звонил Тринко, — то из автомата, да еще накладывал на трубочку платок, чтобы изменить голос. Если встречался, — то где-нибудь в укромном месте и приезжал не на своей автомашине, а на одолженной у кого-нибудь из игроков. Он тревожно поглядывал на дипломатку и даже ни карманы Тринко — нет ли там магнитофона? Но, начиная торговаться, обо всем забывал. Кричал и жестикулировал, словно покупал рыбу на морском базаре.

Корунья был невысоким, крепко сбитым человечком, в отличие от своих гривастых подопечных коротко подстриженным. Острый взгляд больших красивых глаз, казалось, пронзал собеседника насквозь. Корунья отличался властностью, даже деспотизмом, и его авторитет среди игроков был непререкаем.

— Что-то ты сегодня ленишься, — негромко бросал он молодому, недавно взятому в основной состав вратарю Виктору, и парень, виновато покивав головой, готов был чуть не до ночи прыгать в воротах, лишь бы заслужить похвалу тренера.

Корунья редко хвалил и часто корил. Он относился к числу наставников, которые не считают нужным объяснять ученикам свои действия. Достаточно, что он сказал, твое дело выполнять. И, поскольку в подавляющем большинстве случаев тренер оказывался прав, игроки давно разучились задавать вопросы.

Такой педагогический метод имел свои недостатки, но для комбинации Тринко — Корунья — неоценимые преимущества.

Поэтому, когда Корунья сообщил, что в связи с очень ответственным матчем с «Милано», предстоящим через полторы недели, в игре с «Лаценцем» Лонг участвовать не будет — надо сберечь его силы, — никто не удивился. Еще два игрока, в том числе основной вратарь команды, были отправлены на отдых. Вратарем должен был играть Виктор. Он волновался — для него то был ответственный экзамен.

Игра проходила на стадионе «Лаценца» в другом городе, в ста километрах.

Сине-белый автобус «Рапида» мчался по крутым горным дорогам, сопровождаемый десятками автобусов и легковых автомобилей болельщиков. Автомобили были расцвечены, украшены флагами, вымпелами, лентами-транспарантами.

Гремели трубы, вопили клаксоны, звучали крики и песни. В замыкающем автобусе ехали «футбольные девушки», в том числе Мария, подружка Лонга, а он сам на этот раз сопровождал команду в качестве простого зрителя.

Группы «футбольных девушек» имели все клубы. Как правило, это были красивые, веселые, спортивного склада девушки, чья задача заключалась в том, чтобы перед началом матча или в перерыве под музыку проходить по полю, выделывая разные па, хором выкрикивать лозунги в поддержку своей команды. В особо важные моменты, повернувшись к трибунам, жестами и криками дирижировать энтузиазмом своих болельщиков.

Как правило, «футбольные девушки» надевали короткие шорты, причудливые блузки, экзотические головные уборы. Все это цветов клуба. Им приходилось тренироваться едва ли не столько же, сколько футболистам, чтобы их марш-парад и танцы были синхронны, чтобы призывы заражали толпу. Они даже проводили специальные сеансы загара, дабы лучше выглядеть, а перед матчами к ним приезжал в тренировочный центр парикмахер.

Ехали с командой и свой оркестр, и особо подготовленные члены клуба, снабженные «тяжелой артиллерией» — пожарными сиренами, барабанами, петардами, автомобильными клаксонами большой мощности, какие устанавливают на грузовиках международных перевозок.

Ехала и группа боевиков — здоровенных ребят, в большинстве каратистов, дзюдоистов, просто любителей подраться. Везли палки, велосипедные цепи, кастеты. Везли и немалый запас вина — целые небольшие бочонки.

Футбольные матчи нередко превращались в массовые боксерские поединки, и хотя репрессивные меры становились все строже, по втайне каждый клуб гордился, если из-за него происходили потасовки.

Санкции обрушивались на стадион, на котором проходил матч, поэтому каждый старался не допустить беспорядков у себя, но на чужом поле болельщики не прочь были порезвиться. Вот и ехала с рапидовскими болельщиками ударная команда.

В головной машине находились тренер Корунья и второй тренер. Президент клуба Зан внезапно занемог и в поездке не участвовал.

Корунья сидел молча, закрыв глаза, с напряженным лицом. На попытки второго тренера заговорить он не отвечал, и тот вскоре замолчал. Право же, Корунья было не до дурацких вопросов — кого из игроков «Лаценца» особенно опекать, и как обеспечить проход но левому краю, учитывая здесь слабость соперника, и как успокоить чрезмерно волнующегося Виктора, и как... и что...

Пошел он в черту этот Ренатов со своими дурацкими разглагольствованиями!

У Корунья совсем иные заботы. «Рапид» может сравнительно легко выиграть эту встречу даже всухую, во всяком случае с преимуществом в три-четыре мяча. А должен выиграть 3 : 1. Не 2 : 0 и не 4 : 2 и уж тем более не с какой-либо иной разницей забитых и пропущенных мячей, именно 3 : 1! Значит, лучше всего обеспечить 2 : 0 в первом тайме и 1 : 1 во втором. Или все же пропустить гол в первом? А вдруг этот Виктор пропустит и во втором? Нет, 2 : 0 и 1 : 1! Это лучший расклад.

Вот какие тактические мысли роились в голове тренера Рапида». Если б о них знали тысячи шумных болельщиков, мчавшихся за ним в своих автобусах и легковушках! Но они слепо верили замечательному тренеру Корунья, который не раз приводил их любимую команду к победе, приведет и теперь!

Если б знали... Корунья поежился и поглядел в пропасть, что открывалась с левой стороны дороги.

Он вытер вспотевшую шею. Никогда еще ему не приходилось столь тщательно, столь напряженно обдумывать план предстоящей игры...

Наконец путь окончен. Автобус с командой въезжает на убранный черно-желтыми флагами, транспарантами, афишами стадион. Черно-желтый — это цвет «Лаценца». Гремит музыка, вереницы местных болельщиков в черно-желтых рубашках, брюках, шляпах, даже ботинках тянутся на трибуну. На северную. Южная закуплена болельщиками «Рапида». На западной и восточной сидят нормальные люди — обыкновенные любители футбола — необходимая прослойка между двумя лагерями.

Команду встречают представители «Лаценца», отводят в раздевалку, обсуждают разные деловые подробности.

Виктор лежа на топчане с закрытыми глазами, старается успокоиться. Сегодня для него решающий день. Этому дню предшествовал долгий путь.

Азартная возня с мячом на пустырях, веселые школьные игры, явно не идущие на пользу учебе и памятные не только синяками от блестящих бросков за мячом, но и синяками от отцовского ремня.

Первые шаги в местном молодежном спортклубе. И, наконец, великий день. На трибуне со скучающим и рассеянным выражением лица сидит сам Корунья. Его равнодушный вид несколько пугает Виктора. Он не видит цепкого взгляда тренера, следящего за каждым его движением. Виктор старается превзойти себя и ему это удается.

После игр его вызывают к президенту клуба. Там Корунья — весь доброжелательство и приветливость.

— Ну что, малыш, хочешь играть за «Рапид»? У тебя есть кое-какие задатки.

Обалдевший от счастья, Виктор только кивает головой.

Идут переговоры, вызывают родителей, он подписывает какие-то бумаги. Это «ящичный» контракт. На нем стоит только его подпись. И контракт засовывается в ящик стола. Но в любую минуту президент «Рапида» может поставить вторую, свою, — и контракт приобретает юридическую силу, на пять лет Виктор закабален. Если же он на первых порах разочарует Корунья, то второй подписи не будет, и никаких требований к «Рапиду» Виктор предъявить не сможет.

Денег на руки он тоже не получает. Часть идет родителям, часть на его банковский счет — он их получит, когда достигнет совершеннолетия.

Но все это позади. Позади переезд в другой город, позади такие тренировки, что все предшествующие могут показаться отдыхом, позади первые выступления в команде юниоров «Рапида», во взрослых составах. Виктор, выражаясь языком газетных репортеров, «быстро прогрессировал». Корунья понимал, что в руках его алмаз. И он гранил его, гранил, шлифовал. И талант Виктора с каждым днем сверкал все ослепительней.

Корунья по своему обыкновению не расточал похвал. Наоборот, озабоченно качал головой, цокал языком, хмурил брови. Но сам-то видел, как быстро растет его подопечный. Когда же цедил сквозь зубы редкую похвалу, Виктор готов был целовать тренеру руки, молиться на него.

Виктор, в общем-то, уже давно мог занять место в основном составе, но Корунья медлил. Во-первых, еще и еще раз проверял, во-вторых, хотелось до конца использовать прежнего вратаря. Его предполагалось уступить за кругленькую сумму итальянскому клубу. И если «Рапид» выиграет очередное первенство страны (а к этому все шло), то продать вратаря-чемпиона можно будет подороже. Пока же все это хранилось в тайне.

Вратарь недавно женился на местной девушке. У нее здесь семья — больной отец, братишка. Уезжать в другую страну для него драма. Поэтому вратарь ничего не должен знать до поры до времени о планах в отношении него. А когда договор о его продаже будет подписан, пусть уж итальянцы заботятся о моральном состоянии и семейных делах своего приобретения.

Сегодня Корунья впервые поставил в воротах Виктора в серьезном матче. Виктор и раньше несколько раз выступал в товарищеских встречах, отлично показав себя. Но хотя «Лаценц» не самый сильный противник, все же это первая для Виктора настоящая игра. А тут еще это тото. Прямо голова пухнет! Впрочем, пухнущая голова не помешала Корунья хладнокровно и твердо вести игру. Только вот какую игру...

Гром оркестра и крики зрителей глухо долетали до раздевалки. И вдруг Виктор почувствовал, что на смену волнению пришли спокойствие, уверенность. Он сыграет этот матч прилично! Не пропустит ни одного гола! Ни одного!

Ему стало весело на душе. Он улыбался ребятам, хлопал их по плечам, словно они, а не он впервые выходят на серьезную игру.

Яркое солнце, голубое небо ослепили после темного туннеля, ведшего из раздевалки на поле. Рев трибун оглушил. Поле покидали «футбольные девушки». Впереди шла Мария, высокая, загорелая, длинноногая. Глаза ее сверкали, золотистые волосы развевались по ветру. Мария — подружка Лонга. Виктор был тайно влюблен в Марию и немного завидовал ему.

Наконец, шум на трибунах немного утих. Капитаны разыграли ворота, раздался свисток, и игра началась. С этого момента Виктор уже ничего не слышал, кроме тихого голоса Корунья, сидевшего за воротами, и ничего не видел, кроме зеленого поля перед собой с мечущимися по нему бело-синими и черно-желтыми фигурками.

Порой черно-желтая фигурка превращалась в фигуру, она стремительно, устрашающе быстро росла, казалось, ею выстрелили из пушки и она, подобно ядру, неотвратимо несется прямо на него. И ничто не в силах ее остановить. Но и этот момент возникала другая, бело-синяя, все останавливалось, перемещалось, отдалялось, и он с трудом переводил дыхание.

Первый мяч он отразил лишь на пятнадцатой минуте, когда счет был уже 1 : 0 в пользу «Рапида». Это был угловой. Виктор взлетел, как показалось ему, к самым облакам и здесь в синем небе, высоко над полем, цепко схватил мяч, прижав к груди. Намертво. Словно сросся с этим черно-белым тугим шаром.

Вообще-то, мяч был не таким уж трудным, выпрыгнул Виктор не так уж высоко. Но это был его первый мяч в первой официальной встрече, в которой он участвовал, и его переполняла гордость. Когда же сквозь рев и рукоплескания трибун он услышал негромкий голос тренера «Хорошо!», то почувствовал ни с чем не сравнимую радость. И сразу же, словно чтобы утвердиться в этом чувстве, ему пришлось отразить пусть дальний, но очень сильный удар, а потом, подкатившись под ноги центровому «Лаценца», буквально и последнюю минуту накрыть собой мяч.

Теперь Виктор был весь в борьбе, в игре, отлетело куда-то волнение, он зорко следил за полем, расчетливо занимал позицию, успевал охватить взглядом все, что происходило и слева, и справа, как движутся нападающие «Лаценца» и как свои защитники; он предвидел, кому пойдет пас, откуда и какой последует удар. Он был теперь опытный вратарь, мастер своего дела.

Пришла зрелость.

Корунья с двойственным чувством следил за своим воспитанником. Он не мог не радоваться, видя его игру, его талант спортсмена, понимал, что не ошибся, что, как уже много раз, сумел разглядеть среди десятков, сотен «просмотренных» того единственного, кого следовало выбрать. И в то же время его не покидало ощущение смутного беспокойства — уж больно хорошо играл Виктор. Если так пойдет дальше, учитывая очевидную слабость нападения «Лаценца», то мяч в ворота «Рапида» может и не залететь. А этого допустить нельзя.

С не меньшим беспокойством, каждый в своем кабинете, следили за игрой, впившись в телевизоры, Бручиани и Тринко. Следили президент «Рапида» Зан, кое-кто из членов «организации»; следили десятки тысяч болельщиков, не те, что находились сейчас на трибуне, но тоже поставившие кто больше, кто меньше и в официальном, и особенно в подпольном тотализаторе.

Игра шла своим чередом. Первый тайм, как и хотел Корунья, закончился со счетом 2 : 0 в пользу «Рапида». Был момент, который прибавил ему седых волос. Нападающий «Рапида», вырвавшийся вперед с мячом, был сбит с ног выскочившим ему навстречу вратарем «Лаценца». Судья устремился к месту инцидента. Но Корунья не растерялся. Он сумел подскочить к бровке, перехватить капитана своей команды и бросить ему несколько коротких слов. Капитан удивленно посмотрел на него — но слово тренера было абсолютным законом в «Рапиде» — и сломя голову помчался к судье.

Стал что-то объяснять, разводил руками, оттеснял своего изображавшего повреждение ноги игрока.

В конце концов, судья дал указание продолжать игру. Ничего не понявшие болельщики «Рапида» возмущенно свистели, орали; несколько удивленные болельщики «Лаценца» быстро пришли в себя и зааплодировали.

«Редкий случай, — подумал судья, — чтобы капитан сам признал виновным в инциденте своего же игрока, не воспользовался явным правом на пенальти! Такое бывает не часто».

Впрочем, огорчаться подобным исходом судья, конечно, не стал.

После перерыва нападающие «Лаценца» с неожиданной силой повели наступление. Вдохновляемые своими болельщиками — играли все же в родных стенах, — они отчаянно рвались к воротам соперника, подменяя порой тактическое мастерство темпераментом и самопожертвованием.

Однако Виктор отбивал все атаки. Было поистине удивительно, что в своем, по существу, первом настоящем матче он действует как опытный, великолепно владеющий собой и ситуацией вратарь. Корунья с трудом подавлял восхищение, беспокойство все больше охватывало его.

Он приблизился к лицевой линии. Игра переместилась к воротам «Лаценца», и вдруг трибуны взорвались неистовым воплем. Завизжали сирены, затрещали трещотки, загрохотали петарды. Над южной трибуной словно прокатились бело-голубые волны — флаги, шляпы, платки заколыхались над людьми.

«Футбольные девушки» «Рапида», стоявшие па гаревой дорожке, запрыгали, заизвивались, дирижируя стройным хором своих болельщиков. «Ра-пид! Ра-пид»! — неслось над стадионом.

Команда забила третий гол. Оставалось двадцать минут игры.

— Все в оборону! — коротко крикнул Корунья капитану.

Бело-голубые начали оттягиваться на свою половину поля.

«Что делать? — лихорадочно размышлял тренер. — Оборона — это значит, что больше мы не забьем. Но это означает, что трудней забить нам. Как быть?..»

Он напряженно всматривался в зеленое поле, в беспрестанную смену положений, в стремительные движения игроков. Корунья читал как по знакомой книге, для пего не было тайной ничего из того, что происходило. Он заранее знал, какую комбинацию применит противник и своя команда, кто куда отпасует мяч, кто куда переместится. Увы, бетонная защита «Рапида» отражала все атаки соперников.

Оставалось пятнадцать минут... десять...

Корунья, сжимая потные кулаки, словно зверь в клетке мотался за воротами. «Что делать? Что делать? О небо, помоги!» И небо помогло.

Неожиданно левый крайний «Лаценца», отчаянным финтом обманув рапидовского полузащитника, понесся к воротам. Слева и справа на него набегали защитники, впереди был вратарь.

Корунья мгновенно сообразил, что гол не состоится. Он определил это по растерянным глазам нападающего, по спокойным ,уверенным действиям Виктора, по каким-то неуловимым признакам, которые подсказывает интуиция мастера, огромный многолетний опыт.

В ту же секунду Корунья, сложив ладони рупором, негромко, но отчетливо крикнул:

— Сбивай с ног! Быстро!

Он рассчитывал, что сработает условный рефлекс: приказ тренера любой игрок «Рапида», а тем более новичок, должен выполнить немедленно, сразу, не задумываясь и не рассуждая. Ведь стоило Виктору хоть на мгновение подумать о смысле нелепого приказа, и он мог бы решить, что неверно понял или истолковал его...

Но рефлекс сработал безошибочно. Виктор молниеносным броском нырнул в ноги нападающего, отбив мяч вытянутыми вперед руками, плечами сбив атакующего с ног.

Некоторое время оба лежали на земле. Игрок «Лаценца», — не веря своей удаче, Виктор — сам не понимая, что натворил.

Потом все сразу пришло в движение. Игрок начал кататься и корчиться на земле, демонстрируя ужасную боль в результате нанесенной ему травмы. Виктор, повернувшись к воротам, потерянным взглядом смотрел на своего тренера; судья со свистком в руке бежал к одиннадцатиметровой отметке, игроки обеих команд топтались вокруг. Описать, что творилось на трибунах, нет никакой возможности.

Через три минуты «тяжелотравмированный» нападающий «Лаценца», бодро разбежавшись, пробил пенальти и под гром аплодисментов, выбрасывая кулак к небу, подскакивая, словно горный козел, уже мчался по полю. Товарищи нагоняли его, хлопали по плечам, обнимали, горячо целовали, будто он прибыл из космического путешествия.

А еще через минуту прозвучал финальный свисток. «Рапид» выиграл у «Лаценца» со счетом 3 : 1.

Усмехнувшись, выключил телевизор доктор Зан; весело улыбнулись Бручиани и Тринко; облегченно вздохнули джентльмены из «организации»; досадливо поморщились десятки тысяч проигравших на тотализаторе; удовлетворенно крякнули немногие сотни выигравших.

Корунья, еще несколько минут до этого бледный как полотно, неподвижно наблюдавший за разворачивавшимися на поле событиями, теперь вяло брел в раздевалку.

Однако, придя в большую, пахнущую горячим паром, потом, растиркой комнату, где раздавались звонкие шлепки по голому телу, шум льющейся воды, веселые выкрики, он взял себя в руки. Прежде всего он подошел к мрачно сидевшему в углу Виктору.

— Молодец, малыш, — сказал Корунья, похлопав вратаря по плечу и широко улыбнувшись, — просто молодец. Как видишь, старый Корунья не ошибается никогда. Я говорил, что ты будешь первоклассным вратарем? Говорил. И сегодня ты доказал это! Молодец!

Столь необычная по форме и продолжительности речь обычно скупого на похвалы тренера поразила Виктора. Он встал, неуверенно взглянул на Корунья.

— Спасибо, спасибо, но, наверное, мне все-таки не надо было бросаться ему...

— Все правильно, малыш, все правильно, — перебил Корунья,— ты все сделал правильно.

— Но я не понимаю...

— Поймешь, со временем поймешь, — опять перебил тренер. — Видишь ли, есть тактика и есть стратегия. Сейчас рано, но придет время — все поймешь.

Туманное объяснение Корунья осталось для Виктора загадкой, но он уже привык: раз тот сказал «правильно», значит, правильно. Действительно, молод он еще судить о таких вещах, как тактика, стратегия, всякие высокие материи. Тренеру видней.

Его вдруг охватила бурная радость. Он ринулся в душ, запел, заплескался...

Когда команда двинулась к автобусу, товарищи сдержанно поздравили его с успехом. Об истории с пенальти молчали — не хотели огорчать парня после первой его ответственной игры.

И только Лонг, пересевший на обратном пути в автобус к команде, спросил:

— Слушай, Виктор, ты великолепно играл, слов нет. Но на кой черт тебе потребовалось сбивать с ног того парня? Ведь он же никогда не забил бы гола.

— Ну, так Корунья велел, — пожимая плечами, ответил Виктор.

Его радужное настроение начало портиться.

— То есть как велел? — не понял Лонг.

— Велел — и все, — буркнул Виктор, — «сбивай», говорит.

— Что, так и сказал «сбивай»? — удивился Лонг. Может, ты не понял, не расслышал?

— Может быть, — неохотно ответил вратарь, — шум такой стоял, ты же сам видел.

— Потому что странно все-таки, — словно сам с собой рассуждал Лонг. — Я помню, он стоял как раз за воротами. Так для него ситуация была ясна. С чего бы он вдруг дал такой дурацкий совет?..

— Не знаю, — сказал Виктор и отвернулся к окну. Автобус мчался по горной дороге. Слева к горизонту уходило, темнея, море. Вечерние краски уже позолотили дальние воды. Желтизна охватила небо. Тишина и покой царили сейчас на побережье.

В длинном караване, следовавшем за головным автобусом, тоже было тихо. Притомившиеся болельщики после бурного взрыва эмоций на стадионе теперь дремали или, задумчиво поглядывая в окна, молчали.

Дома одних ждали обильный ужин, бутылка вина, вечерняя программа у телевизора или крепкий сон на диване — словом, заслуженный отдых.

Других, наоборот, бурный кутеж в ближайшем кабачке, восторженные рассказы о блистательной победе любимой команды.

Словом, кого что.

Не успел Корунья ввалиться в дом, как раздался телефонный звонок.

Вернулись? — услышал он знакомый голос Тринко. — Поздравляю с победой. Кстати, если часам к десяти зайдете в «Осьминог», вместе отметим.

— Зайду, — буркнул Корунья и положил трубку.

Приняв душ и переодевшись, он ровно в десять входил в освещенный желтыми фонарями подъезд. Тринко встретил его торжественно, провел за столик, за которым уже сидели несколько неопределенного вида молчаливых мужчин, налил вина. Чокнулись за победу, некоторое время делились впечатлениями о матче.

Постепенно гости покидали бар.

Когда Тринко и Корунья остались одни, хозяин «Осьминога» еще раз провозгласил тост за победу и преподнес гостю бутылку лучшего шотландского виски в картонном футляре. При этом он многозначительно посмотрел на футляр.

Вернувшись домой (жена и дети давно спали), Корунья вынул бутылку и достал со дна футляра толстый, сложенный вдвое конверт. Он тщательно пересчитал плотную пачку новеньких денег, а потом долго сидел, устремив задумчивый взгляд за окно.

Да, Тринко не поскупился... Может быть, вообще надо кончать с этой тренерской волынкой? «Провести» еще десяток подобных матчей и на покой? Там, далеко на Севере, ждет его уютный горный домик, давно приобретенный, в котором он при своей кочевой жизни и побывал-то раза три не больше.

Корунья улыбнулся невеселой улыбкой. Вот так значит. Годы, десятки лет потратил он, чтобы дойти до вершины своей нелегкой профессии. И дошел. Для него нет тайн в сложном искусстве футбола. Потому что футбол — это искусство тонкое, многогранное, уникальное. Мало кому доведется постигнуть его до конца. Нет, не на поле, нет. Для этого всегда найдутся парни. А вот здесь, на посту тренера, который этих парней находит, учит, воспитывает, направляет, через годы выводит в звезды. Создает. Только такие тренеры, как он, Корунья (а их единицы в мире), двигают вперед футбольное искусство, заставляют кричать, плакать, смеяться, радоваться и скорбеть миллионы, десятки миллионов людей.

Нет ничего на свете, чтобы так объединяло людей, как любовь К футболу, так увлекало, завораживало, поглощало.

В жесточайшей, труднейшей, искуснейшей борьбе протекает игра, добывается победа.

И автор этой игры, подлинный победитель — он! Тренер!

Игроки будут меняться. Скольких он помнит юными, полными энтузиазма, не во всем умелыми, ставших ныне пожилыми, довольными или несчастными, богатыми или нищими. Пришли, играли, ушли... А он здесь, он по-прежнему у руля, и захочет — не выпустит этот руль еще долго.

Но чего стоят все это искусство, все умение, талант и мастерство этих выпестованных им корифеев футбола, если по его же знаку безошибочный удар нападающего должен миновать ворота, безупречный бросок вратаря не достигнуть мяча? Если великая игра превращается в поддавки, если слабый может победить сильного, а неумелый умелого? Если вся радость от чудесного зрелища становится радостью лишь в тот момент, когда он листает зеленые купюры?

Странно устроена жизнь...

Корунья встряхнулся. Странно или не странно, но так уж устроена. Не ему ее менять. Первый блин блином и вышел. Теперь надо постараться, чтобы и дальше все шло гладко. А для этого необходимо иметь сообщников в команде.

На ком остановить свой выбор?

Тут нужна крайняя осторожность. Одно ясно: это должны быть «старые» игроки, те, кто знает, что доживают свой век в команде, что скоро их попросят на заслуженный, но, увы, неоплачиваемый отдых, те, кто заинтересован сколотить напоследок хоть какой-то капиталец.

Первый, с кем Корунья решился поговорить, стал капитан команды норвежец Олафссон, некогда примеченный тренером и по сходной цене перекупленный в Норвегии. В искусных руках Корунья Олафссон быстро вырос в первоклассного игрока. Он не стал звездой, но отличался абсолютной надежностью, редко ошибался, был очень силен физически и вынослив. Его главной обязанностью была распасовка мячей нападающим. Олафссону только что минуло тридцать лет; он знал, что через год-два его отчислят и вряд ли удастся за это время немного подработать. Его футбольная карьера осталась позади, а впереди... впереди не было ничего ясного.

К тому же Олафссон очень любил деньги. И, наконец, главное: его игровые обязанности сулили огромные возможности — ведь послать мяч можно и левому, и правому, и тому, кто впереди, и тому, кто позади, кто выходит на позицию или уже занимает ее. Можно послать... А можно и не послать. А можно так послать, что партнер не сумеет принять, и его же в этом обвинить. Словом, много чего можно.

Однажды Корунья пригласил Олафссона погулять. Огромный, рыжебородый, могучий, он скорее напоминал регбиста, чем футболиста. «Туповат, конечно, но надежен, — подумал Корунья, — такому долго придется втолковывать, зато потом не забудет».

Они неторопливо шли по усыпанной гравием дорожке, петлявшей в ароматной роще магнолий. Пели птицы, солнце клонилось к закату, вдали ровно и монотонно гудело море.

— Слушай, Олафссон, мы хорошо провели матч с «Лаценцем» — 3 : 1. Тут твоя немалая заслуга. Вовремя сумел построить оборону. С полуслова понимаешь указание.

— Могли и 5 : 1, — заметил Олафссон. Он не отличался многословием. Он смотрел в сторону.

— Могли, — согласился Корунья. — Всегда можно сделать лучше, чем сделано. Но и так неплохо. Все довольны.

— Многие довольны, — подтвердил Олафссон.

«Что он имеет в виду, черт возьми?» — Корунья бросил на футболиста подозрительный взгляд.

— Вот что, Олафссон, мы ведь платим премии за забитый или взятый мяч, за результативную подачу. Но при твоем амплуа много не забьешь, а роль твоя в этом деле важная, хоть на первый взгляд и незаметная...

Олафссон молчал. Его выцветшие глаза имели какое-то удивленное выражение, возможно, потому, что казались без ресниц из-за их соломенного цвета.

— Так что небольшая премия была бы справедливой.

Корунья достал из кармана запечатанный конверт и сунул его Олафссону в руки. — Только болтать не следует. Не все поймут.

— Виктор поймет, — неожиданно сказал Олафссон, пряча конверт в задний карман брюк.

— Что ты хочешь сказать? — Корунья даже остановился, он был поражен.

— Он ведь тоже премию получил? — На этот раз Олафссон смотрел своими выцветшими глазами прямо в глаза тренеру.

— Повторяю: что ты хочешь сказать? — в голосе Корунья звучал металл.

— Ничего, — Олафссон пожал плечами, — не беспокойтесь, господин Корунья. Все будет делаться как вы скажете. И все будут довольны.

«Вот мерзавец, — тренер был слегка испуган, — что он знает? Неужели догадался? Но ведь тупица же! Никто, даже сам Виктор, ничего не понял, а этот сообразил? Не может быть. А может, знал раньше, — обожгла догадка, — может, у самого рыльце в пушку?»

Корунья с молниеносной быстротой прокручивал в мозгу ленту последних игр. Когда, в какой Олафссон вел себя подозрительно? Да нет, вроде все в порядке.

Тем не менее разговор этот долго не давал ему покоя. И только много позже, замечая, как ловко вел себя Олафссон, он понял, что тот уже давно, в меру своих возможностей разумеется, помогал кое-кому выигрывать в подпольном тото (почему бы не себе самому?). Он забеспокоился.

Однако беспокойство его быстро рассеялось. Все задания Олафссон выполнял точно, умно, так что придраться было не к чему. Премии его росли. Он принимал их молча. Корунья теперь не затруднял себя объяснениями — просто передавал конверт — и все.

Сложнее было с другими игроками. С некоторыми пришлось отказаться от попытки вовлечь их в дело. Они ничего не понимали. Но все же еще одного-двух Корунья завербовал. Он был доволен, что никаких откровенных бесед не происходило, все шло на полунамеках, абстрактных примерах, общих рассуждениях. Однако, когда извлекался на свет заветный конверт, выяснялось, что все всё поняли, и в дополнительных словах нужда отпадала.

Теперь Корунья был спокоен, он практически мог диктовать команде любой результат. Случались, конечно, и накладки, но редко, и Тринко проявлял понимание.

Кроме того, Корунья был достаточно умен и опытен, чтобы вскоре понять, что в этом бизнесе он не одинок. В других клубах были свои корунья и олафссоны, они тоже делали свое дело, а где-то там, за кулисами, имелся режиссер-координатор этих спектаклей, стоящий выше Тринко. Тот был лишь мелким посредником между такими, как Корунья, и неизвестными ему могучими силами.

Нет, конечно, не все клубы были отравлены и не все игроки даже отравленных в курсе дела. И все же, как он понял, щупальца «организации» достаточно широко раскинулись, чтобы независимо от поведения «чистых» клубов (так он сам их окрестил) добиваться во многих ключевых (а значит, и наиболее доходных) играх нужного результата.

В какой-то момент Корунья сам испугался угаданной им тайны. Он предпочел забыть свои мысли. В конце концов, какое ему дело до других? Он делает свой маленький бизнес, а на остальное ему наплевать.

Так бы все и шло дальше, не возникни вдруг на горизонте неожиданная туча.

Туча эта имела красивую внешность, жгуче-черные волосы, расчесанные на пробор, по-детски пухлые губы и звалась Лонг.

Да, именно этот, открытый, выпестованный Корунья, футболист, будущая, да, пожалуй, уже сегодняшняя, звезда национального футбола, неожиданно нарушил столь удачно налаженный бизнес.

Началось с того, что в ответственном матче с «Милано», который «Рапид» должен был свести в ничью (ему дали понять, что «Милано» в курсе дела и его не подведет), Лонг неожиданно на последней минуте, вопреки твердой установке тренера, осуществил великолепный проход и своим знаменитым неотразимым ударом забил гол.

Болельщики «Рапида» шумно торжествовали победу, всю ночь напролет мотались по улицам, жгли костры (а заодно и чьи-то ни в чем не повинные автомобили), пели и гонялись с дубинками за случайно застрявшими в городе болельщиками «Милано».

Пока па ярко освещенных улицах и площадях царило торжество и всеобщее ликование, в тени, в основном по телефону, звучала тризна.

— Как понять ваш сегодняшний успех? — спросил встревоженным голосом Тринко, позвонив Корунья домой, едва тот вернулся.

— Сам не понимаю, — растерянно отвечал тренер, — есть у нас такой энтузиаст, увлекся, забыл мои указания.

— Это уж ваши проблемы, Корунья. Мне важен конечный результат, а он, к сожалению, меня удовлетворить не может.

— Что ж теперь делать? И снайпер не каждый раз выбивает сто из ста.

— Вот что, Корунья, оставьте ваши дурацкие шутки. Снайпер пусть хоть все пули посылает в «молоко». А вот вам советую не обманывать людей, а то как бы самому не стать мишенью, — и Тринко бросил трубку, а тренер торопливо налил себе стакан виски, залпом выпил, потом долго не мог заснуть.

Через некоторое время раздался звонок в кабинете Тринко. Он поднял трубку, рука его дрожала. Повторился почти слово в слово предыдущий разговор.

Тринко пытался что-то объяснить, ссылался на Корунья. Однако на другом конце провода это никого не интересовало.

— Будем считать это досадным происшествием, прозвучал у его уха хриплый голос. — Если это повторится, пеняйте на себя.

Тем временем доктор Зан, только что выслушавший, хоть и в более изысканных выражениях, ту же мысль от Бручиани, в ярости названивал своему тренеру.

Бручиани, которому тоже позвонили из «организации», забыв об осторожности, долго, до хрипоты, ругался со своим партнером, а точнее сообщником.

Вот так и тянулась цепочка.

Что касается главного виновника всей этой телефонной карусели, героя дня Лонга, то в отличном настроении он отмечал успех со своей подругой, «футбольной девушкой» Марией, поклонниками и друзьями.

— Ты был великолепен, — не уставала повторять Мария, прижимаясь к груди Лонга. — Никто не мог ожидать, что вот так, на последней минуте...

— Ничего, — воинственно кричал Лонг, — я им еще не такие сюрпризы преподнесу!

— Смотри, как бы тебе не преподнесли сюрприз, — негромко сказал Олафссон, нарушив наступившую паузу.

— Что ты имеешь в виду? — повернулась к нему Мария.

Лонг не обратил на слова капитана никакого внимания.

— Что сказал, то и имею, — проворчал Олафссон, наполнив свой бокал пивом (он был единственным в команде, кто позволял себе иной раз выпить, да и то лишь пиво).

Мария не имела пока еще жизненного опыта, зато была в высокой степени наделена женской интуицией. И когда они возвращались после веселого вечера в ресторане, словно нарочно останавливаясь поцеловаться у каждого фонаря, она напомнила Лонгу слова Олафссона и задала тот же вопрос:

— Как ты думаешь, что он имел в виду?

— Какое это имеет значение, Мария? Быть может, что найдется на меня непробиваемый защитник или вратарь или собьют на штрафной. Да бог с ним. Он ведь, сама знаешь, осторожничает всегда, его любимая пословица какая? «Цыплят по осени считают», — он засмеялся. — Ну, а мы с тобой считаем по весне. У нас с тобой всегда весна! Верно?

На пути их оказался очередной фонарь, и они застыли в очередном поцелуе.

Глава IV. ТОТО

Каждое воскресенье, да и субботу (а в сезон чуть не ежедневно), по всей стране имели место быть Большие футбольные дни.

В них принимали участие многие.

Прежде всего, конечно, сами футболисты. И иже с ними — тренеры, массажисты, врачи, священники (а последнее время — врачи-психиатры), технический и обслуживающий персонал стадионов, руководители и т.д.

Во-вторых, разумеется, полиция — для нее то были исключительно ответственные дни, равные по напряжению самым бурным дням смут, преступлений, концертов попмузыки. Но это все были десятки, сотни, пусть тысячи людей. Не миллионы. Миллионы составляли болельщики.

Вот уж кто готовился так готовился!

Проверялись (и продувались) рожки, свистки, сирены, дудки, клаксоны, даже геликоны. Заряжались и упаковывались петарды, стартовые пистолеты (их труднее было пронести: у входов на трибуны частенько обыскивали), хлопушки.

Чистили и гладили знамена, флаги, вымпелы, ленты, шляпы, транспаранты, гигантские полотнища с призывами, лозунгами, боевыми кличами, осуждающими (соперника) словами.

Незаметно укладывали в карманы кастеты, велосипедные цепи, автоматические ножи. Мало ли что бывает...

Само собой готовились солидные запасы баночного пива, фляжек со спиртным.

Одним словом, спустись на землю какой-нибудь наивный инопланетянин и увидь он все это, у него не осталось бы никаких сомнений, что страна готовится к войне, к отражению опасного врага. Особенно это становилось заметно, когда ожидалось прибытие английских болельщиков, чье погромное и драчливое поведение было столь же знаменито, как и пресловутые британские невозмутимость и сдержанность.

Но существовала еще одна категория любителей футбола, которые не выходили со знаменами на улицы, не били в барабаны на трибунах и которым, откровенно говоря, было наплевать на успех той или иной команды. Вернее, наплевать на команду вообще, на ее место в турнирной таблице, даже на завтрашний или послезавтрашний результат ее встречи с соперником.

Но не на сегодняшний! О, нет!

Вот сегодняшний результат был главным. И не победа, ничья или поражение, а именно результат. Этих странных болельщиков порой выигрыш той или иной команды со счетом 10 : 0 устраивал куда меньше, чем, скажем, 1 : 0.

То были букмекеры.

Существовал, разумеется, и официальный тотализатор. Его броские киоски, украшенные хорошо знакомым символом: футбольный мяч и нехитрая математическая формула 2 × 1 на нем, — стояли на углах, поблизости от стадионов, на площадях.

Люди подходили, брали карточку, воздев очи горе, беззвучно шевеля губами (или, наоборот, громко советуясь друг с другом), заполняли ее.

Но разве что Калиостро, знаменитая парижская гадалка мадам Сова или иной гениальный предсказатель в состоянии были угадать, какие команды как сыграют, с каким счетом выиграют или проиграют, и это на шесть, восемь, десять игр вперед.

Да и эти гении предвидения в самом удачном варианте выигрывали не так уж много, после всех вычетов и уплаты налогов.

Поэтому куда большей популярностью пользовался подпольный тотализатор, ласково прозванный тото. Здесь не было броских вывесок и сложных карточек. Здесь имелись пусть не похожие на английских лордов, но очень честные букмекеры (в конце концов, приезжавшие, прилетавшие, приплывавшие на континент с Британских островов болельщики-вандалы тоже не походили на английских лордов, хотя, как говорили, юные лорды среди них попадались).

Букмекеры никогда не обманывали, обходились без расписок и карточек.

Собиралась где-нибудь в небольшом питейном заведении, ну хоть в портовом баре «Осьминог», веселая компания, которой сначала лужа, потом ручей, потом река, а под конец и море становилось по колено. Сидели, пили, веселились, даже пели иной раз песни.

И вдруг подходил к столику сам улыбающийся лысоватый поджарый хозяин бара «наш друг Тринко» и, почесывая крючковатый нос, заводил разговор о завтрашнем Большом футбольном дне.

— Ручаюсь, — кричал какой-нибудь Джон, допивая шестой-седьмой бокал красного дешевенького вина, — победит «Рапид»! Разделает под орех! 5 : 0!

— Ставлю две больших (бутылки), — вопил какой-нибудь Сэм, — что 1 : 0 в лучшем случае. Если вообще выиграет, а не накладет в штаны, как в воскресенье!

— Это «Рапид»-то? — взрывался Джон.

— Это «Рапид»! — воинственно подтверждал Сэм, закручивая усы.

— Бутылку за счет заведения поставлю победителю я, — успокаивал спорщиков хозяин. — Не обеднею. Только раз уж затеяли спор, так почему бы не сыграть? У нас как в лучших банках клиентов не обманывают. Да и выигрыши побольше.

Иногда Джон и Сэм отнекивались, иногда соглашались и, пошарив по карманам, вручали Тринко мятые бумажки. Выигрывали не часто, но, когда это происходило, букмекер не упускал случая наглядно подсчитать, насколько они выгадали по сравнению со ставками на официальном тотализаторе.

Тото затягивал покрепче героина. И главную массу составляли, разумеется, не неофиты джоны и сэмы, а те, кто давно и прочно пристрастился к игре. Так что в дни Большого футбола в баре «Осьминог» число посетителей возрастало. И не все из них приходили ради того, чтобы опрокинуть рюмку, многие как раз чтобы сделать ставку в «тото-Тринко».

Впрочем, «Осьминог» был далеко не единственным «киоском» для букмекеров. Были в этом городе десятки, а по стране сотни, тысячи других «осьминогов», которые, подобно щупальцам тех, чье название они носили, проникали всюду, присасывались к людям, даже к женщинам, даже к детям, и высасывали по мелкой монетке, по крупной купюре, наполняя в конечном счете безымянные сейфы крупнейших банков.

Иной раз букмекеры даже не заходили в кафе или бары, а держали свои «конторы» на углах улиц, в подземных переходах, общественных уборных, в лавчонках, на рынках, на бульварах, в машинах, прикорнувших на уединенных улицах...

Те ставки были скромными, потому что скромными были возможности играющих.

Но подпольный тото действовал и на фешенебельных курортах, в роскошных отелях и ресторанах, в особняках, куда букмекеры приходили с черного хода, словно продавцы пылесосов или патентованных средств от мышей.

В другом, загородном, ресторане — «Сети» тоже сидели, но уже за бутылкой дорогого шампанского или рюмкой «Мартеля» свои, но уже господа Джон или Сэм. Они сами приглашали за столик владельца и друга господина Бручиани и, поболтав о погоде, скачках, очередном светском скандале, небрежно бросали:

— Да, кстати, дорогой друг, ведь завтра «Рапид» с «Лазурией» встречаются в четверти финала. Сам-то я не могу быть — лечу в Нью-Йорк (Рио, Мехико, Токио...). Так что потом посмотрю, секретарь запишет на видео. Но все же, думаю, 1 : 0 или 2 : 0 «Рапид» этой «Лазурии» вгонит. Готов не голову, конечно, прозакладывать (улыбки окружающих), но вот эти пять тысяч ты уж там пристрой куда-нибудь. Авось, разбогатею (подобострастный смех окружающих).

Это было вторым глубинным слоем подпольного тото. Здесь царили вечные сумерки.

Но было еще дно, там, где царил непроглядный мрак. Это тогда, когда, подсев к особо важным и нужным клиентам, Бручиани как бы между прочим ронял:

— Завтра матч, господин граф (министр, генеральный директор, генерал...). Надеюсь, вы, как всегда, не откажетесь поискушать судьбу?

— Да? — рассеянно вопрошал граф (министр, генерал и т.п.), копаясь серебряной цапкой в омаре. — Конечно, конечно...

— Я бы рекомендовал вам поставить на «Лазурию», — шептал Бручиани, — у меня почему-то предчувствие, что она выиграет 2 : 0. «Рапид» что-то не в форме.

— Вы думаете? Возможно, возможно, — бормотал граф (министр...). — Что ж, вашим предчувствиям я привык верить. Вот тут пятьдесят тысяч... — и он лез за бумажником.

А тем временем Тринко в задней комнате своего бара давал указания двум-трем особо доверенным помощникам:

— Будете ставить на «Лазурию» 2 : 0. Ясно? И побольше.

Помощники не удивлялись, они давно ко всему привыкли. Как только за ними закрывалась дверь, Тринко снимал телефонную трубку и обзванивал немногих, прямо-таки ближайших, друзей.

— Алло! Это таможня? Пожалуйста, инспектора Шмидта. Здравствуй, дружище. Это я. Пойдешь завтра на встречу «Рапида» с «Лазурией»? Очень интересно! Такие команды! Я тут поставил кое-что в тотализаторе — у нас ведь киоск напротив. Ха! Ха! Нет, в подпольном не играю. Только в официальном — надо же поддержать наш олимпийский комитет. Конечно. Я? Я поставил на «Лазурию» 2 : 0. Сдал «Рапид», сдал последнее время. Жаль, конечно. Ничего, он свое возьмет. Так сколько бы ты поставил, если б решил? Пять тысяч? Ясно. Ну, до скорого.

Через минуту он снова набирал номер.

— Алло! Полиция? Пожалуйста, сержанта Морфи. Здравствуй, дружище...

— Алло! Налоговая инспекция? Можно господина Море-ля? Здравствуй, дружище...

...И вот под ярким солнцем, под синим небом па изумрудном поле начинался увлекательный матч «Рапид» — «Лазурия» («Форвейт» — «Патрида», «Манчестер» — «Гамбург»...).

На трибунах гремели фанфары и клаксоны, развевались флаги и транспаранты, стоял неумолчный шум голосов.

В своих ярких цветных футболках, порой потемневших от пота или от дождя, игроки метались по полю. Мяч, словно притянутый магнитом, намертво приклеивался к рукам вратаря или со свистом влетал куда-либо в угол ворот.

Шла игра профессионалов, подлинных виртуозов, всемирных кумиров. Игра, доставлявшая тысячам болельщиков на трибунах и миллионам у телевизоров огромное наслаждение

Задыхались в скороговорке репортажа бесчисленные комментаторы. В ложе прессы сотни репортеров выстукивали на своих портативках отчеты, которые прочтут завтра в газетах все, кто интересуется игрой.

Быть может, не от результата, но от самой игры все получат удовольствие — высокое мастерство никого не оставляет равнодушным. Двойное удовольствие — болельщики победившей команды. Тройное — те, кто хоть немного, да выиграет на тотализаторе. И обратят доброе слово благодарности к своим любимцам.

А что уж тогда говорить о тех единицах-провидцах, умудрившихся поставить на команду, которая, по всеобщему мнению, должна проиграть...

Все же приятно сознавать, что ты оказался умнее всех, что твоя интуиция тебя не подвела и как заслуженную награду ты отхватил солидный куш. Что ни говори, приятно.

Каждому. И графу, и генералу, и таможенному инспектору, и полицейскому сержанту.

И, конечно же, букмекерам, которые, вытирая пот со лба, кладут в карман деньги тех, кто, увы, провидцами не оказался, кого подвела интуиция.

Да и игроков не надо забывать. Конечно, бывают досадные проигрыши, мячи, вырвавшиеся из рук вратаря или пролетевшие мимо ворот, но в конечном счете хорошо, с отдачей всех сил проведенная игра всегда оставляет чувство удовлетворения, даже если на этот раз выиграл не ты.

И футболисты сражаются вовсю, делают чудеса ради победы команды.

Почти все.

Но не все. Некоторые тоже делают чудеса ради победы команды, только не своей. Соперника.

Их единицы.

Но они есть. Они такие же мастера, как их товарищи, одеты в ту же форму, так же деятельны на поле. Их игру видят все, но не все могут распознать их «игру».

Вот они, эти единицы, после какого-нибудь неожиданно, вопреки всем прогнозам, закончившегося матча тоже, даже если проиграли, радуются. Радуются потому, что, зайдя через пару дней в банк, обнаруживают на своем текущем счету солидный перевод, или потому, что им забрасывают в почтовый ящик пухленький конверт; наконец, просто передают в укромном переулке толстую пачку.

Такая вот цепочка.

И когда в ней рвется звено, когда граф, генеральный директор, таможенный или налоговый инспектор остаются в дураках, как и кое-кто из букмекеров, и уж тем более «организация», когда все они кое-что теряют, это плохо.

Это никому не нравится и может иметь для кое-кого прискорбные последствия.

...Неужели когда-нибудь этот голенастый мальчишка со вздернутым носом и веселыми глазами по прозвищу Малыш или вон тот сосредоточенный бычок по прозвищу Таран, что самозабвенно мчатся сейчас к воротам соперника, будут ворочать миллионами?

Нет, конечно, не своими миллионами. А теми, что, словно шарики в стеклянной лотерейной сфере крутятся, кипят, пузырятся, перемешиваются, чтобы выскочить одним сверкающим шаром, приносящим счастье.

Второй тренер «Рапида» Ренатов задумчиво следит за игрой.

Тренировочный центр клуба — его дом. Он постоянно живет здесь в небольшом домике, где царит холодный, мрачный порядок — Ренатов холостяк. Он не курит, не пьет, его не интересуют женщины и умеренно интересуют деньги. Его интересует только футбол.

Вот этих мальчишек, которых он выискивает разъезжая по стране, он обожает больше жизни. Им отдает все свое время, все силы, все знания.

Господин Ренатов, тренер прославленного клуба «Рапид», каждый год совершает турне.

Он приезжает в какой-нибудь заранее намеченный (подсказанный «шпионами» «Рапида») город, а то и городок. Частенько инкогнито заходит на местный стадион, почти пустой в часы тренировок, садится где-либо в уголке и смотрит. Он может уйти через пять минут, может прийти еще раз, два, три. О, опыта ему не занимать стать! Сколько он их перевидел этих ребятишек, этих коконов, из которых потом вылетают бабочки — тысячи однодневок на одну, о которой заговорит вся страна!

Вот этот, например, — какая скорость, какая координация... Нет, мчится на него защитник, и он тушуется, отступает. А тот? Тот прямо-таки танк. Нет, танк-то танк, но и скорость у него танка, а не гоночной машины. Может быть, этот? Вроде бы все говорит за него. Поговорю-ка с ним и я. Поговорили. Нет, не годится. Уже через несколько минут Ренатов определяет: воли нет, фанатизма, футбол для паренька игра, а надо, чтоб было делом всей жизни...

Так, терпеливо, одного за другим, словно покупая апельсины в лавке зеленщика, он придирчиво осматривает, прощупывает, проверяет сотни, а за все годы тысячи, наверное, мальчишек. Отобрав нужного, лучшего, выдающегося, начинает действовать быстро и решительно.

Идет к родителям.

Как правило, это люди бедные. Ох, по скольким трущобам, подвалам, мансардам походил тренер Ренатов! Запах стираного белья, дешевой кухни, запах тесноты, нищеты и унижения (когда-то и ему хорошо знакомый запах его детства). И эти тоскливые, заискивающие, полные надежды взгляды. Эти дрожащие руки, подписывающие «ящичный» контракт за сына. Эти полные радостных слез глаза...

Парнишка покидает родной дом — для него распахивается новый мир; он видит себя уже чемпионом, новым Каспи, гордостью страны.

Он не думает о трудном, долгом, каменистом пути к Олимпу.

Да, многие из тех, кто подписал свой «ящичный» контракт, через год вернутся в свой нищий, тесный мир, в мир теперь уже не радостных слез. Другие застрянут по средним малоизвестным клубам.

И только такие, как этот Малыш или, этот Таран, подлинные самородки, добытые из многих тонн перелопаченной руды, оседают в «Рапиде». Но и у них еще ой-ой-ой какой путь впереди — команды мальчиков, подростков, юниоров, третьи, вторые, первые, запасные... И только если это второй Лонг, «величайший будущий игрок», паренек достигнет вершины.

— Слушай, Малыш, ты сегодня еле ходишь, — недовольно морщится тренер. — Побыстрей надо, порезвей...

— Да, господин Ренатов, извините.

Малыш, и без того словно молния мелькающий на зеленом поле, удваивает усилия.

— Таран, Таран, — укоризненно грозит пальцем тренер, — ну что ж ты всех сбиваешь с ног! Эдик твоей команде десяток пенальти назначат за игру. Нет, я не против, сбивай, но не так же явно, чтоб все зрители и судьи видели. Вот смотри, я ж тебе показывал.

Тренер Ренатов любил эту страну Футболию, как он сам ее называл, — тренировочный центр. Здесь было все необходимое для футбола, а что еще может быть необходимо человеку?

В большом, затерянном в глубине парка двухэтажном здании жили футболисты. У каждого была своя комната с душевой. Но телевизоров и радио в комнатах не было. Они были категорически запрещены. Могли отвлекать, волновать игроков. Насмотревшись накануне фильмов с убийствами и избиениями (а других телевидение не показывало) , футболист чего доброго неважно сыграет.

Другое дело «познавательные» ленты. Целые матчи демонстрировались в учебных классах по видео. Останавливались, прогонялись замедленно, изучались, разбирались, комментировались. На каждого игрока хранилась подборка кассет — все его находки, удачи, промахи, ошибки. После очередной записанной на пленку игры тренеры, как монтажники, колдовали с пленкой, вырезали игровые эпизоды с участием каждого футболиста, склеивали и получали запись действий любого игрока на протяжении всего матча. И так всегда. В конце концов, создавался архив, в котором хранились «футбольные биографии» всех звезд «Рапида».

В Футболии имелось все необходимое для комфортабельной и спокойной жизни. Был магазин с отделениями «Адидас», «Денлоп», «Пума», даже «Росиньоль» (хотя, как известно, футболисты не великие любители лыжного спорта), имелся магазин продовольственный, были рестораны, кафе и бары для гостей. Чего только не было в этом городе!

Тренер Ренатов очнулся от своих мыслей.

На поле шла игра. С неожиданными ситуациями, отливами и приливами атак, с калейдоскопом игровых эпизодов. Казалось, все это стихийно, но он-то знал, что зеленое поле сейчас лишь белый лист бумаги, на котором обе команды пишут диктант под его, Ренатова, диктовку — выполняют его установки на игру. А потом, как и в диктанте, получат оценку, как и в диктанте, тем выше, чем меньше сделают ошибок.

Малыш, курносый весельчак с удивительными данными! Он прямо живет игрой, он всегда улыбается, всегда в хорошем настроении. Через неделю первый официальный в его возрастной категории матч — важнейший этап на его жизненном (футбольном) пути.

И надо же, погибает отец, железнодорожник, что-то там с поездом! Остались мать и две сестры. Договорились скрыть. Мальчик очень эмоциональный, трагедия может отразиться на его игре. А он теперь станет главным кормильцем, на него надежда. Клуб перевел семье небольшой аванс. Пареньку ничего не сказали. На том и договорились.

Ренатов вздохнул. Рано или поздно придется сказать. Как бы не сломался, уж очень отца любил. Что ж делать — пусть любит футбол. И только футбол. Все равно другого пути у мальчика нет.

Как, впрочем, и у него, Ренатова. Тренер опять погружается в свои мысли. От него зависит судьба этого Малыша, Целиком от него. Судьба же самого Ренатова — от главного тренера Корунья, абсолютного диктатора для футболистов «Рапида». Полновластный диктатор! Но сам-то диктатор лишь пешка в руках президента клуба доктора Зана. Захочет — и выкинет Корунья на свалку. А главным сделает другого, например, его, Ренатова.

Ренатов сладко зажмуривается.

Его возвращает к действительности негромкий вопрос:

— Ну что, выйдет из них толк?

Ренатов вскакивает. За его спиной сам доктор Зан, как всегда элегантный, холеный, внимательный взгляд через очки в золотой оправе устремлен на поле.

— Добрый день, господин президент. Здравствуйте, — с невольным подобострастием произносит Ренатов и, кляня себя за это, нарочито хмуро добавляет: — Надеюсь, смотрю вот.

— Я тоже надеюсь, — по-прежнему негромко говорит господин Зан, — было бы жалко, если все деньги, что тратятся вами на разъезды по стране и отбор ребят, пропадут.

В тоне президента Ренатов улавливает тайную угрозу и торопливо говорит:

— Да нет, господин президент, я не сомневаюсь, что из этих-то толк выйдет. Обратите внимание на того вон, с краю, курносый, — придет время и о нем все заговорят. Далеко пойдет.

— Да, нос у него небольшой. Лишь бы он нас не оставил с носом, — серьезно роняет доктор Зан, и Ренатов мучительно раздумывает, надо ли рассмеяться или нет. В конце концов, он решает улыбнуться. Но улыбка получается какая-то кривая. Он опять начинает говорить:

— Отличный будет нападающий — быстрый, ловкий, упорный... Или вон тот, похожий на бычка, очень добросовестный паренек. И злой...

— Злой?.. — перебивает доктор Зан. — Это хорошо. Знаете, Ренатов, мне кажется, что без злости, я бы сказал жестокости, сейчас в футболе, да и вообще в спорте, ничего не добьешься, спортсмен должен видеть перед собой врага! Всегда! И не важно, идет ли речь о регби или настольном теннисе. Он должен стремиться этого врага уничтожить, раздавить, убить! Фигурально, конечно, — добавляет он после паузы.

— Безусловно, господин президент, — поддакивает Ренатов. — Вы правы. Игрок должен идти к цели напролом...

— И, наметив цель, — добавляет доктор Зан, — чувствовать себя стрелой. Стрелой, а не луком! Лук — это вы, тренеры. Ну, а наш тренировочный центр — колчан, где стрелы хранятся, — теперь президент «Рапида» улыбается.

Он создал этот центр, это его детище, он им гордится.

Ренатов тоже спешит улыбнуться.

Некоторое время царит молчание.

— Да, — задумчиво нарушает его доктор Зан, — тренеры — наша опора, без них не было бы и игроков. Если в мире можно насчитать сотню футбольных звезд, то великих тренеров — дай бог десяток. Звезда гаснет, что же, ее заменяют другой, не сразу, конечно, с трудом, но заменить можно. А вот тренера... тренера — это проблема.

Он устремляет на Ренатова загадочный взгляд. Или это Ренатову, у которого вспотели ладони, кажется, что взгляд президента загадочный, — черт возьми, что он имеет в виду? Кого заменить? Может быть, выгнать его, Ренатова?

— Да, — безмятежно продолжает рассуждать доктор Зан; теперь его взгляд сквозь очки в золотой оправе опять устремлен на поле, — найти тренера проблема. Счастлив тот клуб, в котором есть равноценная замена. Но как узнать о том, что час замены наступил? С игроками-то легко: сразу видно, когда игрок кончился, достаточно посмотреть одну-две игры — и все ясно. А вот тренер... Поди разберись. Начал сдавать он или вина в игроках, в соперниках, судьях, - доктор Зан некоторое время молчит, потом продолжает: — Есть, конечно, верные признаки, но как их заметить? Не могу же я с утра до вечера целые дни проводить с командой.

Он опять смотрит на Ренатова. Теперь тренер понял. Сумасшедшая надежда закрадывается ему в сердце. Неужели? Неужели он не ошибся?!

— Да, вы правы, господин президент, — Ренатов старается, чтобы в его голосе звучала безграничная преданность. — Совершенно правы. Разглядеть недостатки тренера, начало, как вы образно выразились, угасания может только тот, кто рядом с ним постоянно, ну, скажем, его коллега, помощник...

— Второй тренер, — перебивает доктор Зан. — Вы меня поняли, Ренатов. Я знаю, как вы любите и уважаете Корунья. Но для всех для нас футбол главное, главное наш родной «Рапид», его победы, его успехи, его сине-белое знамя. И если мы видим, что какое-то звено в золотой цепи его успехов начинает сдавать, мы не вправе скрывать этого. («Как говорит, как красиво говорит!» — с завистью подумал Ренатов.) Так что в случае чего прямо ко мне.

— Благодарю вас, господин президент, за доверие. Вы знаете мою преданность вам...

— «Рапиду»!..

— «Рапиду», разумеется, «Рапиду». Так что я всегда... я вам, я, если что...

Ренатов (проклиная себя, стыдясь себя, ненавидя себя) окончательно запутывается и умолкает.

— Ну-ну, продолжайте работу, — говорит на прощание доктор Зан и удаляется величественной походкой, седой, элегантный, всесильный.

А Ренатов, разрываясь между радостной надеждой и унижением, от собственной подлости, снова устремляет взгляд на поле. Но ничего не видит, кроме мелькания цветных пятен на зеленой траве.

Так мелькают цветные фишки на зеленом сукне рулетки...

На чью долю выпадет крупный выигрыш?

За каждой фишкой, за каждым цветным пятном на зеленом поле, за каждым игроком стоит чья-то судьба.

Для кого-то в этом тренировочном центре, в этой Футболии, для таких, например, как Малыш или Таран, судьба впереди, для кого-то уже позади.

Лор, например, бежал из дому, когда ему минуло двенадцать лет. Отца посадили в тюрьму после того, как он убил мать, застав ее в постели с любовником. Но то был не любовник, а клиент. Тайно от отца, безработного, она прирабатывала проституцией. Иначе семья подохла бы от голода.

Лор сбежал из дому, по дома-то собственно, уже не было, а в приют он идти не хотел. Вот и болтался, где подворовывая, где подрабатывая. А в промежутках играл на пустырях с себе подобными. Ну, что требовать с человека, когда ему двенадцать лет?

В четырнадцать лет его случайно приметил какой-то третьеразрядный тренер, привлек, переуступил... Так Лор, поднимаясь по лестнице мастерства, поднимался и в цене. Наконец, попал в «Рапид». Играл в нем до износа, а когда закончил играть, выяснилось, что ничего не накопил. Теперь он таскал ящики в порту.

Робен — тот смотался вовремя, сумел увильнуть от очередного кабального контракта и стал что-то рекламировать — то ли мужские трусики, то ли женские лифчики — какая разница, важно, чтобы платили. Потом снялся в кино. Потом стал петь на эстраде. У него не было ни слуха, ни голоса, зато было имя великого футболиста. А когда перестали вспоминать, что он был великим футболистом, все настолько привыкли к его никудышному голосу, что он стал великим певцом.

Были футболисты, знаменитые футболисты, заканчивавшие свою жизнь в ночлежках, на бирже труда, в тюрьме, в больнице.

Многие.

Были жившие тихо, скромно — мелкие чиновники, коммивояжеры, третьеразрядные тренеры, преподаватели в школах, функционеры в спортивных организациях. Большинство.

Были ставшие богачами, киноактерами, дельцами, владельцами магазинов спорттоваров, руководителями клубов. Единицы.

Почти никто из них не вспоминал своих бывших тренеров, не звонил им, не писал. Одним было стыдно за неудавшуюся жизнь, для других тренер теперь становился человеком не «их круга».

Поэтому так ценил Ренатов дружбу с Паничи, своим воспитанником, некогда известнейшим вратарем, а теперь, как ни странно, смотрителем конюшни какого-то миллионера. Миллионер зарабатывал на хлеб нефтяными, алмазными, железнодорожными и горнорудными делами, но имел хобби — скачки. Держал конюшню, владел ипподромом, выставлял на состязания своих лошадей. И когда они выигрывали, предположим, жалкий стотысячный приз, радовался больше, чем заработав десять миллионов на выгодной сделке или неуплате налогов.

— Работать стало невозможно, — жаловался Паничи, когда они сидели как-то в холостяцком домике Ренатова за скромным ужином, — все продается, все покупается. Скоро мулы будут у рысаков выигрывать, лишь бы это букмекеров устраивало.

— Ты преувеличиваешь, — вяло возражал Ренатов, он устал за день и вообще ему было наплевать па всякие там лошадиные комбинации, слава богу, футбол этому не подвержен. Тоже есть, конечно, тотализатор, но без обмана.

— О чем ты говоришь! — возмущался Паничи. — Ничего не знаешь, а говоришь. Там целая мафия, целые гангстерские синдикаты. Жокей только в седле сидит. С таким же успехом он мог бы спать дома. Первой придет лошадь, которой назначено, а не та, что сильней.

— Ну уж...

— Вот тебе и «ну уж». Ты знаешь итальянского жокея Бригенти? Да, да, тот самый, который участвовал в сорока пяти тысячах скачек и в четырех тысячах побеждал. Во многих странах, в том числе и у нас. Так вот он утверждает, что по крайней мере в шести скачках из восьми результат предрешен заранее. Между прочим, у вас в футболе дело обстоит не лучше...

— Футбол не тронь, — кипятился Ренатов, — у нас чисто! Есть тотализатор и подпольный тото. Не спорю! Но игроки-то в этом не участвуют. А у вас жокеи все продажные. Да ты знаешь, что в правилах, в контракте футболистам запрещено играть на тотализаторе, даже официальном!

— Не смеши меня, — заливался Паничи. — Запрещено! Да они все играют, если хочешь знать, все до одного!

— Ложь! — кричал Ренатов. — Никто! Я бы их своими руками задушил, ты не знаешь доктора Зана. Он бы дня не терпел футболиста, если б тот играл на тотализаторе. Ты не знаешь доктора Зана...

— Зана твоего я, может, и не знаю. А вот Фикиориса, президента «Олимпии», хорошо знал лично. Где он? Я спрашиваю тебя — где он? Не знаешь, отвечу: на кладбище. Он вот вроде твоего Зана был кристально честный, не терпел на своих ипподромах ни букмекеров, ни жучков, беспощадно гнал любого жокея, если у того рыльце в пушку. И что же? Его похитили, сначала морочили голову семье, требуя выкуп. Потом привязали к цементной глыбе и сбросили в озеро. Хорошо среди бандитов один порядочный оказался, позвонил в полицию, сообщил где искать. А скольких владельцев лошадей, наездников похищают, увечат, избивают, убивают. Лошадей и тех похищают, уколы нм делают, так что сразу на бойню надо отправлять... А ты говоришь!

Ренатов сидел задумавшись.

Черт знает что творится. Неужели и до футбола доберутся?

— Эх, дружище, — горестно качал головой Паничи, — недавно газеты писали — на официальном тотализаторе на скачках ставок делают, если считать и долларах, почти на полтора миллиарда в год! Понял? Полтора миллиарда! А в подпольном, небось, вдвое больше. На скачках. Что уж тогда говорить о футболе.

— Футбол — другое дело. Там все чисто, уже без всякой уверенности продолжал твердить Ренатов.

Они еще долго сидели за холостяцким столом, обсуждая гримасы этого безумного мира, вспоминая старые добрые времена (забывая при этом, что все было так же и в те далекие дни), заглядывая в невеселое будущее.

...В тот день, это было раз в месяц, Ренатову предстояло дело, которое он считал тоже невеселым (именно он, а были и такие, кто это дело любил). Речь шла о традиционной пресс-конференции. Подобные конференции еженедельно проводили руководители и ведущие тренеры «Рапида». На каждого приходилось примерно по одной в месяц. Сегодня как раз была очередь Ренатова.

Журналисты собирались в большой комнате главного административного здания. В этой комнате и размещался клубный музей.

За стеклянными витринами стояли хрустальные вазы, золоченые и серебряные кубки, лежали плакетки, медали, значки. На стенах висели майки прославленных футболистов прошлого, были расставлены их бутсы. Тут же находились мячи — участники особо важных, победных матчей. Стены украшали бесчисленные фотографии, изображавшие команды «Рапида» разных лет с различными трофеями в руках, сделанные на поле после очередной победы, эпизоды игр, портреты знаменитых игроков с автографами...

Все это должно было каждый раз напоминать журналистам, что они пришли не просто в клуб «Рапид», а в величайший футбольный клуб страны!

Журналисты рассаживались на заранее принесенных стульях, болтали, попивали прохладительные напитки, подаваемые им за счет клуба, готовили диктофоны, фотоаппараты. На встречу с Ренатовым народу набиралось немного — он говорил обычно о тренировках, о молодых игроках, иногда представлял их. Иное дело — Корунья. В дни его пресс-конференций двери ломились.

Кроме этих еженедельных «брифингов» пресс-конференции устраивались после каждой победной встречи и по другим выдающимся случаям. Игроки, тренеры, руководители клуба регулярно давали интервью, выступали по радио и телевидению. Это была тщательно продуманная и настойчиво осуществляемая программа рекламы клуба, не менее важная, чем продажа клубных сувениров, галстуков и флагов.

Ведал этим пресс-атташе «Рапида», мастер своего дела, получавший жалованье, которому мог бы позавидовать любой знаменитый футболист-профессионал.

Президент клуба доктор Зан прекрасно понимал, что такое пресса. Ого-го, что она может сделать! Поднять на пьедестал или бросить в бездну! Объяснить любую неудачу команды, намекнуть на предвзятое судейство, принизить значение победы соперника, разрекламировать игрока (и тем увеличить его денежную стоимость)...

Чего только не могла эта замечательная, эта проклятая пресса!

Поэтому доктор Зан нередко встречался в ресторанах, обычно в «Сетях», с владельцами, директорами и редакторами крупных газет и телеграфных агентств, с теле- и радиобоссами. А пресс-атташе — с их помощниками. Эти обеды и ужины оплачивались из кассы «Рапида».

Еще бы, ведь реклама — двигатель торговли, а что такое клуб «Рапид», его команда, да в конечном счете и весь профессиональный футбол, как, впрочем, и весь профессиональный спорт, как не огромное коммерческое предприятие?

Ренатов, вздохнув, открыл боковую дверь, вошел в комнату и сел за стол. Рядом с ним Малыш и Таран. Мальчики заметно волнуются — это их первая встреча с прессой. Вспыхнули два-три блица, тише стали разговоры.

Ренатов сел за стол, «надел» дежурную улыбку и заговорил принятым в таких случаях наигранно бодрым голосом:

— Дорогие друзья, начинаем наш очередной матч. «Рапид», как всегда, в невыгодном положении — в нашей команде сегодня всего трое: я и двое моих юных подопечных. В вашей команде полный, если не сверхполный, состав, и вы все высококлассные мастера. Надеюсь на ваше снисхождение. Итак, о чем речь? Сегодня я представлю вам чудесных ребят, и прошу вас уже теперь называть их в ваших репортажах и корреспонденциях так же, как их прозвали их товарищи по команде. Вот слева от меня Малыш, справа — Таран. Эти прозвища, как у всех великих футболистов, будут сопровождать их отныне всю жизнь.

Ренатов знал, что журналисты не любят пустой болтовни, на это они сами мастера. Поэтому он коротко поведал биографии ребят, основанные на подлинных фактах, но умело расцвеченные и приукрашенные пресс-атташе.

Затем перешли к главному — вопросам. Это было нелегкое испытание даже для видавшего виды Ренатова. Как справятся с задачей мальчишки? Порой от такой встречи зависит многое: придется парень журналистам по душе — и они поднимут его на пьедестал, завоюют ому симпатии болельщиков, престиж, а значит, и все ту же коммерческую стоимость, следовательно, благосклонность клубного начальства.

А не понравится — предадут забвению.

Поэтому ответам на вопросы журналистов пресс-атташе придавал огромное значение и, как правило, тщательно готовил футболистов, тем более что за долгие годы хорошо изучил интересы газетной братии.

— Какие будут вопросы? — любезно улыбаясь, спросил Ренатов. — И я, и мои юные товарищи готовы ответить вам.

— Лупин. «Приморская почта». Скажите, господин Ренатов, правда ли, что футбол любимый спорт сегодняшней молодежи? И если да, то почему?

— Да, футбол бесспорно любимый спорт. С ним не может сравниться никакой другой по популярности. Пи хоккей, ни баскетбол, ни легкая атлетика. А вот почему... Наверное, в нем проявляются лучшие бойцовские качества человека.

— А в боксе?

— В боксе тоже, но там человек один, а здесь с товарищами. Идет как бы маленькая война. Ну, а вести войну, сами знаете, это у людей в крови. Инстинкт.

— Побоища на трибунах того же происхождения? — послышался иронический вопрос. Журналисты засмеялись.

— Значит, футбол приучает к вражде, — не отставал корреспондент «Приморской почты», — а не к дружбе?

— Я же сказал вам, — начал раздражаться Ренатов («вот пристал»), — что в футболе игроки чувствуют локоть товарища. Это укрепляет дружбу. Соперника же надо бить, он враг.

— Ясно! — поднялся высокий, совершенно лысый, хоть и молодой еще человек. — Раймонд. «Столичные вести». Скажите, господин Ренатов, как вы относитесь к женскому футболу? Во многих странах он запрещен.

Ренатов оживился — он был давним сторонником футбольного равноправия.

— Я считаю это неправильным. Смешно утверждать, что игра в футбол вредна для женского организма, а баскетбол, гандбол, дзюдо, велосипедные шоссейные гонки или мотокросс полезны! Между тем, эти виды нигде не запрещены. Вы видели, как сталкиваются в игре баскетболистки? Какую беговую нагрузку испытывают хоккеистки или гандболистки? Знаете, какое сотрясение получает прыгунья в длину? А что вы скажете об этих пигалицах-гимнастках на разновысоких брусьях — какие толчки! А женский марафон! Я считаю...

— Господин Ренатов. Лавандопулос. Телевидение, — перебил маленький черногривый старик. — Бог с ними, с женщинами. Перейдем лучше к детям. Вот ваши подопечные за что любят футбол?

— Пусть сами отвечают, — отмахнулся Ренатов, Недовольный, что ему помешали развить любимую тему.

— Он азартный, — оживленно заговорил Малыш, блестя глазами. — Я, когда играю, все забываю. Главное забить гол!

— А ты? — телевизионный старик повернулся к Тарану.

— Интересно... — буркнул тот и замолчал.

— Горкей. «Спортивный листок», — не вставая, заговорила молодая женщина в очках. — Скажи, Малыш, если б тебе предложили много-много денег, но чтоб ты перестал играть в футбол, а занялся, скажем, теннисом или плаванием? Ты бы...

— Что вы, — не дал ей договорить Малыш, — ни за что! Хоть миллион — от футбола я не откажусь! Что вы!

— А ты? — она посмотрела на Тарана. — Много-много денег. Отказался бы от футбола?

Таран почесал голову, некоторое время молчал, потом спросил:

— А сколько?

Его слова заглушил взрыв смеха.

— Видите, господа журналисты, — поспешил на помощь Ренатов, — мы тоже зубастые, тоже умеем шутить.

— Ничего себе шуточки, — заметил широкоплечий молодой парень. — Я из молодежной газеты «Рабочее дело». Скажите, господин Ренатов, ваши подопечные, эти дети, уже подписали контракт с «Рапидом» и если да, то на сколько?

Ренатов поджал губы.

— Это коммерческая тайна, господин корреспондент.

— Коммерческая? — громко переспросил широкоплечий. — Ясно. Спасибо за ответ на мой незаданный вопрос, господин воспитатель.

В зале снова раздался смех. Ренатов сам не заметил, как вынул платок и тщательно вытер вспотевшую шею.

— Кем будет играть Малыш? А Таран? Какие у них достижения в прыжках, в спринте? — вопросы сыпались один за другим. И где уж тут было расслышать вопрос корреспондента «Рабочего дела». — Какие у них отметки по математике?

Ребята отбивались. Малыш явно понравился репортерам. Он отвечал находчиво, быстро, весело. Таран не сразу, обдумывая ответ, делая паузы, одним-двумя словами. Не по глупости, из осторожности.

В связи с этим удалось сострить и Ренатову:

— Господа журналисты, вы уже сами поняли, что Малышу самое место центральным нападающим, а Тарану — защитником. Туда мы их и готовим.

Журналисты весело смеялись, и только этот смутьян из «Рабочего дела», конечно, все испортил, сказав:

— На биржу труда вы их готовите, вот куда.

Но коллеги зашикали на него.

Тренер Ренатов подробно рассказал корреспондентам, какую огромную помощь оказывает руководство клуба «Рапид» развитию молодежного и детского футбола и какова в этом деле личная роль президента клуба доктора Зана.

Он пригласил всех на предстоящую встречу, где его подопечные сдадут экзамен на спортивную зрелость.

Потом по традиции для участников пресс-конференции был дан небольшой коктейль (за счет клуба, разумеется). Подняли бокалы за «Рапид», за доктора Зана, за успех юных футболистов, за тренера Ренатова, за болельщиков, еще за что-то...

Постепенно все стали расходиться.

Последним остался широкоплечий молодой парень из рабочей газеты. И уж так получилось, что из здания они вышли с Ренатовым вместе.

Некоторое время шли молча. Первым не выдержал Ренатов.

— Слушай, парень, — спросил он ворчливо, — на кой черт ты задавал свои дурацкие вопросы? Тебя же не спорт интересует, а так, подковырнуть.

— Да брось ты!.. — неожиданно зло сказал парень.

Ренатов внимательно посмотрел на него и с удивлением обнаружил, что парень при ближайшем рассмотрении выглядит не, таким уж молодым, вернее не таким юным. Глаза запали, жесткие складки протянулись к узкогубому рту. Одет он был совсем бедно: потертые бархатные штаны, старый свитер, немодные сандалии.

— Брось! — повторил парень. — Спорт меня не интересует! А тебя? Тебя он интересует?

— Да я за футбол жизнь отдам! — возмутился Ренатов.

— Вот-вот, — насмешливо кивнул парень. — «За футбол». А что такое футбол? Что это, газ такой? Или какие-нибудь там пимезоны, которых никто не видит? Он для чего твой футбол — в музее выставлять, на стенку вешать? Он для людей! — выкрикнул парень с неожиданной силой. — Для людей! Чтоб радовались играя и глядя на игру тоже, чтоб здоровей становились. Словом, чтоб все были в выигрыше, а вы...

— Что мы? — растерянно спросил Ренатов.

— А вы из него бизнес сделали, волков растите. «Соперник — враг. Его надо бить!» Сам же сказал. Вот эти твои двое парнишек. Один еще не понял, а второй уже «сколько?» спрашивает. Все у вас прогнило, — он помолчал и продолжал: — Не у тебя, конечно, ты-то винтик, а вот у твоего Зана и других таких же. Закрой завтра тотализатор, шиш Зан и его компания будут футболом интересоваться. Им же наплевать, что драки на трибунах, что драки на поле, что все продается и покупается, что звезд ваших потом на помойку выкидывают, — он искоса взглянул на Ренатова и добавил: — Да и тренеров тоже. Карман набить — вот что их интересует. А, — парень махнул рукой, — чего время трачу, словно ты другим станешь...

Некоторое время оба опять молчали.

— А ты, — усмехнулся Ренатов, — ты-то чего воюешь? Тебе-то какая выгода? Не пойму.

— То-то и оно, — парень печально улыбнулся, — то-то и оно, что не поймешь. Ну как тебе понять, что футбол твой не цель, а средство. Не сам он по себе существует. А служит чему-то. Вот и пораскинь мозгами, чему он должен служить. Кому? Каким целям? Хорошим — да здравствует футбол. Плохим, — он сделал паузу и зло закончил: — А плохим — так закрыть его к чертовой матери, футбол этот. Ну ладно, пока...

И он пошел своей дорогой, широкоплечий, бедно одетый, крепко верящий во что-то, твердо знающий что-то, чего ему, Ренатову, не дано было знать.

Странный, дурацкий какой-то разговор, а Ренатов долго не мог его забыть и порой, горячась, спорил про себя с тем парнем и на каждой пресс-конференции прежде всего искал его глазами. Но парень больше не появлялся.

Глава V. ЦЕПОЧКА

В стране было много клубов, много футболистов, тренеров, президентов, мелких посредников-жуликов вроде Тринко и Бручиани.

«Организация» была одна. Единственная.

Каждый день, почти весь год десятки команд дома и за рубежом встречались в товарищеских и официальных играх.

И миллионы людей подходили к киоскам, брали бланки, грызя карандаш, почесывая затылок, заполняли графы и сдавали свои прогнозы. Если угадывали, прогнозы оборачивались деньгами, не угадывали — оставались приятным воспоминанием.

Но выигрыши на официальном тотализаторе были все же ограниченными. А игра не столь азартной.

Поэтому наряду с официальным тото существовал подпольный, официально запрещенный.

Но все о нем знали, многие играли, включая полицейских. Для подпольного тото не существовало красивых киосков и изящных карточек. Там все строилось на доверии. Человек заходил в кафешку, бар, табачный киоск, а то и просто в подъезд. И здесь бармен, продавец, какой-нибудь шустрый усатенький мужчина в надвинутой на глаза кепке брали у него деньги, записав в книжечке, а то и на клочке газеты или грязной манжетке условный значок. После игры клиент приходил по тому же адресу и, если угадал победителя или разницу забитых и пропущенных мячей, получал свой выигрыш. Кто побогаче — сами не ходили, кого-нибудь посылали.

И ни разу никого не обманули. За этим бдительно следила «организация». Она не собиралась пилить сук, на котором сидит. А суком этим было доверие клиентов.

Если какой-либо мелкий жулик-посредник прикарманивал себе выигрыш, обманывал даже самого захудалого клиента, то «организация» из своего кармана возвращала потерпевшему долг, а неудачливого обманщика находили где-нибудь на пустыре с перерезанным горлом или на дне залива в мешке с камнем, привязанным к ногам.

Так что вся система работала безотказно.

Она держалась на доверии, но и на страхе. На страхе перед жестоким, беспощадным наказанием каждому, кто посмел бы хоть в чем-либо обмануть «организацию».

Поэтому, если возникало подозрение, что кое-кто из посредников посолиднее, организаторов подставных матчей, завербованных тренеров или игроков начинает «грести под себя», нанося финансовый урон «организации», такие вещи следовало немедленно и любыми (любыми!) способами пресекать.

Когда удавалось, проверяли, когда не было такой возможности, предпочитали думать худшее.

Прошла неделя после матча «Рапид» — «Милано», и в очередной встрече клуба — с очень сильной «Форвент», у которой «Рапид» по указанию «организации» должен был выиграть 2 : 1, он выиграл 3 : 0. Во-первых, как ни старался Корунья, как ни выкрикивал свои указания за воротами, Виктор превзошел себя и не пропустил ни одного мяча. Во-вторых, опять отличился Лонг.

После того как в первом тайме было забито два мяча (оба Каспи), тренер приказал перейти в глухую защиту.

— Почему? — спросил Лонг.

Корунья внимательно посмотрел на него пронзительным взглядом и отрезал:

— Потому что я даю такое указание. Ясно?

Лонг пожал плечами и ничего не ответил.

Тренер переглянулся с капитаном.

Во втором тайме рапидовцы редко пересекали центровую линию. Олафссон, несмотря на все призывы Лонга, не отпасовал ему ни одного мяча, он словно не замечал его. Поступи он потоньше, может быть, ничего бы и не произошло. Не рвался же никуда Каспи, игрок номер один. Но Лонг был молод, горяч и самолюбив. «Ах так, меня нет на поле! Ах так, капитан меня игнорирует! Ну что ж, посмотрим!»

И, как в прошлый раз, один из его самостоятельных прорывов завершился голом. 3 : 0. Не тот результат, и это уже второй раз за неделю.

Надо было принимать меры.

В тот же вечер в роскошной вилле, стоявшей в глубине парка, уступами спускавшегося к морю, на террасе собрались трое немолодых мужчин. Всех их роднила благообразная внешность, изысканность манер, тихая, неторопливая речь. Эдакие священнослужители в штатском.

Но то были не священнослужители, хотя своему богу, золотому тельцу, они служили преданно и рьяно.

Горели электрические свечи, звенел хрусталь. Здесь любили и ценили роскошь и комфорт.

Внизу в парке, прохаживаясь между деревьями, шуршали гравием телохранители, метрдотель, похожий на министра, периодически возникал из небытия с уставленным бокалами подносом и так же внезапно растворялся.

— Так что будем делать? — спросил старший из троих и после паузы добавил: — И с кем?

— Что это за тренер, который не может приказать игрокам? И что за президент клуба, который не может приказать тренеру? — пожал плечами второй.

Вопрос был явно риторический. На пего никто не ответил.

— Какое нам дело до тренеров и игроков, — заговорил третий, перед ним единственным, в отличие от других, стоял не стакан виски, а стакан йогурта, — мы не им платим, а этим двум бездельникам. Пусть они и обеспечивают результат, а как — это их дело.

— Так, может, они результат и обеспечивают, — проворчал второй со зловещей улыбкой.

— На что ты намекаешь? — насторожился Старший.

— Я ни на что не намекаю. Я выдвигаю гипотезу, — он с явным удовольствием произнес это слово, — гипотезу. Что, если, скажем, счет 3 : 0 нас не устраивает, но очень даже устраивает кое-кого другого!

— Кого именно? — Старший или не понимал или делал вид, что не понимает.

— Устраивает Тринко и Бручиани. Для нас делают ставки и якобы обеспечивают один счет, а в действительности для себя и еще кого-то другого. Перед нами разводят руками — не получилось, мол, а сами снимают пенку...

— Делают свой, так сказать, личный бизнес внутри нашего? Ты это имеешь в виду? — спросил Третий.

— Именно.

— Но это же свинство! — возмутился Старший. — Это жульничество. Так порядочные люди не поступают.

Его собеседники усмехнулись, но промолчали.

— Может быть, они работают еще на кого-то? — предположил Старший. — Мы, конечно, монополисты, но вы же знаете, к лакомому пирогу многие тянутся. Этих мы прибрали к рукам, да многих прибрали. Но ведь знаем: в столице уже серьезные конкуренты появились, на Севере...

— Пока справляемся, — сказал Третий.

— Пока справляемся, — подтвердил Старший, — но уже без драк не обходимся. Может, они теперь методы изменили — наших людей перекупать стали? Хоть этих двух, например.

— Все может быть, — пожал плечами Второй.

— Надо бы, конечно, проследить, — предложил Третий, — проверить.

— Некогда нам проверять, — сурово сказал Старший, — всех не проверишь. Перевелись честные люди, — он горестно вздохнул и заключил: — Будем действовать как всегда: предупредим, а не поможет — накажем. И надо, чтоб остальным стало известно. Чтобы примером послужило.

— Ну что ж, — подвел итоги Второй, — значит, их предупреждаем, но не слишком, чтоб не вышли надолго из игры; других оповещаем, не по телевидению, конечно, — он улыбнулся, — но чтоб кому следует знали. Посмотрим, как дальше.

— Может, последить, — Третий явно не хотел расставаться с этой мыслью.

— Последим, последим, — отмахнулся Второй. — Ладно, пойду распоряжусь.

Он допил стакан, не спеша встал и покинул террасу. Оставшиеся еще долго сидели, наслаждаясь ночной тишиной, нарушаемой лишь скрипом гравия под ногами прохаживавшихся в парке телохранителей.

И Бручиани, и Тринко имели достаточно жизненного опыта, чтобы опасаться последствий злополучного матча. Однако время шло, и ничего не происходило. Через две недели они решили, что все обошлось.

В течение этих двух недель они не раз встречались: Бручиани с доктором Заном, а Тринко с тренером Корунья, применяя кнут и пряник, напоминая о высоких гонорарах и грозя неприятностями. Президент и тренер обещали все сделать, уговорить строптивого Лонга, обеспечить надежность их тайного соглашения.

... В тот вечер Бручиани и Джина были на концерте. О нет, они не были ни театралами, ни меломанами. Но в город приехала иностранная джазовая суперзвезда, попасть на концерт было трудно, значит, престижно, и они отправились. Большого удовольствия от таких походов Бручиани никогда не испытывал (он любил только неаполитанские песни), но, как обычно, ему были приятны зависть и восхищение, которые он читал в глазах мужчин, пялившихся на его жену.

Скрывая удовлетворение от того, что этот дурацкий концерт наконец кончился, они вышли на улицу и с наслаждением вдохнули напоенный запахами цветов и моря воздух.

Сели в белый «мерседес», парадную машину, выводимую из гаража лишь для таких случаев, и медленно покатили домой.

— Лучше бы посмотрели какой-нибудь детектив по телевизору, — зевая, сказала Джина. Она не отличалась изяществом вкусов.

Бручиани молчал. У пего вдруг испортилось настроение. Он проклинал загубленный вечер, крикливую и шумную джазовую звезду, его раздражал заполнивший машину аромат духов, которые Джина употребляла чрезмерно, к тому же он испытывал странное чувство тревоги. Он ускорил ход, и «мерседес», подобно белой птице, стремительно понесся в ночи по шоссе.

Черная огромная машина с незажженными фарами без труда обогнала их на лесной дороге. Обогнала, замедлила ход и прижала «мерседес» к обочине.

Из машины не спеша вышли четверо молодых парней в кожаных куртках и мотоциклетных шлемах, скрывавших лица, подошли к «мерседесу» и, открыв дверцу, жестом предложили Бручиани выйти.

Они молчали, молчал и Бручиани. Он лишь тяжело вздохнул, хорошо зная, что его ждет. Были времена, когда в роли таких кожаных мальчиков выступал он сам. Только одевались они тогда иначе, и не было у них роскошных лимузинов.

Слегка ссутулившись, он покорно вылез из машины и последовал за парнями в лес. Джина расширенными от ужаса глазами смотрела вслед, приложив руку к губам, чтобы не закричать. Один из парней остался возле «мерседеса», не спуская с нее глаз. Когда из леса раздался вопль, он захлопнул тяжелую дверцу, чтобы Джина ничего не слышала. Но даже через закрытые окна проникали в машину крики, звуки глухих ударов. Джина заткнула уши и громко зарыдала.

Казалось, это длилось вечность. В действительности не прошло и десяти минут, как из леса вышли трое парней. Они несли безжизненное тело Бручиани. Подойдя к «мерседесу», бросили его на заднее сиденье, вернулись в свою машину и умчались в ночь.

Как только рубиновые огоньки скрылись вдали, Джина бросилась к мужу. Бручиани тяжело дышал — жив! Лицо его стало серым.

Джина пересела за руль и на предельной скорости повела «мерседес» к дому.

С помощью старого слуги перетащила мужа в спальню, раздела, удивляясь, что нигде па теле или лице не было никаких следов побоев. Подала ему виски, позвонила домашнему врачу.

Тот приехал очень быстро, благо жил недалеко, заперся с Бручиани в кабинете.

Когда он вышел к ожидавшей его в тревоге Джипе, лицо его выражало удовлетворение.

— Ничего страшного. Через недельку встанет, через две придет в себя окончательно. Ну, а все последствия минуют не так скоро — тут месяцем-двумя пахнет. Главное, жив и не изувечен.

— Но у него даже нет ни одного синяка, — недоверчиво сказала Джина.

— Эх, девочка, — усмехнулся врач, — когда бьют мешочками с песком по животу, по почкам, по низу живота, следов снаружи никогда не остается...

— И что делать дальше? — теперь уже деловито спросила Джина.

— Не связываться с кем не надо, вот что следует делать! — неожиданно зло сказал врач и направился к двери.

Джина, разумеется, знала о подпольном бизнесе мужа, но лишь в общих чертах — это был не ее «сектор». О деталях, конкретных матчах, условиях, в частности о провале последней комбинации с «Рапидом», она не ведала. Поэтому все происшедшее явилось для нее неожиданностью.

Но теперь Бручиани пришлось все рассказать жене. Возможно, другая, даже очень деловая, подруга и стала бы заклинать мужа бросить столь опасное дело, отойти. Но Джина была не просто деловая, она была хищница. Молодая, а потому особо азартная хищница. И хотя она по-своему любила мужа, но в конечном счете Бручиани, его ресторан, его сомнительные дополнительные статьи) дохода, включая и подпольный тотализатор, — все это было лишь трамплином.

Через какое-то время, через несколько лет, придет другой человек, прекрасный принц, с которым она, красивая и уже богатая, умчится в далекие края, где ее ждет сказочная жизнь. О том, куда при этом денется ее нынешний супруг, мечты почему-то умалчивали.

Но это в будущем. А пока следовало заниматься делом, множить капитал, заводить знакомства, приобретать новых друзей (среди которых может оказаться и прекрасный принц, кто знает...).

Успокоившись относительно здоровья мужа, Джина приступила к очередным делам. Поправившись через пару недель, как и предсказал врач, приступил к делам и Бручиани.

Первый его выезд был к Тринко.

К тому времени тот тоже поправился...

Он был рангом помельче, и с ним обошлись соответственно.

В тот вечер, когда избили Бручиани, Тринко, закончив в четыре часа работу в «Осьминоге», вышел на улицу. Когда он подошел к своей машине, около него из воздуха возникли все те же (или другие, какая разница) затянутые в кожу молодые люди. Он не успел опомниться, как его сбили с ног, и по спине, по плечам, по животу (по всему телу, кроме головы) забарабанили дубинки, велосипедные цепи, железные пруты, каблуки тяжелых ботинок. Он потерял сознание. Когда пришел в себя, то увидел, что находится в своем «элегантном кабинете» и около него суетится врач.

Хозяина подобрал случайно задержавшийся ночной швейцар «Осьминога». Он перенес его в кабинет и, не зная что делать дальше, вызвал по привычке «ребят». Те примчались, позвали врача и теперь сидели в баре и выпивали, воинственно грозя обидчикам, ожидая дальнейших распоряжений.

Тринко обладал не меньшим опытом, чем Бручиани. Он отлично все понял. Поблагодарил «ребят» и, ничего не понявших, отпустил их домой (куда его мелкой шпане было тягаться с молодчиками «организации»).

Прощупав себя — кости целы — и расспросив врача, решил, что легко отделался.

Однако встреча партнеров проходила в мрачной атмосфере. Что делать дальше? Из «организации» поступило обычное распоряжение (никаких изменений во взаимоотношениях с ней у Бручиани и Тринко не произошло, хотя все знали что к чему — и побитые, и побившие): «Рапид» должен на этот раз проиграть. Хотя встреча предстояла с прошлогодним олимпийским чемпионом страны «Лазурией», сильнейшей на сегодняшний день, и проиграть разрешалось с любым счетом — пари шли только на результат, — все же задание было непростое. Впервые надо было проигрывать.

Как этого добиться? Совещались всю ночь. Наутро начали действовать.

Бручиани, как обычно, взял на себя президента клуба. В час дня доктор Зан прибыл в «Сети» позавтракать, к счастью, один. Бручиани велел накрыть столик на двоих в дальнем углу террасы и, не дав Зану опомниться, приступил к разговору.

— А вы знаете, доктор, — сказал он, вперив в собеседника многозначительный взгляд, — на меня недавно совершили нападение.

— Да, да, — сочувствуя закивал Зан, — мне говорили. Что за времена, господи, что за времена...

Но Бручиани наметил «шоковую операцию» — хватит изящных разговоров, они не на дипломатическом рауте. Пусть этот любитель таскать каштаны из огня чужими руками все-таки спустится на землю и поймет, наконец, что задаром никто деньги не платит.

— Вы знаете, за что эти негодяи меня избили? — спросил он.

— Наверное, грабители...

— Да нет, — перебил Бручиани и зло рассмеялся. — Представьте, футбольные болельщики. Наверное, «Милано». Во всяком случае, они мне прямо сказали, что если б «Рапид» выиграл у их команды 2 : 1, еще куда ни шло, а вот 3 : 0 они простить не могут, — он сделал паузу и угрожающе закончил: — И что все, кто виновен в таком разгромном счете, должны понести наказание. Вот так!

— Безобразие, — пробормотал Зан, он слегка побледнел.

— Конечно, безобразие, — хрипло рассмеялся Бручиани, — я это чувствую всеми боками, а вы-то пока нет. — Он сделал ударение на слове «пока».— Но знаете, эти болельщики страшные люди. Сегодня они взялись за меня, зная мою любовь к «Рапиду», а завтра, глядишь, возьмутся и за самого президента. Они ведь такие...

— При чем тут президент? — вяло промямлил Зан. Он отложил вилку и нож — у него пропал аппетит.

— Они страшный народ, — повторил Бручиани, — их не всегда поймешь. Они не любят, когда их прогнозы не сбываются. Вот решили они, что в следующей встрече, я имею в виду с «Лазурией», «Рапид» проиграет, — и все тут! Не проиграет — они придут в неистовство и кто знает что могут натворить.

— «Рапид» должен проиграть? — испуганно спросил Зап. Он забыл о внешних формах. — Но это невозможно!

— Все возможно, — философски заметил Бручиани, — за большие деньги все возможно. А нам с вами (он опять подчеркнул эти слова) жаловаться не приходится. Вот если «Рапид» не проиграет, тогда уж нам крышка.

Зан сосредоточенно смотрел в окно. Он уже взял себя в руки. Черт знает что! Расслабился, потерял контроль над собой, да еще при ком, при этом мелком жулике.

— Ну что ж, — сказал он уже своим обычным спокойным голосом. — Конечно, и «Рапиду» случается проигрывать. Но тому, кто за это молится, надо не жалеть даров в церковную кассу. Чем тяжелей труд, тем достойней награда.

«Старый торгаш, — подумал Бручиани, — да он весь свой клуб со всеми потрохами в ломбард снесет, лишь бы хорошо заплатили».

Вслух сказал:

— Дорогой доктор, ничего нет приятней па свете, чем посидеть за хорошим обедом с умным человеком.

Впрочем, обед не удался. Ели без аппетита. Доктор Зан вспомнил, что в клубе ждут срочные дела, Бручиани его не удерживал.

Тринко проводил «переговоры» на своем уровне. Он долго гонялся за скрывавшимся от него тренером Корунья. Наконец отчаявшись, поздно вечером поехал в тренировочный центр и постучал в номер, где, как он заранее узнал, жил тренер.

— Вы? — жмурясь на яркий свет, спросил толком не проснувшийся Корунья.

— Я, я, — раздраженно сказал Тринко и, оттолкнув тренера, прошел в комнату. Не снимая плаща сел в кресло, дождался, пока Корунья накинет халат. Заговорил резким тоном.

— Слушайте, так дело не пойдет. Вы будете класть деньги в карман, а морду будут бить мне. Был бы я тренером, я б уж нашел управу на ваших сосунков. Но тренер вы, а не я. Разбирайтесь сами. Мое дело — тото. До сих пор я свои обязательства выполнял. Вы не можете меня ни в чем упрекнуть. Подвели вы! И чем это для меня и моего партнера кончилось, вы знаете. Мы приняли удар на себя. Но следующая очередь будет ваша. Учтите. Это не детективный фильм. Это жизнь. А уж поверьте мне, жизнь страшней любого фильма...

— Я тоже вас не подводил, — перебил Корунья, — один раз...

— Вот именно, — в свою очередь, не дал ему договорить Тринко, — один раз. И вы видели, чем это кончилось. Так постарайтесь, чтобы не было второго. Потому что третьего пе будет. Это я вам говорю.

— Да пожалуйста, — отбивался Корунья, — я же не возражаю, один раз это...

— Во встрече с «Лазурией» «Рапид» должен проиграть. С любым счетом, хоть 0 : 1, ради бога, с любым счетом, — объяснял Тринко, словно делал тренеру бесценный подарок. — И не думайте спорить.

— Проиграть? — вытаращил глаза Корунья. Остальное он пропустил мимо ушей. — Как проиграть?!

— В футбол проиграть! Ясно? В футбол! — заорал Тринко, он окончательно вышел из себя. — Слышали, есть такая игра? Футбол называется. Вот в эту игру команда «Рапид» должна проиграть «Лазурии». Ясно? Я вас спрашиваю, ясно?

Некоторое время оба молчали. Потом Тринко заговорил уже спокойно.

— Послушайте, Корунья, мы ведь взрослые люди и кое-что в жизни понимаем. Давайте без эмоций. Вы тренер, я хозяин бара, но прежде всего мы оба бизнесмены. Мы держим тотализатор. Да, да, — он остановил рукой протестующий жест Корунья, — да, да, оба. Просто я ведаю одной стороной этого бизнеса, вы — другой. Но деньги-то зашибаем оба. Так что давайте уж и работать оба. Проигрыш «Рапида» сулит жирный куш. «Лазурия» на сегодня лучшая команда страны, ей не стыдно проиграть. Тем более что практически положения «Рапида» в таблице розыгрыша это не меняет. Был вторым, вторым и остается.

— Да, по как объяснить ребятам, черт возьми?! — воскликнул Корунья. — Вы соображаете, что говорите? Одно дело выигрывать — ладно уж там со счетом, что-нибудь придумаю. Но давать установку на проигрыш...

— Это ваша забота, — отмахнулся Тринко. — Но учтите: не проиграет «Рапид» — скажу, по вашей вине.

— Кому скажете? — насторожился тренер.

— Кому надо, словом, теперь дело за вами.

Расстались холодно. Тринко, бормоча про себя ругательства, вел машину на предельной скорости и чуть не врезался в столб.

А Корунья всю ночь проворочался в постели и заснул лишь под утро.

Он все-таки нашел выход.

На матч с «Лазурией» «Рапид» вышел, к изумлению своих болельщиков, без лучших игроков. У Каспи врач команды, находившийся в рабской зависимости от президента клуба, обнаружил легкий, бестемпературный грипп, которого сам Каспи не замечал, зато заметил врач. Такую звезду надо беречь, так что ни-ни! Одну игру можно пропустить.

Не играл и Лонг. Президент доктор Зан вызвал его к себе на виллу представить очень важным гостям (в интересах клуба, а следовательно, и всей команды). Прием так затянулся, что Лонг уже не успевал па матч, и его пришлось заменить.

Какие-то болезни нашел врач и у вратаря Виктора, он дал ему лекарства. Но после их принятия Виктор почувствовал себя неважно — по-видимому, не принимал организм (такое бывает, объяснил врач, очень редко, но бывает), него заменили совсем молодым. Прежний основной вратарь, поскольку на эту игру не планировался, был срочно откомандирован на базу отдыха.

Произвел Корунья и некоторые другие «экспериментальные» перестановки...

Короче говоря, игра закончилась со счетом 2 : 0 в пользу «Лазурии». Болельщики «Рапида» возмущались, в газетах появились не очень лестные для Корунья комментарии.

Однако, прикидывая в конце недели свои подпольные заработки, и доктор Зан, и тренер Корунья подумали, что слава «Рапида», конечно, великое дело, по на одной славе дома не построить и бриллиантов не купить. А вот на деньги, которые, души их хоть самыми дорогими духами, как известно, все равно не пахнут, все это сделать можно. Так что вывод напрашивается сам собой...

Спортивная жизнь вошла в свою колею.

Однако странное поведение тренера вызвало в команде немало разговоров. Они дошли до Корунья, и он встревожился: в конце концов, небольшое пятно на его репутации — и клуб выгонит его в два счета. Послушных тренеров много, безупречных не очень.

Надо было как-то воздействовать на команду. Олафссон делал все, что полагалось, точно и безупречно, но «общественной атмосферы» создать не мог. Другие тем более.

Каспи был слишком большой фигурой, чтобы его куда-нибудь вовлечь, Виктор — слишком молод — его удавалось легко обмануть. Камнем преткновения оставался Лонг. Восходящая звезда, пользующийся любовью у товарищей и необыкновенной популярностью у болельщиков, Лонг обладал крайне независимым характером.

Насколько он скрупулезно выполнял все спортивные указания тренера, настолько же критически он относился к его указаниям административным. К тому же Лонг отличался сообразительностью.

Повторные указания тренера не забивать мяч, переходить к обороне, изменение состава, как в матче с «Лазурией», и некоторые другие детали вызывали в его голове смутные ассоциации, да и кое-какие слухи начали носиться в воздухе.

Однажды у него состоялись две беседы, абсолютно противоположные по духу и с очень разными людьми, но обе заставившие его задуматься.

Одна с капитаном команды Олафссоном. Само по себе понятие «разговор» применительно к Олафссону выглядело странным. Редко кто слышал от него фразу, содержащую больше двух-трех слов, и тираду, состоящую более чем из двух-трех фраз, но на этот раз он «разболтался».

В перерыве между тренировками они лежали на траве, устремив взгляд в высокое синее небо, по которому неторопливо и настойчиво тянулись куда-то белые облака.

Лонг горячо доказывал, что ничего пет на свете прекрасней, чище, величественней спорта, что спортсмен — счастливый человек, хотя и спортивная дорога не гладкое шоссе, что хватает и здесь своих трудностей, невзгод, даже опасностей...

— Именно, — перебил его в этом месте Олафссон.

Такое было столь необычно, что Лонг поперхнулся на половине слова. Помолчав, он продолжал развивать свою пе очень ясную мысль о том, как это здорово — спорт.

— А потом? — спросил Олафссон.

— Что потом? Потом, когда кончил заниматься, стал стар или еще почему, живи как хочешь, — несколько неуверенно ответил Лонг.

Глубоким знанием жизни он не отличался.

— На что? — спросил Олафссон усмехнувшись.

— Ну как. — Лонг не знал, что ответить, — неужели первоклассный футболист не найдет себе работы? Тренером, преподавателем физкультуры, руководителем в спортивной организации, наконец. А потом кое-что мы все же скапливаем...

— Ты-то много скопил? — Олафссон смотрел с нескрываемой насмешкой.

— Ну я не очень, так еще есть время, мне не завтра из спорта уходить, — ехидно ответил Лонг.

Олафссон пожал плечами.

— Такие, как ты, конечно, не накопят.

— Почему? — спросил Лонг. — Я знаю кто...

— Потому что игрой не заработаешь.

— А чем?

— Сам соображай.

— Что ж мне, на тотализаторе играть?

— Сообразил наконец, — опять усмехнулся Олафссон.

— Ты серьезно? — Лонг даже привстал. — Ты считаешь, что футболист может играть на тотализаторе? А почему бы тогда не на подпольном? Может, вообще ставить на свою команду, а потом подыграть сопернику?

— Сообразил наконец, — повторил Олафссон.

— Да ты понимаешь, что говоришь! — Лонг вскочил на ноги. — Сам-то, небось, так не поступаешь, а мне, значит, советуешь! Хорош!

— Откуда ты знаешь? — теперь Олафссон говорил зло. — Мне год остался, потом на свалку, что, нищим уходить?

Лонг стоял пораженный. Нет, он что-то не понял. Они говорят на разных языках.

— Чего уставился? — сказал Олафссон, поднимаясь в свою очередь. — Серьезный больно, шуток не понимаешь. — И не оборачиваясь пошел к тренировочному полю.

Лонг проводил его взглядом.

На следующее утро он лежал на пляже с Марией. Стоял яркий голубой и золотой воскресный день, какие бывают только на побережье. Море слепило серебристой чешуей, набегало, отбегало, словно играя, солнце грело вовсю. Даже чайки сменили свой обычно грустный призыв на радостный клич.

У «футбольных девушек» был «сеанс загорания», и они ушли на свой укромный пляж, чтобы загорать совершенно обнаженными. Мария тоже сняла с себя купальник и тоже выбрала укромный уголок, но соседствовали там с ней не ее подруги, а Лонг, которого она ничуть не стеснялась. Здесь был тонкий нюанс — она не развлекалась, не отдыхала с милым па пляже, она работала, то был «служебный» загар, и, раз, полагалось загорать обнаженной, она так и делала, независимо от того, лежит рядом с ней Лонг или нет.

Лонга это тоже не особенно смущало. В конце концов, в этом году на побережье большая часть женщин приходила на пляж в одних трусиках, да и те можно было разглядеть лишь в микроскоп.

Кроме того, его мысли были далеки от фривольностей. Он горячо пересказывал подруге свой разговор с Олафссоном.

— Ты представляешь, что мне сказал этот бирюк? Шуток я, видите ли, не понимаю! Ничего себе шуточки! Между прочим, я бы не удивился, если бы он действительно играл па тотализаторе.

— Я тоже, — заметила Мария, — так ведь многие делают.

— Ты имеешь в виду футболистов?

— Конечно, даже из юниорской команды. Я у них сама видела карточки.

— Невероятно, — сказал Лонг. — Я всегда считал, что для футболиста это неэтично.

— Почему? — удивилась на этот раз Мария, она отбросила с лица густые волны золотых волос и уставилась на Лонга. — Скажи, ты бы мог, например, играть на скачках?

— На скачках другое дело, но...

— А делать ставки в тото, скажем, на игры других команд, не твоей?

— Не знаю... — задумчиво протянул Лонг.

— А отсюда до ставок и на свою команду один шаг.

— Ну хорошо, — опять загорячился Лонг, — пусть официальный тотализатор, но подпольный! Это же черт знает что!

— Какая разница, — возразила Мария и повернулась на живот, подставив дневному светилу великолепную, и без того шоколадную, спину, — только в официальном тото львиная доля идет олимпийскому комитету, а в подпольном — самим играющим, ну и букмекерам, конечно.

Загнанный за последнюю линию обороны, Лонг прибег к помощи тяжелой артиллерии.

— Хорошо. Ставят на выигрыш «Рапида» у «Ювентуса» 3 : 2. А Виктор тайно поставит на «Ювентус» и пропустит парочку голов. Загребет кучу денег.

— Загребет, — согласилась Мария.

— Но это же предательство! Подлость. Он предает свое знамя, цвета родного клуба!

— Да, в общем-то, это, конечно, свинство, — Мария снова повернулась на спину и закрыла глаза. — Но, с другой стороны, не свинство выставлять за дверь Олафссона? Он же не виноват, что ему за тридцать, что он старик. Сколько лет он служил верой и правдой клубу, сколько на нем заработали! Или Каспи. Мало, что ли, «Рапид» уплатил за него «Арсеналу», а до этого «Арсенал» «Викингам»; перепродают, как вещь. Деньги огромные, а что сами-то вы, футболисты, от этого имеете? Ничего. Ты говоришь — знамя клуба, цвета. Слушай, если тебя завтра продадут в «Лазурию», ты чьи цвета будешь защищать в матче с «Рапидом»? А? Вот  то-то и оно.

— Так что ж, ты считаешь, что Олафссон прав? — прибег к последнему аргументу Лонг.

— Да нет, конечно, — после долгой паузы ответила Мария, в голосе ее не было убежденности. — Не прав. Но понять его можно, — закончила она решительно.

Оба этих разговора Лонг еще долго пережевывал, осмысливал. Какой же он все-таки еще дурак. Мария, девчонка, и то лучше него разбирается в современном мире. А он все живет какими-то давно устаревшими понятиями: «знамя клуба», «долг», «честность». Болтовня все это. Но как могут люди идти на обман, на сделку с собственной совестью?.. А почему на сделку, если их совесть не протестует?

Лонг пребывал в растерянности, в сомнениях.

Как это иногда случается в жизни, конец сомнениям положило событие, задуманное с целью склонить Лонга к одному решению, а склонившее к прямо противоположному.

Однажды утром он обнаружил у себя в ящике официальное письмо. Так он решил, потому что письмо было напечатано на машинке. Но, едва начав читать, Лонг понял, что письмо частное и даже сугубо доверительное. Начиналось оно довольно интимно: «Слушай, щенок!»

Далее шло следующее:

«Не строй из себя. Если не хочешь зарабатывать честные деньги, то не валяй дурака и не мешай зарабатывать другим. Ты, конечно, звезда, и тебе платят побольше, но подумай о товарищах, они получают гроши. И если хотят немного подработать, не порть им игру. Не высовывайся. Играй так, как тебе велят. Кто велит? Сам поймешь. А не поймешь и будешь ребятам подножки делать, смотри, и сам без ног останешься, и у подруги твоей отрежем что у нее самое выдающееся и пришлем тебе вместо шоколадных пирожных. И учти: больше предупреждать не будем». Письмо было подписано так: «Умные люди».

Сначала Лонг испытал чувство страха, потом растерянности. И вдруг пришла ярость. «Ах, вы меня хотите запугать, господин Олафссон (он почему-то решил, что письмо написал капитан, — за это говорил тот их разговор)? Не выйдет! Как бы вам самому не испугаться! Ишь, нашел кого пугать! Подлец».

Лонг хотел показать письмо Марии, потом раздумал: оно могло напугать девушку. «Ишь ты, — не уставал он возмущаться, — играй как велят! Интересно, кто велит, уж не капитан ли Олафссон? Или тренер?» Он вдруг начал вспоминать какой-то забытый эпизод с тренером, о чем-то ему говорил тогда вратарь Виктор. Но так и не вспомнил.

Письмо надолго испортило ему настроение. Но, в конце концов, он перестал о нем думать. Только иногда в досаде размышлял — какие же все-таки есть подлецы на свете...

И все же теперь Лонг стал внимательней прислушиваться к указаниям тренера, капитана. Он словно анализировал игру в свете своего разговора с Олафссоном и полученного анонимного письма.

Почему Корунья не выпустил на игру Виктора? Почему заменил во втором тайме Каспи? Почему приказывает всем уйти в защиту, перестать опекать особо опасного нападающего соперника? Он не мог не признавать опыта и педагогического умения старшего тренера «Рапида». Бывали и непонятные на первый взгляд указания. Но впоследствии выяснялось, что тренер был прав и просто он, Лонг, по неопытности не понял далеко идущего тактического замысла.

Порой, однако, его охватывали неясная тревога, мрачное предчувствие. Однажды он даже совершил поступок, вспоминая о котором краснел до сих пор. Вдруг непонятно почему именно в этот день (быть может, потому, что накануне Мария на час опоздала па свидание с ним), он отправился в частное сыскное агентство и попросил приставить к Марии телохранителя.

— Следить за ней? — не понял хозяин агентства, огромный мужчина, который густыми бакенбардами и бульдожьей челюстью должен был, видимо, внушать клиентам доверие.

— Да нет, — пояснил Лонг, — именно охранять. У меня есть основания полагать, что ее могут попытаться оскорбить, избить, может быть, похитить (на всякий случай он слегка преувеличивал). Словом, ей грозит опасность, и я хотел бы, чтоб ее незаметно для нее самой охраняли.

— Хорошо, — пожал плечами гигант, — платите в кассу.

Мария заметила на пятый день, в панике прибежала к Лонгу и была в таком страхе и отчаянии, что он тут же помчался в агентство и отменил свою нелепую затею. А потом долго успокаивал подругу, придумывая всякие невероятные объяснения, в первую очередь ссылаясь на робких влюбленных, преследующих на расстоянии предмет своей страсти.

В эти дни он сблизился с Каспи, «великим футболистом», не так давно приобретенным «Рапидом» за астрономическую сумму у английского клуба «Арсенал», который в свое время перекупил Каспи у другого клуба. Но в то время тот клуб нуждался в деньгах, а «Арсенал» был богат, потом деньги понадобились уже «Арсеналу», а богатым был «Рапид». Так вот и кочевал несравненный Каспи, поражая любителей футбола всех стран и городов виртуозной игрой.

Каспи был невысокого роста, казался па вид не очень спортивным, даже хрупким. Не было у него могучих ляжек с выпирающими мышцами, толстых, мускулистых икр. Парень как парень, часто улыбающийся, довольно скромный. Пройдешь и не заметишь. Двигался он неторопливо, как-то угловато. И никогда не торопился.

На поле же был неузнаваем.

Каспи обладал поразительной скоростью. Он пробегал стометровку за 10,6 секунды, 1000 метров за 2 минуты 40 секунд. Был неутомим, и, когда начинал выделывать свои финты, весь стадион вставал и ахал.

Иногда, только за счет своего дриблинга, Каспи умудрялся пройти двух, трех, а то и четырех защитников и полузащитников. Удары его не отличались силой, зато были удивительно точными; вратарь просто не мог достать мяч, пробитый неуловимым движением этого действительно редкого таланта футболиста.

Тактика Каспи была довольно несложной. Он начинал атаку на своей половине поля, в глубине. И, пользуясь присущей ему невероятной скоростью и искусной обводкой, добирался до ворот противника и с десяти-пятнадцати метров забивал неотразимый мяч.

Конечно, его стерегли, опекали, и ему было нелегко избавиться от этой опеки. Но уж если избавлялся, то, как правило, его дальние рейды заканчивались голом.

Каспи сильно поправил дела «Рапида», которые одно время пошатнулись. Но теперь с его приходом, с появлением Лонга и вратаря Виктора клуб снова пошел в гору, претендовал на чемпионские лавры.

С Каспи Лонг подружился на почве спортивного единомыслия. Каспи был старше лет на восемь, но узнавал в Лонге себя мальчишкой, а Лонг обещал в зрелости стать похожим на Каспи.

Каспи делился с Лонгом секретами своего мастерства. Он мог это делать не боясь. Чтобы играть, как он, надо было иметь его скорость, выносливость, быстроту реакции. А их имел только он. Лонг же был иного плана: очень сильный физически, он не боялся никаких столкновений, а удар его, казалось, мог перебить штангу.

Дружили, болтали, в поездках жили в одной комнате, делились мыслями.

После долгих раздумий Лонг решил рассказать другу о своих подозрениях, поделиться сомнениями.

Тем более что во время очередной игры произошел случай, наведший Лонга на новые мысли.

Играли «Рапид» и «Борусия-2». Это была хорошая команда, но особенно знаменитым слыл вратарь «Борусии». За сезон он пропустил мячей в пять раз меньше любого другого высококлассного вратаря. Длинный, худой, как хлыст, обладавший фантастической реакцией, он «выхлестывал», по выражению одного журналиста, любые мячи, летевшие в его ворота.

Игра протекала спокойно. Первая половина закончилась вничью. Вратарь «Борусии-2» взял несколько трудных мячей, в том числе и два пробитых Лонгом (Каспи в этом матче не играл). В середине второго тайма Корунья стал нервничать. Он подгонял своих игроков, беспрестанно смотрел на часы. Лонгу потом, когда он вспоминал эти минуты, даже показалось, что Корунья обменялся какими-то знаками с тренером «Борусии-2», но, быть может, только показалось.

— Вперед, Лонг, вперед! — понукал он молодого футболиста.

Во время вбрасывания Лонг оказался недалеко от тренера, и, как всегда сложив ладони рупором, Корунья негромко, по четко крикнул ему:

— Доберись до ворот и бей, бей, любой забьешь!

Что значит «любой»? Лонг и так старался. Да попробуй забей такому вратарю.

За пять минут до конца игры Лонг сделал еще одну отчаянную попытку: пройдя по краю, он с двадцати пяти метров ударил по воротам. Но удар не получился — он не сумел вложить в него и половины своей обычной силы. Лишь с тоской проводил еле двигавшийся, как ему казалось, мяч глазами.

И вдруг замер, пораженный. Вратарь в броске попытался отбить мяч, но не сумел. Удар разомкнул его ладони, и мяч влетел в ворота. Так бывает иной раз при ударе невероятной силы или при неверном расчете голкипера. Но здесь не было ни того, ни другого. Если б Лонг мог в это поверить, он бы подумал, что вратарь нарочно пропустил мяч. Но этого же не могло быть! Взять такие мячи в первом тайме и за пять минут до конца упустить столь важную для «Борусии-2» ничью! Как это могло случиться?

И внезапно, без всякой связи, он вспомнил тот эпизод, о котором рассказал ему Виктор. Тот эпизод, когда тренер приказал своему вратарю сбить нападающего. И последующий за этим пенальти. И гол. Неужели?..

Неужели и тренер «Борусии-2» дал указание своему вратарю? Значит, матч должен был закончиться победой «Рапида». И это необходимо было не только тренеру «Рапида», но и тренеру «Борусии-2». И, наверное, вратарю. А может, и еще кому-нибудь из игроков обеих команд...

Лонг стоял, не в силах сделать шага. Конечно, не будь он насторожен всем ходом предшествующих событий, он, на верное, не обратил бы на происшедшее внимания.

Но теперь он вспоминал разные детали игры, разные мелочи. Истолковывал их, преувеличивал...

Значит, это не один Олафссон, быть может, Корунья (ему не хотелось в это верить), «Рапид». Значит, это все! Все команды, клубы, игроки, тренеры! Все! Кроме него, наивного болвана!

Надо что-то делать. Кому-то сказать. Может быть, честно и откровенно поговорить с господином Корунья, если надо, с президентом клуба? Не идти же в полицию со своими нелепыми подозрениями? Над ним просто посмеются, да и доказательств у пего пет, одни предположения.

Вот тогда-то он и решил поделиться со своим новым другом. Каспи опытен, он давно подвизается в футбольных конюшнях. Честность его не подлежит сомнению. С его именем, с его заработками — он бы никогда не стал влезать в эти грязные дела.

Однажды, когда они были в поездке и готовились ко сну в номере отеля уже погасив свет, Лонг неожиданно сказал:

— Слушай, Каспи, мне нужен твой совет. Вернее, не совет. Но мне не дает покоя один вопрос, я хочу получить на него ответ. Я ни с кем не могу поговорить об этом, кроме тебя.

— Давай выкладывай! — весело сказал Каспи. Он всегда был веселый и всегда готов был дать совет.

Тогда не спеша, стараясь не дать волю эмоциям, подробно останавливаясь на деталях, все время оговариваясь — мол, ему «так показалось», «возможно, было не совсем так», он поведал другу все.

— Как ты считаешь, Каспи, скажи, тебе я верю, это все игра моего воображения? Куда мне надо пойти — в полицию или к психиатру?

Каспи так долго молчал, что Лонг собрался обидеться; его друг, небось, уснул, не выдержав долгого рассказа. И вдруг он услышал странно напряженный, незнакомый ему голос Каспи:

— Ты хочешь моего совета, Лонг? Так вот, забудь обо всем, что ты мне сейчас сказал, и никогда больше не замечай того, что ты замечал. Это не игра воображения, а опасная игра. И не дай тебе бог впутаться в нее. Брось все это, Лонг, а иначе не в полиции ты окажешься и не у врача, а в морге. Послушай мой совет, раз уж ты его спросил: живи как все, плыви по течению, не гонись за правдой. Только так можно уцелеть в нашем с тобой мире. Теперь спать.

Он замолчал, а Лонг долго не мог уснуть, без конца переворачивая в мозгу эти пришедшие из мрака слова.

Глава VI. УБИЙСТВА

Четвертьфинальный матч на первенство страны «Рапиду» предстояло провести с «Патридой». Хорошая команда, дошедшая до четверти финала, строила свою игру на осторожной, оборонительной тактике. Следовало ожидать, что ту же систему она применит и в предстоящем матче.

Как всегда, старший тренер накануне собрал команду и провел «совещание». То был чисто педагогический прием, чтобы создать у игроков видимость демократии. Мол, тренер с ними советуется. В действительности же все сидели молча, говорил один Корунья. В виде исключения разрешались вопросы.

— В первом тайме энергично атакуем. Думаю, что сможем забить два гола. Этого достаточно. Подавим, так сказать, морально. Во второй половине еще гол. И все. Важно не пропустить ни одного. Мы должны выиграть всухую. В четверти финала это необходимо. Этого ждут от нас наши болельщики. Поведем 3 : 0 — и в оборону.

— А если выиграть 4 : 0? — неожиданно для всех спросил Лонг.

Тренер внимательно посмотрел па него.

— Я сказал — 3 : 0 достаточно. Больше вопросов нет? Все свободны. Лонг, останься.

Когда игроки, толкаясь и болтая, покинули комнату, Корунья пригласил Лонга сесть поближе и сказал.

— Последнее время ты мне не нравишься. Ты великолепный футболист, но не всегда дисциплинированный. В чем дело?

— Господин Корунья, в чем моя недисциплинированность?

— Ты иногда неточно выполняешь мои указания в игре.

— Господин Корунья, я всегда думал, что чем больше футболист забивает голов, тем лучше он играет...

— Не надо думать, — грубо перебил тренер, — думаю я, а ваше дело выполнять мои указания. Ты видишь поле, видишь данный матч. А я все первенство, все круги, все соревнования года и даже больше. Есть не только тактика игры, а стратегия пути команды. Я должен принимать во внимание многие факторы, даже такие, как настроение наших и чужих болельщиков, журналистов и так далее. Если я вижу, что в случае разгрома другой команды на ее поле ее болельщики могут устроить нам побоище, наше преимущество должно быть минимальным, чтобы излишне не раздражать их. Если на международный матч на стадион приехал их президент, зачем при нем громить его команду 10 : 0, рискуя вызвать его недовольство? Если мы играем на своем поле, а против нас очень сильный противник, выигрывать надо с максимальным счетом на радость нашим болельщикам. Иногда я приказываю грубить. Зачем? — спросишь ты. Отвечаю: проверяю моральный настрой соперника, а то и судью, будет он строг или смотрит на такие вещи сквозь пальцы. Наконец, есть и свои секреты. Ведь каждый наш матч обязательно смотрят тренеры последующих противников и в зависимости от нашей игры определяют будущую свою тактику. Иногда выгодно показаться слабее или убедить их, что наш вратарь не в лучшей форме, а нападающие еще не освоили какую-то комбинацию. Словом, есть миллион вещей, о которых положено думать мне, а не тебе. А ты только выполняй указания. До сих пор, как мне кажется, нашей команде жалеть о таком порядке не приходилось. Или я ошибаюсь?

— Да нет... — пробормотал Лонг. Слова тренера звучали убедительно.

— Ну вот и прекрасно. Иди, работай.

Но чем больше Лонг обдумывал сказанное Корунья, тем больше возникало у него сомнений. Он вспоминал отдельные эпизоды разных игр. Почему надо было выиграть 4 : 1, а не 5 : 1? Счет-то все равно разгромный. Почему скрывать свою тактику от команды, с которой никаких встреч больше не предстояло?..

И тогда у Лонга родилась мысль произвести свой собственный эксперимент. Ах, у «Патриды» нужно выиграть 3 : 0. Ну, а он постарается, чтобы «Рапид» выиграл 4 : 0 или, наоборот, 2 : 0. В конце концов, разница небольшая. Посмотрим, что из этого выйдет.

Игра проходила на поле «Патриды».

Все шло как обычно. Гремел оркестр. «Футбольные девушки» обоих клубов (рапидовские во главе с Марией), сверкая улыбками, маршировали перед трибунами, подогревая криками и жестами своих болельщиков. А сами болельщики вопили, дули в трубы, пели, размахивали флагами и призывными лозунгами.

Игра началась в спокойном темпе. Игроки «Рапида» словно резвились на поле — без конца разыгрывали мяч, казалось, идет тренировка одной команды. «Патрида» затаилась на своей половине, выстроив мощную защиту, лишь изредка ее нападающие предпринимали робкие атаки.

На двадцатой минуте первого тайма Каспи забил гол. На тридцать пятой — второй. Указание тренера строго выполнялось.

Во втором тайме «Рапид» перешел к обороне. Это выглядело немного странным, так как оборонительной тактики по-прежнему придерживалась и «Патрида». Игра стала вялой и неинтересной. Каспи во втором тайме заменил Лонг, не игравший в первом.

— Не суетись на поле, отдыхай, — напутствовал его Корунья, — минут за двадцать-двадцать пять до конца начни прорывы — Олафссон обеспечит — и забивай. А потом снова отдыхай.

Действительно, за двадцать минут до конца встречи вся команда как бы начала играть на Лонга. Олафссон не успевал получить мяч, как тот черно-белой молнией летел в ноги Лонгу.

Лонг попытался один раз прорваться к воротам «Патриды», второй (осуществляя свой эксперимент, он решил забить не один, а два гола). Однако защита соперника оказалась крепче, чем он думал, а перешедший к обороне «Рапид» не очень-то нажимал. Каким бы прекрасным игроком ни был Лонг, не так-то просто играть в нападении одному.

До конца игры оставалось пятнадцать, десять, наконец пять минут, а третий гол в ворота «Патриды» так и не был забит. Лонг изменил свой эксперимент — он не будет забивать третьего мяча. Пусть счет останется 2 : 0.

Он видел, как нервничает Корунья, как он мечется за воротами, беспрестанно глядя на часы; он видел яростно искаженное лицо Олафссона, слышал его хриплый голос: «Забивай же, сопляк, забивай, чего ждешь?»

Дважды он без особой настойчивости проходил к воротам «Патриды» и бил с дальнего расстояния. Один раз промахнулся, один мяч взял вратарь.

И вот тогда ему показалось, что Корунья, как в тот раз, обменялся каким-то знаком с тренером «Патриды». И никто, разумеется, с трибун, да еще в пылу игры, ничего не заметил. Не заметил бы и Лонг, не следи он с обостренным вниманием за каждым жестом своего тренера. Впрочем, он мог и ошибиться...

Но тут он увидел, как тренер «Патриды» что-то негромко крикнул своему защитнику. А вскоре Олафссон, получив мяч, не отпасовал его Лонгу, а сам понесся к воротам соперника. Перед ним было трое игроков «Патриды», и прорыв этот заведомо был обречен на провал. Лонг же стоял один, открытый, и не так уж далеко от ворот. Элементарная логика требовала, чтобы Олафссон передал мяч ему, тем более что до этого он так и делал из куда более сложных положений. Но Олафссон продолжал стремительный бег.

Он ударил метров с пятнадцати прямо в набегавшую на него стенку защитников (надеялся на просвет, что ли? Но такого просвета не было).

В этот момент один из защитников поскользнулся, взмахнул рукой, чтобы удержать равновесие, и нечаянно коснулся ладонью мяча. На трибунах раздался единый горестный вздох. Пенальти!

Но то, чего не видели трибуны, прекрасно разглядел стоявший почти рядом Лонг. Именно этому защитнику дал какое-то указание тренер «Патриды». И для столь опытного футболиста, как Лонг, все сразу стало ясно. И бесполезный прорыв Олафссона, имевший целью добежать до этого защитника и пробить в его сторону мяч, и «случайное» падение того, и «случайное» касание мяча... Господи, до чего все просто! И как тщательно продумано!

Нужен был третий гол! Во что бы то ни стало! И раз эта шляпа, а может смутьян, Лонг не забил его с игры, оставалось одно: «организовать» пенальти. Что и сделали На глазах у тысяч зрителей, троих судей, двадцати двух игроков, тренеров, телевизионных операторов, сотен журналистов, миллионов телезрителей. И никто ничего не заметил, не понял. Только он один — Лонг. Он один.

Ну, что ж, вы очень хитрый, господин Корунья! Вы и вся ваша шайка. Олафссон, тренер и защитник «Патриды», а может, и другие игроки. Но и он, Лонг, хитрый. Он теперь ох какой хитрый! Вы воображаете, что получите столь нужный вам третий гол? Кукиш вы получите, а не гол! Посмотрим, кто кого перехитрит.

Он неторопливо отправился к белой отметке, где судья уже устанавливал мяч.

Пенальти в «Рапиде» всегда бил Лонг. Чему тут удивляться — с его-то пушечным, точным ударом... И не было случая, чтобы он промахнулся или чтобы вратарь отбил летевший с чудовищной силой мяч.

Стадион замер. Пенальти почти всегда кончается голом, все это знали, и все-таки в этот момент люди на трибунах замирают. Здесь же вообще гол большого значения не имел. Все равно «Рапид» выиграл, а 2 : 0 или 3 : 0 — какое это имело значение?!

Судья подал сигнал, Лонг отошел на три шага. Казалось, слышно, как растет трава. Еще когда он шел к мячу, то увидел довольную усмешку на лице Корунья, стоявшего там, далеко, у ворот «Рапида», улыбался и Олафссон.

Лонг глубоко вздохнул и, коротко разбежавшись, ударил. Мяч, словно снаряд, со свистом понесся к воротам и, пролетев буквально в сантиметре от штанги, продолжал свой путь куда-то к легкоатлетическим секторам. Вратарь не успел сделать ни одного движения.

Промах!

Такого еще не бывало! Чтобы Лонг не попал в ворота!

Какое-то время густая тишина продолжала висеть под огромным бетонным овалом. Потом началось нечто невообразимое. Болельщики «Рапида» свистели, яростно орали, потрясали флагами. Болельщики «Патриды» улюлюкали, хлопали в ладоши, саркастически хохотали, бросали в воздух шляпы и пиджаки. На поле летели картонные коробки, банки из-под пива, конфетти...

Вратарь продолжал стоять в воротах, бросая кругом растерянные взгляды — он не мог поверить в случившееся. Застыли и игроки обеих команд, и судьи, и тренеры.

Наконец арбитр, торопливо посмотрев на часы, засвистел. Время матча истекло минуту назад. Все забегали, зашевелились. Капитаны жали руку судье, игроки, кто оживленно переговариваясь, кто молча, устав от напряжения, покидали поле.

Вдоль бровки выросли черные частоколы полицейских.

Лонг неожиданно почувствовал странную душевную пустоту. К чему все это? Ему-то это зачем? Какое ему дело до всей этой грязи, этих темных махинаций? Он играет честно, ничего незаконного своей игрой не зарабатывает. Гак зачем лезет? Правдолюбец нашелся! Борец за чистоту спорта! Что он один может? Десятки, может, сотни игроков, тренеров, клубных функционеров, разных жучков, подпольных букмекеров, гангстеров, спекулянтов — целая свора охотников за денежным мешком делает свое дело. Делали до него и будут делать после. Так уж заведено в мире, в котором он родился и живет. В котором умрет. Ну, не хочешь подличать, хочешь быть честным, благородным — твое дело. Зачем же им мешать? Все равно это ничего не даст. Сотрут. Выкинут из спорта. А то и хуже.

Им овладело чувство безнадежности, какой-то обреченности. А тут еще Олафссон, проходя мимо и не глядя на него, процедил сквозь зубы:

— Спасибо, щенок, от всех тебе спасибо...

В раздевалке, как всегда после игры, расхаживая между креслами, старший тренер сделал краткий предварительный разбор игры. Выразил удовлетворение победой, похвалил одних, пожурил других. Повернувшись к Лонгу, сказал:

— Жаль, конечно, что не забил пенальти. Первый раз такое с тобой.

И все. Спокойный разговор довольного игрой тренера.

Ребята тоже не ворчали. В конце концов, матч выиграли, премия будет. Ну не забил — с кем не бывает. Удивились, конечно, немного. Но игровой престиж Лонга был слишком высок, чтобы из-за такой случайной неудачи кто-нибудь позволил себе в его адрес какое-либо замечание.

Вернулись в отель, поужинали и разошлись по комнатам. Номера здесь были одноместные, так что соседей у Лонга не было.

Приняв еще раз душ, Лонг собрался лечь в постель и вдруг поймал себя на том, что тщательно запирает обе двери, набрасывает цепочку (чего никогда не делал).

Он усмехнулся — все же надо поменьше смотреть детективных фильмов... Он уже погасил свет, укрылся одеялом... Неожиданно вскочил, лихорадочно бросился к телефону, набрал номер Марии — «футбольные девушки» жили в другом отеле.

Услышав сонный голос, торопливо заговорил в трубку:

— Мария, это я, ты не спишь?

— Сплю, дорогой...

— Мария, ты скажешь, что я идиот, но я прошу тебя, запри как следует дверь и окно.

— Да что с тобой, — теперь ее голос звучал взволнованно, — что случилось?

— Потом расскажу. Я тут устроил эксперимент. И они могут отомстить, — бессвязно шептал он в трубку. — Они мне угрожали. Я потом все тебе расскажу подробно...

— Дорогой, — Мария почти кричала в трубку, — что с тобой? Ты ничего не... принимал? Какие-нибудь таблетки... О чем ты говоришь? Ты сам не свой. Неужели этот несчастный пенальти тебя так расстроил? Плюнь ты. Все это пустяки...

— Ты права, Мария. Просто нервничаю зря. Но знаешь, это такие люди... А уж Олафссон... В общем, спи, родная. Извини, что разбудил. Я дурак.

— Покойной ночи. Завтра весь день наш. Я буду ждать. Я так скучаю без тебя. Покойной ночи и не расстраивайся ради бога, не из-за чего.

— До завтра — прошептал Лонг.

Весь этот разговор случайно (как она объяснила, а в действительности от скуки) слышала и запомнила отельная телефонистка: ее рассказ позднее долго и тщательно анализировали следователи.

Мария спала блаженным сном, Лонг ворочался и не мог уснуть. Пока спали игроки и усталые болельщики, в кабинете у Бручиани бодрствовали.

Здесь сидели хозяин кабинета, Тринко и Корунья. Звонили доктору Зану, но секретарь ответил, что президент «Рапида» внезапно и срочно вылетел в Аргентину но делам клуба и вернется только через неделю.

— Этого нам не простят, — горячился Тринко, — у него ввалились щеки, злые глаза лихорадочно горели, на лысом черепе выступил пот. — Не простят. Надо скрыться!

— Не паникуй, — оборвал его Бручиани, — давайте подведем итог: все испортил Лонг. Так? — он повернулся к Корунья.

— Вот именно, поспешно подтвердил тренер. — Этот негодяй о чем-то догадывается, выспрашивает, вынюхивает. Не удивлюсь, если он связан с... с... с кем-то другим и выполняет его задания. Во всяком случае, он очень опасен. С таким характером Лонг в любую минуту может устроить скандал, дать интервью, да что хотите. Он очень опасен, — повторил Корунья.

— Вы что ж, — спросил Бручиани, — не можете заткнуть ему рот? — Он с презрением смотрел на тренера.

— Нет! — решительно заявил тот. — Не могу! Что вы от меня хотите? — в голосе его прозвучали истеричные нотки. — Я скрутил всю команду, на меня работает капитан и еще четыре человека. Вратарь хоть не в курсе, но делает все, что я говорю. У меня прекрасные контакты с моими коллегами из других клубов, с которыми вы меня свели. А с Лонгом нет! Вы же видели, он нарочно не забил пенальти. Нарочно! Это вызов. Мне, вам. Я не знаю, стоит ли за ним кто-нибудь, но он опасен.

— Так уберите его из команды! — взорвался Бручиани.

— Вы что, с ума сошли! — Корунья уставился на хозяина «Сетей», словно тому действительно требовалась смирительная рубашка. — Да он если не то что в матче, а хоть в одном тайме не участвует, так все телефоны обрывают, тысячи писем, телеграмм протеста получаем. Если его нет в играющем составе, люди не хотят покупать билеты, клуб терпит убыток. А вы — убрать!

— Ну хорошо, — уже спокойно сказал Бручиани, — где же выход?

— Вы забываете еще об одном, — глухо промолвил Тринко, — если мы не предпримем решительных мер, не покажем, что можем справиться с положением, «они» нам не простят, — и он многозначительно указал пальцем в потолок.

— И этот мерзавец Зан куда-то смылся, — зло сказал Корунья. — Только деньги ему подавай, а работать и рисковать должны все, кроме него.

Некоторое время все молчали.

— Надо убить Лонга, — решительно заявил Тринко.

— Не валяй дурака, — поморщился Бручиани, — не те времена. Ты представляешь, что будет, если его убьют? Такой шум поднимется, что всех нас быстренько загребут. Об этом не может быть и речи. Надо что-то другое.

— Если б еще дела у клуба шли плохо, — размышлял вслух Корунья, — можно было бы его куда-то продать. Но дела как раз процветают. Сами Каспи купили.

— Шум шумом, — настаивал Тринко, — не первый скандал, не последний. Пошумят и успокоятся. А таких смутьянов надо ликвидировать решительно. Кстати, для других наука. Не выполняешь приказа — иди гуляй в райские кущи.

— Это нас с тобой, если мы не выполним приказа, отправят в райские кущи, — горько усмехнувшись, сказал Бручиани. — Кто о нас пожалеет, подумаешь, два жучка, не очень чистеньких ресторатора. Таких пачками ликвидируют в стране другие такие же. А звезда футбола!

Долго молчали.

— Ладно, — нарушил наконец тишину Бручиани. — Утро вечера мудренее. Попробую связаться с «ними». Как-то объяснить, попросить совета...

— Как же, дадут они совет, — проворчал Тринко.

...Действительно, никто не собирался ни советовать, ни выручать посредников. В «организации» существовал железный закон. Удачливый зарабатывал, неудачник расплачивался.

И когда все те же трое благообразных мужчин собрались на террасе роскошной виллы, речь у них шла отнюдь не о том, чтобы по-христиански протянуть руки помощи, а скорее об обратном.

— Все это мне начинает не нравиться, — заявил Старший,— тут явно попахивает конкуренцией. Иначе мальчишка не вел бы себя так нагло. Он не мог это сделать по собственному побуждению — времена донкихотов прошли. Ныне все живут в страхе. Он сделал это нарочно, по чьему-то приказанию, бросил нам вызов. И мы должны этот вызов принять. Наказание будет жестоким.

— Что ж нам, браться за него? — спросил Второй.

— Да при чем тут он, — отмахнулся Старший, — он пешка. Заплатили ему больше «те», он их указания выполняет, заплатим мы — будет выполнять наши. Нет, игроков, тренеров трогать нечего, пусть сами разбираются. А вот таких «служащих» мы должны воспитывать, наказывать. Я за высшее наказание.

— Я тоже, — кивнул Второй.

— Согласен, — сказал Третий. — Кого?

— Думаю, Тринко, — после паузы предложил Старший,— помельче, поглупей. О нем полиция особенно жалеть не будет. А Бручиани покрупнее, имеет семью, солидных друзей, да и, думаю, пригодится нам в будущем.

— Значит, решено. Пойду распоряжусь, — сказал Второй вставая.

Прошла неделя. Казалось, ничего не изменилось. По-прежнему звенел мяч на зеленом поле тренировочного центра. Вовсю работали на радость посетителям ресторан «Сети» и бар «Осьминог», вернулся из дальней поездки доктор Зан. По-прежнему в свободные вечера гуляли под яркими южными звездами по берегу моря влюбленные, в том числе и Лонг с Марией.

У юности короткая память — и Лонг уже начал забывать о своих волнениях и опасениях. Может быть, ему вообще все это показалось...

Но Бручиани и Тринко имели несколько специфический жизненный опыт. И никакого спокойствия не чувствовали. Особенно тревожило их то, что все попытки связаться с «организацией» не удались. Их игнорировали. И чувство зловещей неотвратимой угрозы не покидало их, постоянно держало в тисках.

Первым не выдержал Тринко. Надо что-то делать, надо показать, что они не пассивны, что действуют. Пусть этот трус Бручиани ждет, пока ему всадят пулю в лоб, а он, Тринко, сидеть сложа руки не намерен! Ведь как все хороню шло, как удачно, так нет, этот Лонг должен был все испортить. Ну чего ему не хватало? Хотел получить свой кусок пирога? Пожалуйста! Ан нет, кто-то предложил, наверное, пожирней. И теперь из-за него все летит к чертям!

Тринко принял решение. А приняв, отогнал прочь эмоции, хладнокровно все обдумал, рассчитал и приступил к делу.

Как ни трудно ему было это, он по-прежнему был приветлив с Лонгом, когда тот заходил по утрам в «Осьминог», шутил, расспрашивал о спортивных делах.

И в то утро они поговорили о предстоящей игре на Кубок кубков, на которую через неделю команда должна была ехать в Испанию.

Лонг посмотрел на часы, заторопился.

— Спешишь? — спросил Тринко. — Давай подвезу, мне как раз надо заехать в мастерскую, это рядом с вашим тренировочным центром.

— Спасибо, — обрадовался Лонг, — действительно время торопит.

Они сели в машину.

Проехав две сотни метров, Тринко нажал на тормоз.

— Ты знаешь, Лонг, у меня опять что-то с ногой, — он застонал. — Проклятый артрит. Поведи-ка ты машину. Это скоро пройдет. Надо просто немного помассировать.

Лонг пересел за руль, а Тринко устроился на заднем сиденье и, вытянув ногу, стал усиленно тереть ее.

Когда они проезжали мимо хорошо известной обоим автомобильной свалки, Тринко сказал:

— Сверни туда на минутку. Взгляну, нет ли чего подходящего, знаешь, в наше время нечего швыряться деньгами. А так прихвачу и завезу им в мастерскую. Они ведь там только и норовят втридорога содрать.

Машина въехала на пустынную свалку и остановилась, скрытая со всех сторон грудами покореженных автомобилей. Тринко быстро вынул из кармана маленький револьвер с заранее навинченным глушителем и, приставив его к затылку Лонга, нажал спуск.

Раздался слабый хлопок, и Лонг ткнулся вперед, навалившись на руль.

И трех минут не потребовалось Тринко, чтобы переложить труп в багажник и выехать со свалки.

То, что поставило в тупик комиссара Фабиана и его помощников — каким образом труп попал в пляжную кабину, — Тринко осуществил удивительно просто.

Он уже два дня колесил по пляжу (вместе со многими любителями купаний, которые настолько приросли к своим машинам, что, дай им волю, они бы въезжали на них прямо в воду). Пусть примелькается «фиат».

Подъехав к заранее присмотренной кабинке, он выгрузил из машины огромный цветной солнечный зонт, расправил его, словно для того чтобы проверить исправность. И тем самым сразу загородил и вход в кабинку, и заднюю часть машины. Перебросить труп, завернутый па всякий случай в яркие пляжные простыни, было делом минуты.

Зайдя в кабинку (замки для Тринко секретов не имели), он усадил убитого в душевой без всякой задней мысли — надо же было куда-то девать — и быстро покинул пляж. Примчался к одной из работавших на него проституток, разбудил ее парой пощечин и втолковал, что уже час, высадив Лонга недалеко от тренировочного центра, как приехал к ней и вот до этой самой минуты они предавались любви. Заставив дважды все повторить и па всякий случай наградив еще несколькими пощечинами, чтобы лучше запомнила, он неторопливо повел машину домой. Тринко посмотрел на часы — половина двенадцатого.

Светило яркое солнце, голубело небо. Дорогу перебегали, спеша на пляж, загорелые красивые девчонки с обнаженной грудью в крохотных бикини. Наверное, спешили не только девушки и не только красивые, но других он не замечал. Заглядывался лишь на красоток. Может, поэтому и не обратил внимания на двух мотоциклистов — один за рулем, другой в заднем седле, — догнавших его и некоторое время ехавших рядом. У очередного светофора, как раз когда восхищенный Тринко впился взглядом в великолепную загорелую русалку, мотоцикл поравнялся с машиной. Сидевший сзади мотоциклист легко соскочил и, открыв дверцу машины, уселся рядом с Тринко.

— Поехали, не видишь, зеленый, — тихо сказал он пораженному хозяину «Осьминога» и упер ему в бок пистолет. — Поехали и не вздумай устраивать цирковые номера.

Тринко, белый как полотно, вел машину не замечая дороги. Его пассажиру, чье лицо скрывали темные мотоциклетные очки, приходилось то и дело подсказывать дальнейший путь.

За городом на пустынном участке их догнала машина. Из нее вылезли двое мрачного вида мужчин, пересели на заднее сиденье автомобиля Тринко.

Когда прибыли к каменоломне, Тринко уже знал, что его ждет. Впрочем, он догадался об этом еще раньше — когда те пересаживались к нему. Ужас, охвативший его, был так велик, так леденил душу, что под конец он уже ничего не соображал и вел себя подобно человеку, принявшему лишнюю дозу снотворного.

За всю дорогу никто не произнес пи слова. Так в гробовом (подходящее к случаю слово) молчании доехали до заброшенной каменоломни, вышли из машины.

На Тринко надели наручники. Мотоциклист осторожно подвел автомобиль к самому краю пропасти, отпустил тормоза.

Только тогда Тринко пришел в себя. Отчаянным усилием он вырвался из державших его рук, побежал, крича во все горло. Так разве в наручниках далеко убежишь, разве в глухой расщелине кто услышит крик о помощи...

Его догнали, потащили обратно, он ползал на коленях, молил сохранить жизнь, обещал, что все наладит, что отдаст все свои деньги, пытался что-то объяснить.

Его никто не слушал. Просто подволокли к машине, запихнули внутрь, захлопнули дверцу и, поднажав втроем, столкнули ее в пропасть.

Раздался глухой крик, грохот металла и камней. Бензина в баке почти не осталось, поэтому машина не сильно обгорела.

Убийцы так же молча постояли, покурили на краю пропасти, наблюдая, как медленно рассеивается пыль, как вялые красные язычки облизывают металл...

Минут через десять раздался тихий сигнал, подъехала большая черная машина, забрала всех и укатила.

Таких машин тысячи на дорогах. И сколько следователи ни расспрашивали, никто ничего не видел, не помнил.

В обеденный час в «Сети» явился хорошо знакомый Бручиани Банкир. На этот раз он не сел за столик, не улыбался, не произносил красивых фраз. Но деловит был по-прежнему. Они прошли в кабинет хозяина, и там Банкир произнес небольшую речь.

— Вот что, Бручиани, вы нанесли нашей фирме финансовый урон. Мы вам простили первый раз, предупредили. Сейчас прощать не намерены. Урон измеряется следующей суммой, — и он назвал цифру, от которой у Бручиани глаза полезли на лоб. — Потрудитесь вернуть в десятидневный срок.

— Но в чем моя вина? — пытался протестовать Бручиани. — Я же не могу отвечать за этого тряпку-тренера, за какого-то самодура-мальчишку, за...

— Бручиани, Бручиани, — перебил его Банкир. — Какое дело человеку, заказавшему дом, что рабочие строительной фирмы объявили забастовку или, скажем, все заболели ангиной. Это уж пускай дирекция ломает себе голову. А заказчику подавай дом, и притом в обусловленный срок. Или плати неустойку. Так? Если я закажу у вас черепаший суп, то с кого вы спросите за его отсутствие — с поваренка или шефа? Вы уж сами разбирайтесь с вашими людьми, а мы имеем дело только с вами. Так вот вам цифра и вот календарь. Пометьте себе двадцать восьмое число. И постарайтесь не просрочить. До свидания.

Банкир встал и направился к двери.

— Погодите, — взмолился Бручиани, — почему я один? Нас же двое. Есть Тринко. Почему он не платит?

— Должен вас огорчить, Бручиани, — и Банкир устремил на него ледяной взгляд своих выцветших глаз. — Ваш партнер Тринко почил в бозе. Увы.

— Как?.. Почил... Когда? — Бручиани почувствовал, как на спине у него выступил холодный пот.

Банкир внимательно посмотрел на часы.

— Примерно два часа назад. Об этом, правда, никто пока не знает. Сообщаю вам первому. Еще раз до свидания.

Он вышел, тихо прикрыв дверь. Бручиани упал в кресло, рванул воротничок рубашки так, что полетели пуговицы. Он задыхался.

— Джина! Джина! — отчаянным голосом завопил Бручиани.

Джина вбежала с испуганным лицом.

— Что случилось? Тебе плохо?

— Это ужасно, это ужасно,—причитал Бручиани. — Они-таки убили его. А теперь убьют меня. Это ужасно...

— В чем дело? — спросила Джина будничным голосом.— Перестань устраивать истерики и объясни.

Бручиани шатаясь подошел к стенному бару, залпом выпил пузатую рюмку коньяка.

Потом изложил жене все подробности визита Банкира.

— Что делать? — закончил он свой рассказ.

— Надо подумать, посоветоваться...

— С кем? С кем о таких вещах можно советоваться, сама посуди.

— Да, пожалуй, ты прав, но подумать надо.

Весь день, запершись в спальне, они искали выход, подсчитывали ресурсы, обдумывали всевозможные варианты. Ясно, что для уплаты требуемой «организацией» суммы придется продавать «Сети», виллу, взять в банке все резервы — одним словом, стать нищими.

Бручиани это никак не устраивало. Джину тем более. Уж со своими драгоценностями она не расстанется, даже если ее мужу грозит четвертование. Скрыться? Но ведь «Сети»-то останутся. И вилла. Да и наверняка за ним уже следят, и далеко он не уедет.

И вдруг Джине в голову пришла неожиданная мысль.

— Послушай, дорогой, а что если ты пойдешь в полицию или к прокурору с повинной? Признаешься во всем и потребуешь с Зана и Корунья возместить убытки. По-моему, когда человек является с повинной, его не наказывают, или уж во всяком случае дают какой-то небольшой срок. Ну отсидишь года-два...

— Джина!

— Да подумаешь. Я буду тебе отправлять посылки и ходить на свидания. При хорошем поведении тебя могут отпустить на рождественские праздники. И не беспокойся, я прекрасно справлюсь с «Сетями» и другими делами. Тебе даже не мешает отдохнуть и кстати похудеть, — добавила она, иронически оглядывая выпирающий живот мужа.

— Боже мой, что ты говоришь, ну что ты говоришь, Джина! — Бручиани снова запричитал. — Да тебя на неделю нельзя одну оставить. Ты же...

— Что «я же»? — воинственно спросила Джина. — Ты что, не доверяешь своей жене?

— Да доверяю, доверяю. Надо вызвать Гора (Гор был адвокатом и юрисконсультом Бручиани, хорошо знавший законы и еще лучше — как их обходить, особенно налоговые) .

Срочно вызванный Гор — лысый, похожий на обезьяну — прибыл немедленно.

Бручиани, который не посвящал его в детали своего тотализаторного бизнеса, на этот раз изложил все как есть. Поделился и идеей, возникшей у Джины.

Пожевав губами и почмокав языком, Гор сказал:

— В общем, идея неплохая. Если отдать себя в руки правосудия, то, конечно, снисхождение будет, суд учтет, Может и вообще оправдать. Это будет зависеть от искусства адвоката, — и он многозначительно кашлянул. — Думаю, что и иск вы можете предъявить. Есть какие-нибудь доказательства, улики?

— Кое-что найдется. Некоторые разговоры Тринко и Корунья записаны на магнитофон, хранятся у меня и записки, расписки. Есть свидетели...

— Тем более. Словом, можно попытаться. Об этих... словом, вы понимаете, конечно, ни слова. Не суду, а им процесс должен доказать вашу невиновность в первую очередь, что их вы не обманывали. И надо им намекнуть, что у вас все равно денег не хватит, а если выиграете процесс, то они получат все. Впрочем, они это и сами поймут. Только надо делать быстро, а то десять дней пролетят — и заметить не успеете. А эти... словом, они шутить не любят.

Бручиани вспомнил о судьбе несчастного Тринко (о чем он, конечно, адвокату не сказал) и совсем упал духом. Вмешалась Джина.

— Давайте работать. Гор, готовьте заявление. Мы подберем вам к завтрашнему дню все необходимое.

— Отлично, до завтра, — Гор откланялся.

Бручиани с женой принялись за работу.

Утром они, бледные как полотно, слушали радио. Захлебываясь от восторга, диктор выкладывал сенсацию за сенсацией: убийство «величайшего футболиста, гордости национального футбола Лонго», убийство известного ресторатора, владельца бара «Осьминог» Тринко, подозреваемого в том, что именно он убил Лонга.

Столько ошеломляющих новостей, да еще сразу, история города доселе не знала.

— Что со мной будет, что будет?! — Бручиани совершенно потерял голову. — Все ясно, всех убили! Следующий в списке я. Надо бежать.

Джине с трудом удалось успокоить мужа и заставить его заняться делом.

Ресторан «Сети» временно закрыл свои двери «по техническим причинам».

Прислуга ходила на цыпочках. Никто не смел беспокоить хозяев, запершихся в кабинете.

Только птицы продолжали оглушительно петь и щебетать в парке.

Глава VII. СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОМ СЕМЕЙСТВЕ

Постепенно Бручиани взял себя в руки. В конце концов, разное бывало в его беспокойной жизни. Улаживалось. Уладится и это. Не надо только поддаваться панике. А действовать обдуманно и решительно.

С помощью своего многоопытного юрисконсульта он принял ряд необходимых мер. Перевел на имя Джины все недвижимое имущество, включая ресторан «Сети», перевел капиталы в женевский банк, собрал все драгоценности и положил их в сейф другого банка, доступ к которому имели только он и его жена.

Затем установил на вилле электронную сигнализацию, стальные двери, пуленепробиваемые стекла в окнах. Нанял в специализированном агентстве телохранителей. Теперь, где бы он ни был, куда бы ни шел, его всюду сопровождали двое здоровенных детин. Он хотел нанять телохранителя и для Джины, но она категорически воспротивилась — ее никак не устраивал этот «хвост», который не только оберегал ее, но и докладывал мужу о каждом ее шаге. Нет уж...

Бручиани понимал, что руки у «организации» длинные, но все же береженого бог бережет.

Вообще-то, он рассчитывал на другое. Если начнется судебное разбирательство, которое неизменно привлекает к себе всеобщее внимание, то вряд ли его попытаются убить. «Организация» избегала рекламы, предпочитая оставаться в тени. К тому же, исчезни Бручиани, плакали и денежки. А так все же оставалась надежда, что если он сумеет высудить у тренеров и игроков компенсацию за понесенные убытки, то вернет их «организации».

В один прекрасный (не для всех, конечно) день газеты в городе, да, пожалуй, и во всей стране, вышли с огромными заголовками: «Футбольный скандал века!», «Президент футбольного клуба — гангстер!», «Сенсационные разоблачения хозяина подпольного тотализатора!», «Большая преступность в маленьком городе!» и т.д.

В город, словно коршуны на падаль, слетелись репортеры со всей страны и даже из других стран. Спорт и преступления всегда были лакомым куском для любого листка, но спорт и преступления, объединенные в одно сенсационное дело, сулили дополнительные тиражи, специальные выпуски и разные другие приятные вещи.

О чем же писали газеты, о чем вещали радио и телевидение? Ну хоть главная спортивная газета страны, которая так — «Спортивная газета» и называлась.

«Как гром среди ясного неба, — говорилось в обширной корреспонденции, озаглавленной «Рапид» на скамье подсудимых», — прозвучало заявление известного на побережье ресторатора Бручиани в суд.

В своем заявлении Бручиани признает, что организовал подпольный тотализатор, на котором играли многие его знакомые, а также их друзья и просто рекомендованные ему люди. Для того чтобы обеспечить максимальный выигрыш, он давал взятки президенту клуба «Рапид» доктору Зану, старшему тренеру команды Корунья, капитану команды Олафссону и при их посредстве другим игрокам. Те обеспечивали нужный исход матчей — выигрыш, проигрыш, определенное соотношение голов, за что получали соответствующую мзду. Занимался он этим не один. Бручиани помогал другой ресторатор — владелец популярного бара «Осьминог» Тринко, недавно убитый неизвестными лицами.

На вопрос нашего репортера, кто, по мнению Бручиани, мог быть убийцей, он ответил следующее: «Тринко был человеком неуравновешенным, подверженным припадкам ярости, и я допускаю, что именно он убил футболиста Лонга, как это утверждает полиция. А вот кто убил его самого — представления не имею. Возможно, узнавшие о его преступлении болельщики Лонга, а возможно, кого-то подговорила невеста Лонга «футбольная девушка» Мария. Словом, это дело следственных органов».

В своем заявлении Бручиани раскаивается в содеянном и обвиняет Зана, Корунья и других в обмане, нарушении договоренности, невыполнении обещаний. Так, в матче «Рапида» с «Патридой» они не выполнили своих обязательств, в результата чего он, Бручиани, понес огромный финансовый урон. Он требует возмещения убытков.

С большей или меньшей степенью достоверности, более или менее приукрашенные разными сенсационными деталями, подобные статьи, корреспонденции, репортажи и комментарии появились в газетах, зазвучали по радио, с экранов телевизоров.

Джина чувствовала себя кинозвездой. Удивительно красивая, обаятельная, она особенно привлекала фото- и телерепортеров, которые торчали в «Сетях» и при малейшей возможности снимали ее и брали интервью. Доходы ресторана заметно возросли, и практичная Джина охотно представала перед объективами фото- и телекамер то смеющейся, легкомысленно утверждающей, что все это ерунда, «грязные финансовые дела», без которых, увы, не проживешь, но что главное в жизни любовь и красота; то трагически пускающей слезу, потрясенная человеческой подлостью, переживающая драму мужа (она все время была в неведении).

Репортеры радостно кивали головами, просили повернуться в профиль, приподнять повыше юбку, распустить волосы — словом, сделать многое, что не имело никакого отношения к содержанию интервью, зато очень нравилось читателям и телезрителям.

Сначала Бручиани возмущался — подобное поведение его жены могло не понравиться судьям, что это за мюзикхольные номера! Но, подсчитав ежевечернюю выручку «Сетей», переменил свое мнение и больше не мешал жене.

Суд еще не начинался, прокуратура еще вела следствие. И никаких официальных заявлений обвиняемые во взяточничестве футбольные деятели не делали, а болельщики «Рапида» уже разделились на два неравных лагеря.

Некоторые были потрясены падением их кумиров. Спорт! Что может быть чище, честней, прекрасней! Для них великие игроки — что боги, пребывающие на Олимпе, святые в ските, монахи в монастыре. У всех у них одна цель — замечательно играть, забивать побольше голов соперникам, доставлять своей игрой несказанную радость болельщикам! И вдруг выясняется, что все это обман, подделка, и вратарь пропускает мяч не потому, что этот мяч неотразимый, а потому, что он получил за это взятку. И нападающий, искусно обошедший один троих защитников, не виртуоз дриблинга, а защитники — взяточники. Какой позор, какое разочарование. Негодяи, обманщики! Всех судить, всех в тюрьму!

Люди ни к кому не бывают так жестоки, как к своим прежним богам, низвергнутым с небес.

И все же таких болельщиков было меньшинство.

Подавляющее большинство гневно возмущались гнусной клеветой деляги и обманщика Бручиани. Чтобы футболисты «Рапида» — гордость и слава города, эти чудесные простые ребята могли брать взятки и фальсифицировать результат игр — такого не может быть! Все это вранье, клевета. Просто клубы-конкуренты сговорились очернить непобедимый «Рапид», подговорили этого Бручиани.

Дело дошло до того, что группы предварительно слегка выпивших болельщиков стали наведываться в «Сети», пытались затеять скандалы.

Полиции пришлось взять ресторан под охрану.

Что касается газет, то они по-прежнему смаковали все подробности и начали публиковать интервью и высказывания болельщиков.

Особое оживление вызвало заявление одного из самых травмированных моральным падением любимого клуба его поклонников, — местного лавочника. Окончательно разочаровавшись в любимой команде, он заявил, что, поскольку не бывает пророка в своем отечестве, надо, чтобы за национальные клубные команды играли только иностранцы. В Испании — французы, во Франции — португальцы, в Португалии англичане и т.д. Все равно половина классных команд во всех странах состоит из импортных знаменитостей. В доказательство он приводил американскую команду Лонг-Айленда, за которую играли два бразильца, два эквадорца, два спортсмена из Тринидада и Тобаго, один из Ямайки, два киприота, уругваец, колумбиец, англичанин, шотландец, португалец, албанец и тренер которой — мексиканец.

Это заявление вызвало оживленные отклики, которые газеты также использовали для увеличения тиража. Одним словом, скандал в благородном семействе разрастался. Масла в огонь подлило скупое, но все же достаточно прозрачное интервью прокурора по телевидению. Прокурор сообщил, что заявлению Бручиани дан ход, что к ответу привлекаются ряд упомянутых в нем людей, намечено вызвать много свидетелей...

Однако наибольшее внимание привлекло то место интервью, в котором на вопрос, долго ли протянется предварительное следствие, прокурор ответил: «Мы располагаем сведениями, что «Рапид» не единственный клуб, которого коснулась коррупция. Так что потребуется время, чтобы обобщить некоторые данные, проследить все связи, допросить сотни людей».

Не единственный клуб? Значит, возможно и другие — «Патрида», «Лаценц», «Лазурия»... Вся лига, быть может, все лиги разъела продажность. Быть может, в национальном (а почему не в европейском, не в мировом?) профессиональном футболе все подстроено, заранее известно? И футболисты не играют на поле, а так, проводят нечто вроде показательного выступления, как в боксе или дзюдо, где сама-то игра, быть может, и доставляет зрителям удовольствие — эдакий парад приемов, — но конечный результат заранее известен. Не всем, разумеется, а тем, кто дергает за веревочки.

Подобные рассуждения всколыхнули массы болельщиков, которые вдруг засомневались в честности любимых команд. На стадионах при неудачных ударах и пропущенных мячах с трибун раздавались крики: «Почем гол?», «Взяточник!», иногда возникали инциденты.

Все это происходило, так сказать, на поверхности, но были и другие — тысячи других людей, которые по-своему переживали сенсацию. Любители тотализатора. И те, что несли свои гроши в официальный, и те, что по-крупному играли на подпольном. Вот уж кто чувствовал себя обманутым, вот уж кого оставили в дураках! А в конечном счете обокрали. Просто-таки обокрали. И, что главное, — в чью-то пользу.

Ведь ясно, что, подстраивая результаты матчей, добиваясь определенного счета, деляги делали это с расчетом огрести куш. Все ставят на «Рапид», немногие против. Удивительное дело — «Рапид» проигрывает! И немногие кладут в карманы миллионы. А те, кто ставил на «Рапид», который должен был выиграть, плачут по своим улетучившимся денежкам.

Открыто эти люди возмущаться не могли — не признаешься же, что ты завсегдатай подпольного тото. Но их глухое недовольство находило иные выходы и накаляло общую атмосферу.

Вот такую бурю вызвал в стране ресторатор Бручиани своим заявлением в суд. Но точнее было бы сказать, что бурю эту вызвал не он, а молодой футболист Лонг, о котором уже начали забывать и чей прах покоился на городском кладбище. Это он оказался возмутителем спокойствия, он нарушил не с Бручиани начавшуюся систему подпольных тотализаторов.

Так бывает в жизни. Процветает что-то плохое, порочное, гнусное, все терпят, все свыклись, примирились. А потом приходит один честный, смелый, не желающий мириться и все летит кувырком.

Не обязательно, чтобы он был сильным, мудрым, опытным. Лонг был совсем мальчишкой. Но еще не испорченным мальчишкой, в том-то и вся штука. Он еще верил в добро, в честность, в порядочность, в которых многие давно разуверились в том мире, где он жил. Но в этом мире все шли в ногу. Он пытался пойти против движения, и его сбила первая же машина.

Как бы хотелось, чтобы жертва эта не прошла даром, чтобы все изменилось к лучшему!

Итак, сенсация стремительно разбегалась по стране. Старики в дешевых кафе, коротающие вечера за стаканом красного, трудяги, молодые плейбои в фешенебельных клубах на зеленом поле для гольфа, юные русалки, загорающие на золотистых пляжах, и деловые джентльмены в своих деловых офисах — словом, везде только и было разговоров что о «футбольной сенсации века».

Однако все эти сотни тысяч, миллионы людей, без конца болтавших о ней, с авторитетным видом посвященных разъяснявших другим, развесившим уши, «истинную» подоплеку событий, толком ничего не знали.

Далеко не все знал и комиссар Фабиан со своими помощниками, хотя они и продвигались, пусть медленно, на пути следствия. Даже сами «герои спектакля» — Бручиани, Зан, Корунья и другие не могли похвастаться, что им ведомо все.

И только трое благообразных, похожих на священнослужителей пожилых мужчин, традиционно собиравшиеся на террасе роскошной уединенной виллы, знали, пожалуй, все.

Подпольный тотализатор, подстроенные матчи, взятки, убийства, запугивание и похищение людей, да, наверное, еще десятки видов преступлений, не были для них тайной.

А были их бизнесом.

Огромная армия подручных и исполнителей работала на них. Иногда кто-то из солдат этой армии падал в конкурентной борьбе, надолго садился за решетку, навсегда бежал в чужие края.

Но с этими тремя ничего подобного произойти не могло. На страже их покоя стояла другая армия — адвокатов, подкупленных судей и полицейских, влиятельных друзей в нужных министерствах и ведомствах, в политических партиях, в армии, таможне, прокуратуре, службе безопасности.

Их преступные деньги немедленно «очищались» в соответствующих банках и вкладывались в «чистый бизнес»: в строительство, отельный и ресторанный промысел, в недвижимость...

Они не крали, не насиловали, не убивали. Вид крови мог вызвать у них обморок. О страшных преступлениях они знали лишь по фильмам и книгам.

Все, что для других было убийством, грабежом, похищением, для них являлось бизнесом и проходило по бухгалтерским книгам.

Но и для них ситуация сложилась неприятная. Их главный бизнес требовал темноты и неприметности. А тут шутка ли сказать — шум на всю страну!

Собрались, чтобы обсудить положение.

Казалось, ничего не изменилось на знакомой террасе.

Так же горели электрические свечи, так же возникал из небытия и исчезал, выполнив свои обязанности, дворецкий, похожий на министра, так же скрипел гравий на дорожках огромного парка под ногами телохранителей, и неслись из этого парка одуряющие запахи южной растительности, ночное пение птиц.

— Ситуация мне не нравится, — отпив из хрустального бокала, сказал Старший.

— Мне тоже, — заметил Второй.

Третий промолчал, но было ясно, что он присоединяется к этой пессимистической оценке.

— Надо сбить шумиху, — снова заговорил Старший.

— Надо. Каким образом? — задал вопрос в пространство Третий.

— Ну это не сложно, — отмахнулся Второй. — Во-первых, я позвоню кое-кому в газеты и телекомпании. Во-вторых, придется на время придержать дела с этим тотализатором...

— А кто вернет деньги? — перебил Третий. — На Бручиани сейчас в этом смысле вряд ли можно рассчитывать.

— Именно, — продолжал Второй, — думаю, что можно одним выстрелом убить двух, а то и больше зайцев.

Он замолчал, молчали и другие. Они не привыкли торопить друг друга.

— Так вот, — продолжал Второй, — если, например, какие-нибудь киднаперы похитят эту звезду, как его, Каспи, то «Рапид» заплатит любые деньги, чтобы вернуть его, особенно в нынешней ситуации. А если будут доказательства, что это сделал Бручиани, то его упекут за решетку на очень-очень долго, и сей вопрос будет снят с повестки дня. Возможно, тогда его долг отдаст жена, с нее, я думаю, будет все же легче получить. Кроме того, за такого игрока, как Каспи, выкуп может быть назначен равный потерям. В конце концов, по чьей вине мы понесли убытки? По вине «Рапида». Так что это будет справедливо.

— Что ж, во всем этом есть логика, — констатировал Старший.

— Наша логика, — улыбнулся Третий.

— А это и есть единственно правильная, — без улыбки заметил Старший.

— Ну так что, — сказал Второй вставая, — пойду распоряжусь?

— Не спешите, давайте все-таки тщательно обдумаем этот вопрос. Ситуация мне, в общем-то, не нравится, покачал головой Старший.

— Согласен, — кивнул Второй.

Завершив круг, разговор вернулся на прежнюю точку. Позвякивали хрустальные бокалы, поскрипывал гравий под ногами телохранителей, и долго еще горели свечи на террасе. Там шло совещание...

И еще одно совещание проходило в тот вечер, да нет, не одно, а много.

Это был вечер совещаний.

Сидя в машине в загородной роще, совещался Бручиани со своим юрисконсультом Гором. Он теперь не доверял своему кабинету; вдруг там сумели установить микрофоны?

Доктор Зан, сильно полысевший за последние дни, совещался со старшим тренером Корунья — они искали выход...

Только Марии не с кем было совещаться. Разве что с самой собой...

Смерть Лонга потрясла ее. Она была слишком юной, чтобы полностью осознать потерю. Это придет потом. Несправедливость судьбы ошеломила. Но не сразу, постепенно она начала понимать, что не судьба, люди несправедливы. Не абстрактная судьба, а конкретные люди виноваты в гибели ее любимого. И не Тринко, хотя именно он нажал на спуск, а иные силы. Весь этот скандал, разоблачения, слухи, выступление прокурора, полицейских, допросы, на которые ее вызывали как свидетельницу, напечатанное в газетах заявление Бручиани — все это перепуталось у нее в голове.

Мысли метались вихрем.

И без конца возникал в памяти тот их странный, теперь казавшийся таким важным телефонный разговор с Лонгом. Его волнение, его непонятные слова об Олафссоне, о «них», об «этих людях», его тревога...

Рассказать следователю или нет? Какой теперь смысл, когда его нет в живых, а убийца все равно известен?..

Мария без конца ворочалась в постели, вздыхала, пугая соседку, другую «футбольную девушку», жившую с ней в одном номере отеля. Потому что они были в поездке, потому что игры-то продолжались...

Игры-то продолжались, но над игроками нависла новая опасность: специальная комиссия национальной федерации футбола, лично возглавляемая президентом Расселом, начала расследование.

В интервью по телевидению Рассел заявил, что судебное следствие, как обычно в стране, будет длиться бесконечно долго, а время не терпит — миллионы любителей футбола имеют право знать правду. И национальная федерация, избавившись от нечистых, тем самым смоет позорное пятно, наложенное на футбол этими бесчестными негодяями, забывшими свое высокое призвание... И па-та-ти, и па-та-та...

Закончив свою гневную речь, президент национальной федерации приложил платок к глазам, демонстрируя этим великую скорбь.

Комиссия взялась за дело с невиданной, удивившей многих энергией. Ее члены встречались с игроками, тренерами, со свидетелями, допрашивали, расспрашивали, устраивали очные ставки. Все это создавало путаницу.

Свидетели забывали, что они сказали следователям полиции, а что «следователям» футбольной федерации, кому врали и как. Полицейским, например, они обязаны были отвечать, а комиссии — нет, зато комиссии они могли о многом говорить правду, а следователям можно, а во многих случаях и следовало безбожно врать.

Да и действовали следователи по-разному. Официальные пугали целой кучей каких-то статей, объясняли права и обязанности, с ними можно было беседовать в присутствии адвоката.

Неофициальные плевали па все это. Они вызывали игроков и тренеров поодиночке иногда в здание администрации, иногда в клубы, иногда даже в задние комнаты ресторанов. Со многими беседовал лично президент национальной федерации господин Рассел. Например, с Каспи. Поскольку Каспи был суперзвездой и к тому же не относился к числу подозреваемых, беседа проходила в спокойной атмосфере.

Рассел, очень высокий, очень тощий, обладавший, как острили злые языки, лишь профилем, но не фасом и столь длинным носом, что один карикатурист, изобразив угол дома и торчавший из-за него копчик носа, подписал свое произведение — «За полчаса до появления Рассела», сидел в своем кабинете и внимательно слушал Каспи. Футболист подробно говорил о Лонге, об их дружбе, о том, как провели они тот вечер, об откровенных признаниях Лонга.

Наконец закончил и устремил на президента федерации внимательный взгляд.

Некоторое время Рассел молчал.

— А следователям из полиции вы все это рассказывали? — осторожно поинтересовался президент.

— Нет.

— Почему? — спросил он уже с улыбкой.

— Господин президент, есть вещи, которые никого не касаются, кроме нашего клуба... федерации... словом, футболистов. Я считал себя обязанным рассказать вам об этом. Полиции же это знать не обязательно.

— Что ж, вы очень правильно мыслите, молодой человек, — похвалил Рассел. — Мало ли что мог подозревать Лонг. Мы с вами можем об этом говорить, как его товарищи, а полиция с ее формалистикой... она же вас замучает. Свидетелей-то разговора не было? — небрежно спросил Рассел.

— Не было.

— Ну и прекрасно. Только мы вдвоем теперь об этом знаем. Значит, считайте, разговора не было. Не будем всуе тревожить прах покойного. Он ведь вряд ли с кем-нибудь еще говорил об этом?

— Вряд ли, — подтвердил Каспи. — Разве что с Марией, своей девушкой. Но не думаю.

— С Марией? Бог с пей. Спасибо вам. До свидания. Да, кстати, — спохватился президент, когда Каспи был уже у двери, — я смотрел, у вас хороший контракт, но насчет премий Зан вас явно обидел. Явно. Будь я президентом «Рапида», я бы их по крайней мере удвоил, а то и утроил. Обидел он вас. Ну да ладно, дай бог, все исправится.

Когда Каспи ушел, Рассел открыл ящик стола, достал оттуда мощный диктофон и, неторопливо вынув ленту-проволоку, спрятал ее в карман и перезарядил аппарат.

Не прошло и нескольких часов, как на месте, где еще недавно сидел Каспи, сидела Мария. Президент федерации так долго и внимательно разглядывал красивую девушку, что, в конце концов, Мария покраснела и заерзала в кресле, тщетно стараясь натянуть короткую юбчонку на круглые загорелые колени.

— Дитя мое, — елейно заговорил Рассел, — я знаю, кем был для вас этот несчастный юноша, о котором все мы скорбим. Я понимаю ваши чувства. Но, поймите и меня, ради его светлой памяти я обязан провести это дознание, — и, помолчав, спросил: — Лонг ничего не говорил, что бы помогло нам в наших усилиях раскрыть всю правду? Убийцу-то нашли...

— Нет! — с неожиданной силой перебила Мария. — Этот Тринко только исполнитель.

— Да? — глаза Рассела сузились, в них затаились настороженность и беспокойство. — А кто же?..

— Там, наверное, какая-то шайка, он говорил про «эксперимент». Он боялся, что ему отомстят, боялся даже за меня. Наверное, думал, что меня похитят или убьют.

— Похитят?

— Наверное. Не знаю, — Мария всхлипнула.

— Успокойтесь, дитя мое. А что говорит на это полицейский следователь?

— Я им об этом ничего не рассказывала. Они меня не вызывали.

— Понятно, понятно, — Рассел покивал головой, так что его неимоверно длинный нос чуть не уткнулся в бювар перед ним, — будем надеяться, что вас оставят в покое.

— Я думала сама пойти в полицию, рассказать, что знаю, — Мария вопросительно взглянула на Рассела.

— Можете, конечно, но учтите: они потом будут вас мучить, без конца вызывать на допросы, перепроверять, они ведь никому не доверяют. Могут и задержать, временно конечно.

— Задержать? Как задержать? — испуганно спросила Мария.

— Они все могут, — зловеще подтвердил Рассел. — Но, думаю, — вам это не угрожает, — он расплылся в улыбке. — Дело в том, что пригласил-то я вас для другого. Три наши «футбольные девушки» из разных клубов завтра вылетают в Бразилию. За опытом, так сказать. Посмотреть, как у них, — там, говорят, «футбольные девушки» достигли в своем деле совершенства. Вот поезжайте, поглядите. Вернетесь, если потребуется, я сам свяжу вас с полицией и позабочусь, чтобы они не слишком беспокоили вас. А сейчас, дитя мое, идите собирайтесь, самолет вылетает очень рано. Мой секретарь позвонит вашим родителям. До свидания.

Не успела Мария покинуть кабинет, как Рассел, снова перезарядив диктофон и спрятав обе пленки в сейф, нажал кнопку интерфона и сказал секретарю:

— Немедленно позвоните родителям этой девчонки, да-да, той, что только что вышла, и сообщите, что она в составе нашей футбольной делегации завтра рано утром вылетает в Бразилию. Пообещайте им приличную компенсацию за труд их дочери, — он усмехнулся, но тут же, вновь став серьезным, продолжал: — Найдите еще двух девушек из других клубов и какого-нибудь нашего служащего, какого-либо лентяя и любителя поездить за нас счет. Пусть забирает их всех и направляется в Рио. Пусть изучают с каким-нибудь там клубом, как работают «футбольные девушки» у них. Я позвоню в бразильскую федерацию, предупрежу. И пусть не возвращаются, пока я не скажу. Все.

Следующую беседу Рассел вел со старшим тренером «Рапида» Корунья. Но Корунья был орешек потверже.

— Рассказывайте все, Корунья, — сурово сказал Рассел, — только это может вам помочь.

— Господин Рассел, — устало заговорил Корунья, — я уже все рассказал следователю. Можете взять материалы у него.

— Послушайте, Корунья, — Рассел изменил тактику, теперь он говорил мягче, — следователь следователем, а федерация федерацией. Если мы вас накажем в дисциплинарном порядке, то вполне возможно, что уголовное наказание будет мягче.

— Господин Рассел, — все так же устало продолжал Корунья, — в уголовном суде мне нечего бояться. Мои... мои «глупости» (он не сразу подыскал слово) уголовному наказанию не подлежат. Их еще надо доказать. А вы меня все равно из национальной федерации выгоните. Так чего мне стараться?

— Видите ли, Корунья, — начал объяснять Рассел, — ответственность одна, а людей много. Так что если один более виноват, значит, другой менее. Вот вы, вы давили на игроков и будете отвечать и за них, хотя, разумеется, с них ответственность не снимается. Тем более что получали вы больше, чем они. Но если — он сделал паузу, — если выяснится, что еще больше получал Зан, что он, скажем, давил на вас, то степень вашей вины снизится. Понимаете?

— Начинаю понимать, — усмехнулся Корунья, усталое выражение на его лице сменилось выражением сосредоточенности. Он действительно «начинал понимать».

— Так вот идите и подумайте, — уже совсем ласково сказал Рассел. — Подумайте. Вы великолепный тренер. Такими нельзя швыряться. Разумеется, вы понесете наказание. Но если к уголовной ответственности вас не привлекут, то придет время, и новый президент «Рапида» (он подчеркнул слово «новый») наверняка снова привлечет вас к работе. Но,— Рассел сделал паузу, — конечно, если там будет новый президент. Это в том случае, если нынешний, доктор Зан, которого я очень уважаю, — поспешил он добавить, вдруг не сможет остаться на своем посту. Если против него, увы, будут слишком серьезные обвинения. Вот так. Идите, подумайте. Мы с вами еще потолкуем. До свидания.

Корунья вышел на улицу бодро насвистывая. Оказывается, его дела не так уж плохи. Главное, чтоб не посадили. Ну, дисквалифицируют на какой-то срок, потом дело забудут и снова вернут в команду. Надо только, чтобы убрали Зана. Чем ему будет хуже, тем Корунья будет лучше. Просто как дважды два. Молодец все-таки этот Рассел — такой с носом не останется. Он внутренне посмеялся своему нехитрому каламбуру. Только вот в чем его интерес. Непонятно.

Наконец, еще один разговор произошел у Рассела — с Заном. Не в кабинете — в гольфклубе, за завтраком.

Доктор Зан выглядел неважно. Впервые его дорогой костюм не был безупречно выглажен, а седые волосы безупречно причесаны. Казалось, даже золотая оправа очков слегка потускнела. Он сидел за угловым столиком, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

Рассел подсел к нему, завел непринужденную беседу. Но беседа эта скорее напоминала монолог. В ответ на все попытки Рассела Зан только хмыкал или качал головой. Наконец, Расселу это надоело и он заговорил прямо:

— Вы знаете, коллега, что бы я сейчас сделал на вашем месте? — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Подал бы в отставку! Да-да, не ожидая суда. Потому что, во-первых, все равно, как мне ни больно, национальная федерация вряд ли оставит вас на вашем посту; во-вторых и главных, надо спасать «Рапид»! Его престиж, его интегральность, его положение. Можно потерять нескольких игроков, тренеров, даже, простите, президента клуба, но нельзя терять славного сине-белого флага «Рапида», под которым он добился стольких замечательных побед! — с пафосом закончил Рассел.

Зан молчал, уткнувшись в тарелку. Он давно все понял и просто обдумывал сделку: что запросить за заявление об отставке? Это ведь бизнес, все тот же бизнес. Куда ни кинь, какую область жизни ни возьми — политику, спорт, преступность, — все равно всюду бизнес. Вот они сидят здесь в этом фешенебельном гольфклубе — два холеных немолодых господина — президент национальной футбольной федерации и президент прославленного клуба «Рапид». Суетятся официанты в белых смокингах с золотыми вышитыми погончиками, звенит баккара на столе, сверкает серебро столовых приборов. Все роскошно, изысканно, красиво.

А в действительности? В действительности кругом грязь, настоящая грязь И даже кровь. Он, Зан, в общем-то преступник, пусть пока не перед лицом закона и даже комиссии федерации, но сам-то он ведь хорошо это знает. А Рассел, президент национальной федерации? Он что, лучше, выше, чище? Да полно! Такой же взяточник и жулик. Только в отличие от него, Зана, пока не попавшийся. Вот и вся разница.

— Я подумаю над вашим советом, коллега, — сказал он усмехнувшись и посмотрел на своего собеседника спокойным взглядом.

Извинился и ушел, сославшись на дела.

А Рассел еще долго сидел за столиком, попивая коньяк и кофе, куря дорогие сигары и наблюдая сквозь огромное окно за зеленым полем и кучками ярко одетых игроков, неторопливо передвигавшихся по нему вслед за маленьким белым шариком.

Он испытывал чувство удовлетворения.

Конечно, весь этот скандал малоприятен для национальной федерации. Но его твердая, высокопринципиальная позиция, его бескомпромиссное суровое отношение к провинившимся игрокам, энергичные меры, предпринятые для оздоровления национального футбола, вызывали к нему уважение и возвышали в глазах миллионов болельщиков.

Ну и, судя по последним беседам, близка к осуществлению давняя заветная мечта— прибрать к рукам «Рапид» с его многомиллионной кассой, с его перспективами. Доселе главным препятствием служил доктор Зан, прочно сидевший в своем кресле и правивший клубом железной рукой. Но теперь представился случай, который не повторится, и его ни в коем случае нельзя упускать. Ни в коем!

А уж сев в кресло президента клуба, он сумеет наладить все как надо. Он вспомнил о пленках, лежавших в его сейфе, и улыбнулся. Есть и еще кое-что. Он понимает, конечно, что придется делиться. Никто не возражает. А вот о доле он еще поспорит. Есть у него кое-какие козыри...

Шло время. Шло расследование. Но убийцу Тринко пока не обнаружили. Старший инспектор Бафир между тем не сидел сложа руки.

Он тоже вызывал на допрос десятки свидетелей, игроков...

Однако, в отличие от своего неофициального коллеги Рассела, добился немногого.

Каспи готов был все рассказать правосудию, помочь всем, что в его силах. Он все и рассказал. Забыл только поведать о своем последнем разговоре с Лонгом, о признаниях убитого футболиста.

В конце концов, всего не упомнишь...

Марию, на которую вышел Бафир, не удалось пригласить на допрос. Она находилась где-то у черта на куличках — в Бразилии, и никто не знал сроков ее возвращения.

Удачнее обстояло дело с Корунья. Упорствуя, сопротивляясь, по постепенно сдаваясь, он все же давал показания в отношении и игроков, и себя самого, и, что было очень важным, в отношении доктора Зана. В результате этих допросов стало выясняться, что роль президента «Рапида» в преступных махинациях значительно больше, чем предполагал инспектор.

Короче говоря, следствие двигалось, хотя и не так быстро, как хотелось бы того комиссару Фабиану. А уж он времени не жалеет.

К примеру, сейчас за окном ночь, а он сидит в своем рабочем кабинете в комиссариате и в какой раз изучает сводки, протоколы допросов, донесения.

Комиссар отхлебнул остывший кофе, намочил платок водой из графина, вытер вспотевший лоб — ну и жарища, даже ночью не освежишься — и вновь углубился в документы...

В этот момент ночную тишину нарушил громкий телефонный звонок. Фабиан даже вздрогнул.

Он торопливо снял трубку.

— Комиссар слушает.

— Комиссар полиции Фабиан? — услышал он вкрадчивый незнакомый голос.

— Да, это я. Кто говорит?

— Господин комиссар, это пресс-атташе клуба «Рапид». Извините, что беспокою вас в неурочный час. Но я знаю, что вы не спите в связи с прискорбными событиями. И я подумал...

— Нельзя ли покороче? — не выдержал комиссар.

Но пресс-атташе не смутился.

— И я подумал, — продолжал он своим вкрадчивым голосом, — что могу позвонить. Видите ли, мы еще не знаем, есть ли основания для беспокойства, но решили, что в наше тревожное время лучше перегнуть палку, чем недогнуть. Хе-хе, — он хихикнул, будто дверью скрипнул.

Комиссар весь кипел от нетерпения. Он хотел было поторопить своего собеседника, но тот наконец приступил, видимо, к сути звонка.

— Дело в том, что я уполномочен официально поставить вас в известность еще об одном несчастье, постигшем наш клуб, — исчез Каспи...

Пресс-атташе замолчал. Молчал и комиссар.

— Вы меня слушаете, господин комиссар? Алло, алло,— услышав невнятное мычание, пресс-атташе продолжал: — Он должен был после товарищеского матча с местной командой «Аза», тренировочного матча, вы же понимаете, что «Аза» нам не соперник; так вот, он должен был встретиться с женой. Часов в девять вечера. На свидание он не явился. Сейчас уже два часа ночи. Жена в отчаянии, у президента Зана плохо с сердцем. Вы сами понимаете, такие удары один за другим. Короче говоря, я официально ставлю вас в известность. Алло, алло! Вы меня слушаете?

— Слушаю, слушаю, — сдавленным голосом прошептал комиссар. И после паузы добавил: — А он не мог задержаться в каком-нибудь баре, клубе?

— Господин комиссар, — ледяным тоном произнес пресс-атташе. — Каспи не пил, не курил, не играл в азартные игры.

— Да, да, понимаю, а девушки...

— Господин комиссар, — на этот раз в голосе пресс-атташе затаился гренландский айсберг, — Каспи обожал жену и своих двух малюток.

— Конечно, конечно. Сейчас к вам приедет мой инспектор. Адрес, пожалуйста.

— Не надо ко мне. Пусть едет к госпоже Каспи. Улица Роз, двенадцать. Несчастная женщина не спит.

Еще минуту комиссар стоял нажав на рычаг, но продолжая держать трубку в руке. Затем набрал домашний номер старшего инспектора Вискайта.

Вискайт был его лучшим работником, но в настоящее время пребывал в отпуске на своей маленькой вилле и в двадцати километрах от города. Он уже трижды пытался уйти в отпуск, и дважды его отзывали. Теперь придется отозвать в третий раз. Сам виноват, нечего торчать поблизости. Надо было уехать в Калифорнию, в Австралию, в Исландию, наконец, черт возьми!

— Слушай, Вискайт, я тебя не разбудил?—елейным голосом начал комиссар, но тот перебил его.

— Еду, еду, я все же слежу за газетами. Разве без меня обойтись?

— Тут сложное дело, — уже по-деловому заговорил комиссар. — С убийствами разберется Бафир. Но возникла еще одна забота: пропал Каспи! Что значит «какой Каспи»? Ты что, не интересуешься футболом? Совсем? Каспи — это величайший футболист современности! Еще знаменитей, чем Лонг. Конечно, Лонг будущий величайший футболист, а Каспи — величайший уже сегодня. Ясно? Так вот, он пропал.

Комиссар пересказал старшему инспектору разговор с пресс-атташе.

— А теперь поезжай и все выясни, что там, убийство, а может, от жены сбежал или загулял. Знаю я этих непьющих, — закончил он разговор.

Через три часа Вискайт, бодрый, чисто выбритый, благоухающий дорогим одеколоном, явился с докладом. На улице уже светало. Горизонт окрасился зеленью, желтизной, пурпуром. Золотисто-кровавое море, пунцовое от натуги, выдавливало из своих загоризонтных недр тяжелый солнечный шар.

Свежий утренний ветерок задувал в окно соленый запах моря, аромат цветов на набережной, аромат хвои. Было прохладно, и комиссар надел пиджак. Он побрился дежурной бритвой, ополоснул лицо, причесал усы и выглядел вполне презентабельно, несмотря на бессонную ночь. В наследство от нее остались лишь припухшие веки и налитые кровью глаза.

Выпив уже третий за эту ночь литр черного кофе, он приготовился слушать доклад.

Вискайт очень быстро все выяснил, да и выяснять было особенно нечего.

Накануне после товарищеского матча с «Азой» Каспи не остался на традиционную пресс-конференцию, а, усевшись в свою роскошную «форд-гранаду», поспешил на аэродром встречать жену, которая с их двумя сыновьями-близнецами возвращалась из поездки к родственникам. О встрече они договорились еще утром по телефону.

Самолет прибыл по расписанию.

Сначала удивленная, а затем обеспокоенная, жена прождала его час. Потом на такси приехала домой. Не застав мужа, стала звонить друзьям, тренеру, подняла тревогу.

Президент клуба Зан успокоил ее и приступил к розыскам сам. Хотя он не сомневался, как и пресс-атташе, что Каспи обожает жену и детей, однако ему ведомы были два-три телефонных номерка, где иной раз можно было Каспи обнаружить. Но все усилия президента разыскать пропавшего футболиста оказались тщетными. Вот тогда-то и последовал звонок в полицию.

Старший инспектор Вискайт обнаружил некоторые дополнительные детали. Например, видеомагнитофон Каспи был заряжен специальной кассетой с записью эстрадных номеров, которые они с женой любили смотреть после обеда, в холодильнике лежала бутылка ее любимого вина... Словом, все говорило за то, что Каспи собирался провести с супругой приятный вечер.

О том, что он едет встречать жену, Каспи рассказал служащему бензоколонки, у которого заправил машину перед поездкой на аэродром. Он действительно поехал в сторону аэропорта, до которого было километров тридцать.

До цели, как известно, он не добрался. Следовательно, он исчез на отрезке шоссе между бензоколонкой и аэродромом. Слева здесь на всем пути было море, справа — несколько тупиковых проселочных дорог и одно боковое шоссе, которое проходило мимо поста дорожной полиции и где машину наверняка бы заметили, чего не произошло.

Куда же девалась машина? Может быть, она заехала в одну из бесчисленных прибрежных вилл? Или ее сбросили в море? А быть может, проехав аэродром, Каспи продолжил путь в неизвестном направлении?

Объявили розыск на машину. В десять часов утра комиссар Фабиан и старший инспектор Вискайт, потрясенные, склонились над только что доставленным им фотодокументом.

Это был снимок, сделанный автоматическим радаром дорожной полиции. На нем была зафиксирована объявленная в розыск автомашина «форд-гранада», принадлежавшая Каспи и мчавшаяся со скоростью 80 километров в час в сторону аэродрома. После бесконечных изучений и увеличений стало очевидно, что вел машину сам Каспи. Однако важным было другое. Кроме Каспи, в автомашине находились три человека, чьи лица невозможно было разглядеть.

Теперь сомнений не оставалось: Каспи похитили. Никаких сигналов его жене, чей телефон немедленно подключили к прослушивающему устройству, не поступило. Пока похитители молчали. Чему, впрочем, нечего было удивляться. Так эти люди поступают всегда, нагнетая напряженность.

Комиссар Фабиан нервничал. Надо во что бы то ни стало разыскать Каспи. И убийцу Тринко. Сделать это быстро, раньше, чем его успеют обвинить в некомпетентности, вялости, бездарности и назначить другого руководителя расследования. Срочно, срочно!

Глава VIII. ВЫКУП

Что же произошло с Каспи? Что он делал, где находился в тот момент, когда в его доме, в штаб-квартире клуба, в полицейском комиссариате царило величайшее волнение?

Матч со слабой «Азой» действительно напоминал больше тренировочную игру, нежели настоящую кубковую встречу. В первом же тайме Каспи забил два мяча, затем, как он всегда поступал в подобных играх, отстранился, давая играть другим. Такова была и обычная установка тренера. Он оберегал своего лучшего игрока. Ведь сколько было случаев, когда именно в таких третьестепенных матчах корифеи получали травмы, нанесенные неумелыми или отчаявшимися соперниками.

И все же и во втором тайме Каспи забил гол. Так со счетом 3 : 0 закончился этот неинтересный, скучный матч Мог закончиться и 10 : 0, просто «Рапид» не играл даже вполсилы.

Но традиция есть традиция. И Корунья потащил своих подопечных на пресс-конференцию. Это было зряшным делом, да и журналистов в зале оставалось едва ли два десятка. Но пресс-атташе «Рапида» отличался педантизмом и не упускал даже маленькой возможности устроить своему клубу «рекламу». А сейчас это представлялось особенно важным. Конечно, «Аза» — команда ерундовая, но ведь «Рапид» выиграл? Выиграл. Очень легко? Прекрасно — вот и расскажите, почему легко.

Впрочем, притащить на пресс-конференцию «героя дня» Каспи не удалось. Он категорически заявил тренеру, что едет встречать жену. Начался спор. Каспи намекнул: напоминать, что в этом матче все голы забил он, даже как-то неудобно, будто в игре со столь слабой командой этого не могли сделать другие. Пресс-атташе подумал и согласился.

И теперь Каспи мчится на своей роскошной «форд-гранаде» к ожидающим его радостям — встрече с любимой женой, детьми, тихому, столь редкому у спортсменов-профессионалов, вечеру за домашним столом...

Все это смутное время, эти кошмарные для его клуба дни жена находилась у старой тетки далеко на Севере — гостила с ребятишками. Он по телефону успокаивал ее, говорил, что все здесь в порядке, и уж во всяком случае не касается его. Ему хотелось сберечь покой жены.

Каспи был счастлив в браке. Он вообще считал себя «везунчиком». Хотя стал таким не сразу.

Каспи родился в небольшом провинциальном городе, на его окраине. Родители имели корову, овец, всякую живность, они занимались сельским хозяйством: поэтому Каспи любил всем говорить, что он крестьянин, «от сохи», не любит город, а любит деревню и предпочитает косить, а не бегать за мячом.

Пресс-атташе был в восторге от таких заявлений. Лишь бы Каспи не делал их где-либо в сельской местности, где какому-нибудь болвану-фотокору пришла бы мысль сфотографировать футбольную звезду на сенокосе.

Потому что косу Каспи держать не умел. Да он вообще-то видел ее разве что в раннем детстве. Дело в том, что отец, хоть он-то действительно был крестьянином, отправил сына к родственникам — к той самой тетке — в город, едва Каспи научился что-либо понимать.

Каспи получил вполне городское воспитание. Во всяком случае, гонять залатанный мяч он начал не на зеленых сельских лужайках, а на пыльных городских пустырях.

Каспи очень рано проявил себя хорошим футболистом. Быстро бегал, умело водил мяч, точно бил по сооруженным из подручных средств воротам. Но таких мальчишек в стране были сотни тысяч. Требовалось особое счастливое стечение обстоятельств, чтобы из кокона возникла прекрасная бабочка.

Такие обстоятельства возникли. В школе оказался хороший преподаватель, к тому же бывший отличный футболист, сохранивший кое-какие связи со своим прежним клубом. Он многому научил Каспи, привел его в клуб, где его включили в «мальчиковую», потом юношескую, наконец, юниорскую команду, заключили с ним «ящичный» контракт. А в двадцать два года Каспи уже стал звездой, его перепродали другому клубу, другой — третьему.

Он играл за сборную страны, провел десятки международных матчей, забил сотни голов. Его имя не сходило со страниц спортивных газет.

Каспи вел очень размеренный, прямо-таки примерный, образ жизни (что тоже весьма радовало пресс-атташе). Он никогда не пил, не курил, рано женился, обзавелся детьми, разумно распоряжался немалыми зарабатываемыми им деньгами, вкладывал их в ценные бумаги; покупал фермы, которые потом сдавал в наем. Жил достаточно скромно, посылал деньги родителям. Словом, был не только образцовым футболистом, но и мужем, сыном, отцом.

Это, разумеется, еще больше увеличивало его популярность, завоевало ему симпатии болельщиков.

И Каспи тщательно заботился о своей репутации.

Когда однажды футболисты клуба, чьи цвета он в то время защищал, объявили забастовку, Каспи отказался к ней присоединиться, но тут же «заболел» и не смог выходить на игру. «Болел» все время, пока бастовали его товарищи.

Когда в другой раз был выброшен из клуба строптивый футболист и товарищи стали собирать для него деньги, вопреки желанию клубного руководства, Каспи отказался внести свою долю, но наутро вдвое большая сумма пришла футболисту по почте от «неизвестного» благотворителя, имя которого, конечно же, знали все ребята.

Каспи обладал не очень сильным, но уравновешенным характером. Он хорошо знал жизнь и безропотно подчинялся ее законам. Все делал добросовестно. Каспи был трудягой. Он упорно, не ленясь, трудился.

Прежде всего на себя.

Останься он, как его отец, крестьянином, он бы, как и его отец, не жалея сил обрабатывал землю и имел неплохое хозяйство.

Стань он чиновником, банковским клерком, учителем или врачом, он и там делал бы свое дело честно, не отказываясь от продвижения, премий, даров пациентов, но нигде не рискуя, не пускаясь в авантюры, не вступая в конфликты. Он никогда не стал бы предавать товарища. Но не стал бы и активно бороться за него. Во всяком случае рисковать.

Да так получилось, что не стал Каспи пи крестьянином, ни учителем, ни чиновником. А стал футболистом. Ему эта профессия беспокойства не сулила. Во-первых, он был замечательным футболистом, во-вторых, старательным, в-третьих, предусмотрительным!

Ох, сколько же он знал великих футболистов, да любых спортсменов-профессионалов, легкомысленно шиковавших в период своего, увы, столь недолгого взлета, а потом впадавших в нищету и забвение.

Нет, Каспи не из таких. Он помнил свой срок. Не обольщался. И поэтому распоряжался заработанным с толком (все же крестьянское происхождение давало себя знать). Когда настанет день и его, как в свое время сотни тысяч таких, как он, выбросят за борт большого спорта, с цветами разумеется, с музыкой и славословием, но выбросят, он не окажется, подобно этим сотням, в бедственном положении. У него будет на что жить...

То, что его оставили в стороне от всей этой истории с подстроенными матчами, он воспринял как должное. Он был слишком яркой звездой, чтобы вовлекать его. Да и требовать, чтобы такой футболист, как Каспи, промахивался по воротам, — это уже слишком.

А может быть, он и так рабски выполнял все указания тренера, не задумываясь ни о чем? Но эту мысль Каспи гнал от себя. Он даже испытывал порой эдакое блаженное чувство: вот все в этом безумном, безумном, безумном мире мчится, летит вверх тормашками, грозит опасностями и бедствиями, а он плывет себе спокойно, без приключений, ничто тревожное не касается его и не может коснуться...

В подобных размышлениях, весело посвистывая, вел он уверенной рукой могучую «форд-гранаду» пустынным шоссе.

Любимая профессия, любимые жена и дети, которых он сейчас увидит, безоблачное будущее — все прекрасно в этом лучшем из миров!

Позади остался город, ранние сумерки уже окрасили лиловым туманом дальние горы. На подернутом желтизной горизонте отчетливыми черными силуэтами проступали зонтичные деревья. Шоссе в этот час было безлюдным, — ни машин, ни людей. У одного из поворотов он заметил приткнувшуюся к обочине длинную черную машину. Она стояла неподвижно, и, лишь пролетая мимо, он заметил, что в ней четверо пассажиров.

В зеркальце заднего вида отразилась машина. Она неторопливо двинулась с места и покатила вслед за ним.

Вдруг Каспи почувствовал необъяснимую тревогу.

Эта черная машина и ее пассажиры в надвинутых по самые глаза черных, неуместных здесь, на южном берегу, шляпах... Кого она неподвижно ждала? И почему тронулась, едва он миновал ее? И почему так неотступно следует за ним, все приближаясь, угрожающе приближаясь с каждой минутой?

«Бред какой-то, — подумал Каспи, — вот что значат все эти газеты, телевидение, без конца пугающие людей убийствами, взрывами, похищениями. Уже в каждом человеке, в каждом автомобиле усматриваешь угрозу. И уж, конечно, то, что сейчас происходит вокруг его клуба, не способствует успокоению».

Бред!

Но нога уже сама, помимо его воли, нажимала на педаль. 100 километров, 120! 140! 160! Вдвое выше дозволенной скорости!

Однако длинная черная машина, казалось, без всяких усилий увеличивала темп и, легко обогнав Каспи, стала прижимать к обочине.

Каспи почувствовал, что у него холодеет затылок, начинают дрожать ноги. Неужели и с ним?! Нет! Не может быть! Он этого не хочет! Не хочет! С любыми, с кем хотите это может случиться, но не с ним! Только не с ним!

Он резко сбросил скорость и, наконец, остановился совсем, почти упершись в перегородивший дорогу черный автомобиль. Из него выскочили трое мужчин с пистолетами в руках. Они торопливо подбежали к «форду-гранаде», вскочили в нее — один рядом с Каспи на переднее, двое других на заднее сиденье и жестом приказали ему продолжать путь.

Оставшийся в черной машине водитель повернул обратно и вскоре скрылся из глаз.

Так они проехали еще километров десять. Сверни они раньше, и на стол комиссара Фабиана не лег бы сделанный скрытым полицейским радаром снимок, и тайна похищения Каспи еще несколько дней оставалась бы нераскрытой.

Они свернули на одну из дорог-боковушек, проехали несколько километров, еще раз свернули, на этот раз в густую рощу, и остановились. Здесь был спрятан огромный мебельный фургон.

— Не шумите и не дергайтесь, — сказал, подходя к Каспи, один из похитителей. — Если не хотите иметь неприятностей.

— Что вам от меня надо? — дрожащим голосом спросил Каспи. — Я ничего не знаю, ничего никому не говорил. Отпустите меня.

Но его связали, завязали рот платком, уложили на заднее сиденье машины и заперли дверцу.

Затем один из похитителей сел за руль и ловко въехал по открытым аппарелям в мебельный фургон. Тяжелые дверцы огромного грузовика захлопнулись, и, взревев мотором, он тронулся в путь. Выехал на шоссе и вскоре затерялся на бесчисленных дорогах побережья.

Каспи потерял чувство времени, ощущение пространства. Сколько они ехали, куда, был ли вечер, ночь, утро.

Сначала он еще пытался как-то ориентироваться, но фургон столько раз менял направление, что он бросил эту затею. Постепенно шок прошел, он начал уже спокойней размышлять о своем плачевном положении.

Его похитили — это ясно. Но кто и зачем? Связано ли это с разразившимся скандалом или не связано? Если нет, значит, его просто выкрали ради выкупа, и остается лишь узнать, кто заплатит деньги. Если жена, то это катастрофа, все с таким трудом накопленное и приобретенное перейдет в карман к похитителям. Но этот вариант Каспи почему-то не желал рассматривать.

Во-первых, рассуждал он, преступники не могут знать, что он такой разумный, что не пускает деньги на ветер, как его товарищи (разглагольствованиям пресс-атташе мало кто придает значение, по нему, все игроки «Рапида» образцовые семьянины, разумные и деловые люди). Значит, вряд ли его жена может много заплатить. Во-вторых, будь она хоть миллионершей, клуб может все же заплатить неизмеримо больше. Не говоря уже о том, что каждый выдающийся игрок клубом застрахован от всяких напастей, в том числе и от похищения. «Рапид» заинтересован в освобождении своего лучшего игрока больше, чем его жена, — уж сколько клуб на нем зарабатывает, никакая жена у него не выудит. Так что если преступники не дураки, они потребуют выкуп у клуба, а не у его Лауры. И клуб уплатит.

Но вот если причина похищения в другом, в чем-то, что связано с убийством Лонга, например, и вообще со всеми этими махинациями, тогда дело хуже. Во всяком случае менее ясно.

Больше же всего Каспи приводила в отчаяние мысль о жене, детях, о предстоящих им переживаниям.

А фургон неторопливо катил по ровному шоссе, и казалось, пути этому не будет конца.

В какой-то момент фургон остановился и долго стоял. Что делали бандиты? Может быть, пошли поужинать в придорожный ресторан (впоследствии оказалось, что Каспи был прав)? Он не мог кричать — мешал кляп. Да и боялся.

И снова продолжалось путешествие по бесконечному шоссе.

Измученный переживаниями, Каспи впал в забытье. Он очнулся от грохота отодвигаемых дверей фургона, света карманных фонарей. Его без особой деликатности вытащили из машины. На этот раз похитители были в масках (Каспи поймал себя на том, что за короткие минуты, пока его похищали на дороге, он лиц преступников так и не запомнил).

Фургон стоял посреди большого старого ангара, принадлежащего, наверное, какой-нибудь заброшенной автомастерской (и здесь Каспи не ошибся). Сквозь закопченные, побитые стекла проникал тусклый свет, откуда-то издалека доносился ритмичный звук машин, долетел низкий гул пароходной сирены.

Каспи подвели к глубокому бетонному бункеру, вернее мрачной яме, закрывавшейся тяжелой металлической крышкой и расположенной в дальнем углу ангара; развязали руки, вынули кляп, приказали спуститься по шаткой лесенке на дно бункера.

Там стояли тюремная параша, большой глиняный кувшин с водой, лежали старые одеяла, алюминиевая кружка, пачки жевательной резинки.

Лесенку подняли, бросили в яму несколько завернутых в газету черствых бутербродов и задвинули люк. К счастью, люк прилегал неплотно и сквозь него скупо сочился свет. Где-то хлопнула металлическая дверь, и Каспи остался наедине со своими невеселыми мыслями.

...А похитители зашли в помещение, примыкавшее к заброшенной и заранее арендованной ими под склад автомастерской. Здесь они оборудовали себе место для ночлега, поставили телевизор, радиоприемник, холодильник. Они сняли маски, вытерли потные лица, выпили по две-три банки пива и бросились на расставленные в комнате пляжные раскладушки. Уф! Наконец-то позади бессонная ночь, рискованная акция! Можно отдохнуть.

Теперь для них начнется долгий период безделья. Их дело караулить пленника, все остальное пусть делает старший группы. Только он знает все. Почему решено похитить именно Каспи, кто и как продумывал план похищения, с кем ведут переговоры о выкупе и как этот выкуп будет передан. Они ничего не знают. И так лучше. Их дело караулить пленника и, когда все закончится, получить немалый, честно заработанный куш, а потом уехать отдохнуть куда-нибудь подальше.

Полежав пять минут, старший группы вздохнул, вышел во двор, сел в ничем не примечательный старенький «фиат» и поехал в город. Собственно, и ангар находился в городе, но на окраине, невдалеке от моря.

Добравшись до первого попавшегося телефона-автомата, он набрал номер и, услышав ответ сказал:

— Это приказчик. Товар доставлен без осложнений в хорошем состоянии, помещен в холодильник. До свидания.

Затем вернулся в ангар и присоединился к своим спавшим сном праведников сообщникам.

Пока одна группа похищала знаменитого футболиста, другая «создавала» похитителя.

Так, длинная черная машина, которая догнала и перегнала «форд-гранаду» Каспи, утром того дня была взята напрокат «по поручению господина Бручиани». Ее возвратили прокатной фирме «Герц». «Форд-гранаду» же незаметно подогнали в глухой, расположенный рядом с домом Каспи переулок и оставили там. Причем под сиденьем оставили «случайный» клочок бумаги. Если следственная экспертиза серьезно займется изучением этого клочка, она без труда обнаружит, что он оторван от фирменного бланка ресторана «Сети». Наконец, ключи от машины Каспи были заброшены в гараж Бручиани, в глухой угол, где могли пролежать никем не обнаруженные и год в обычных обстоятельствах, но в случае обыска были бы сразу найдены.

И еще несколько подобных же мелких инсценировок...

Отчаяние царило в семье Каспи. Его жена Лаура неподвижно застыла у телефона, притихли ничего не понимавшие, но инстинктивно чувствовавшие трагедию дети.

Приехали родители Каспи. Прибыли друзья.

Из квартиры почти не выходили пресс-атташе «Рапида», чины полиции, домашний врач.

На третий день напряжение стало невыносимым.

Наконец в полночь раздался звонок. Заработали подслушивающие устройства, тронулись связанные с полицейским коммутатором патрульные машины. Застыли у параллельных трубок присутствующие.

— Я слушаю, — хрипло произнесла Лаура. У нее перехватило дыхание.

— И, наверное, не вы одна, — раздался в трубке насмешливый голос. — Положите в чемоданчик сто тысяч долларов десятидолларовыми купюрами. И оставьте от своего имени у портье отеля «Европа». И на следующий день во всех газетах появится фото освобождённого и невредимого вашего супруга. Если не хотите неприятностей ему, чтоб никто об этом звонке не знал!

Сразу же установили, что звонили из загородного автомата. Пока ближайшая патрульная машина добралась до него, будка, разумеется, давно опустела.

На следующий день позвонили снова — из другого города, и на третий, и на четвертый. Звонившие (это всегда были разные голоса или один и тот же, но искусно измененный) сообщали новые условия передачи денег, каждый раз предупреждали, чтобы Лаура о звонке никому не говорила. Это было странно потому, что, как и в первый раз, неизвестный намекал на то, что их наверняка подслушивают. Вообще, создавалось впечатление, что он не очень заинтересован в сохранении тайны.

Вскоре об этих звонках узнали все газеты, все болельщики. Все новые и новые сенсации, одна фантастичнее другой, выплескивались на страницах газет и экраны телевизоров.

Газета «Утренние известия» сообщала со ссылкой на хорошо осведомленного спортивного деятеля, пожелавшего остаться неизвестным, что похищение совершено сыном крупного промышленника. Промышленник этот давно метил на пост президента «Рапида». А поскольку мечта не осуществилась, его сын решил отомстить.

Э, нет! — утверждала газета «Вечерние известия», «Рапиду» предстояла кубковая встреча с командой «Атлетик». «Атлетик» подкупила бандитов, чтобы они незадолго до встречи выкрали Каспи и тем нанесли непоправимый урон сопернику.

Клуб «Атлетик» отреагировал немедленно, подав на газету в суд за диффамацию. Началась перепалка, готовился процесс, но возникшей вокруг этого шумихе радовались и клуб «Атлетик», и газета «Вечерние известия» — реклама!..

Росла и сумма выкупа. Сначала упоминались подлинные сто тысяч долларов, потом она возросла до двухсот тысяч, до полумиллиона, даже миллиона!

Появились всевозможные живописные подробности. Каспи звонил сам — голос его был бодрый; он прислал письмо с мольбой скорее вырвать его из рук преступников; он звонил, и голос его звучал, как у умирающего; прислали его фото; он в наручниках, его охраняют женщины в бикини, в масках, с автоматами в руках... Нелепости росли как терриконы.

Болельщики «Рапида» объявили подписку, чтобы собрать сумму, необходимую для выкупа. Публиковались списки благотворителей, внесших значительные суммы.

Пресс-атташе «Рапида», комиссар Фабиан и другие официальные лица ежедневно выступали с опровержениями.

И лишь единицы знали, что происходит на самом деле.

Президент «Рапида» доктор Зан нашел в своем домашнем почтовом ящике напечатанное па гектографе письмо следующего содержания:

«Из-за вас я потерпел материальный урон. Считаю справедливым, чтобы вы возместили его. Рыночная стоимость Каспи в случае переуступки контракта около двухсот тысяч долларов. Эту сумму вам следует уплатить, если хотите его освобождения. Как передать деньги, я вам укажу позже. В случае согласия во время очередного интервью по телевидению наденьте синий галстук. Настоятельно рекомендую ничего не говорить полиции».

Это было хитро составленное письмо, которое эти идиоты из полиции вполне могли отнести на счет Бручиани. В то же время становилось ясным, что звонки Лауре — лишь отвлекающий маневр с целью сбить с толку общественность и прессу. А тем временем подтихую похитители старались договориться с клубом.

Доктор Зан долго думал, сообщить ли о письме полиции. А если похититель не Бручиани? Он что-то не очень в это верил. Если это «те»? Тогда надо играть в их игру. Для «Рапида» двести тысяч долларов не катастрофа. Тем более деньги не его, а клубные. И потом... можно ведь сказать, что запросили не двести, а четыреста, даже пятьсот тысяч... А? Кто может проверить? Он что, возьмет у похитителей расписку? Или они собираются платить с полученного выкупа налог? Важно только, чтобы этот выкуп заплатил он сам.

Нет, он не будет сообщать полиции. Это негуманно — он может подвергнуть опасности жизнь Каспи.

И на очередное телевизионное интервью он надел синий галстук...

Большой мир шелестел газетными страницами, гремел с экранов телевизоров. Порой впадал в истерику и безумие.

Но Фемида, в данном случае раздвоившаяся и сбросившая повязку с глаз, тихо и внешне незаметно делала свое дело.

С одной стороны, вершил правосудие президент национальной футбольной федерации господин Рассел. С другой — комиссар полиции Фабиан.

Комиссия национальной федерации допросила десятки игроков и тренеров, заслушала сотни свидетелей. Картина вырисовывалась прямо-таки удручающая. Подпольный тотализатор приносил астрономические доходы своим организаторам. Располагая такими суммами, всегда можно было найти продажных футбольных руководителей и тренеров. А система и нравы профессионального футбола, когда даже самый выдающийся игрок был сам лишь игрушкой в руках хозяев клуба, позволяла вербовать в преступный бизнес игроков, заставлять их делать все, что потребуется, а неугодных продавать, прогонять, включать в «черные списки», обрекать па многолетнее бездействие.

Неудивительно, что в подпольном бизнесе участвовали, кроме президента клуба «Рапид», президенты еще двух известных клубов. Кроме старшего тренера Корунья, еще пять тренеров, кроме рапидовского капитана Олафссона, еще тридцать один игрок высшей лиги.

Это был скандал уже не только в спортивном мире, а скандал в национальном масштабе.

Комиссия национальной федерации это прекрасно понимала. Тут уж было не до болельщиков и их патриотических чувств. Комиссия и так сделала все возможное, чтобы привлечь к ответственности лишь тех, кого нельзя было не привлечь. Остальных по мере сил спасали. Никогда еще не было периода в футбольной жизни страны, когда бы столько команд уехало в зарубежные турне, столько игроков было продано за границу, болело, отдыхало неизвестно где от мифических травм...

И все же розыгрыши первенства и кубка продолжались, как, впрочем, продолжали свою жизнь и официальный, и подпольный тотализаторы. Больше того, разразившийся вокруг них скандал, как всегда в таких случаях, еще больше увеличил их популярность, привлек к азартным играм новые тысячи людей.

Был отмечен случай, когда на подпольном тотализаторе играли младшие школьники, тратившие при этом деньги, которые родители давали им на завтрак. У ребятишек даже нашелся свой двенадцатилетний «бручиани», собиравший ставки. Тут, правда, обошлось без суда и тюрьмы. Суд заменил отец юного бизнесмена, а тюрьму — массивный отцовский ремень.

После долгих и бурных заседаний комиссия национальной федерации представила свой доклад, который рассмотрело и утвердило правление во главе с президентом Расселом. Ряд клубов получил выговоры. Два — «Рапид» и «Патрида» — были переведены во вторую лигу за проведение подстроенных матчей. Почти все игроки, привлеченные по делу, были дисквалифицированы пожизненно или на длительные сроки. Президентам «Рапида» и «Патриды» было предложено под угрозой закрытия клубов в месячный срок уйти со своих постов.

Общественное мнение бурлило. Одни считали эти наказания слишком мягкими, другие — слишком жестокими, спрашивали, почему не наказали таких-то игроков и, наоборот, почему наказали таких-то (в зависимости от привязанности вопрошавших к той или иной команде).

Газеты без конца печатали письма читателей, анализ мнений, свои комментарии. И, разумеется, грели на всем этом ажиотаже руки.

У президента Рассела состоялось еще одно свидание с президентом (пока еще) Заном. Свидание это Рассела удивило. Он ожидал увидеть перед собой (они встретились в служебном кабинете руководителя национальной федерации) сломленного, отчаявшегося человека, готового на любую капитуляцию, лишь бы его оставили в покое. Но доктор Зан вел себя агрессивно, все отрицал, грозил апеллировать к болельщикам «Рапида», а главное, заявил, что уйдет со своего поста лишь подчиняясь насилию.

Откуда было Расселу знать, что доктор Зан скорее бы удавился, чем подал в отставку, не сварганив сделку с освобождением Каспи. Он теперь обдумал операцию во всех деталях и рассчитал, что сможет заработать солидный куш. Уже не сотню тысяч долларов намерен он был прибавить к требуемой похитителями сумме, а по крайней мере триста-четыреста. Пока он президент клуба, он распоряжается финансами. Спасти Каспи за любые деньги — святое дело. Кто его осудит? Он зубами и когтями держался за свое место.

Меры, принятые руководством национальной федерации, вызвали волну мелких и крупных интриг в клубах и командах. Кто-то рвался на освободившиеся места, от кого-то под шумок стремились отделаться, продавали и покупали игроков, перемещали тренеров, шерстили правления клубов.

Впрочем, вся эта возня никакого отношения к полицейскому расследованию не имела.

Там были свои заботы, свои успехи и неудачи, свой ход времени.

Старший инспектор Вискайт, занимавшийся поисками похитителей, и старший инспектор Бафир, искавший убийц Тринко, ежедневно советовались со своими ближайшими помощниками, а затем шли па совещание к комиссару Фабиану.

— Так что мы имеем на сегодняшний день? — этими словами комиссар начинал каждое совещание, поглаживая усы и устремляя на присутствующих вопросительный взгляд.

Первым обычно пожимал плечами инспектор Бафир. Как всегда негромко и спокойно он докладывал, что... ничего нового нет. Причем он так умел вновь рассказать уже десять раз рассказанное, что создавалось впечатление, будто идет энергичная работа.

Да, есть смутные следы того, что убийство Тринко совершено его партнером по подпольному бизнесу Бручиани. Об этом говорило многое, но у пего было железобетонное алиби: он целые сутки играл в покер. И если только не заподозрить его партнеров в сообщничестве, то непонятно, как мог незаметно совершить Бручиани преступление на глазах у трех человек.

— Думаю, шеф, что это инсценировка, — сказал однажды Бафир.

— Нам подкидывают разные улики, чтобы мы ухватились за Бручиани. Мы и ухватились. Но сейчас я вынужден распустить захват. Это явная липа. Надо искать настоящих преступников.

— Ищете? — ехидно поинтересовался комиссар.

— Ищем, но пока не находим,— невозмутимо отвечал инспектор.

С тех пор его доклады становились все унылей и унылей. Никаких следов. Машины — чужие, наручники — какие (наряду с пистолетами, ножами, кастетами и другим подобным ширпотребом) продаются в магазинах. Сам Тринко — личность темная, у него было множество связей в преступном мире в разное время — попробуй их все проследи! Одних нет, другие сидят, а те, кого удается откопать, или молчат, или врут, или ссылаются, что не видели Тринко уже сто лет. И скорей всего правы.

Что же касается служащих «Осьминога», бесчисленных любовниц Тринко, завсегдатаев бара, то вряд ли он посвящал их в свои подпольные дела.

Одно время Бафир взялся за футболистов, и особенно за тренера Корунья. Все же Тринко давил на них, требовал, наверное, угрожал, и некоторые из них вполне могли быть заинтересованы в его гибели.

Но Бафир со своим огромным опытом прекрасно понимал, что весь этот народ вряд ли способен на убийство, да еще такое сложное. Смухлевать матч, получить взятку, впутаться в грязную махинацию — это да, но убить...

Вот следствие и топталось на месте.

Немного лучше обстояли дела у Вискайта. Он сообразил наконец, что назойливые звонки Лауре это лишь камуфляж, что скорей всего похитители сосредоточат свои усилия на «Рапиде», а в «Рапиде» на его президенте. Ведь он, а не бухгалтер, пе администратор, не правление в целом, а именно он, президент, распоряжается деньгами, и огромными. С него и спросить легче, и иметь дело с ним удобней. Это должны понимать преступники. Вопрос в другом: хотят ли они совершить свой обмен именно с Заном или, наоборот, ждут, когда в президентском кресле окажется новый человек?

До этого, согласно решению национальной федерации, остается меньше месяца. Так будут они медлить или спешить? Вот в чем вопрос.

Уже начали циркулировать слухи, что на место Зана придет Рассел — человек неподкупный, высокопринципиальный, совесть, как его называли, национального футбола. С таким преступники вряд ли договорятся, он без полиции шага не ступит. С другой стороны, заинтересованный в возрождении клуба, он постарается сделать все, чтобы вновь заполучить лучшего игрока «Рапида». Ну, а Зан? Он уже не заинтересован в успехах своего бывшего клуба. Наоборот, чем хуже будет выступать «Рапид», тем лучше для него: вот, мол, какой была команда при нем, а вот как низко пала при его преемнике. Но в го же время вызволить Каспи для него дело чести, возможность лишний раз продемонстрировать свою порядочность, откреститься от темных связей, в которых его обвиняют.

Да, проблема не из легких. Так будут преступники медлить или спешить, а следовательно, и устанавливать контакт с Заном?

На всякий случай старший инспектор Вискайт приказал взять все телефоны доктора Зана на прослушивание, установить за ним наблюдение.

Одновременно он поставил на ноги и всех своих осведомителей, а в преступном мире им несть числа. Каждый третий — мелкий воришка, скупщик краденого, владелец бара с сомнительной репутацией, сутенер, проститутка, жулик, подпольный букмекер и тому подобные — не прочь поставлять полиции кое-какую информацию, надеясь, что та посмотрит сквозь пальцы на его не всегда образцовую с точки зрения закона деятельность.

— Ну что ж, будем ждать, — сказал, выслушав доклад своего подчиненного, комиссар Фабиан, — месяц пролетит быстро. Если они не поторопятся сейчас, значит, начнут действовать сразу же по его истечении. Кому охота держать в плену человека? Тут риска и хлопот не оберешься, — и он погладил свои великолепные усы.

Но шло еще и третье следствие — следствие по заявлению Бручиани.

То, что национальная футбольная федерация провела свое собственное расследование и наказала виновных, — прекрасно. И свидетельствует о моральном здоровье спорта в стране. Но никакое самое строгое общественное судилище не может все-таки заменить уголовного суда.

Необходимо было установить обоснованность (или необоснованность) поданного заявления, удовлетворить иск Бручиани к игрокам за невыполнение ими преступной договоренности о подтасовке матчей.

Или не удовлетворить.

И обалдевших уже от бесконечных допросов футболистов и тренеров все вновь и вновь вызывали к следователям, задавали в сотый раз одни и те же вопросы, устраивали очные ставки.

Тома дела занимали уже многие шкафы, их пришлось выставлять в коридоры.

Целая армия следователей готовилась обрушить обвинения на головы несчастных футболистов, целая армия адвокатов — их отразить.

А пресса бушевала по-прежнему уже не только в стране, но и во всем мире.

Скандал в благородном семействе не утихал.

Надвигался процесс.

Глава IX. ПО СЛЕДУ

Каспи погибал в своем бетонном бункере.

Во всяком случае ему так казалось.

В бункере было холодно, тощие одеяла не могли согреть, отвратительно воняла параша, его тошнило. Глаза болели от недостатка света, ему казалось, что он слепнет. Кормили его ужасно: несколько бутербродов, пара яблок — вот и весь дневной рацион. Глиняный кувшин с водой постепенно иссякал, и, поскольку Каспи не был уверен, что его наполнят снова, он стал реже пить, перестал умываться.

На него снизошло состояние вялого отупения. Он целыми днями лежал грязный, заросший, по ночам дрожа от холода, постоянно голодный.

Сначала он прислушивался к каждому шороху, к далеким звукам. Уловив шаги, поднимал голову, устремлял взгляд к люку, надеясь па любую, лишь бы какую-нибудь, перемену. Но со скрежетом отодвигался тяжелый люк, с сухим стуком к его ногам падал очередной завернутый в газету бутерброд. Люк задвигали. И снова наступала тишина.

Иногда он видел во сне кошмары, неясные видения... Все чаще впадал в забытье, уже ни на что не надеялся, ничего не ждал.

Старшему похитившей его группы периодически кто-то звонил и спрашивал о состоянии Каспи.

— Все нормально, — отвечал тот, и на этом разговор обрывался.

Самому ему звонить было некуда — первый раз ему дали телефон гостиничного номера, а потом предупредили, что звонить будут сами.

Похитители не спешили. Они небольшими, но регулярными переводами получали приличные деньги, целый день валялись в своей норе, с удовольствием слушали радио — вот, мол, какой вызвали переполох — и ждали дальнейших указаний и обещанной после завершения операции солидной суммы денег.

Эти трое, бывшие электрики автомастерской, потерявшие работу, отчаявшиеся, не видевшие просвета впереди, были «открыты» «организацией». И с этого момента каждый их шаг, да и вся их судьба, были запрограммированы тремя иными людьми, далекими от них, как небо от земли.

Это тоже была не святая троица.

Но у них были миллионы, солидные предприятия, виллы в роскошных парках, в том числе и та, уже знакомая нам, где они любили собираться поздним вечером на террасе, при свечах, под надежной защитой прохаживавшихся в парке телохранителей.

По ряду соображений, на этот раз «организация» не захотела воспользоваться услугами своих собственных гангстеров. Мало ли что бывает... Похищение боготворимого в стране футболиста, его обмен на выкуп — дело слишком тонкое и опасное, чтобы рисковать, даже если этот риск равен одному проценту. О, руководители «организации» были людьми осторожными!

И вот, получив информацию об «электриках», как закодировали они в дальнейшем будущих похитителей, они подослали к ним верного человека и сделали выгодное предложение: «электрики» похищают Каспи в соответствии с тщательно разработанным сценарием (в сообразительность своих подопечных «организация» не очень-то верила). Их дело — точно выполнять план. Точка. Главное, никакой самодеятельности.

Итак, они должны похитить Каспи, спрятать в надежном месте (кстати, привычном для них, поскольку это автомастерская) и держать там. Старшему группы давалось более трудное задание. Он должен был улететь в Женеву, зайти в банк «Креди Сюисс» и открыть «номерной» счет (то есть счет на предъявителя). Все. Далее «электрики» получали переводом на их собственные имена приличное (а им вообще казавшееся сказочным) вознаграждение. На этом операция заканчивалась.

«Организация» максимально гарантировала свою безопасность. Предполагалось, что, как только Зан переведет деньги па анонимный «номерной» счет, человек из «организации» немедленно снимет их и счет закроет.

Всю переписку или телефонные переговоры с президентом «Рапида» будет осуществлять третье лицо, которое даже не знает, за что Зан должен расплачиваться, — наверное, за очередную аферу с тотализатором (будет ли это доктор Зан или новый президент, кто бы он пи был, значения не имело).

И оставалось последнее — освобождение Каспи.

«Организация» не хотела, чтобы его нашли в заброшенной автомастерской. Предполагалось перевезти его частным самолетом в Женеву, вернее ее окрестности, на небольшой спортивный аэродром. Дело в том, что как раз личный самолетик имелся у Бручиани. К тому же он когда-то был членом авиаклуба, которому принадлежал тот спортивный аэродром. Все это должно было бросать на владельца «Сетей» дополнительное подозрение.

Однако как перевезти Каспи? И это предусмотрели.

После того как «электрики» получают награду и растворятся в природе, за Каспи приедет новая команда, сделает ему укол снотворного, отвезет к самолету, переправит на спортивный аэродром и спящего запрет в старом сарае. Именно там полиция обнаружит его по звонку получивших выкуп похитителей.

Команда же, о которой шла речь, состояла из старого, почти спившегося пилота и его, не намного большего трезвенника, помощника. Их тоже «обнаружили» люди «организации» через человека, который вскоре на несколько лет уезжал в Африку. Они связались с летчиком, договорились о переброске «товара» в Женеву. И теперь те ждали сигнала с указанием места, где надо было, усыпив, забрать Каспи.

Все было предусмотрено до мелочей. Весь сценарий тщательно разработан. Люди подобраны, обязанности между ними распределены так, чтобы каждый знал лишь малую часть общей операции и не мог восстановить общей картины, а главное, добраться до верхушки «организации», до той самой не святой троицы, что с заоблачных высот вела эту беспроигрышную игру.

И вот тогда-то в игру вступил его величество Случай.

Во-первых, один из летчиков-алкоголиков, запутавшийся в карточных долгах, не брезгавший наркотиками, замешанный в каком-то сексуальном преступлении, оказался на жалованье не только у гангстеров, но и у полиции (случай не столь уж редкий). Во-вторых, старший инспектор Вискайт показал себя умней, хитрей и сообразительней, чем предполагалось.

Когда он узнал о сбивчивых сведениях, сообщенных летчиком, то догадался, в каком городе до поры до времени содержат Каспи.

Начали готовить массовое прочесывание города. (К операции по розыску великого футболиста подключилось более двух тысяч полицейских агентов.)

Тут возникло новое обстоятельство.

Уже сколько времени вхолостую работали устройства, подслушивающие телефонные разговоры доктора Зана. И ничего — так, мелкие факты, касающиеся всей этой шумихи с тотализаторами. Каждый вечер инспектор и его помощники терпеливо анализировали записи всех телефонных разговоров Зана: деловых, дружеских, любовных... Они уже стали узнавать абонентов по голосам. Но однажды Вискайт наткнулся на странную запись.

Тихий незнакомый мужской голос сказал Зану, позвонив ему среди бела дня:

— Добрый день, доктор. Я видел галстук. Он мне понравился. Отправьте, пожалуйста, как договорились, все необходимое в Женеву. «Креди Сюисс». Номер сообщу вам в это же время. Через два дня. До свидания. — И незнакомец повесил трубку.

Стоп. Вискайт остановил магнитофон.

Некоторое время он размышлял над непонятным разговором, вернее монологом. Затем взял кассету и отправился к комиссару Фабиану.

Они несколько раз прокрутили пленку.

— Ну? — спросил, наконец, комиссар.

— Думаю, что похитители откроют «номерной» счет в Женеве, на который доктор Зан переведет выкуп. Видимо, была какая-то предварительная договоренность, о которой мы не знали. Только при чем тут галстук?

— А это не может означать шифр? Что Каспи должны придушить? — обеспокоенно спросил комиссар Фабиан.

Вискайт пожал плечами.

— Так или иначе, надо немедленно действовать.

— Правильно, — энергично заговорил комиссар, — вы сейчас же летите в Женеву. Я предупрежу швейцарских коллег. Выясним, кто отсюда полетит в этот город, а вы там узнайте, кто из наших соотечественников обратится в «Креди Сюисс» и откроет «номерной» счет. Сразу же сообщите нам. Если номер совпадет с тем, какой укажут Зану — значит, все! Хватайте в Женеве голубчика и в наручниках сюда! Самолетом! Бегом!

— А если номера не сойдутся? — спросил осторожный Вискайт.

— Не важно! Все равно хватайте, там разберемся! — комиссар Фабиан шестым чувством предвкушал победу, и находился в воинственном настроении.

Через три часа Вискайт приземлился на женевском аэродроме «Коэнтрен» и, едва успев забросить вещи в «Отель де Рюсси», где ему забронировали номер, помчался в полицейское управление.

Там его уже ждали.

Теперь десятки полицейских инспекторов изучали списки пассажиров, прилетевших за последние два дня из их страны в Швейцарию, и в первую очередь в Женеву. Имена тотчас сообщали в центральное полицейское управление в столицу, где хранились миллионы карточек на всех преступников (и многих честных граждан). Тут же с помощью ЭВМ начинались анализ, запросы, сбор дополнительной информации, проверки и перепроверки.

В конце концов, из сотен подозрительных остановились на одном. Вновь вмешался его величество Случай (впрочем, на этот раз не без помощи полиции).

А ничего не подозревавший «электрик» в приподнятом настроении — впереди хороший заработок — тем временем покинул скромный женевский отель «Термниюс» и вышел на улицу.

Он неторопливо спускался вниз по улице Монблана, останавливаясь у витрин, бросая рассеянные взгляды на встречных женщин.

Дойдя до озера, он перешел мост, с любопытством осмотрел цветочные часы, машинально сверил с ними свои и. пройдя к набережной, долго любовался синей водой, белыми чайками, изящным стометровым фонтаном вдали.

Потом также не спеша миновал отель «Метрополь», свернул в небольшую улочку и вошел в стеклянные двери одного из филиалов «Креди Сюисс».

Отделенные от посетителей широкой деревянной стойкой, за многочисленными, заваленными бумагами столами сидели полтора десятка молодых людей. Сосредоточенно склонив головы, они занимались своими делами, не обращая внимания на немногих клиентов. Клиентами занимались другие.

— Я хотел бы открыть «номерной» счет, — сказал «электрик» одному из клерков.

Тот молча протянул ему бланк для заполнения.

Процедура длилась недолго. Соответствующий документ новый вкладчик получил в запечатанном конверте и, кивнув на прощание клерку, вышел на улицу.

Все это время за ним следили несколько пар глаз, объективы кино- и фотокамер.

По настоянию полиции банк «Креди Сюисс» сообщил номер счета нового клиента. Это швейцарские банки делают лишь в совершенно исключительных случаях, если полиция приводит доказательства, что есть реальная угроза жизни человека, что речь идет о тяжком уголовном преступлении.

Да и то со скрипом.

Пройдя пару улиц, «электрик» зашел в кабину автомата и набрал помер телефона.

Этот разговор не подслушивали, да в том и не было особой нужды, хотя уходил от поимки один из сообщников. А вот состоявшийся через пятнадцать минут после этого «разговор» с Заном записали.

— Здравствуйте, доктор, — сказал неизвестный, — запишите номер вашего заказа...

Человек дважды внятно продиктовал номер и повесил трубку. В полиции тут же сверили номера, и все стало ясно.

Круг замкнулся.

Деньги доктор Зан перевел в тот же день, а на следующий «электрик» явился в банк и, убедившись, что перевод есть, пошел обратно в отель. Дальнейшее его не касалось. Завтра он уедет обратно. Сходит на вокзал и достанет в одном из ящиков камеры хранения пакет с гонораром. Позвонит своим товарищам, которые, предоставив Каспи его судьбе, присоединятся к своему главарю. Он выдаст им их долю (если за ночь не передумает), и они разъедутся кто куда.

Однако до отеля он не дошел.

Скрипя тормозами, у тротуара остановился черный «ситроен» с антенной на крыше, из него выскочили три человека и, мгновенно скрутив преступника, затолкали в машину. Прохожие даже заметить ничего не успели, как «ситроен» скрылся из глаз.

Через час Фернандес — таково было имя преступника — уже давал показания. Первое, что у него спросили, — адрес, где прячут Каспи. Держался Фернандес довольно нагло, хотя скрывать ничего не собирался.

— Каспи сидит в бункере в заброшенной автомастерской на окраине, — он назвал адрес.— Там его караулят мои люди, — продолжал он не без гордости. — Учтите, они вооружены, и ребята решительные. Так что, предупредив вас, я спасаю вам жизнь. Запишите в протокол в мою пользу, — он ухмыльнулся. — И захватите термос с бульоном: мы этого Каспи не особенно кормили...

Он охотно отвечал на вопросы, рассказывал все. А что ему особенного было рассказывать? Ему звонили, его инструктировали, ему давали указания. Его дело выполнить. Кому же пойдут деньги, что потом станет с Каспи, кто придет получать по «номерному» счету, он не знает, его товарищи и того меньше. Про камеру хранения он умолчал: вдруг все же удастся кому-то передать, чтоб забрали? Все бывает...

И молчанием по этому единственному пункту он порвал тонюсенькую ниточку, схватившись за которую следствие могло бы еще выйти на «организацию».

Потому что получать деньги по «номерному» счету уже никто не пойдет. За «электриком» неотступно следила ведь не только полиция... Так что об аресте его руководители «организации» узнали сразу.

Ну что ж, надо уметь и проигрывать — пропал выкуп, будет освобожден Каспи (слишком опасно и сложно перевозить его теперь в другое место, да и вряд ли успеть). Зато «организация» может быть спокойна — ей ничто не грозит.

Вот что значит предусмотрительность.

Тем временем комиссар Фабиан, не медля ни секунды, приступил с операции по освобождению Каспи. Комиссар не желал рисковать. Кроме того, он понимал, что освобождение Каспи — тот самый долгожданный шанс, который наконец-то подарил ему господь бог. Поэтому он позвонил двум-трем знакомым журналистам и, взяв с них десять клятв хранить молчание, посоветовал оказаться «случайно» по такому-то адресу. Чем внушительней будет выглядеть операция, тем большее, по мысли комиссара, она произведет впечатление на репортеров, тем большая, значит, была опасность и соответственно заслуга его, Фабиана, сумевшего все преодолеть.

К двум часам ночи десятки черных с синими фонарями на крышах машин почти бесшумно окружили район заброшенной автомастерской, сотни полицейских перегородили все улицы, на крышах залегли снайперы, в подъездах, под арками, у заборов притаились штурмовые команды.

Главная оперативная группа в пуленепробиваемых толстых касках и плексигласовых забралах, вооруженная до зубов, таща мощные прожектора, гранаты с нервно-паралитическим газом, световые и шоковые гранаты, пулеметы и бог знает какое еще снаряжение, крадучись, стала приближаться к мастерской.

Фернандес рассказал все подробно и даже нарисовал план. Поэтому одна часть группы двинулась в ангар с задачей не допустить карауливших Каспи «электриков» к бункеру, где томился футболист, не дать им возможности, например, бросить туда гранату, другая окружила подсобное помещение, служившее убежищем самим похитителям.

За обеими группами следовали репортеры с фотоаппаратами и блицами наготове.

В третьем эшелоне, увешанный оружием, двигался сам комиссар Фабиан.

По углам ангара застыли люди с мощными прожекторами. Некоторое время тишину нарушали лишь шорохи, дальние шумы города и рокот кружившего в ночном небе полицейского вертолета.

И вдруг все превратилось в ад.

Раздался пронзительный свисток комиссара. В ту же секунду ослепительный свет прожекторов залил помещение. Оглушительный треск стрелявших в воздух автоматов слился со звоном посыпавшегося стекла, топотом ног...

Полицейские ворвались в подсобное помещение, набросились на спавших, ошалелых похитителей, щелкнули наручники...

Десятки крепких рук поволокли их прямо в исподнем к ожидавшим на улице машинам.

Другие полицейские, не снимавшие пальцев со спуска пистолетов, обшаривали все уголки старой автомастерской.

Комиссар Фабиан, казалось, успевал быть всюду, на всех опасных направлениях. Как-то так, во всяком случае, получалось, что на всех фотографиях, которые заполнили страницы вышедших на следующее утро газет, в центре был комиссар. В каске, пуленепробиваемом жилете, с автоматом в одной руке и пистолетом в другой...

Глаза его сверкали, роскошные усы воинственно топорщились. Он был прекрасен!

Дольше всего продолжалась локальная операция по розыску главного героя этого столпотворения — Каспи.

В шуме и гвалте его тихих призывов никто не слышал. Люк бункера, затерянный где-то в дальнем углу ангара, не замечали.

Наконец вспомнили, что есть план, начерченный Фернандесом, сверились и нашли люк.

Его быстро отодвинули, осветили бункер, заглянули...

Даже видавшие виды полицейские были поражены, узрев отощавшего заросшего человека с потухшими глазами, дрожащими руками. Слезы заливали его лицо, он не мог говорить.

Наконец с трудом прошептал: «Спасибо, друзья, за все спасибо. Я очень хочу есть...»

Но притащившие целый арсенал оружия, хватившего бы на крейсер среднего размера, полицейские не догадались взять еду.

Побежали в соседние дома, разбудили жильцов, принесли горячий кофе в термосе, виноград. Бутерброды тоже. И удивились, когда Каспи с отвращением бросил их на землю.

Журналисты отщелкивали уже сотый снимок — высокий, могучий, усатый, великолепный комиссар Фабиан по-отечески поддерживает маленького и тщедушного по сравнению с ним плачущего «великого футболиста эпохи», как со следующего дня окрестили Каспи газеты.

Его завернули в одеяла, почти донесли до машины и помчали в городскую больницу. В машину сумел пробраться и один из журналистов, который взял и опубликовал на следующее утро первое интервью с Каспи.

«Я в полной мере, — сказал великий футболист, — ощутил жуткую власть каменного мешка. Мрачного, сырого, зловонного. Я понимал, что смерть рядом. Но надежда на спасение теплилась. И вот я снова с вами. Я снова могу играть. Меня спас комиссар Фабиан».

Последней фразы, правда, Каспи не говорил. Ее прибавил журналист (так он отблагодарил комиссара за возможность присутствовать при операции и взять это интервью). Но какое это имело значение?

А тем временем в ином каменном мешке, уже в подвале полиции, старший инспектор Вискайт со своими помощниками допрашивал так и оставшихся в одном белье похитителей.

Сначала они пытались запираться — утверждали, что просто забрели в автомастерскую переночевать и представления не имели о том, что где-то там находится Каспи. Но, после того как их взяли в работу полицейские, она начали сдаваться. Избитые, с заплывшими глазами, выбитыми зубами и поломанными носами, они готовы теперь были подписать любые протоколы.

— Прежде всего, — приказал Вискайт, — пусть распишутся, что их никто пи к чему не принуждал, что все увечья и повреждения они получили, когда свалились с лестницы, пытаясь убежать, и когда, сопротивляясь, избивали полицейских. Так было? — повернулся он к арестованным.

Те дружно закивали головами.

Позже им устроили очную ставку с их предводителем Фернандесом, и все окончательно стало ясно.

Правда, взгляды, которые они бросали на Фернандеса, говорили о том, что ближайшая встреча со своими бывшими сообщниками тому радости не принесет. Но, судя по всему, такая встреча раньше чем лет через пятнадцать не предстоит. А их еще надо прожить, эти пятнадцать лет; похитители людей, да еще не получившие выкупа, ведь не проштрафившиеся миллионеры — их не очень-то жирно кормят, не намного лучше, чем в свое время Каспи в каменном бункере.

Но, как ни били арестованных, как пи допрашивали, в одном они никак не хотели признаться — каким образом доктор Зан передал им еще двести тысяч, помимо тех двухсот, которые перевел на «номерной» счет.

Ибо вызванный на допрос на следующий же день доктор Зап клятвенно утверждал, что за освобождение Каспи с пего потребовали четыреста тысяч. Преступники же утверждали, что двести.

Кто лжет?

Старший инспектор Вискайт, с его огромным опытом, сразу догадался: не похитители.

— Скажите, доктор, — в десятый раз спрашивал он Зана, которого сопровождал его адвокат, — вот вы утверждаете, что двести тысяч перевели на «номерной» счет в женевское отделение «Креди Сюисс». Мы проверили, это действительно так. Мы не хотим вас упрекать в том, что вы не сообщили полиции...

— Я не мог, — вскричал Зан,— они предупредили, что, если я сообщу полиции, они убьют Каспи!

— Да, да, — поморщился Вискайт, — я же говорю, мы вас в этом не упрекаем. Жизни Каспи грозила опасность. Но вспомните, пожалуйста, каким именно путем вы передали похитителям остальные двести тысяч. Двести на «номерной» в Женеву, а еще двести? Вы ведь утверждаете, что заплатили четыреста. — Он сделал паузу и многозначительно добавил: — Из кассы «Рапида».

— А где еще я мог взять? — обиженно развел руками Зан. — В конце концов, я выкупал лучшего футболиста клуба, так что эти деньги тратились в интересах «Рапида». Или вы считаете, что Каспи не стоит таких денег? — добавил он запальчиво.

— Да стоит, стоит, — успокоил его старший инспектор, — но все же где эти двести тысяч? Похитители утверждают, что речь шла лишь о тех, что вы перевели им в «Креди Сюисс».

— Негодяи! — возмутился Зан. — Какие низкие люди! Двести тысяч я перевел им действительно в Женеву. Хорошо помню. А вот еще двести тысяч... еще двести тысяч... — он замолчал.

Вискайт терпеливо ждал. Но тут заговорил адвокат Зана.

— Господин старший инспектор, меня немного удивляет ваша настойчивость. Мой клиент потрясен последними событиями. Со всех сторон его травят. Обвиняют в каких-то диких вещах — взяточничестве, подпольной игре, уж не знаю в чем. В то время как у него на уме прежде всего интересы «Рапида», клуба, который он возглавляет уже многие годы. Под его руководством клуб добился...

— Господин адвокат, — раздраженно перебил Вискайт, — речь идет не о заслугах доктора Зана как президента клуба, а о пропавших двухстах тысячах. Я задал ясный вопрос: каким образом они были переданы похитителям? Потому что Зан утверждает, что передал их. Так?

— Несомненно... — подтвердил Зан.

Но адвокат снова вмешался.

— Вы просто не даете мне говорить, господин старший инспектор, я вынужден буду сказать об этом на суде. Я же объясняю, что мой клиент находится в таком душевном волнении, что просто не помнит, каким именно образом передал вторые двести тысяч. Что в этом удивительного? Ведь так, доктор? — повернулся он к Зану.

— Несомненно, — повторил тот.

— Значит, если я правильно понял, — саркастически усмехнулся Вискайт, — господин Зан помнит, что передал похитителям четыреста тысяч, помнит, что двести тысяч перевел в банк, а вот как передал вторые двести тысяч никак не может вспомнить. Верно?

— Несомненно, — в третий раз, будто знал только одно это слово, сказал Зан.

— Это для вас несомненно! — вскричал Вискайт. — А для меня весьма сомнительно.

— Послушайте, — заговорил адвокат, в глазах его затаилась усмешка, — в конце концов, по закону вы должны доказать, что эти деньги не попали к преступникам, что их присвоил мой клиент. Да, да, не возражайте, — погрозил он пальцем в сторону инспектора, хотя тот и не думал возражать. — Вы же все время на это намекаете. Вот и подтвердите основательность ваших намеков. Это ваше дело, а не моего клиента доказывать свою невиновность.

Вискайт с трудом сдерживал ярость. Но что он мог сделать? Адвокат открыто смеялся над ним. Однако закон, этот дурацкий закон, который так мешает полиции, на его стороне! Попробуй докажи, что деньги в кармане у Зана... Попробуй уличи его.

Впрочем, то, чего не смог сделать многоопытный полицейский, сделал президент национальной футбольной федерации Рассел. Пригласив к себе доктора Зана (без адвоката), он сказал ему:

— Послушайте, Зан, зачем упрямиться? Вы же понимаете, что ваши дни как главы «Рапида» сочтены. Суд судом, но на вашем посту вы оставаться не можете. Вы, простите, взяточник. Еще эти двести тысяч.

— Какие... — попытался перебить Зан.

— Те самые! — в свою очередь, чуть не клюнув его длинным носом, перебил Рассел. — Вы сняли четыреста тысяч в первом окошке, а во втором в тот же день, в тот же час перевели двести в Женеву, а двести в Цюрих; первые на «номерной» счет похитителей, а вторые на свой собственный — именной!

— Откуда вы знаете? — испуганно спросил Зан. — Тайна вкладов...

— Чепуха! — засмеялся Рассел, подняв к потолку длинный нос. — Тайна вкладов! Это для полиции тайна и для налоговых инспекторов. А для меня нет. Вот что, Зан, — он заговорил деловым тоном, — все, слышите, все ваши дела у меня как на ладони! Имейте в виду. Короче говоря, так: вот бумага и ручка, пишите заявление об отставке и оставляйте себе эти двести тысяч. Или не пишите, по тогда я все, что знаю, сообщаю прокурору. Ну?

Некоторое время доктор Зан сидел молча, прикрыв глаза, держа в руке свои очки в золотой оправе. Потом он тяжело вздохнул и неторопливо начал писать. Закончив, протянул бумагу Расселу.

Тот внимательно прочел и спрятал листок в стол.

— Поверьте, — ласково сказал он, — поверьте, Зан, у вас теперь как гора с плеч, вы вздохнете свободно. Он же столько требует сил, этот «Рапид». Вот уж кем бы никогда не хотел быть, так это президентом футбольного клуба. Избави бог.

— Вы-то? — усмехнулся Зан, но тут же его лицо приняло заискивающее выражение. — Так я могу быть спокоен, я имею ваше слово?

— О чем вы? — недоуменно спросил Рассел.

— Ну, об этих... двухстах тысячах...

— Каких двухстах тысячах? — переспросил Рассел. — Не знаю, о чем вы говорите.

— Спасибо, господин Рассел. Я всегда знал, что вы человек слова. — Зан подобострастно пожал руку президента национальной федерации и вышел из кабинета.

«Двести тысяч, — размышлял Рассел, — двести тысяч! Гроши! Какой болван, какой мелкий жулик. Миллионы должен приносить «Рапид» умному руководителю, миллионы! А этот Зан — дурак и ничтожество, к тому же трус. Ничего, теперь у «Рапида» будет иной президент, и уж его дураком не назовешь».

Он улыбнулся.

Улыбался и комиссар Фабиан. Сегодня ему позвонил ни много ни мало сам министр! Поздравил. Оставалось лишь ждать заслуженной награды.

Вискайт тоже был доволен. Адвокат Зана пригласил его для неофициального разговора по делу своего клиента в ресторан. Когда же, веселые и подружившиеся до гроба, они вышли и добрались до стоянки машин, адвокат, положив в ладонь инспектора ключи и какие-то бумаги, сказал:

— От той вон, белой, — он неверным жестом указал на новенький «мерседес». — Люблю дарить друзьям. А ты друг, — язык у него слегка заплетался, но мыслил он, судя по всему, ясно. — Здесь все бумаги и квитанция из магазина об уплате... па твое имя... Так что порядок. Сам купил — сам езди.

Он весело рассмеялся и пошел качаясь к своему синему «мерседесу».

Сразу же протрезвевший от радости Вискайт, забыв поблагодарить, помчался к своему белому...

Глава X. УГОЛОВНОЕ ПРАВО И МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС

Судебный процесс по иску Бручиани привлек внимание не только газет, не только болельщиков футбола, но и всей общественности. Еще бы! Ведь из-за какого-нибудь неправильно назначенного штрафного газеты поднимали шум, а тут, можно сказать, пенальти в ворота самого знаменитого клуба, да и других клубов тоже. Скандал! Настоящий скандал, каких давно не переживал национальный спорт.

Судебные заседания проходили во Дворце правосудия.

Величественное, украшенное колоннами и статуями белое здание высилось на самой большой площади города. К дверям вела широкая мраморная лестница. В обычные дни по ней сбегали и взбегали адвокаты в черных мантиях, прокуроры, судебные работники. Они торопливо приветствовали друг друга и проносились мимо, собирались в кружок, словно голуби, которым высыпали зерно.

Но то были не голуби, скорее, коршуны, слетавшиеся к добыче. Иногда к величественной лестнице подкатывали сверкающие роскошные машины; шоферы в галунах распахивали дверцы, и из машин выходили элегантные солидные господа, похожие на сенаторов или министров (каковыми порой и являлись!).

То были обвиняемые. Преступники, вызванные в суд.

Во Дворце правосудия проходили лишь наиболее крупные процессы, а всякую мелкую шушеру судили в окружных, районных судах.

Преступники, похожие на министров, всходили по широкой мраморной лестнице, окруженные телохранителями, адвокатами, секретарями. Они улыбались и раскланивались. Толкая друг друга, пятясь перед ними, двигалась стена фоторепортеров, журналистов, протягивавших микрофоны.

Громкие процессы тянулись иной раз годами, а то и десятилетиями. И какой-нибудь обвиненный в убийстве молодой граф-повеса, выглядевший вначале на газетных фотографиях эдаким спортивным плейбоем, к концу процесса превращался в величественного старца. Уже сменились десятки судей, прокуроров, поумирали свидетели, а процесс все тянулся, убийца все затягивал его — апеллируя, не являясь на заседания под всякими предлогами, требуя вызвать свидетелей откуда-нибудь из Австралии или Японии.

Наконец, отдавал богу душу (не по причине пули, по причине старости) в окружении скорбящих родственников, всеми уважаемый и оплакиваемый.

Дело (разбухшее до десятков томов) закрывалось и сдавалось в архив, а на его месте возникало новое: скорбящие родственники начинали делить имущество усопшего...

И казалось порой, что мраморная Фемида, установленная у входа, кое-кому одобрительно подмигивает из-под закрывающей ей глаза повязки.

Перед величественным зданием Дворца правосудия в обычные дни со скучающим видом прохаживался один полицейский.

Но в те дни, когда начался «футбольный процесс», как его тут же окрестили газеты, перед зданием возникли портативные решетки. Целые кордоны полиции перекрыли лестницу и даже улицу. Попасть в зал простому смертному было практически невозможно, а тех, кого пускали, у входа обыскивали, словно судили не форвардов и голкиперов, а опасных террористов. Сами обвиняемые попадали в здание через таинственные входы, ведомые лишь сверхопытным репортерам, или приезжали в закрытых машинах под охраной полиции.

Что касается Бручиани, то его приезд напоминал приезд главы государства и неизменно вызывал сенсацию.

Сначала с треском и грохотом возникали полицейские мотоциклисты, перепоясанные белыми портупеями, в перчатках, крагах и шлемах, затем новая бронированная машина владельца ресторана «Сети» с дымчатыми стеклами. Бручиани выпрыгивал из машины как черт из коробочки и сломя голову мчался вверх по широкой белой лестнице, бросая по сторонам испуганные взгляды, словно за каждой статуей, начиная с беломраморной Фемиды, притаился наемный убийца. За ним поспешали свирепого вида телохранители, готовые залить свинцом всю площадь при малейших признаках опасности.

Далее неторопливо, стараясь не слишком приближаться к Бручиани, шествовали красивая как никогда Джина с распущенными по плечам волосами и адвокат Гор, маленький, лысый, похожий на обезьяну.

Щелкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры, репортеры окружали Гора. Многоопытные, они понимали, что задавать вопросы Бручиани бесполезно.

— Скажите, адвокат, на что надеется ваш подзащитный?

— На справедливость, только на справедливость, — лицо Гора выражало глубокую веру в мудрость судей.

— Какие доказательства есть у вас против футболистов?

— Они все будут предъявлены суду, — осторожно отвечал Гор.

— Вы не боитесь за жизнь вашего подопечного, а, адвокат? Ведь болельщики ему не простят...

— В нашей демократической стране честному человеку ничто не угрожает, — на лице Гора оскорбленное выражение.

— Честному? — шумели репортеры. — Но он же сам признал, что подкупал футболистов.

— Не путайте вульгарное и преступное взяточничество с обычным бизнесом, — туманно пояснял адвокат, исчезая за огромными, массивными дверями суда.

Наиболее хитрые журналисты тем временем брали в осаду прекрасную Джину.

— Скажите, пожалуйста, госпожа Бручиани, — звучал вопрос, — вы верите в невиновность вашего мужа?

— За всю нашу совместную жизнь он ни разу мне не солгал, — очаровательно улыбаясь, отвечала Джина.

— Это вам, — настаивал репортер, — а ей? — и он указывал пальцем в сторону беломраморной статуи Фемиды.

— Вы думаете, что если он не обманывает темпераментных женщин, то может обмануть холодных? — спрашивала Джина, устремив на журналиста взгляд своих синих с поволокой глаз.

Газетная братия взрывалась смехом, оживленными криками.

— Госпожа Бручиани, вы ведь компаньонка вашего мужа и по бизнесу, значит, делите с ним ответственность?

— Жена все должна делить с мужем, не только постель, — в голосе Джины звучал теперь вызов, на губах играла двусмысленная улыбка.

Репортеры, восхищенно охая, записывали этот диалог. А на следующее утро он появлялся на газетных страницах с сочувственными комментариями. Какая женщина! Преданная жена (это нравилось одним читателям), но при случае... если что... словом, понятно... (это нравилось другим)

Короче говоря, сердца журналистов Джина завоевала.

Но даже самым хитрым и проницательным из них невдомек было, что каждый свой приезд в суд, каждое слово, каждый ответ-«экспромт» на вопросы репортеров Бручиани, Гор и Джина тщательно готовили и репетировали накануне.

Судебный процесс в их стране почти всегда был фарсом, спектаклем, где подлинные доказательства и аргументы занимали лишь второе место, а на первом стояли ораторское искусство и казуистика адвокатов, богатство и связи обвиняемых, умение любым способом давить на прессу и общественное мнение.

Не оставалась в долгу и другая сторона. Пресс-атташе «Рапида» показал себя во всем блеске. Как только к зданию суда подъезжали футболисты, тут же у полицейских кордонов возникали толпы под сине-белыми знаменами, оравшие, дудевшие, свистевшие ничуть не меньше, чем на стадионах. Они несли огромные плакаты: «Судьи должны быть честными не только на футбольном поле!», «Не позволим забить пенальти в ворота «Рапида» жуликам и взяточникам!», «Да здравствует доктор Зан — апостол честности и чистоты!», «10 : 0 в пользу «Рапида» в матче с Бручиани!» и т.д.

Болельщики бесновались, шумели, кричали с начала заседаний и до конца. Репортеры охотились за всеми, у кого можно было взять интервью; полицейские свистели, требовали с помощью мегафонов соблюдать порядок...

Это снаружи Дворца правосудия.

Внутри все обстояло иначе.

Здесь в холодных мраморных коридорах гулко звучали неторопливые шаги, здесь разговаривали негромко, часто шепотом, и из-за плотно закрытых дверей судебных залов не доносилось ни звука.

В самом большом шел «футбольный процесс».

На приподнятой эстраде за гигантским массивным столом сидели судьи, а чуть левее присяжные. Эстраду отделяли от остального зала ширмы из толстого пуленепробиваемого стекла. Их сдвигали, когда судили террористов или особо опасных уголовных преступников. Но сейчас ширмы были раздвинуты, и судьи в своих черных мантиях представали во всем своем величии, а голый череп председателя, в котором отражался свет ярких ламп, сверкал как символ чистоты и справедливости.

Сбоку сидели секретари, стенографисты, какие-то клерки... По бокам эстрады помещались места для участников процесса, слева для прокурора, справа для адвокатов.

Прямо перед эстрадой возвышалась трибуна, на ее пюпитре покоилась поношенная толстая библия в черном кожаном переплете.

Публика располагалась на деревянных скамьях в некотором отдалении от эстрады, где восседали судьи. Публика на все заседания приходила приблизительно одна и та же — светские бездельники со связями, околоспортивные деятели, журналисты, наиболее влиятельные болельщики, кое-кто из бизнесменов, считавших, что могут почерпнуть в «деле» поучительное и для себя. Кто в этой толпе избранных был представителем «организации», сказать трудно, но что они присутствовали, можно было не сомневаться.

Однако если публика в основном не менялась, то нельзя было сказать того же о присяжных. Гор, адвокат Бручиани, твердо и последовательно отводил одного из них за другим.

Выглядело это так. Секретарь зачитывает список присяжных.

— Есть ли возражения, отводы? — спрашивает судья-председательствующий и тут же устремляет взгляд в сторону Гора.

— Есть, господин судья, — неизменно отвечает Гор, подняв руку, словно прилежный ученик. — У защиты возражение против введения в состав присяжных Зенона, Рабле, Кордона.

В зале ропот.

— Основания? — вздохнув, спрашивает судья, в глазах у него тоска.

— Видите ли, господин судья, — неторопливо, вслушиваясь в собственную речь, говорит Гор, — мы не можем в таком деле рассчитывать на объективность людей, для которых некоторые продажные футболисты являются образцом не только спортивной, но и гражданской доблести.

— Возражаю против слова «продажные», — взвивается адвокат «Рапида», — это еще надо доказать.

— Согласен, — судья кивает головой.

— Беру обратно «продажных», — соглашается Гор (в зале легкий смех), —но настаиваю на отводе.

— Основание? — раздраженно повторяет судья.

— Сын кандидата в присяжные Зенона ходит в школу в сине-голубой вязаной шапочке. Для каждого непредвзятого человека (Гор устремляет на судью многозначительный взгляд), подчеркиваю, непредвзятого, ясно, что если сын присяжного носит цвета «Рапида», то вряд ли его отец может быть объективным. Что касается Рабле, то тут необъективность еще очевидней. У кандидата в присяжные есть собачка, заметьте, такса, которую он назвал Рапид. Понимаете, господин судья (в голосе Гора звучат медные трубы невыразимого сарказма), — назвать таксу кличкой мужского рода! Таксу... Мужского! Нужны ли еще объяснения?

— Да, но назвать собаку Рапид — это свидетельствует скорее об отрицательном отношении к этому клубу, вы не находите, господин адвокат? — насмешливо спрашивает судья.

— Не нахожу, — в голосе адвоката торжество, — любимая кошка Рабле зовется Шанель. Между тем «Шанель» единственные духи, которые любит его жена. Вот показания владельца парфюмерного магазина, бывшей прислуги, посыльного и...

— Хорошо, хорошо, — перебивает судья, — а Кордона? Почему вы возражаете против Кордона?

— Но, господин судья, — возмущенно вскрикивает Гор, — кандидат в присяжные Кордона ничего не смыслит в футболе! Разрешите, я докажу это задав ему пару вопросов.

— Задавайте.

— Господин Кордона, — обращается Гор к растерянно моргающему присяжному, — вы ведь знаете, что в футбол играют с помощью мяча? Не так ли?

— Так, — отвечает, помедлив, Кордона. Лицо его выражает сосредоточенность, — он ищет, где подвох.

— Господин Кордона, — быстро спрашивает Гор, — а что такое мяч?

— Мяч... — Кордона круглыми глазами смотрит на адвоката. — Мяч... Не знаю... — неуверенно бормочет он. — Ну, это такой... такая...

Но Гор не дает ему договорить.

— Вот видите, господин судья! — торжествующе кричит он. — Как же может участвовать в таком процессе присяжный, даже не знающий, что такое мяч!

— Отвод принят, — озадаченно мямлит председательствующий.

Разумеется, Гор отводил присяжных не потому, что кое-кто из них не мог словесно определить, что такое футбольный мяч. Цель его была совсем иной. Он стремился подобрать такой состав, который бы максимально был выгоден его клиенту.

Но не дремали и адвокаты «Рапида». И хотя их интересы были прямо противоположны, но приемы весьма схожи.

— Играете ли вы на тотализаторе? — спрашивали они очередного кандидата в состав присяжных.

— Да, — отвечал тот.

— Ясно, — вопил рапидовский адвокат, — что такой человек будет защищать интересы букмекера!

(Если б кандидат ответил «нет», его отвели бы по причине незаинтересованности в футболе, непонимания сути дела.)

Наконец, после месяца споров, отводов, компромиссов состав присяжных был определен.

— Ну, — спросил Бручиани своего адвоката па очередном ночном совещании, когда они сидели в рабочем кабинете ресторатора втроем — он, Гор и Джина, — какие у меня шансы?

Некоторое время Гор молчал, жевал губами, наконец сказал:

— Давайте все-таки определим главную цель, программу-минимум и программу-максимум. А то мы все ходим вокруг да около.

— Это вы ходите вокруг да около, — проворчал Бручиани и почесал густые черные волосы, — вы, юристы, иногда так увлекаетесь болтовней, что забываете о главном.

— Главное, — Гор говорил сухо, он обиделся, — доказать, что не вы обманывали «их», — он ткнул пальцем в потолок, — а футболисты вас. Так? Вы для «них» делали все, что требовалось. И не ваша вина, если эти обманщики — Зан, Корунья, игроки тянули с вас деньги, а сами обязательств не выполняли. Так?

— Ну так, — нехотя согласился Бручиани. — Поймите, я не хочу, чтобы меня нашли в каменоломне, на дне озера, хоть в пляжной кабинке с пулей в затылке. Я не хочу, чтоб Джипа стала вдовой, даже безутешной, — добавил он иронически.

— Вот-вот, — закивал Гор, — надо, чтобы процесс убедил их, что вы делали все, о чем с «ними» договорились, — словом, что вы честный человек. Если же суд посадит вас за жульничество, то это не так уж страшно — за мошенничество против частного лица больше трех лет и штрафа не дают, поборемся за минимальный срок — шесть месяцев. Ну, а штраф, надеюсь, вас не разорит...

— Уж если кто и разорит меня, так только вы, — огрызнулся Бручиани.

— Спокойно, дорогой, — вмешалась Джина, — действительно, главное обелить себя перед «организацией», а судьи — черт с ними. Я буду ждать тебя, приходить к тебе в тюрьму за инструкциями, возьму управляющего...

— Никаких управляющих! — закричал Бручиани. — Знаю я твоих управляющих! И вообще я не желаю за решетку!

— Вот-вот, — подхватил Гор, — это программа-максимум: выиграть процесс или хотя бы обойтись без наказания. А программа-минимум — отделаться пустяками. Но главная цель — убедить в своей невиновности не суд, а «их», — он снова неопределенно ткнул пальцем в пространство.

— И тогда, кстати, экономия будет, — невозмутимо заметила Джина, наливая себе что-то в бокал, — можно отпустить телохранителей, продать этот твой танк и вообще жить спокойно.

— Да, — в голосе Бручиани звучала досада, — такой был бизнес! Все испортили. Придется переключиться на другое. Вот интересно, кстати, как там в конном спорте? Мне говорили, что...

— Конкуренции много, — деловито перебила Джина.

— Откуда ты знаешь? — изумленно спросил ее муж.

— Интересовалась, — коротко пояснила Джина, — бокс, кетч, скачки — это все занято. В баскетболе можно попробовать...

— А плавание...

— Плавание, легкая атлетика, борьба, ну и другие виды — этим никто не интересуется. Это все не спорт, так...

— Что ты толкуешь, Джина, — Бручиани укоризненно посмотрел на жену. — «Не спорт»! Да легкой атлетикой миллионы занимаются!

— Да хоть миллиарды, — она презрительно скривила губы, — если пет тотализатора, драк на трибунах, дохода, — какой же это спорт! Да вот насчет драк, тут хоккей может кое-что дать...

— Вернемся все-таки к делу, — недовольно перебил Гор, — у меня тут список свидетелей. Надо решить, кому сколько заплатить...

Подобные совещания они проводили ежедневно, засиживаясь иногда за полночь.

Не дремали, как уже говорилось, и адвокаты доктора Зана.

Доказать, что игроки брали деньги у букмекеров, а тренеры и Зан об этом не знали, видимо, не удалось бы. Значит, надо доказывать, что хоть деньги и брали, но обязательств по фальсификации матчей не выполняли.

...Перед судьями стоит огромный рыжий детина, капитан «Рапида» Олафссон.

— Скажите, подсудимый, — строго спрашивает председательствующий, — вы получали деньги от Бручиани?

— Иногда, — мрачно цедит сквозь зубы Олафссон.

— Что значит «иногда»?

— Когда хотел, тогда давал.

— Вот просто так, из симпатии к вам? — иронизирует судья. — Или ему нравится ваше лицо? За что давал?

— Ему нравилось, как я играл, — под сдержанный смех зала отвечает капитан «Рапида».

— А разве Бручиани не хотел, чтоб эта ваша так нравящаяся ему, по вашим словам, игра оканчивалась определенным результатом, скажем голом или, наоборот, промахом?

— Не знаю, может, и хотел...

— Значит, вы брали деньги за то, чтобы игра заканчивалась с определенным счетом, таким, какой хотел Бручиани, то есть брали взятку?

— Может, и так, деньги брал, только, раз я ничего не делал, чтоб счет был какой хотел этот Бручиани, где ж здесь взятка?

Надев очки, председательствующий начинает копаться в документах, лежащих перед ним на столе.

— Перед матчем «Рапида» с «Борусией-2» вы получили задаток и указание выиграть с разницей в два гола. Игра окончилась 2 : 0. Оба гола забили вы.

Олафссон молчит.

— Не заставляйте повторять вопросы, — раздраженно говорит председательствующий, — что ж это, совпадение?

— Не знаю, — медленно роняет слова капитан «Рапида», — может, и совпадение. Я ведь забил оба гола в первом тайме. Что ж я, мог предвидеть, что они ни черта не забьют? Да и наши...

— Есть показания ваших игроков, что, как только вы забили эти два гола, тренер Корунья перевел команду в оборону и дал указание никаких прорывов не делать. Ваша команда намного сильней «Борусии-2». При такой тактике вы знали, что вам голов тоже не забьют. Так что счет 2 : 0 оставался гарантированным.

— Я не тренер, — возражает Олафссон, — мое дело забивать голы, а менять тактику — это дело Корунья.

— Подсудимый Корунья, -- поворачивается к нему председательствующий, — вы слышали вопросы и ответы?

— Да, господин судья.

— Что вы можете сказать по этому поводу?

— Значит, так, господин судья, — Корунья говорит деловито и подробно — все должны видеть, что он полон добрых намерений. — Значит, так: является ко мне этот Бручиани, вернее его подручный Тринко, царство ему небесное (Корунья самозабвенно несколько раз осеняет себя крестным знамением), и предлагает две тысячи, если наша команда побьет «Борусию-2» 2 : 0. Я думаю: «Подлец же ты и дурак к тому же»...

— Кто подлец, говорите ясней, — перебивает председательствующий.

— Да этот Тринко, господин судья, царство ему небесное (Корунья снова крестится), он хочет сделать там какую-то махинацию с тото. А я рассуждаю: раз ты такой подлец, что хочешь обмануть честных людей, и такой дурак, что даешь мне деньги, что ж, я эти деньги возьму, спасибо за подарок, а делать ничего не буду. Как сыграют — так и сыграют. Что мы выиграем — и так ясно, а уж какой счет будет, посмотрим...

— И счет случайно оказывается как раз 2 : 0 — снова иронизирует судья.

Корунья молча пожимает плечами.

— И вы случайно именно в этом матче, сразу как забили голы, чуть не всю команду запихиваете в свои ворота, чтоб туда не то что мяч, мышь не пролезла?

— Господин судья, — оживляется Корунья, — но вот в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда мы играли с «Лазурией», они применяли ту же тактику, и счет, между прочим, тоже был как раз 2 : 0, а в прошлом году «Лаценц» играл с «Лазурией», и тоже после 2 : 0 «Лазурия» ушла в защиту, а в тысяча девятьсот семидесятом году...

— Ладно, ладно, — перебивает судья, — вы еще прошлый век вспомните. Никто не отрицает — совпадения могут быть, но деньги-то вы брали?

— Так ведь только, чтобы наказать этого подлеца Тринко, царство ему небесное (Корунья истово крестится). Ведь это не взятка, господин судья, а такая форма, я подумал, благотворительности. Может, он был болельщиком «Рапида», я подумал. И...

Своим собственным он был болельщиком, своего кармана, опять перебивает председательствующий.

...Хуже обернулось дело для доктора Зана.

Выяснилось, что по его указанию на стадион «Рапида» билеты иной раз печатались в двух экземплярах. Так, па финал кубка из семидесяти тысяч билетов шесть тысяч были выпущены в двух экземплярах. И хотя на трибунах возникали мелкие инциденты и приходилось тесниться, но каждый раз потерпевшие считали, что это случайность, частный случай. Между тем «двойные билеты» приносили немалые деньги.

К суду привлекли директора маленькой типографии и двух наборщиков («стрелочники» всегда найдутся), печатавших эти билеты. Доктор Зан сумел доказать, что деньги, полученные для «черной кассы», как он выразился, шли на дополнительное поощрение игроков и тренеров, оплату банкетов, приемов, необходимых для нормального функционирования клуба, на организацию пресс-конференций.

Он сослался на то, что подобная система существует во всех профессиональных клубах и что тогда надо привлекать к ответственности всех президентов.

Президентов это, конечно, не устраивало, как не устраивало и президента национальной федерации Рассела: если виноват один Зан — это его вина, но если все руководители клубов страны, то это уже не делает чести руководителю национального футбола. По этому пункту обвинения Зан отделался сравнительно легко. Суд нашел смягчающие обстоятельства: «подсудимым двигала искренняя любовь к футболу и забота о руководимом им клубе». Однако отмечалось, что хотя в собственный карман он денег и не клал, но полностью незаинтересованным его назвать нельзя, так как «он использовал это в целях рекламы, поднятия своего престижа, убеждая всех, что «черная касса» состояла из его личных взносов».

Но вот чего ему не могли простить, так это утаивание доходов от налогового ведомства.

Зарабатывай как можешь (только не попадайся!), рассуждали газеты, но плати налоги с любых доходов. В том числе и с полученных, мягко выражаясь, не очень честным путем. Поэтому и преследовался подпольный тотализатор, что его хозяева не платили налогов. Преследовался, но по этой же причине и процветал.

Дело по обвинению Зана в «неуплате налогов с сумм, полученных в результате мошеннических сделок, связанных с подпольным тотализатором» выделили в отдельное производство. По основному же делу Зан сумел отвертеться (тут Корунья помог ему — он же не знал, что на посту президента «Рапида» доктор доживает последние дни).

Он доказывал, что ни в какие тайные сделки с Бручиани и пи с кем другим не входил, хотя знал «о разных там сговорах», как он туманно пояснил. Но считал, что эго частный бизнес, эдакая форма благотворительности. Он не сомневался в благородстве и честности игроков и тренеров «Рапида». Он искренне верил, что даже за миллионы они не промахнутся по воротам. Но если дают, то почему не брать этим славным ребятам, которые в поте лица своего доставляют радость миллионам людей, которые...

И так далее и тому подобное.

На этом странном процессе, где все признавались в своей вине и никто ни в чем не признавался, где и подсудимые, п адвокаты, и свидетели честно и открыто смотрели в глаза судьям и клялись на библии говорить правду, всю правду, одну только правду и в то же время лгали напропалую и в большом и в малом, на этом странном процессе в то же время не происходило ничего необычного.

Подобные процессы десятками шли по стране. Дела, рассматривавшиеся на них, касались строительных подрядов, акционерных обществ, недвижимого имущества, финансов — словом, любой области жизни, где кучка миллионеров приумножала свои миллионы, махинаторы обманывали наивных простаков, матерые преступники обкрадывали всех, кого могли, в том числе и друг друга.

А в какой области жизни этого не происходило?

Просто строительством и недвижимым имуществом интересовались не все, футболом — вся страна.

Как ни обманывали своих читателей, как ни морочили им голову газеты, радио, телевидение, краснобаи на пресс-конференциях, все понимали, что эти простые ребята, здоровые молодые ребята, понуро сидевшие на деревянных скамьях суда, — лишь пешки, маленькие пешки в руках опытных и циничных игроков.

Их, этих кумиров болельщиков, «звезд», «футболистов века», «корифеев мяча», обманывали всю жизнь. И тогда, когда заключали с ними, робкими мальчишками, «ящичные» контракты, и тогда, когда зрелыми мастерами они подписывали многолетние кабальные договоры, и когда их, словно скот, продавали за тридевять земель от родного дома, семьи и, наконец, когда под надуманными предлогами выбрасывали на улицу.

Обманули и сейчас, заставляя выигрывать it проигрывать, забивать и пропускать мячи по воле тех, кто наживал па них миллионы, а им за проданную совесть платил гроши. Все это понимали. Болельщики «Рапида» выходили на демонстрации под своими сине-белыми флагами. Иногда, выражая возмущение, перевертывали пару автомобилей. Побили стекла в ресторане «Сети»...

Комиссару Фабиану прибавилось хлопот. Бручиани удвоил число телохранителей.

Отдельные заметки в газетах, где говорилось, что и Бручиани-то, собственно, если не пешка, то не больше слона или коня во всей этой партии, подлинные же ферзи и короли... — вот такие заметки быстро исчезали.

Потому что короли и ферзи, а точнее «организация», решительно пресекали всякие намеки на их существование. Подкуп игроков? Есть, что ж сделать. Подпольный тотализатор? Существует, никуда не денешься. Букмекеры, жучки типа Бручиани, Тринко? Есть, есть, увы, ничего не сделаешь, живут еще пока отдельные нечестные люди на земле. Но «организация», могучий преступный синдикат, который всех держит в руках? Это, простите, журналистские фантазии, гнусные сплетни, распространяемые нехорошими людьми!

А так как па небе есть бог, который все видит и всем воздает по заслугам, то с нехорошими людьми, в данном случае опрометчивыми журналистами, происходят всякие несчастья. То один чуть не попал под машину, то другого изувечили в темпом переулке неизвестные хулиганы, то у третьего сгорел дом.

Журналисты — люди понятливые, и не все они герои или донкихоты. Заметки неподобающего содержания исчезли.

Что касается Бручиани, то, получив соответствующее предупреждение, он и под пыткой, и у самого совершенного детектора лжи не признался бы, что существует «организация».

Во всем виноваты игроки, их тренеры, президент «Рапида», эти гнусные обманщики — причина всех несчастий!

И не святая троица, регулярно собиравшаяся на укромной террасе, с удовлетворением взирала со своих заоблачных высот на битву, происходившую во Дворце правосудия, — им-то ничего не грозило.

Что касается битвы, то она разворачивалась по всем правилам хорошего футбольного матча: с атаками и отступлениями, обходами и прорывами, взятием ворот и промахами и, конечно же, с большим количеством запрещенных ударов. Были судьи, и тоже трое, хотя они чинно сидели в креслах с высокими спинками, а не бегали по полю, была публика, хотя она не орала и не дудела на этот раз в дудки и трубы.

— Господин судья, — говорил Гор, — разрешите представить вам магнитофонную запись разговора покойного Тринко с тренером «Рапида» Корунья.

— А почему эта пленка оказалась у вас?

— Дело в том, господин судья, — серьезно объяснял Гор, — что запись, как вы понимаете, совершенно случайная. Тринко записывал музыку — Бетховена, в это время зашел тренер Корунья, музыка кончилась, а пленка продолжала крутиться вхолостую. Вот так возникла эта запись. А хранил свои пленки Тринко у моего подзащитного, так как там лучше условия, меньше влажности.

— Я протестую, — вскакивал адвокат «Рапида», — магнитофонная запись тайного подслушивания не может быть представлена суду в качестве доказательства!..

— Вот потому, господни судья, — перебивал Гор, — я и объясняю, что пленка не является результатом подслушивания. Это как бы музыкальный момент, чисто случайно обернувшийся разговором (в зале смех, председательствующий стучит молотком). Так что она не подпадает под параграф...

Начинается долгая словесная перепалка между сторонами на тему: можно ли считать данную запись как запись или она не подпадает под статью, запрещающую предъявлять суду записи с подслушанными разговорами?

— Но я повторяю, — горячится Гор, — что это не подслушивание, а случайность! Ну представьте, что у Тринко был бы говорящий попугай, который запомнил эту беседу, и я принес бы его в суд, это тоже, по вашему, незаконное доказательство? (Зал покатывается от хохота, слышны возмущенные выкрики сторонников «Рапида» — «Клоун!», «Сам Попугай!». Судья яростно стучит молотком.)

— Давайте пленку, — решительно говорит он, — а примет ли ее суд как доказательство, мы решим сами.

Приносят магнитофон, включают, раздается четкий, ясный голос Тринко:

«— ... не валяйте дурака, Корунья, в чем здесь трудность? Она слабее вашей команды в сто раз. Вы у них не то что 3 : 0, а 20 : 0 без труда выиграете.

— Вы ничего не понимаете в футболе, у них лучший вратарь страны. Ему сам Каспи забить не может.

— Каспи! Да Каспи кому хотите забьет!

— Нет, 3 : 0 это трудно, 2 : 1, 2 :0  еще куда ни шло...

— 3 : 0, Корунья, 3 : 0! Это сулит не десятки, сотни тысяч...»

Запись обрывается.

— Запись сделана накануне встречи с «Вирой», у которой «Рапид» выиграл как раз 3 : 0.

— Господин судья! — вскакивает адвокат «Рапида».— Продолжая настаивать на незаконности данного доказательства, оговорюсь, что это вообще не доказательство, просто два болельщика спорят о футболе, о возможном результате. Если установить магнитофоны на трибунах, мы завтра принесем в суд тысячи таких записей...

— Кстати, о тысячах, — перебивает председательствующий. — Пленка заканчивается словами Тринко: «Это сулит не десятки, сотни тысяч...» Как вы их объясняете?

— Продолжая настаивать на незаконности данного доказательства, — говорит адвокат «Рапида», — отвечаю на ваш вопрос, господин судья. «3 : 0, — записано на пленке 3 : 0. Это сулит не десятки, сотни тысяч... новых болельщиков!» Вот так, сообщил мне мой подзащитный Корунья, шел этот разговор. Он это отлично помнит, именно так сказал Тринко. Кроме того, господин судья, из чего явствует, что эта запись сделана накануне игры с «Вирой»? «Вира» здесь не упоминается.

Препирательства насчет магнитофонной пленки заходят в тупик. В конце концов, не очень последовательно, председательствующий объявляет, что суд вообще решил не принимать пленку в качестве доказательства.

Адвокаты «Рапида» предъявляли суду бесконечные видеозаписи матчей, так что порой зал судебного заседания на целые часы превращался в кинозал. Они доказывали, что на протяжении всех игр рапидовцы играли добросовестно, их ни в чем нельзя упрекнуть, ни о какой фальсификации не может быть и речи.

Гор и его помощники из кожи вон лезли, чтобы доказать, что игроки, выполняя указания тренера Корунья, нарочно промахивались, зарабатывали штрафные, теряли мяч и т.д.

Суд вызывал экспертов — крупнейших специалистов футбола из столицы, даже из других стран. Те часами спорили, разбирая каждый игровой эпизод. А поскольку, как известно, в футболе сколько зрителей (включая специалистов), столько мнений и все правы, то у судей и присяжных к концу заседаний голова уподоблялась футбольному мячу.

Процесс затягивался, а планета все-таки жила не одним футболом, и интерес к этому разбирательству постепенно падал, тем более что в дисциплинарном порядке игроки и тренеры понесли наказание: дисквалификации на разные сроки, штрафы, аннулирование результатов матчей. «Рапид» был переведен из высшей лиги во вторую.

На время чемпионата Европы процесс прервали, потом возобновили снова.

Он длился месяцы. Наконец наступил решающий день.

Это был какой-то грустный, скучный день. Шел дождь Поникшие пальмы словно исподлобья взирали на серое, лениво вздымавшееся море, запах соленой воды смешивался с сырым запахом дождя. Пустынные набережные, пустынные улицы, редкие прохожие — все наводило тоску. И, может быть, поэтому меньше было шума у Дворца правосудия.

Но шум все же был. Были кордоны полицейских в блестящих от дождя черных плащах, кучки рапидовских болельщиков в дождевиках с поднятыми капюшонами, с намокшими транспарантами в руках, на которых дождь размыл или замочил все буквы, с поникшими, напоминавшими мокрые тряпки, флагами, где, как и на небе, синева и белизна превратились в сплошную намокшую серость.

Но ряды машин, выстроившихся на площади и соседних улицах, свидетельствовали о том, что зал заседаний наверняка должен быть переполнен.

Так оно и случилось. Обычная элита, друзья и родственники подсудимых, журналисты, зябко потирая руки после пребывания на улице, ерзали на стульях, перешептывались, шуршали газетами.

— Встать, суд идет! — громко прозвучало в наступившей тишине. И финальный спектакль начался.

Обвинитель потребовал максимального наказания: три года тюрьмы и большой штраф для... истца — Бручиани и различные сроки — от года до двух с половиной — для остальных.

Ко всеобщему удивлению, адвокат Бручиани Гор выступил довольно вяло и не очень горячо спорил с обвинением. Но ведь никто и не знал, что Бручиани на этом процессе свое дело выиграл — он доказал «организации», что не обманывал ее, не прикарманивал ее денег, он ни словом не обмолвился о ней, называя в качестве махинатора и взяткодателя лишь себя. Ему уже дали понять, что все это оценено и что в дальнейшем «организация» не откажется от его услуг. А трехгодичный срок, который, погуляв по апелляционным инстанциям, превратится в год условного заключения, и несколько тысяч, которые придется отвалить, — это все пустяки. Деньги он быстро вернет, Джина права — на продаже бронированного лимузина и увольнении телохранителей он заработает больше.

Волновались игроки, тренеры.

Наконец выступления закончились, и председательствующий объявил, что суд удаляется на совещание.

Судьи ушли к себе, присяжные к себе, а публика вышла в мраморный холл, холодный и мрачный. Люди разбрелись кучками, обсуждая возможные варианты приговора, жарко споря, возмущаясь, восхищаясь, осуждая и всячески комментируя речи обвинителя, адвоката и других участников процесса.

— Это же скандал, — громко разглагольствовал толстяк, в сине-белый галстук которого был воткнут золотой значок «Рапида», — форменный скандал! Честных, порядочных юношей, все силы отдающих спорту, словно воров, сажают на скамью подсудимых!

— Они и есть воры, — иронически усмехаясь, возражал длинный желчный старик, — они украли у своих болельщиков самое святое — веру в чистоту спорта.

— При чем тут чистота! — возмущался толстяк. — Футбол — игра. Тотализатор — неважно официальный или подпольный, не вижу разницы — тоже игра. Все играют — футболисты па поле, болельщики па трибунах. Почему же их никто не судит?

— Потому, — въедливо скрипел старик, — что они жертвы. Их обманывают те, кто играет на поле.

— Это пе доказано!

— Юридически, может быть. Но мы-то в зале все понимаем.

— Вы ничего не понимаете! — Толстяк воинственно тыкал старика во впалую грудь. — Спорт всегда велик и чист! Это не требует доказательств.

— Еще бы, — не сдавался старик, — этот процесс как раз яркое тому доказательство. Сплошные ангелы сидят на скамье подсудимых, даже крылья видны...

В другом углу, по-заговорщически сбившись в кучку, шепчутся несколько бородатых юношей, неизвестно как сумевших проникнуть па процесс.

— Если их осудят, — говорит самый свирепый, сверкая глазами, — мы перестреляем всех судей, присяжных... Я уже записал их фамилии, узнал адреса.

— Брось, — говорит другой, — убить судей не так просто, их, небось, охраняют. И потом, что это даст? Приговор-то уже состоится. Нет, надо по-другому. Надо всем им послать письмо: мол, если не оправдаете, то берегитесь, прикончим. Без подписи, конечно. Или, скажем, «карающий мяч».

— Лучше «пустые ворота», как твоя голова, — иронизирует Свирепый. — Да они таких писем по сто штук в день получают. Нет, надо что-то посерьезней...

— Есть компромиссное предложение, — вмешивается еще один юный бородач с такими густыми бакенбардами, словно они искусственные, — мы можем совершить акцию: проколоть шины на их автомобилях или гвоздем нацарапать череп на радиаторе, окна выбить, ну, в таком роде...

— Что ж, — задумчиво жует губами Свирепый, — в этом есть смысл. Но если осудят, — горячо добавляет он, — тогда убьем!

Они продолжают плести заговор.

В гулком холле стоит неумолчное жужжание от всех этих пустых разговоров. Спорщики прекрасно понимают, что от их болтовни судьба подсудимых не изменится.

Но вот от чьих разговоров она может измениться, так это присяжных.

В дальней комнате, за плотно закрытой дверью, они сидят вокруг старинного стола, прохаживаются по истертому ковру, курят, развалясь в креслах. На столе принесенные служителем бутерброды, банки с пивом, бутылки «кока-колы», «канада-дри», термосы с крепким черным кофе, ваза с фруктами.

За окном от непрерывного дождя сумерки, так что пришлось зажечь лампы по углам. Холодно, и автоматически, сами того не замечая, присяжные подходят к батареям и щупают их.

— Ну, давайте, господа, решать. Время позднее. Работы невпроворот! — воскликнул старейшина, владелец кондитерского магазина.

— А что тут решать? — пожал плечами лавочник, снабжавший мясом и тренировочный центр «Рапида», и ресторан «Сети», а потому одобренный в составе присяжных обеими сторонами. — По-моему, всех нужно оправдать.

— То есть как всех оправдать? — повернулся к нему старейшина. — Если мы считаем, что Бручиани прав, то не правы игроки. И наоборот. Нам надо решить главное — брали футболисты взятки у Бручиани или нет. Если брали, то меняли ли в корыстных целях результаты матчей. Короче, мошенники они или нет. Вы же слышали председательствующего? На что он обратил внимание? Именно на это, то есть имеется ли факт мошенничества. Ясно? Мошенничества. Именно мошенничества, — старейшина без конца повторял это слово.

— Знаете ли, господа, — вмешался в разговор еще один присяжный — врач-сексолог, — надо прежде всего решить, что такое мошенничество.

— Что же тут решать? — перебил мясник, для которого, по-видимому, не существовало проблем. — Есть кодекс, там все написано.

— Э, друг мой, — сексолог хитро подмигнул, — в юридическом плане сомнений нет. А в человеческом, в сексуальном хотя бы?

— Да при чем тут «в сексуальном»? — вытаращил глаза старейшина.

Услышав о чем речь, приблизились остальные.

— Очень просто, — развивал свою мысль сексолог, — мы имеем дело с футболистами-мужчинами, а если б это были футболистки? Ручаюсь, они никогда на подобные сделки не пошли бы.

— Пошли бы, — ухмыльнулся еще один присяжный, владелец самой модной в городе женской парикмахерской, — плохо вы их знаете. Женщины — они на любые сделки пойдут. Возьмите хоть мой салон...

— Оставьте ваш салон в покое, — отмахнулся сексолог, — они же не модницы, а футболистки!

— Красивыми всем хочется быть, — философски заметил мясник.

— Какое отношение это имеет к делу? — раздраженно заметил старейшина. — Не валите все в одну кучу — женщины, мужчины, парикмахерские, футболистки... Перед нами конкретный случай, и надо решить, доказано ли, что футболисты «Рапида» изменяли результаты встреч за взятку, которую давал им Бручиани.

— Зачем упрощать? — настаивал сексолог. — Нам же важны двигательные мотивы, смягчающие и отягчающие обстоятельства. Может быть, футболисты направляли полученные деньги на благотворительные цели — помощь товарищам в беде (кто-то прыснул). Напрасно смеетесь, — обиделся сексолог, — вот футболистки...

— Да ну их к черту, ваших футболисток! — вскипел старейшина. — Отвечайте: Олафссон виновен в мошенничестве — да или нет?

— Нет, — растерянно ответил сексолог.

— Нет, — подтвердил мясник.

— Нет, — пробормотал парикмахер и добавил: — Давайте заканчивать, сегодня же выставка собачьих париков, вернисаж.

— Нет...

— Нет...

— Нет... — на разные голоса звучало в комнате.

— Так, значит, оправдать, — деловито констатировал старейшина и начал заполнять бумаги. — Переходим к следующему.

Захваченные инерцией, присяжные как попугаи повторяли хором «Нет!» после каждой произносимой старейшиной фамилии. Дело застопорилось на Корунья.

— Виновен! — неожиданно ответил парикмахер.

Старейшина замер с поднятой ручкой.

— Виновен? Почему? — удивленно спросил он.

— Потому что наставник, тренер. Он не имел права допускать такое. Игроки — простые ребята, они не очень-то понимали, что к чему. А Корунья отлично все понимал. К тому же он руководил игрой, давал указания. Что может сделать на поле один игрок? Я имею в виду в смысле изменить результат. Не считая вратаря, разумеется. Но вратарь-то как раз не проходит по делу. А вот тренер, тот все решает.

— О, тут что-то есть, — зацокал языком сексолог, — тут что-то есть. Вы, пожалуй, правы. Тем более у футболистов. Вот у футболисток, — оживился он, — там тренер — ноль. Женщины, когда они коллективно подчинены одному мужчине, сублимируют свое чувство протеста неизмеримо сильнее. Фрейд по этому поводу говорит...

— Не морочьте нам голову с вашим Фрейдом. Не такой уж он знаменитый тренер, если я его не знаю, — раздраженно перебил старейшина (все шло так гладко и на тебе — застопорилось из-за этих идиотов!). — Ну и что ж, что Корунья наставник? Ему меньше других, что ли, надо... То есть я хотел сказать, он тем более заботится об игроках, старается, чтобы у них были какие-то лишние возможности. Они же не миллионеры, черт побери. Ну он и не мешал им брать, если находился такой болван, как Бручиани, который давал.

— Еще бы, — усмехнулся мясник, — дают — бери. Нормальный бизнес. Не вижу за Корунья никакой вины.

— Э, — покачал головой сексолог. — Э, тут все зависит от точки зрения. И все же, взвесив все «про» и «контра», я склоняюсь к мнению, что тренер не виноват в мошенничестве, хотя поступал глубоко безнравственно. Но опять-таки возникает вопрос: что такое безнравственность?..

— А что это такое? — с искренним любопытством спросил мясник.

— Вот именно, — улыбнулся сексолог и наставительно ткнул в его сторону пальцем, — вы даже не знаете, что это такое, и это ваше счастье. А уж что такое нравственность, вы наверняка не знаете. Но, видите ли, есть всякие нюансы. Например, тренер футболисток...

— Да хватит вам, черт возьми! — заорал старейшина, хлопнув по столу кулаком с такой силой, что все отодвинулись, а сексолог, прерванный на полуслове, съежился в кресле. — Все мозги нам проели со своими футболистками! Это противоестественно — женщины и футбол, так же, как мужчины и художественная гимнастика или мужчины и настольный теннис...

— Не согласен, не согласен, — вежливо перебил парикмахер, — теннис — это прекрасно...

— Ну, хватит вам, — басовито остановил начавшийся было спор еще один присяжный, дирижер пожарного оркестра. — Толчем воду в ступе: виновен, не виновен. Скольких игроков оправдали, а тренер виновен. Не все ли равно, подумаешь, один человек. Время уже позднее, у меня репетиция.

— Правильно, — подхватил владелец салона. — Сегодня вернисаж...

— Тогда отвечайте, — решительно спросил старейшина и вперил угрожающий взгляд в парикмахера, — виновен ли тренер Корунья в мошенничестве? Да или нет?

— Нет! — убежденно замотал головой парикмахер.

— Нет, — вторил мясник.

— Нет!

— Нет... — отвечали остальные.

— Ясно, — подвел итог старейшина и вытер вспотевшую шею. — Остался Бручиани, как быть с ним?

— Э, — зловеще заблеял сексолог, — тут дело посложней.

— Только не приплетайте сюда ваших футболисток, — угрожающе проворчал старейшина.

— Футболисток я не собираюсь «приплетать», по вашему выражению, — обиделся тот, — по разубедить меня в вине Бручиани вам не удастся.

— А, собственно, в чем его вина ? — спросил мясник. Оправдав одного своего клиента, он пытался совместить противоположности и обелить другого, хотя этот другой подал в суд на первого.

— Что значит «в чем его вина»? — возмутился сексолог. — Он же разлагал живой, трепетный организм, каким является в наше время футбол. Занимался, если хотите, моральной вивисекцией.

— Не знаю, как с этой... вивисекцией, — возразил мясник, — я ваших медицинских курсов не кончал, но, по-моему, Бручиани просто делал свой бизнес. Не хотели бы брать — не брали бы. Дают — бери.

— Да давал-то он зачем? — старейшина оглядел присутствующих. — Чтобы склонить их к мошенничеству. Значит, оп мошенник.

— Ну почему, — вяло возразил мясник, — я с ним уж сколько лет дела веду. Ни разу меня не обманул. Наоборот, я ему однажды десять килограммов мозгов недовесил, случайно конечно, и он никаких претензий не предъявил.

— То-то и оно, — пробурчал старейшина, — мозгов-то как раз ему не хватает, иначе не подавал бы в суд, когда сам по горло в... — он не закончил.

— Между прочим, — запоздало обиделся на мясника сексолог, — я кончал не курсы, а медицинский факультет. Мы резали не мясо, а трупы, — он глупо хихикнул.

— Послушайте, — заговорил парикмахер, который имел на Бручиани зуб, так как Джина не ходила в его салон, предпочитая конкурента, — ведь ясно, что он жулик. Он жулик и мошенник, для меня его вина не оставляет сомнений!

— Да, пожалуй, — задумчиво произнес пожарный дирижер, — и потом у него деньжат хватает, может и раскошелиться на штраф.

— Господа, давайте не отвлекаться, — встрепенулся старейшина, — наши личные симпатии и антипатии не играют никакой роли. Мы должны быть объективны, строго объективны, — он многозначительно поднял палец, — и справедливы. Только что мы абсолютно объективно и справедливо установили, что игроки в мошенничестве обвинены быть не могут. Теперь другой случай. Теперь надо высказать наше мнение о человеке, который путем систематических подкупов пытался изменять результаты футбольных матчей с целью нажиться на подпольном тотализаторе. И к тому же не платить налогов.

— Ох уж эти налоги, — проворчал мясник, — они нас всех раздавят.

— Но вы-то платите налоги? — вперил в него строгий взгляд старейшина.

— Я-то, конечно. Плачу. Я всегда плачу, — поспешно ответил мясник.

— Вот видите, — нравоучительно констатировал старейшина, — а Бручиани — нет. Это возмутительно! Словом, задаю вопрос: виновен ли в мошенничестве Бручиани, занимавшийся подкупом и коррупцией в целях подтасовки результатов футбольных матчей и как следствие в незаконной наживе на подпольном тотализаторе, который он содержал? Виновен или не виновен? Да или нет?

— Да! — тонким голосом первым отозвался парикмахер.

— Да, — прогудел пожарный.

— Да, — нехотя выдавил мясник.

— Да, да, да, — один за другим слышались голоса.

— Итак, — резюмировал старейшина, — Бручиани виновен в мошенничестве. Напоминаю, господа, что, если б хоть один из нас был против, наше решение считалось недействительным. Мнение присяжных по закону должно быть единогласным. Ну все, — сказал он вставая, — пошли.

Когда судьи и присяжные вошли в зал, слышно было, как пролетает муха.

Председательствующий не спешил. Он любил эти полные драматической напряженности моменты, когда десятки глаз были устремлены на него, всемогущего, с немым вопросом.

— Господа присяжные, руководствуясь законом и вашей совестью, считаете ли вы виновным в мошенничестве Олафссона?

— Нет!—четко ответил старейшина.

По залу прокатился гул.

— Господа присяжные, руководствуясь законом и вашей совестью, считаете ли вы виновным в мошенничестве Родригеса?

— Нет!

Шум в зале нарастал.

— Господа присяжные, руководствуясь законом...

Вопрос следовал за вопросом, ответ за ответом. Теперь зал молчал затаив дыхание.

Наконец, когда судья задал предпоследний вопрос о тренере Корунья и старейшина вновь ответил «Нет!», раздались гром аплодисментов, выкрики «Браво!», «Правильно!».

Судья, притворно нахмурившись, постучал молотком и задал последний вопрос:

— Господа присяжные, руководствуясь законом и вашей совестью, считаете ли вы виновным в мошенничестве Бручиани?

— Да! — подчеркнуто громко ответил старейшина.

И снова аплодисменты загрохотали под гулкими сводами.

А через несколько минут председательствующий уже зачитывал длинный текст приговора.

Все футболисты были оправданы.

Бручиани приговорен к трем годам заключения условно, уплате тысячного штрафа и возмещению всех судебных издержек.

В конце председательствующий счел нужным добавить:

— Нашим уголовным судом, согласно уголовному кодексу, факт мошенничества со стороны футболистов не был доказан. Как граждане, как обвиняемые они не совершили преступления, которое именуется «мошенничеством». Однако они грубо попрали все спортивные законы, мораль и нравственность спорта. В своей области спортивные власти остаются независимыми судьями, они свободны судить по своим спортивным законам.

Так, ко всеобщему удовлетворению, закончился этот нашумевший на весь мир «футбольный процесс».

А вскоре выяснилось, что никто из подсудимых, в том числе и осужденный Бручиани, не только материально не пострадал (о тысячах простаков, проигравших свои деньги из-за подстроенных результатов игр, никто не вспоминал), но и неплохо заработал. Заработали на газетных и телеинтервью. Джине удалось продать американскому журналу «Спорте иллюстрейтед» целую серию мемуарных очерков под общим заголовком «Воспоминания жены футбольного «мошенника». Слово «мошенник» было взято в кавычки, а очерки сопровождались многочисленными фотоснимками Джипы в купальных костюмах, пеньюарах, вечерних платьях.

Из «Воспоминаний» явствовало, что честному и предприимчивому бизнесмену, глубоко заинтересованному в процветании спорта, невозможно заниматься своей благородной деятельностью в этой неблагодарной стране...

Газеты некоторое время еще смаковали «футбольный процесс».

Несколько раз по телевидению выступали президент национальной федерации Рассел и экс-президент клуба «Рапид» Зан, два-три игрока, два-три спортивных обозревателя.

Постепенно все вошло в свою колею.

Величественный Дворец правосудия стал ареной новых сенсационных процессов. Старейшина присяжных вернулся к кондитерским своим делам, присяжные каждый к своему — мясной торговле, парикмахерскому салону, сексуальным маньякам, пожарным оркестрам...

Адвокат Гор, сильно укрепивший, несмотря на осуждение своего клиента, и материальные, и деловые позиции, процветал.

Все шло к лучшему в этом лучшем из миров.

Глава XI. СПРАВЕДЛИВОСТЬ ТОРЖЕСТВУЕТ

Господин Рассел стоял у окна своего кабинета, устремив задумчивый взгляд на почерневшие под дождем деревья, на желтые дорожки парка, где поблескивали сквозь опавшую листву редкие лужи, на свинцовое небо, по которому мчались под ветром черные тучи.

Это был ЕГО кабинет. Теперь его.

Кабинет президента клуба «Рапид».

Да, теперь он президент! Еще вчера он придирчиво осмотрел свою огромную фотографию там, в музее. Фото доктора Зана отодвинулось влево, к «бывшим». Господин Рассел долго рассматривал фотографию предшественника. Ему показалось, что во взгляде, устремленном на него сквозь старомодные очки в золотой оправе, затаились упрек и коварство. На что намекал этот взгляд? Уж не на то ли, что придет и его, Рассела, черед спасать свою шкуру? Что так же, как в свое время проглатывал конкурентов Зан и как теперь проглотил его, в свою очередь, Рассел, придет час и проглотят самого Рассела?

У него тогда испортилось настроение, и, бросив гневный взгляд на отодвинутый влево портрет, новый президент продолжал осматривать свои владения.

Все же он правильно сделал, что перебрался сюда. Конечно, пост президента национальной федерации почетный. Но что он дает, кроме почета? Сегодня ты президент, завтра нет. Карман твой тяжелей не станет. И потом с этим любительским футболом одни хлопоты и никакого профиту. Иное дело «Рапид». Надо быть таким болваном, как Зан, чтобы не суметь использовать все эти годы своего президентства («А может, он не такой уж болван и сумел-таки кое-что сделать для себя?» — кольнула ревнивая мысль). Так или иначе, господин Рассел решительно взялся за дело. Он начал с того, что выступил на большом собрании членов клуба.

В зале сидели уважаемые меценаты, почетные гости, наиболее влиятельные болельщики, журналисты.

— Высокая миссия спорта, — воскликнул новый президент «Рапида», устремив к аудитории свой неправдоподобно длинный нос, — высокая миссия спорта — это физическое и моральное здоровье молодежи! Тот, кто занимается спортом, не может лгать, обманывать, совершать недостойные поступки. В этом мы, руководители, должны подавать юным пример. В этом я вижу свою главную задачу, этому я посвящу свою жизнь!

Он перевел дыхание и продолжал:

— В нашей стране насильники, растлители караются пожизненным тюремным заключением. Но нет кары слишком суровой для растлителей юных душ! — голос Рассела гремел. — Пусть будут прокляты эти негодяи, которые внесли гнусный дух наживы в светлый и чистый храм нашего спорта. Я имею в виду и профессиональный футбол, — добавил он деловито, — потому что я категорически отметаю клеветнические нападки на профессиональный спорт. Он ничем не хуже любительского.

Господин Рассел говорил еще долго и закончил так:

— Я хочу заверить вас, друзей «Рапида», что отныне сине-белое знамя вашего любимого клуба будет незапятнанным. Мы изгнали из своей среды недостойных, мы наказали виновных и теперь с новым энтузиазмом идем к высокой цели — оправдать ваши надежды. «Рапид» вновь займет достойное место в иерархии национального футбола. Даю вам в этом слово!

Были овации, был коктейль (за счет клуба), были тосты...

Футболистов и тренеров новый президент собрал отдельно. И тон его был иным.

— Вот что, ребята, — он говорил, словно рубил, — валять дурака не позволю. Ваше дело — выйти в чемпионы, мое — чтоб ваш труд не пропал даром. Я пересмотрю вопрос о премиальных. Обещаю. Но и вопрос о штрафах тоже пересмотрю. Если узнаю, что кто-то играет на тотализаторе, не обижайтесь — вылетите с «волчьим билетом». На тренировки буду приходить сам и лентяев не потерплю. Лгать не хочу — тренер Корунья был отличный тренер, но плохой человек. Ваш новый тренер — Ренатов обладает всеми достоинствами. Не сомневаюсь, он приведет вас к победе.

«Ренатов, конечно, не Корунья, — размышлял Рассел, — но с Корунья придется подождать — уж больно он скомпрометирован. Пусть отсидится в тихом уголке. Года через два-три мы его вернем. Зато Ренатов теперь мой до гроба — и уж изволь вертеться, голубчик! А придет время — я его сплавлю, он всегда будет молчать».

Новый президент понимал, что с гибелью Лонга, с потерей Корунья, Олафссона, еще некоторых дисквалифицированных в связи с «футбольным процессом» игроков «Рапид» стал слабее. Поэтому первой его заботой явилась покупка двух первоклассных нападающих из Бразилии и защитника-корифея из Голландии. Это сильно потрясло кассу клуба, но подогретые президентом меценаты денег не жалели. К тому же ловкая кампания в прессе привела в ряды членов клуба тысячи новых болельщиков.

Кроме того, из дублирующего состава в основной ввели наиболее способных молодых, а начавших сдавать «старичков» безжалостно уволили или перепродали по дешевке во второстепенные клубы.

Среди проданных оказался и прежний вратарь. В довершение неприятностей у него случилось что-то с ногой. Он скрывал повреждение сколько мог, но, в конце концов, это обнаружилось. Теперь возникла необходимость скрыть это от возможного покупателя. Наконец такового обнаружили в Австралии. Правда, вся жизнь бедняги пошла кувырком. Жена отказалась ехать за ним. Языка он не знал. Новые хозяева, обнаружив, что им подсунули бракованный товар, стали смотреть на него косо.

Но все это господина Рассела уже не интересовало. «Рапид» стал играть лучше, он одерживал все новые победы, и будущее представало перед ним в радужном свете.

И все же что-то тревожило нового президента. Сначала он никак не мог понять, что именно. Наконец, сообразил: к нему никто не являлся.

Между тем, Рассел прекрасно понимал, что все эти двойные бухгалтерии с билетами, которыми занимался болван Зан, подачки меценатов, кое-какие нехитрые махинации с финансами клуба — все это так, мелочишка, на карманные расходы.

Главным оставался подпольный тотализатор. Он мог принести миллионы. Если, конечно, уметь их получать. Зан, этот сноб, не желал пачкать руки, он, видите ли, сидел где-то там па Олимпе, черную работу делали другие. Пусть лучше меньше, зато без хлопот и, главное, безопасней. И что же? Денег заработал немного, а во всю эту грязную историю все-таки влопался. Уж погорел бы, так хоть не зря, набил бы по крайней мере карманы.

Нет, он, Рассел, из другого теста. Он все поставит па деловую основу. Для всех этих идиотов-меценатов, покровителей, спортивной общественности, для газет и телевидения он сумеет наговорить прекрасных слов. Дела же на прекрасных словах не построишь. Футбол, профессиональный разумеется, такой же бизнес, как добыча нефти, производство холодильников, возделывание винограда. Вернее, нет, как цирковые и театральные предприятия, джазовые ансамбли, разные шоу, балеты на льду, корриды.

И там, и здесь люди платят деньги, и там, и здесь за эти деньги им подавай красивое зрелище. Нет, пожалуй, футбол — как скачки, только тут люди, а там лошади. Так в чем разница? Между прочим, и цены схожие — что за рысака, что за такого игрока, как Каспи. И тотализатор и тут, и там. Официальный и подпольный. Разница лишь в том, что с лошадьми легче договориться. Вернее, с жокеями. Но там соревнуются одиночки. А здесь целая команда — одиннадцать парней. Со всеми не договоришься — разболтают, а один-два погоду не делают. Появится такой вот Лонг — честный и неподкупный дурак, для которого, видите ли, совесть важней, чем деньги (откуда только берутся такие?), — и все может лопнуть. Корунья, конечно, сумел многое организовать правильно, сумеет ли Ренатов? И, главное, сумеет ли он сам...

Что ж, оставалось только ждать.

И Рассел дождался.

Однажды он получил (как, впрочем, и многие видные люди в городе) приглашение па торжественное открытие бара «Царство Нептуна». Бар принадлежал в общем-то знакомому дельцу по имени Рибо. Рибо давно обосновался в городе; владел несколькими небольшими солидными отелями, мотелями, пансионами, кафетериями.

Теперь решил открыть бар. Очень роскошный. Очень дорогой. Бар помещался на искусственном островке в десяти минутах езды от города — весь из бетона, стали, алюминия и керамики. Он состоял из нескольких террас на разновысоких уровнях. Каждая терраса отличалась от другой цветом стен, мебели; если на одной все официантки были брюнетками, на другой блондинками, а на третьей рыжими, то па четвертой посетителей обслуживали японки, на пятой — мулатки и т.д.

Каждая терраса имела свой оркестр — крикливый джаз, лирический скрипичный ансамбль, инструментальный квартет или восточную барабанную группу. И свой фирменный напиток.

На всех столиках стояли телефоны (что особенно привлекало вечно занятых бизнесменов). Попасть в бар можно было только на специальных лодках, тоже подразделявшихся в зависимости от террасы: моторка, скутер, джонка, гондола, парусник...

Открытие прошло очень торжественно, бар сразу полюбился высшему свету городка и очень богатым туристам (людям просто богатым, уж не говоря о других, «Царство Нептуна» было почти недоступно).

Хозяин бара Рибо, в белом смокинге, с алой гвоздикой в петлице, высокий, красивый, еще молодой, встречал и провожал особо почетных гостей лично.

Провожая к лодке Рассела, Рибо доверительно шепнул ему:

— Господин Рассел, я страстный любитель футбола и болельщик «Рапида». Разрешите пригласить вас в мой бар на той недельке, когда приутихнет вся эта суета?

— Разумеется, разумеется. Буду рад, — пробормотал уставший от шумного вернисажа Рассел и спустился в лодку.

«То или не то?» — размышлял он, вернувшись домой. Последнее время каждое новое знакомство, неожиданный поворот разговора, внезапный телефонный звонок вызывали у него этот вопрос.

Оказалось, «то».

Когда через неделю они сидели на верхней, наиболее дорогой, а следовательно престижной, террасе и пили какой-то совсем уже экзотический коктейль (его умел готовить лишь один, если верить рекламе, бармен в мире), Рибо наконец приступил к разговору.

Хотя над ними простиралось черное южное звездное небо, хотя гавайский оркестр под сурдинку играл щемяще-грустные и томные мелодии, а при взгляде на ошеломляюще красивых, полуобнаженных официанток захватывало дух, господин Рассел не терял самообладания.

Наступил его звездный час, и по сравнению с тем, за что он сейчас будет бороться, все эти жалкие небесные звезды, танго и красотки ни черта не стоят.

— Господин Рассел, — вкрадчиво говорил Рибо,— у вас невообразимо трудная работа. Столько дел, волнений, забот, неприятностей. Как надо преданно, самозабвенно любить футбол, чтобы на все это идти, ничего не получая взамен.

— Вы правы, — горестно кивал головой Рассел, — трудно даже представить жизнь президента клуба. Все недовольны, все критикуют, спасибо говорят редко. Ох, как редко...

— Но это же несправедливо! — искренне возмущался Рибо. — Вы подвижник, господин Рассел, вы мученик. Я сравнил бы вас со святым, всходящим на костер...

— Ну это уж слишком, — скромно возражал Рассел. — Есть и свои радости. Глядя на этих чудесных ребят...

— Но, господин Рассел, должна же быть справедливость на свете, — убежденно настаивал Рибо, — зрители получают прекрасное зрелище, игроки — высокое жалованье и радость игры, букмекеры и те зарабатывают на тотализаторе, и только вы, главный режиссер и творец этого замечательного действа, — ничего!

— Так уж устроен наш несовершенный мир, — горестно соглашался Рассел.

— Нет, так не должно быть! — решительно восклицал Рибо. — Чем бы вам помочь? — он озабоченно хмурил лоб. Неожиданно лицо его просияло. — Знаю! Нашел! Господин Рассел, я могу вам предложить выход из этого совершенно неприемлемого, на мой взгляд, положения.

— Да? Какой? — без всякого, казалось, интереса спросил Рассел.

Сердце его учащенно билось. Вот оно! Вот наконец то, чего он все это время ждал. Ну же! Ну!

— Знаете что, господин Рассел, — совершенно другим, деловым тоном заговорил Рибо, — я могу вам предложить коммерческую сделку. Чисто коммерческую, как бизнесмен бизнесмену. Вы даете товар, я плачу деньги. Устраивает?

— Устраивает в принципе, — таким же деловым тоном откликнулся Рассел. — Но все зависит от того, какой товар и какая цена.

— Видите ли, — продолжал Рибо, — я и некоторые мои друзья помимо других предприятий, ну хоть этот бар, например, имеют интересы в тотализаторе. Крупные. Вы понимаете, что меня и моих друзей мелочи не интересуют. Так вот тотализатор — вам-то это, конечно, известно, тотализатор такое предприятие, которое нельзя пускать на самотек. Понимаете? То есть если просто принимать пари, забирать деньги проигравших и выплачивать выигравшим, то не стоит и мараться.

— Ясно, ясно, — поддакнул Рассел.

— Возиться с этим громоздким, требующим немалых затрат предприятием (к тому же не без риска) есть смысл, только когда оно приносит значительный доход. И притом гарантированный, — добавил он со значением. — Понимаете, это как рулетка: казино всегда должно быть в выигрыше, иначе никто бы казино не держал. Между тем они есть в нашей стране и разрешены законом. Ну, тотализатор официальный — это ерунда, а тот, о котором я говорю, пока еще не разрешен, но вы же знаете, что запрет чисто формальный. На нем настаивает лишь налоговое управление. Иначе его бы давно разрешили наравне с официальным. Да. Так о чем я говорил?

Он нахмурился, словно стараясь вспомнить.

Рассел усмехнулся.

— Вы говорили, что доход должен быть гарантированным.

— Ах да, так вот я предлагаю следующее: вы мне даете гарантированный товар, я вам гарантирую высокую цену.

— Каким образом вы будете получать доход, из которого мне будет уплачиваться высокая цена, я себе хорошо представляю, — Рассел опять усмехнулся, — а как вы себе представляете поставку вам гарантированного товара, то есть, попросту говоря, гарантированного результата встреч? Вы ведь это имели в виду, я не ошибся?

Теперь собеседники окончательно расстались с эзоповым языком и стали называть вещи своими именами.

— Ну, это уж ваше дело, — в свою очередь усмехнулся Рибо.

— Вот тут наши взгляды на сделку расходятся, — сказал Рассел. Он говорил жестко, сухо, глаза его были устремлены на Рибо, в них были твердость и легкое сожаление («Эх, не того прислали для переговоров, не могли уж выбрать покрупнее!»). — Мои условия таковы: я буду давать указания тренеру и некоторым игрокам, каким должен быть счет. Этот счет мы будем намечать вместе. Вместе, ясно? А не тот, какой вам заблагорассудится указать. Я все же лучше знаю футбол, знаю, когда и где можно выиграть, с каким счетом. Так, чтобы комар носа не подточил. И вы уж верьте мне, в доходе я заинтересован не меньше вас. Но вы должны мне обеспечить меры воздействия на игроков. Мол, не я ими командую, а некие люди. Ясно? И ими, и мной. Я, как и они, вынужден подчиняться. Но, как более мудрый, даю ребятам советы. На кого и как воздействовать, я вам подскажу. Тренера беру на себя. Далее. Если произойдет непредвиденное, никаких угроз и расправ. Вы должны мне полностью доверять, повторяю, я заинтересован не меньше вас. Но случайность всегда возможна. Все же игроков одиннадцать, есть соперник, наконец, судьи. Что второго Лонга не будет — гарантирую. О моем вознаграждении в каждом конкретном случае будем договариваться отдельно. Таковы мои условия. Передайте их вашим друзьям. — Рассел насмешливо улыбнулся, и, помолчав, добавил: — И передайте им еще вот что: у меня есть магнитофонные записи кое-каких частных разговоров — с Корунья, например, с этой девицей, подружкой Лонга... Попади они в полицию, думаю, следствие приняло бы иное направление, копались бы поглубже. Но от меня их полиция не получит, разве что случится со мной, только тогда банк, где они хранятся, немедленно передаст их прокурору. И последнее. Хочу вам честно сказать: вы не единственный, кто обратился ко мне с подобным предложением. Но вы мне симпатичны, господин Рибо, — Рассел широко улыбнулся и наклонился вперед, едва не клюнув собеседника своим длинным носом. — Так что если мои условия вам подойдут, я буду иметь дело только с вами. (Вранье насчет других предложений Рассел пустил в ход для того, чтобы набить себе цену.)

Твердый и откровенный тон, каким говорил Рассел, привел Рибо в некоторое замешательство. Поэтому он лишь пробормотал:

— Ясно, господин Рассел, ясно. Я немедленно передам ваши слова моим друзьям.

Словно посол, обещающий передать своему правительству ноту, врученную ему в министерстве иностранных дел государства, где он аккредитован.

Они еще долго сидели на верхней террасе, наслаждаясь экзотическими напитками, звуками грустных гавайских песен, видом удивительно красивых полуобнаженных официанток.

Вдаль по неподвижной поверхности моря убегала золотистая лунная дорожка, высоко в небе перемигивался огнями улетавший в чужие края самолет. Было тихо, спокойно и радостно в этом радостном мире, этим чарующим вечером.

Вскоре таким же чарующим вечером на террасе уединившейся в парке виллы как всегда собрались при свете электрических свечей трое немолодых благообразных мужчин. Они держали совет.

— Что ж, — констатировал Старший, — дела не так уж плохи, хотя вся эта судебная история кое-чего нам стоила. Так в коммерции всегда есть какой-то риск.

— А где его нет? — меланхолично произнес Второй.

— Давайте подведем кое-какие итоги, — деловито заметил Третий. — Как обстоят дела с «Рапидом»?

— Думаю, неплохо. Этот Рассел, конечно, орешек покрепче, чем Зан. Зато, я думаю, и надежней. Он, правда, хорохорится, — Второй усмехнулся, — грозит какими-то припрятанными пленками, как будто мы не можем заставить его выдать нам все, что захотим. Но пускай. Если будет делать дела как надо, дай ему бог.

— Но он требует, чтобы мы, если нужно, обрабатывали его ребят. Мы! Зан управлялся сам.

— Да нет, — заметил Старший, — не управлялся, как видим! Возможно, мы где-то совершили ошибку. Не взялись сами за этого Лонга. Больше того, так нажали на Тринко, что он за него взялся. И чем все кончилось? Мы же в конечном счете и понесли потери.

— Вообще-то я давно говорил, — напомнил Второй, — что такие операции, как беседы с бунтарями, нельзя доверять дилетантам вроде Тринко. Мы сами должны этим заниматься.

— Короче говоря, — подвел итог Третий, — предложенные Расселом условия мы принимаем. Но я предлагаю вставить такой пункт: в случае необходимости обработки игроков или окончательного решения мы это делаем, но он оплачивает по обычному тарифу.

— Что ж, это разумно, — согласился Старший, — у нас есть твердые правила, есть шкала расценок, другие же платят, пусть платит и Рассел. Все. Так и скажи Рибо, — он повернулся ко Второму. — Это его сектор.

— А Рибо я доволен, — сказал Третий, — это находка. Где бы мы его ни использовали — всюду справляется, справится и с футболом. Думаю, «Сети» будут для него поощрением.

— Да, — нахмурился Старший, — поторопите Бручиани. В Калифорнии его уже ждут. Пусть быстрей перебирается. Жаль, конечно, что здесь его больше нельзя использовать. В общем-то, он парень толковый, а про жену и говорить нечего. Но слишком уж большой скандал. Ничего, в Калифорнии тоже пригодится. И напомните ему про должок. Мы ему поверили, но присматривать будем.

Как всегда, далеко за полночь горели свечи на уединенной террасе, куда доносились из парка лишь крик ночной птицы да скрип гравия под ногами телохранителей.

Постепенно отзвуки футбольного скандала утихали. Болельщики быстро забыли исчезнувших с горизонта проштрафившихся игроков. Те разъехались кто куда. Сменили профессию. Самым ценным господин Рассел, еще будучи на посту президента национальной федерации, успел подтихую заменить пожизненную или длительную дисквалификацию на более кратковременную. И футболисты вернулись в «Рапид». Пока играли в дубле, чтоб не дразнить гусей.

Как-то раза два-три кое с кем из новых игроков случились прискорбные происшествия: одного ночью зверски избили хулиганы, у другого покорежили и сожгли недавно приобретенную машину, к дочке третьего, когда она шла в школу, подошел неизвестный парень и опрыскал ей лицо одеколоном из детского водяного пистолета, а потом позвонил футболисту и зловеще сказал: «Вместо одеколона могла быть кислота».

Умело розданные «сувениры» и «благотворительные взносы», на которые господин Рассел был великий мастер, заткнули рот не в меру любопытным репортерам.

Бручиани продал «Сети» Рибо. И заодно передал ему и некоторые другие свои «коммерческие предприятия». Собрал пожитки и вместе с Джиной отплыл в далекую Калифорнию. Конечно, жаль было расставаться с насиженным местом, но в глубине души он радовался, что легко отделался. А жить... что ж, жить всюду можно. Тем более когда за твоей спиной стоит «организация»...

Рассел не подвел своих «деловых партнеров», как он их мысленно называл, прекрасно понимая, что партнерство это напоминает скорее союз всадника и лошади. Но, в конце концов, какая разница — деньги-то шли.

Денег шло много. И Рассел осторожно, с умом начал вкладывать их в разные надежные дела, по возможности без лишнего шума и подальше от этого города и даже за границей. Судьба злополучного Зана все время стояла перед его мысленным взором, подобно ликторским розгам времен древних триумфаторов.

Куда он делся, этот Зан? Впрочем, о нем никто не вспоминал.

«Рапид» играл все успешней. И настал день, когда он вернулся в высшую лигу.

Что ж, это было справедливо. В конце концов, не мог же прославленный клуб всю жизнь отвечать за грехи некоторых недостойных своих сынов.

Для той не святой троицы, для президента Рассела, для теперь уже главного тренера Ренатова «Рапид» был бизнесом, источником нечестных доходов, коммерческим предприятием.

Но для большинства игроков, для миллионов болельщиков это была великолепная команда, приносившая радость своей неповторимой игрой.

Картины в музеях доставляют наслаждение тысячам посетителей, но если их украсть и перепродать, они — предмет грязных спекуляций.

На массивных удобных стульях приятно сидеть, но если ножкой от такого стула стукнуть человека по голове, стул становится орудием убийства.

В нужных дозах опиум — лекарство. В руках заправил наркотического бизнеса — средство массового отравления.

Так многое в жизни. Все зависит от того, кто чем-то владеет и как.

«Бедный спорт! Такой великий, такой прекрасный, такой чистый, здоровый, полезный, радостный... Как только не стараются прибрать его к рукам! Чтоб служил он раздорам и вражде, наживе и спекуляциям, лжи и жестокости.

Но не получается.

Рано или поздно спорт все же берет свое — словно спортсмен, измотавшийся, порвавший одежду, нахватавший синяков в отчаянной борьбе, он всходит чистым, улыбающимся, красивым на пьедестал почета. В конечном счете спорт всегда побеждает. Но любая борьба требует жертв, и нескончаем список тех, кто пал в этой борьбе».

...Так размышляла «футбольная девушка» Мария, стоя у скромной могилы на городском кладбище.

Она недавно вернулась из Бразилии, постигнув все премудрости сложной науки болеть за родной клуб. Она усовершенствовалась в искусстве петь, извиваться, танцевать, прыгать, жестикулировать. Смеяться и улыбаться, задирать ноги и вскидывать голову, призывно вскрикивать и умопомрачительно вилять бедрами... Чего только она теперь не умела в совершенстве, чтобы вызывать энтузиазм, восторг, возмущение, любые эмоции тысяч болельщиков.

Но все эти знания оказались ни к чему. В отряд «футбольных девушек» ее не вернули, придумав нелепый предлог: она «стала слишком толстой». Еще бы, при росте 175 сантиметров она весила 58 килограммов! Кошмар!

Впрочем, Мария была достаточно умна, чтобы понять: девушка, чье имя связано с погибшим Лонгом, никому здесь не желательна. Чем скорей о всей этой истории забудут, тем лучше. А то кто-нибудь из новых, тем более юных, футболистов еще, чего доброго, поинтересуется, кто был Лонг, что говорил, как себя вел, почему погиб. И что уж совсем никуда не годится — пойдет по его стопам...

Под легким морским бризом мягко шелестели высокие каштаны. Запах моря, старых деревьев, нагретого камня наполнял воздух. И царил в этом последнем людском прибежище обычный кладбищенский покой: смесь тишины, печали, забвения и щемящей тоски.

По обращенному к морю склону заросшего холма, теснясь друг к другу, спускались ряды беломраморных плит, деревянных и каменных крестов. То не было кладбище для богатых, и на нем не высились массивные, огромные обелиски и склепы.

Простая белая мраморная плита с именем покойного, датой рождения и смерти, короткой надписью «Прими, господь, его душу» — вот и все, что осталось от звезды футбола на этой земле. Он и был-то ее гостем всего двадцать лет. Всего двадцать лет побегал по ней, доставляя радость любителям футбола — великой игры.

Но в том мире, в котором он родился и жил, у этой игры существовали и иные правила, не вписанные ни в какие уставы.

Он их не знал, он знал только официальные, не иные. А когда узнал, не захотел их соблюдать.

Кто не соблюдает правил игры, того наказывают.

И Лонг понес наказание.

Остался футбол. Осталась прекрасная игра, которая будет жить вечно. Осталась и та, другая игра, которая исчезнет лишь вместе с породившим ее миром.

А вот Лонга больше нет.

Есть только памятник футболисту — эта скромная плита, этот невысокий крест.

Мария вытерла платком глаза, поправила цветы, принесенные па могилу любимого. Она еще постояла некоторое время, переводя взгляд с мраморной плиты на весело сверкавшее, плясавшее под золотым солнцем море.

Потом опустила на лицо, пониже, черную косынку, которую надевала всегда, когда шла сюда, и медленным шагом направилась к воротам.

Так же медленно шла она по улицам мимо старых лавчонок, высоких отелей, роскошных магазинов, мимо глухих оград, увешанных яркими афишами, возвещавшими о предстоящем матче «Рапида» — «Лаценц».

Она миновала городской полицейский комиссариат и не заметила комиссара Фабиана, стоявшего у окна своего кабинета.

Впрочем, и комиссар не заметил ее. Он стоял здесь уже несколько минут, устремив взгляд на синий залив, на скопище белых парусов, на дальние морские просторы, где проплывал молочно-белый пассажирский лайнер.

Комиссар Фабиан пребывал в радужном настроении. Он-таки получил повышение за блестяще раскрытое им преступление — убийство футболиста Лонга и похищение другого футболиста — Каспи. (Правда, не удалось обнаружить убийц Тринко, но кого интересует судьба мелкого и к тому же с темным прошлым ресторатора?) Теперь Фабиан был уже не бригадным, а дивизионным комиссаром. Это кое-что сулит... «Кое-что сулит», — пропел себе под нос ДИВИЗИОННЫЙ комиссар Фабиан и вернулся к письменному столу.

В конце концов, это справедливо. Талантливых работников надо поощрять. Конечно, по сравнению с другими городами здесь было спокойно. Но вот стоило совершиться настоящим преступлениям, как именно он, выдающийся комиссар Фабиан, железной рукой с ними справился.

И снова в городе покой — мелкие драки, тихие изнасилования, вполне порядочные убийства — сводят счеты всякие, что ж, тем лучше.

А главное — торжествует справедливость!

Главное — наведен порядок в клубе «Рапид» — гордости города!

Покончено с негодяями-махинаторами, с продажными тренерами и руководителями, с обманщиками-игроками.

Во главе «Рапида» теперь всеми уважаемый, безупречный, бескомпромиссный в борьбе с коррупцией господин Рассел (недавно в благодарность за услуги он прислал комиссару постоянные билеты на лучшие места). И скромный, трудолюбивый, честный тренер Ренатов тоже достоин всяческой похвалы.

Словом, клуб стал образцом нравственного здоровья.

А как рапидовцы теперь играют, как играют! Не всегда, конечно, выигрывают, даже порой непонятно, почему проигрывают тем, кто послабей. Но, в конце концов, спорт есть спорт, поле ровное, мяч круглый, удача — дама капризная... И т.д. И т.п.

Это частности, важно, что «Рапид» снова в высшей лиге и у него есть все шансы завоевать в этом году звание чемпиона страны.

Комиссар Фабиан вытер шею большим лиловым шелковым, пахнущим лавандой платком, налил в картонный стаканчик сладковатую пузырящуюся «севен-ап» и с удовольствием выпил до дна.

Затем вынул газету и углубился в футбольные прогнозы.

Content

Александр Кулешов
Памятник футболисту (Скандал в благородном семействе)

Глава I. КОШМАРНАЯ НОЧЬ КОМИССАРА ПОЛИЦИИ

Глава II .«СЕТИ»

Глава III. ПОЧЕМ ГОЛ?

Глава IV. ТОТО

Глава V. ЦЕПОЧКА

Глава VI. УБИЙСТВА

Глава VII. СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОМ СЕМЕЙСТВЕ

Глава VIII. ВЫКУП

Глава IX. ПО СЛЕДУ

Глава X. УГОЛОВНОЕ ПРАВО И МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС

Глава XI. СПРАВЕДЛИВОСТЬ ТОРЖЕСТВУЕТ