Давид Беньковский

ЛЮБОВЬ: КРАСНОЕ И БЕЛОЕ

Где то время, где то время, где то прекрасное время, где то чудесное время? Все перевернулось с ног на голову, Павел! Да-да! Что же случилось? Да разве поймешь!

Ладно, сначала надо выйти из машины. Руки, черт побери, трясутся, и даже холод, пробирающий до костей в подземном гараже нашего замечательного дома, не приводит меня в чувство.

Ну вот! Знаю, откуда это слово взялось! Так ведь Майка говорила: замечательно то, замечательно это. А в самом начале:

— Ах, Павча, какой ты замечательный!

Ну где, где то время?

Да, так было, именно так было, когда я приходил за ней в школу и мы гуляли, держась за руки, или когда мы сидели у нее дома одни, без родителей, а она прижималась ко мне и нежно щебетала, малышка моя Майя, вздыхая:

— Павча, милый мой Павча… — После этого всякое могло произойти. А когда происходило, она шептала: — Павел, какой ты милый, какой ты замечательный… — И гладила меня по голове.

Когда это было, когда?

А руки трясутся, и от этого я еще больше раздражаюсь, потому что я же взрослый сильный мужчина. В конце концов, я Юрист, мужчина и Юрист, и на встречах ко мне обращаются «пан адвокат». Я успешный мужчина, который из любой ситуации выходит победителем. Потому что у меня есть Выдержка! Выдержка — мой конек! А тут вдруг руки трясутся, из машины не могу выйти.

Как же мне жаль моего любимого автомобиля!

Да, любимого, да, Павел, серьезно! Я и такие слова могу найти на своем жестком диске, хотя и непонятно, как они могут появиться на моем мониторе и можно ли их использовать по отношению к автомобилю. По отношению к классному автомобилю с роскошным салоном, с мотором огромной мощности и прямым впрыскиванием топлива. И все это нужно для того, чтобы обращать на себя внимание и быть на уровне, соответствовать своему статусу, профессиональному и жизненному. Плачь, Павел, плачь. Бедный мой автомобильчик! Больше всего я люблю свой автомобильчик. Что ж, видно, по-другому и быть не может, потому что такова мужская доля. Да, Павел, — любить можно только свой автомобиль. Ведь только он может понять такого мужчину, как ты. Он не будет задавать дурацких вопросов и не скажет: садись, нам надо поговорить.

Бедный! Наверное, у него весь правый бок разбит. А руки у меня трясутся, и выйти страшно, боюсь на это смотреть. Веду себя как последний слюнтяй, а не мужчина, и украдкой все посматриваю направо, но вижу только сломанное боковое зеркало, поникшее на проводке, как повисший член. Я сейчас, наверное, разрыдаюсь, поскольку от всего этого, Павел, хочется разрыдаться. Да, Павел, когда разбит любимый автомобиль, любой мужчина разрыдается. Не стыдись этого, Павел! Ты не какой-нибудь молокосос или слюнтяй. Плачь, Павел, плачь. Даже Дед плакал, когда его любимому жеребцу попали в зад под Сточеком.[1]

Но как же такое могло случиться, что я — опытный, аккуратный, уверенный и спокойный водитель — попал в такую ситуацию? Въехал на тротуар и сбил столбы ограждения.

А все из-за этой мымры, из-за того, что она позвонила и отвлекла меня. На самом деле я отличный водитель, образцовый водитель, а по сравнению с другими вообще лучший. Я из тех, кто любит управлять всякими движущимися устройствами, я все движущееся, гудящее и сигналящее люблю с детства. А лучше всего я управляю автомобилем, когда говорю по телефону. Я бы, конечно, мог установить себе беспроводную связь, но что я, молокосос, что ли, чтобы через эту штуку разговаривать? Управлять автомобилем надо с телефоном в руке, и не с одним! Каждый молокосос может водить машину, болтая по одному телефону! А я за рулем порой говорю одновременно по трем мобильникам. Случается даже, что, когда я в дороге, мне, преуспевающему Юристу, звонят и просят проконсультировать, а иногда звонят несколько человек сразу, и даже из-за рубежа звонят, чтобы посоветоваться. И тогда я говорю и по-польски, и по-английски, и на многих других языках — еще бы, ведь я выпускник юридического факультета известного университета, — говорю и одновременно управляю автомобилем, слежу за дорогой, и в зеркало заднего вида поглядываю, и чувствую себя при этом превосходно! Обожаю управлять автомобилем с тремя телефонами в руках, добавляю газу и смотрю на руль, а он меня слушается! Но не тогда, когда звонит Теща!

— Павлик, дорогой, это я, мама, — сказала она, и хорошо, что она это сказала, ведь я мог бы не узнать ее сверлящий голос — голос, не терпящий возражений и в то же время такой спокойный, что от этого спокойствия может удар хватить. Женская, так сказать, деликатность! А возрази ей, скажи что-нибудь такое, что ей не понравится, так этот голос своим спокойствием и деликатностью просверлит тебя насквозь. И ты теряешься, и превращаешься в повисший член!

— Слушаю вас, мама! — отозвался я, стараясь сохранять спокойствие, и переложил телефон в другую руку, поскольку надо было переключить скорость. — Что-то случилось? — спросил я и снова переложил телефон, потому что я всегда перекладываю его, когда за рулем.

— Павлик, это не телефонный разговор, — продолжала она своим спокойным, заботливым голосом, а меня уже тошнить стало, и я снова был вынужден переложить телефон в другую руку, чтобы отвлечься и не дать тошноте одержать надо мной верх, и мне уже начало казаться, что у меня несколько рук.

Вот когда управление автомобилем начинает доставлять удовольствие — когда мобильник перелетает из одной руки в другую, в третью и даже четвертую, а я чувствую, что могу все, поскольку у меня несколько пар рук, как у Терминатора, сражающегося с Врагом. Так вот, я снова перекладываю телефон и уже собираюсь резонно заметить, что если это не телефонный разговор, то зачем она звонит?

— Павлик, это не телефонный разговор, — еще раз повторила она, словно я глухой. — Я хочу к вам приехать. Знаю, у вас уже давно не все в порядке, — быстро проговорила Теща.

Это уже было слишком. Я даже перестал перекладывать телефон из одной руки в другую и снова почувствовал, что у меня их всего лишь две, как у каждого. От этого я совсем ослаб и растерялся, чего, как Юрист, мужчина и человек, очень не люблю.

— Хочу помочь вам наладить отношения. Что скажешь, Павлик? — спросила она еще более спокойным тоном, еще более теплым и тихим голосом — в результате у меня чуть телефон из руки не выпал.

— Да, — ответил я, а что еще я мог сказать? С каждым мгновением я ослабевал, превращался в молокососа!

— Майя ничего об этом не знает, — продолжала Теща. — Это моя идея. Я решила сначала с тобой поговорить. Сяду в трамвай, приеду и поговорим, может быть, втроем. — И чуть повысив голос, добавила: — Возможно, мне удастся ее образумить.

Образумить ее! Представляю, как это будет выглядеть! И изо всех сил надавил на газ. А что я мог ей сказать? Что не хочу ее видеть, что пусть проваливает, что мне не нужна еще одна женщина, которая хочет разговаривать, обсуждать, выяснять! Которая будет задавать какие-то вопросы и вздыхать, и смотреть, и снова говорить своим тихим голосом: «Павел, давай поговорим, обсудим». Я уже было хотел крикнуть: «Вон! Чтоб твоей ноги в моем доме не было!» Но жесткий диск моего мозга выдал на монитор слова «мать», «мама», «мамочка», «мамуля», которые стали пульсировать красным шрифтом. В горле пересохло, ведь Мать — понятие святое, образ, заслуживающий наивысшего уважения. Каждая мать, даже Майкина. И тут же на мониторе появилась еще одна фраза: «О, Божия Матерь Ченстоховская».[2] И я промолчал, только зубы стиснул. Потому что еще раньше Теща не раз говорила: ты мне как сын, потому что своего, родного, у меня нет, только Майя. И я не раз замечал: она недовольна дочерью. Не знал, как мне быть, на чьей она стороне, но лучше бы не приезжала. А внутри нарастала злость, и я снова надавил на газ.

— Раз ты ничего не говоришь, значит, я еду. Тогда до завтра. — И Теща отключилась, а передо мной как раз возник поворот, которого я не заметил. Я тут же по тормозам. Телефон из руки выпал и о лобовое стекло ударился, а автомобиль меня слушаться перестал, потому что скорость высокая, — как положено, — и несмотря на то, что на тормоз нажал, я помчался прямо на тротуар. Удалось немного свернуть, но я все же перескочил бордюр и снес бок автомобиля о столбы заграждения, которые везде сейчас бездумно понаставили. Иск им предъявлю, будьте уверены! Вот так все и произошло.

Возвращался вечером в пятницу после целой недели тяжелой работы, каждый день до полуночи в Конторе, и на тебе — звонок Тещи! «Знаю, у вас уже давно не все в порядке. Хочу помочь вам наладить отношения. — Ее слова так и пульсировали на экране моего монитора. — …Поговорим, может быть — втроем». Только не это! Этого еще мне не хватало!

Сбиваю столбы и слышу скрежет железа. И зеркало задел! Наконец остановился. Мотор замер, стало тихо. Так тихо, что даже странно как-то. Не люблю я такой тишины, потому что как-то не по себе становится. И что теперь? Этот вопрос фиолетовым шрифтом запульсировал на моем мониторе. Потому что ситуация вышла из-под контроля, ой вышла, и я начал злиться на Тещу, на Майку, на нашу с ней супружескую жизнь, и на себя, и на эти чертовы столбы, и эту покореженную груду металла. Да к тому же я только что пять бутылок пива выдул.

Потому что неделя была такая, что голова кругом шла. Консультации, приватизации, решения, постановления. Крутился с утра до ночи в Конторе, выкладывался по полной, аж дым серый клубился. К нам обратился крупный, важный клиент, готовящийся к реорганизации. И пошло-поехало: документы, документы, документы на экспертизу, анализ, заключение. Сотни страниц протоколов, решений, постановлений и исков. А нам нужно быстро все это изучить, проверить и дать заключение. Сотни страниц резолюций, экспертиз, заключений. И все в соответствии с Законом, чтобы все было чисто, как следует. А клиент каждый день подвозит новые коробки с документами. И мы анализируем, интерпретируем, изучаем и даем заключения в соответствии с Законом. И такая суета в Конторе!

Какое же это благородное, мужское занятие — работать в сфере Права, применять параграфы и предписания, делать логические выводы, замечать ошибки и трактовать законы. Искусство делать умозаключения, умение анализировать. Ах, Павел, Право, Право и еще раз Право! Какой же ты все-таки классный Юрист, Павел!

А Контора у меня немаленькая. Целый штат помощников, но они не справляются, ой не справляются, бездельничают много, ой бездельничают. Они ведь только подготовительную работу делают, а решения приходится принимать мне, потому что я Юрист, консультирующий Юрист. Проверяю проекты договоров, ссылки на законы, их трактовки. Уйму времени чтение занимает. Не говоря уж о выводах и заключениях. А я занимаюсь и делами других клиентов, и экспертизы делаю, и в суде время от времени бываю. Сутки должны быть в два раза длиннее. Все это очень сложно, серьезно и важно. Ответственная мужская работа. Ничего нельзя упускать, ни о чем нельзя забывать. И постоянно нужно делать выводы и умозаключения! А еще необходимо заботиться о добром имени Конторы и о приобретении новых клиентов. И все это должен делать ты, Павел, все это на твоих плечах! Ну сколько можно!

В моем кабинете есть маленький бар. Там я держу бутылки с разными алкогольными напитками, на всякий случай, разумеется, только лучшие виски и коньяк. Когда заканчиваю какой-нибудь проект или выигрываю дело, то вместе с клиентом выпиваю немного хорошего виски или коньяку, произношу тост, но в такие дни меня всегда ждет у подъезда такси. А сегодня, сегодня с документами такая неразбериха была, так все у клиента запутано, да и вообще эта жизнь, эта Майка, и все остальное… И когда все разошлись по домам, а я остался один, чтобы поработать в тишине над заключением… У меня в холодильнике возле бара хранится пиво. И так тихо стало в Конторе, что я достал бутылочку пивка, потом еще одну и еще. А затем еще две. Ну а потом подумал, что пора бы уже домой, и даже хотел вызвать такси, но никто не ответил. Черт бы их побрал — сколько можно ждать? Не нос для табакерки, а табакерка для носа, как Дед говорит. Что за дела — я звоню, а мне не отвечают! Чтобы я ждал, когда соизволят ответить? Ни за что! Пусть в зад себя поцелуют, как Дед говорит, Дед и Отец в одном лице. Я решил, что поеду сам, как когда-то, когда был свободным человеком, когда считал, что три-четыре бутылочки пива лишь помогают сконцентрироваться за рулем и улучшают настроение. А полицию и промилле я тогда в одном месте видел! Промилле! Подумаешь — промилле!

Только сейчас молчи, Павел, не надо об этом никому говорить, потому что ты Юрист, Юрист, Юрист, у тебя Юридическая Контора, ответственность, положение. А на промилле тебе и сейчас наплевать, ведь в аварии попадают только слюнтяи, которые не умеют водить как следует, а уж никак не ты!

«Да ладно, — подумал я. — Рискну, покуражусь! Галопом, как Дед говорит, по-улански». И спустился вниз, в гараж, сел в автомобиль, в свой любимый автомобиль.

И вот результат — сбитые столбы, тишина, а на мониторе вопрос: как теперь быть? А если кто-нибудь узнает, что я еще пива напился, мне мало не покажется. Что будет, если в полиции выяснится, что Юрист, преуспевающий Юрист, владелец Юридической Конторы, преподаватель права — начинающий, правда, но преподаватель — управлял автомобилем, выпив пива? Скандал будет! У юриста в крови — промилле!

Оглядываюсь. Смотрю вперед, назад, по сторонам, — пусто, никого. Хорошо, что я езжу этой дорогой, по захолустью, к тому же пятница, вечер, лето, тепло, у людей есть дела поинтереснее шатания по улицам. Пусто! Никого! Быстро принимаю мужское решение! Поворачиваю ключ в замке зажигания, давлю на педаль газа и с пробуксовкой покидаю место преступления. Отлично!

Жаль только моего бедного автомобильчика! Краска содрана до металла, весь бок покорежен! Зеркало оторвано! Плачь, Павел, плачь! Каждый мужчина плакал бы на твоем месте!

Наконец я дома, в нашей огромной, со вкусом обставленной квартире. Ставлю на пол портфель, ноутбук и коробку с документами, чтобы в выходные поработать. Прислушиваюсь. Ну разумеется, тишина, разумеется, Майки нет дома. Никто меня не ждет. Никто меня не встречает. Никто не выходит, чтобы меня поприветствовать. Никто не выбегает из комнаты и не бросается на шею со словами:

— Ах, Павча, ты пришел, мой милый Павча, наконец-то ты вернулся. Устал, наверное, мой адвокат ненаглядный. Виктор, отойди от папы, посмотри, какой он сегодня уставший.

Никто не выбегает из кухни, не щебечет, не подскакивает от радости.

— Ах, Павлик, наконец ты пришел. Я тебя целый день ждала, ждала и чуть не заснула, убаюкивая Викторка, но я знала, ты вот-вот придешь. Хочешь есть? Разогреть? А хочешь, я салатик быстро сделаю? Специально для тебя купила морской коктейль и помидоры, такие, как ты любишь, — зеленые. Переодевайся и приходи, я тебя жду, — щебетала она раньше и так на меня смотрела, что мне оставалось надеяться только на Выдержку, Выдержку, Выдержку.

А теперь тишина. Стою в холле. Один. С портфелем, ноутбуком и коробкой документов. Не ждет меня женщина. Моя женщина меня не ждет! Прикрываю глаза и массирую лоб. Ничего не понимаю. Не понимаю, как это случилось. Совершенно не могу понять! Но как же меня это задевает, ой как задевает! А разве настоящего мужчину может что-то задевать?!

Вдруг слышу бряцание шпор. А, это Дед, Дедуля! Дед к нам в гости приехал. Вернее, Отец. Дед и Отец в одном лице. Наш Дед и Отец приехал! Как же хорошо, что он приехал, что он здесь! Приехал нас навестить и остался на несколько дней. Потому что наш сосед Алекс с третьего этажа, наша телезвезда, пригласил его к себе на программу, на кулинарное шоу. Потому что Дед и Отец — настоящий полковник, партизан, кавалерист и герой. Именно такой человек — живая история Польши — нужен Алексу для его программы «Дегустация у Алекса». Ах, Дед, Дедуля! Как же хорошо, что ты приехал, как же хорошо, что на свете есть Дед!

Дед выходит из комнаты для гостей. Одет незаурядно: в парадный мундир, затянутый расшитым поясом, с саблей и бело-красной повязкой на рукаве. На ногах блестящие черные сапоги со шпорами. Дед решил в таком виде выступить в программе Алекса и поэтому ходит так с тех пор, как к нам приехал.

Он направляется ко мне пружинистым, бодрым шагом. Дед — мужчина статный, с гордой осанкой и военной выправкой. Выглядит сильным, ой сильным! По-настоящему сильный мужчина наш Дед. С благородным лицом, густыми бровями и орлиным носом. Кожа у него гладкая, немного загоревшая, здоровая и упругая. От него исходит истинно польская энергия — энергия полей, лугов, лесов, воздуха, которого Дед надышался за время военных кампаний, битв и восстаний. Глаза у Деда проницательные, голубые и властные. Как взглянет, так душа в пятки и уйдет. А когда он отдает приказы, глаза блестят!

Смотрю на Деда и забываю о тишине, о том, что ничего не понимаю, о задетом самолюбии. Я тоже становлюсь решительным и энергичным, распрямляюсь и уверенно смотрю вперед.

— Приветствую тебя, сын, — говорит Дед, подходя ко мне. — Ну, иди, дай тебя обниму!

— Приветствую, Отец и Дед. — Встаю перед ним на колени и обнимаю. — Как провел день?

— Встань, встань, сын мой. — Дед и Отец в одном лице помогает мне встать. — Устал я, — признается он, тяжело вздохнув. — Ни на миг не присел. Готовил маневры, перегруппировки, командовал построением целой оравы детей соседа твоего знаменитого, Депутата и Министра. Отрабатывали защиту мусорки. Одни штурмовали, а я с двумя старшими держал оборону! И чувствовал себя там… — Дед мечтательно смотрит вдаль. — Чувствовал себя, как тогда, в крепости. — Дед глубоко вздыхает и продолжает: — Компания у нас там собралась как на подбор. Съехались со всей Речи Посполитой на защиту нашей Пресвятой Девы! — Дед говорит все громче и быстрее. — Все с саблями в руках, готовые сражаться! — Его звучный голос, голос Полковника и Улана разносится во всей квартире. — Наше первое настоящее Восстание, когда все эти подлецы продались москалям, австриякам и даже чехам! Тьфу, что за мерзость, даже чехам! И эти предатели хотели разговоры разговаривать, искать компромисс. Но мы сказали: довольно! Бог, честь, отчизна! Никаких разговоров, никаких переговоров, никаких реформ! Крест и сабля! Поединки, переходы, выступления и битвы. Да… Все могло бы пойти иначе, если бы не измена, не предательство! — Дед замолкает и снова смотрит куда-то вдаль. Кивает, словно соглашается со своими мыслями. — Дети у пана Депутата и Министра — что надо! — заявляет, очнувшись от своих мыслей. Он весь разгоряченный, раскрасневшийся. — Отличные бойцы из них выйдут, прекрасные солдаты! — Дед берется за рукоять сабли и нежно ее поглаживает. — Ну, еще фехтовал с этими мордоворотами, которые охраняют Депутата и Министра твоего знаменитого. Скучно им, вот я их и растормошил немного. Бились мы на саблях в коридорах и на лестницах. Потом к нам еще охрана дома подключилась. Все такие деловые, обученные, а я их побил. Одному даже по лбу досталось, его «скорая» увезла. От потери крови он сознание потерял. Но битва была что надо. А потом мы с детьми Депутата и Министра пошли во двор — штурмы и перегруппировки отрабатывать. Так день и прошел, в боевых учениях. Ну а ты что такой понурый? Что с тобой, сын мой?

А я себя как-то странно чувствую. Мне казалось, стою я, гордо расправив плечи, смотрю вдаль, и не видно по мне, как что-то меня гложет, силы отбирает. Но от проницательного взгляда Деда ничего не утаишь, ничего не укроешь от проницательного взгляда Отца!

— Много работы, очень много работы, Дед. Вздохнуть некогда! Устал я, но усталость приятная. Потому что много разных дел, обязанностей, серьезной работы. Право, Право, Право, Дед! Контора, Контора, Контора! — произношу я твердым, решительным голосом. Не могу же я допустить, чтобы Дед узнал, что меня гложет, и о том, что случилось, когда я возвращался домой. Не могу же я рассказать ему о своем автомобиле, о том, что у нас с Майкой происходит, и что меня это беспокоит, что меня все достало, и что Теща приехать собирается. Ой, как же меня все это беспокоит! Но я не могу сказать об этом Деду, ведь я — мужчина, и Дед — мужчина, и мы не должны попусту языками чесать. Что бы Дед обо мне подумал, если бы я рассказал ему обо всем этом? Разве мужчину что-то может беспокоить?!

— Это хорошо, сын мой, это очень хорошо, что ты устал. Моя порода, моя! — Дед и Отец в одном лице говорит еще решительнее, чем я, и хлопает меня по плечу, аж эхо раздается в нашей гостиной, объединенной с кухней. — Мужчина должен много работать, иначе он не мужчина. Мужчине не пристало рано домой возвращаться. У мужчины должны быть в жизни важные цели, он должен действовать, достигать, добиваться и уставать от этого. А не сидеть и витать в облаках, не переливать из пустого в порожнее, не болтать и штаны просиживать. А ты, сын мой, — Юрист, Юрист, Юрист! Горжусь тобой, сын мой. Право, Право, Право! Законы, приговоры, истолкования! — пламенно восклицает-Дед. — Контора, Контора, Контора! Быть юристом — занятие, достойное мужчины!

— Да, ты прав! — Услышав это, я начинаю приходить в себя. Словно и не было беспокойства, подавленности. После слов Деда меня начинает распирать от гордости, которая буквально переполняет меня. — Да, работа, работа! Самое главное — работа! — расхожусь я. — Это все благодаря мне, моим рукам, все полито, моей кровью, моим потом! — заявляю, обводя жестом комнату в нашей большой, со вкусом обставленной квартире. — Все это куплено на мои деньги! Посмотри, Дед, как у нас красиво. Посмотри — двести пятьдесят метров! А как все отделано! А какие у нас соседи, и вообще, в каком доме мы живем!

— Да, сын мой. Ты можешь гордиться тем, что стал настоящим Главой Семьи. — Дед потирает свой орлиный нос указательным пальцем.

— Вот именно! Именно! — смело прерываю я Деда и продолжаю за него, хотя и не должен так делать, ведь Дед и Отец в одном лице не любит, когда его прерывают. Но переполняющая меня гордость мешает мне молчать и слушать. — Я очень, очень горжусь тем, что так поздно возвращаюсь с работы, уставший, обессиленный, выжатый, потому что это моя дань семье, — громко заявляю я, даже громче Деда, и меня уже ничего не гложет. — Как Глава Семьи я обеспечиваю своим близким тыл и безопасность, и моей жене не нужно ни о чем волноваться, она может спокойно заниматься нашим сыном и домом.

— Да, сын мой, все, что мужчина делает, он делает для своей семьи. Он постоянно думает о благе семьи. Посвящает себя своим женщинам — матерям и женам — и своим детям! Под семьей, сын мой, можно разное понимать. Я солдат, партизан, кавалерист, и моя семья — это Польша, о ней я думаю постоянно. Вот почему я не расстаюсь с саблей и шпорами! — С этими словами Дед выхватывает саблю из ножен и высоко ее поднимает. Мы оба, как завороженные, смотрим на ее острие. Смотрим и молчим. Свет галогенов, встроенных в подвесной потолок, отражается в гладкой стали. Дед саблю не опускает. Рука вытянута, как струна, — сильная, мускулистая, мужская, польская. И так мы стоим, молчим, смотрим вверх, а я понимаю, что мое беспокойство проходит, когда рядом Дед, как будто и не было ничего.

Как же хорошо, что Дед приехал, что Дед и Отец в одном лице может меня приободрить простыми, мудрыми речами, от которых камень с плеч падает и мучительное беспокойство проходит. А разве мужчину может что-то мучительно беспокоить? И самое главное — когда приезжает Дед, с ним можно быть искренним, честным, таким, каким с другими быть нельзя. С ним можно не притворяться, ничего не скрывать, не утаивать свои мысли и сущность настоящего мужчины. А в иной обстановке, с другими людьми и порой даже дома нельзя, ой нельзя показывать, какой ты на самом деле.

В наше время, видите ли, принято быть Современным Мужчиной. То есть мужчиной, признающим равноправие полов. Раз Она занимается пеленками, то и Он занимается пеленками, если Он работает и делает карьеру, то и Она работает и делает карьеру. Жизнь напоминает коллекционирование марок, которыми мужчина и баба постоянно обмениваются. Тихо, Павел! Не вздумай так где-нибудь выразиться и даже подумать, тихо, тихо, тсс, Павел. Какая баба, Павел?! Нет, нет, нет. Никаких баб. Ты же культурный человек, и твой процессор следит за тем, чтобы подобные слова не слетали с языка.

Вместо этого следует говорить о пеленках, пеленках, которые тебя совершенно не интересуют, и не дай Боже сказать «загаженные пеленки». С ребенком надо быть нежным, надо посвящать ему время, общаться с ним, вот как надо, Павел. Современный Мужчина вообще должен много разговаривать, рассказывать о своих чувствах, быть впечатлительным и понимающим, но прежде всего мягким и не стыдиться свой мягкости, даже демонстрировать ее при каждом удобном случае. А еще — иметь ухоженные, вызывающие доверие руки. И Современный Мужчина получает от этого огромное удовольствие. Она может уйти на работу, а Он будет сидеть с детьми, поскольку карьера и хороший, большой автомобиль не имеют для него значения. Ну и поразительное явление этот Современный Мужчина!

А тебе, Павел, нельзя признаваться в том, что ты никогда не станешь Современным Мужчиной, потому что ты настоящий мужчина. Мужчиной можно быть или не быть. А если ты Современный Мужчина, значит, ты уже не мужчина. Потому что так испокон веков заведено. Природой задумано. Великим Законотворцем определено, что бык покрывает корову, и этого не изменить. Трудно представить, чтобы корова и бык поменялись ролями! Но, ради Бога, тихо, Павел, тихо. Тебя бы заклевали, живьем закопали, заикнись ты об этом в обществе. И в Конторе, и в суде, и просто в присутствии коллег и соседей — везде ты должен вести себя как Современный Мужчина, всем своим видом демонстрируя, что в этом для тебя нет ничего противоестественного, что ты за равноправие во всем и что тебе приятно менять пеленки и по ночам укачивать орущего младенца.

И надо быть мягким, Павел, главное — быть мягким. Да! Быть мягким, восприимчивым, иногда сесть и поговорить, спокойно и деликатно. Да! Не грубить, не повышать голос и не швыряться носками. И все коллеги ведут себя так же, поскольку они образованные, культурные, университеты кончали и жен имеют себе под стать. А как же иначе?! Современные, современные, современные!

И все мои коллеги только об этом и говорят, и во всех журналах об этом пишут, везде пишут, Павел, и фотографиями цветными иллюстрируют, как мужчина и женщина с малышом обнимаются, но в декрет никто из отцов не уходит! И только Дед, дорогой Дед еще может стучать кулаком по столу и, прохаживаясь с саблей, звенеть шпорами.

Иногда в Конторе я сталкиваюсь с юристкой, вернее, с Юристом, который является женщиной, а это очень редко бывает, ведь на десять Юристов приходится, ну, может, одна женщина, которая работает в юридической конторе, и тогда я разговариваю с ней, как с Юристом, считаю ее Юристом. А если бы я хоть жестом или словом выдал себя, дал понять, что считаю это недоразумением, — ибо Правом, юриспруденцией не может заниматься женщина, поскольку женщины не способны логически мыслить, быть последовательными, скажи я фамильярно: а, вот и куколка наша пришла, и рассмеялся при этом, — то проблем мне не избежать. Потому что в Конторе, да и на всем белом свете женщины, без сомнений, могут все, что и мужчины, они готовы поменяться с нами ролями. А я ведь Современный Мужчина, до кончиков ногтей современный, и пусть мне кто-нибудь скажет, что несовременный, я ему устрою! И в отношениях с Майкой я тоже был и есть современный, и она это может подтвердить, и настолько современный, насколько Майка этого хотела, потому что есть женщины, которые просто хотят быть рядом со своим мужчиной, а не с Современным Мужчиной, и Майка именно такая женщина, настоящая. По крайней мере такой была.

А она ведь была такая счастливая, такая счастливая, когда мы переехали в эту квартиру, о которой так долго мечтали. Щебетала, хлопала в ладоши и висла у меня на шее.

— Такое миленькое гнездышко, Павча, какой ты замечательный, какой ты умница. Павча, ты настоящий мужчина, так все умеешь распланировать, рассчитать! Думаешь по-мужски, логично и стратегически, ведь у тебя такая профессия. — Так говорила моя Маечка своим милым голоском. Может, конечно, не совсем так это было, но мне так запомнилось.

Хотя она по-другому выражалась. А могла бы вообще ничего не говорить. Все было в ее глазах написано. Женщина может молчать, достаточно посмотреть ей в глаза — и сразу все поймешь.

— Ты такой решительный, Павча, открыл свою Юридическую Контору и все время думаешь о делах, стараешься все предусмотреть, и в такие мгновения тебя словно нет, ты отсутствуешь и становишься особенным, Павча, похожим на первооткрывателя! — Она говорила и говорила. — И зарабатываешь хорошо. А все потому, что сразу знал, куда поступать и чем заниматься в жизни. И вот теперь мы можем позволить себе такую квартиру, и кухню оборудовать. Какая у нас будет кухня! — Вот что говорили ее глаза. А что еще они могли говорить! — А наш малыш, наш малыш, когда он родится, когда мы решимся завести ребенка, — а раз у нас такая квартира, то мы решимся, — как наш малыш будет счастлив! И у него будет своя комната, а мы ее обставим, и как же он будет гордиться таким папой, как ты, Павча! Все здесь сделаем так, как мечтали. Какое же у нас будет чудесное гнездышко, Павча. Какой же ты замечательный, умный, ответственный! — В этот момент я на руках внес ее в нашу квартиру. — Павча, какая чудесная квартира! — А она головой вертела, по сторонам смотрела. — Какое мы здесь милое гнездышко совьем, какая чудесная комнатка будет у нашего малыша, какая же прелестная у нас квартирка.

Вот что, без сомнения, говорили ее глаза, но и из уст могли столь приятные слова прозвучать.

— О, Павча, какой же ты замечательный, какой замечательный! И у меня будет своя комната, где я займусь переводами и, может, напишу научную работу. Сяду за компьютер и кандидатскую напишу. Какой же ты замечательный! — У нас тогда еще не было никакой мебели, поэтому я посадил ее на подоконник, и такой зверь во мне проснулся, что я пристроился между ее бедрами, а она только и повторяла: — Павча, какой ты замечательный, замечательный! — И вцепилась пальцами в мои волосы.

Так было, да, так было, так она говорила. Но когда это происходило, когда?! Не могу понять, что же случилось, почему она перестала так говорить?! Не понимаю! А как мужчина может не понимать — как?

Дед опускает саблю и прячет ее в ножны. Замирает с гордо поднятой головой, глаза блестят, взгляд мечтательный. Так мы и стоим, смотрим куда-то вдаль. А во мне какое-то беспокойство нарастает.

— Мы всегда, сын мой, вставали на защиту наших матерей, дочерей и даже наших жен! — Дед зажмуривается. — Честь, сын мой, главное — честь! Помню, в молодости, когда собиралось ополчение, чтобы на турка идти или шведа выгонять, а может, и немецкую чуму громить, в лагере шляхта собиралась, народ съезжался, и стакан мы поднимали, прежде чем на бой пойти, ну, что тут скрывать, выпивали мы, — сабля, кони, медовуха, жизнь на биваке. А особенно, когда съезжались лучшие войска. Так было принято в ополчении — съезжались одни отборные войска, так вот, тогда пан Кривонос сказал, что мои кони, которые стояли у его палаток, воняют, что я, стало быть, кормлю их паршивым овсом, они газы и пускают, от чего в палатках невозможно спать, такая вонь от них идет. Ну и когда я это услышал, то не мог вынести оскорбления. Чтобы шляхтич шляхтичу говорил, что его кони паршивым овсом накормлены! Вышли мы на площадку перед палатками, сабли схватили — и вот у меня шрам с тех пор. — Дед расстегивает кунтуш и показывает живот. — Смотри, Кривонос здесь саблей расписался, а я ему тогда ухо отрезал. И кровь из нас хлестала, но мы продолжали драться, потому что это дело чести, и мужчина, шляхтич, не позволит делать из себя посмешище. И полегли бы там, если бы нас товарищи не разняли. Потому что мы, поляки, тверды духом и отважны! Кроме нас, поляков, нет на свете настоящих мужчин! — Дед краснеет и хмурится. — Вот возьми чехов! Они же трусы! — восклицает он на всю квартиру. Лицо его багровеет, до снежно-белых волос краснеет. Дед становится похож на бело-красное знамя. Волосы — белые, а лицо — красное. — Они, сын мой, не мужчины, и никогда мужчинами не были! — заключает Дед, тяжело дыша. — Без чести! Без гордости и достоинства! Никогда не защищали ни своей чести, ни своей семьи! Художник из Мюнхена погрозил им пальчиком, а они и лапки кверху, хвост под себя! — Вздыхает и на мгновение замолкает. — Вот так, сын мой. — Качает головой. — Мужчина, поляк — тверд духом и отважен, всегда думает о своей чести и посвящает себя семье.

— Да, Дед, мужчина, поляк всегда думает о своей чести и посвящает себя семье, — эхом повторяю я за ним.

Дед и Отец в одном лице отдышался. Его лицо приобрело обычный цвет, он даже побледнел слегка и немного сгорбился. Он пальцами причесывает шевелюру.

— Мне, сын мой, в туалет надо. — На его лице появляется необычное выражение. Деда с некоторых пор стала беспокоить простата. Он уже немолод, и в его возрасте, к сожалению, бывает, что простата дает о себе знать. Но Дед никому не говорит о своей проблеме. Никому, не дай Бог! Разве у мужчины, Кавалериста, Полковника, Партизана могут быть проблемы со здоровьем, а тем более в таком месте, между ногами?! Разве он может признаться в том, что мочеиспускание происходит у него с трудом, а порой длится больше десяти минут?! И представить невозможно, чтобы он согласился пройти обследование этого органа! Мама однажды шепотом под строжайшим секретом поделилась со мной его тайной и взяла с меня клятву, что я никому не расскажу. Я и молчу.

Дед направляется в туалет, широко расставляя ноги. Его голубые, слегка выцветшие глаза смотрят вдаль. Зубы стиснуты.

Когда он уединяется в туалете, а я остаюсь один в нашей огромной гостиной, объединенной с кухней, как-то не по себе мне становится. Я даже не знаю, куда деваться — в углу сесть или сходить куда-нибудь… И чувствую: снова меня что-то гложет. Как же мне все это надоело!

С чего же это началось, с чего?

Когда мы переехали в нашу прекрасную квартиру, все было замечательно. Ну, я, конечно, поздно приходил из Конторы, уставший, как каждый мужчина, который является Главой Семьи. Потому что нужно было выплатить кредиты и обставить квартиру. А тут еще счастье великое, самое большое счастье для женщины, для семьи, да для всех! Беременность, беременность, беременность! Майка узнала, что беременна. Мы сразу на УЗИ побежали и узнали, что сын, оказывается, сын у нас появится. Разве может быть большее счастье для Главы Семьи, чем рождение сына — потомка, наследника, первенца?! Не может быть, не может. Поэтому гордость распирала мою грудь, огромная гордость меня переполняла! И Майка такая счастливая ходила, оттого что сына родит своему Павлику. И как Главе Семьи мне пришлось стать для нее опорой и поддержкой, еще больше ее опекать, направлять, контролировать, ведь сама она не знала, какая это ответственность — носить в животе сына. И Майка перестала заниматься переводами и отложила научную работу, ведь я, как Глава Семьи, ей запретил. Из-за беременности. Ей не следовало переутомляться. Да и тошнило ее постоянно.

Беременная женщина должна заниматься собой, заботиться о себе, и я создал для нее все условия, успокаивал и подготавливал к переменам. Какая же огромная ответственность лежит на Главе Семьи, какая неимоверная ответственность! Нужно все предусмотреть и работать, много работать, чтобы Контора функционировала так, как нужно, чтобы приносила доход. И поэтому всегда Право, с Правом, о Праве, консультации, договоры, толкования, обоснования, и все кредиты погашены, и квартира обставлена, да еще как!

Девять месяцев пролетели в один миг, и появился на свет наш первенец, и назвали мы его Виктором. Имя, достойное первого сына, имя победителя. Имя, которое должны носить все мужчины, и в первую очередь мой сын! А Майка только и щебетала возле него: Викторек, да Викторек. Тогда я сказал: что еще за Викторек, когда Виктор?! А если честно, то не Малыш, не Виктор, не первенец, а какая-то лягушка сморщенная, красная перед нами была. И кричала, и плакала, и просыпалась по ночам, а Майка с грудями, которые стали похожи на арбузы, летала вокруг него и прикладывала к себе это сморщенное создание, и плач этот постоянный… А мне ведь высыпаться надо было, потому что работа, много работы, а у меня голова пухла от крика. И чтобы нормально высыпаться, я перебрался в комнату для гостей, поскольку она его в нашу кровать стала забирать, не хотела в детскую кроватку укладывать, а мне там уже места не было. Ну может, и было, но это вставание, постоянное пробуждение, а мне надо отдохнуть, встать свежим и утром в костюме в Контору уйти. Для работы должны быть все условия созданы — она превыше всего. И работы, к счастью, все больше становилось, очень много работы: анализ, экспертизы, дополнения, приватизации, национализации. И еще университет обратился с предложением лекции студентам первых курсов читать. Как же я мог от такого предложения отказаться? Так вот, работа, работа, работа, а домой — поздно вечером, чтобы криков этих не слышать. И денег стало больше, ой сколько денег на счету стало, и все для того, чтобы жить лучше, шикарнее, чтобы моей семье было комфортно, чтобы жена и сын с уверенностью могли смотреть в будущее.

Иногда Майка просила Малыша подержать, взять на руки и успокоить, если он плакал, сделать что-нибудь или поиграть с ним, потому что у нее уже сил не было. Как же это трудно и невыносимо для мужчины — заниматься младенцем. Вставать ночью, брать на руки, укачивать, успокаивать. Серьезный, много работающий мужчина просто не может этого делать. Ну как заниматься с таким, который ни бе ни ме ни кукареку, а только ходит под себя? Что с ним делать, во что играть? Разве это вообще человек? Так думал я тогда и сейчас задаю себе тот же вопрос, но не могу на него ответить.

И когда я его носил, на моем мониторе появлялся вопрос: неужели и я был таким, неужели тоже плакал без причины и не понимал, когда со мной разговаривали? Неужели не успокаивался, когда Дед и Отец в одном лице твердо и спокойно говорил, что устал после работы, что ему надо выспаться, а у меня вообще нет повода так горло драть! Невозможно, чтобы я не понимал, что мне говорили, чтобы до меня не доходили такие простые и очевидные истины! А Малышу можно было говорить и говорить, объяснять разными способами, что его отец устал — и ничего. Орал как сумасшедший! Не может быть, чтобы я так себя вел — не по-мужски, а как балбес, кричал и пускал слюни. Так не было!

И еще. Когда я держал это создание на руках, со мной что-то странное происходило: я ослабевал, становился каким-то слюнтяем, слабаком, молокососом и начинал думать, что мне это небезразлично. Я был вынужден тотчас же отдавать Малыша Майе, чтобы окончательно не расклеиться. Я же Юрист, владелец Конторы, а не какой-то младенец, писающий в пеленки! Потому-то я и старался как можно дольше оставаться в Конторе, чтобы ничего этого не делать.

А Майка перестала улыбаться, когда я возвращался с работы, с каждым днем становилась все угрюмее. Но самое главное, что в квартире была тишина, и Малыш спал, а может, он и просыпался, но я сам крепко спал в комнате для гостей, поскольку очень уставал. С ног валился от всех этих важных дел в Конторе и не замечал, что Майка угрюмая, не улыбается, я не интересовался, устала ли она или нет.

Ну а когда мне было присматриваться, задумываться?! Да и заметил бы я, что она угрюмая? Известно же, что у женщин вечные капризы, постоянные смены настроения, то они в ладоши хлопают, то слезами заливаются, то в отчаянии волосы на себе рвут, и тут же лицо вновь озаряется улыбкой. Поэтому все их улыбки, восторги, хлопанье в ладоши, претензии и вздохи, гримасы и заламывание рук не следует принимать всерьез. Какой мужчина может это понять?!

— Павел, я устала. У меня уже сил нет… — как-то вечером сказала Майка, когда мы присели на диване в гостиной, объединенной с кухней. Она опустила голову и уставилась в пол. — Ты все время поздно приходишь, а мне так одиноко, даже поговорить не с кем… И только Викторек и Викторек… Он прелесть, но у меня больше нет сил…

Я обнял ее, понимающе кивнул, посмотрел ей в глаза, но не нашел, что ответить, потому что на моем мониторе было пусто.

— Ты же знаешь, Маечка… — произнес я в конце концов тихо и спокойно, — такова жизнь, и каждый играет свою роль: я должен работать, поэтому меня почти не бывает дома. — Я старался собраться с мыслями, чтобы хоть как-то продолжить. — Я работаю, а ты занимаешься Малышом и домом, как положено, потому что ты женщина и у тебя лучше получается заниматься ребенком, нашим ребенком, и домом тоже. Ты самовыражаешься в роли матери. Это приносит тебе радость и удовлетворение, ведь никто лучше тебя с этой ролью не справится. Наш Малыш такой спокойный и довольный, он все время улыбается. Потому что ты, Маечка, очень хорошая мать, — похвалил я ее, чтобы она почувствовала себя увереннее и поняла, что я это ценю. — Знаю, ты устаешь, ребенок требует много сил и терпения. Но я создаю для тебя все условия, окружаю тебя комфортом. Если тебе что-нибудь нужно, то только скажи. Мы все можем себе позволить. Контора, Контора, Контора! Да я для тебя звезды с неба достану, Маечка. — С этими словами я вскочил с дивана и взмахнул руками, чтобы хоть как-то ее приободрить. А она сидела все такая же хмурая.

Я сел рядом с ней, близко, придвинулся еще ближе, давая понять, что она меня интересует, что я, ее муж, проявляю к ней интерес, что мужчина к ней прижимается, что она женщина, которой мужчина интересуется. И от этого прижимания почувствовал, как мужская Твердость и мужская Готовность во мне проснулись. Потому что, когда Майка стала мамой, сначала долго ничего нельзя было, а потом было редко, потому что то она устала, то я в Конторе, поскольку работы полно, а спал я в комнате для гостей, вдали от криков младенца. Потому-то мне в голову мысль пришла, что ей Твердость и мужская Готовность нужны. И еще сильнее к ней прижался.

— Ты не понимаешь. — Майя вздохнула, но глаз не отвела. А в такие моменты, как я знал, надо действовать решительно, проявить себя, а не разговаривать. Я по ее глазам видел, по ее румянцу, по ее вздымающейся под блузкой груди, что она хотела действий, действий, действий! И я был готов, я на взводе и совершенно уверен, что моя Твердость — то, что ей надо. Я знал, был совершенно уверен, что ее подавленное настроение вызвано недостатком мужской Готовности, ей Твердость нужна была, не хватало ей действий с моей стороны! Прижался я к ней еще сильнее, держа Твердость под контролем, и начал нежно так ее целовать, потихоньку, как ей больше всего нравится, то здесь, то там. А она глаза закрыла и замолчала. Как я и предполагал, это был лучший способ заставить ее замолчать, перестать думать и от мыслей хмуриться. Тогда я перестал ее целовать и перешел к более решительным действиям, показывая, какой я решительный, настоящий, твердый, энергичный мужчина. И все было так, как надо, она была восхитительно мягкая, покорная и, самое главное, ничего не говорила, только тихо вздыхала, но уже не запускала пальцы в мои волосы и не шептала мне на ухо: «Павел, какой же ты замечательный!»

Потом мы лежали рядом на кожаном диване в нашей гостиной, объединенной с кухней, и я даже задремал от наслаждения, которое мы пережили, расслабился. Дышал ровно, в сон проваливаясь, и вдруг услышал, что Майя всхлипывает. Этого ты, Павел, ни понять, ни выдержать не мог. Ты тут инициативу проявляешь, действуешь. Мягкость отдается Твердости и удовольствие получает, о котором мечтала, которое должно было стабилизировать состояние ее женского мозга, и на тебе — Слезы! Ну что еще, черт возьми, случилось? Ведь плачут они обычно, когда полнолуние или месячные у них. Вот когда Слезы, море Слез! Тогда я в Конторе двадцать четыре часа в сутки стараюсь находиться. Не могу я общаться с мозгом, у которого месячные. Кажется, все вроде бы с ней в порядке, она разговаривает, отвечает, задает логичные вопросы, а тут вдруг — плач, рыдания и отчаяние. Говорит: обними меня, приголубь, будь нежным. А я спрашиваю: «Что случилось? Кто тебя обидел, что тебя расстроило?» А она то плачет, то вдруг начинает смеяться и сквозь слезы говорит: «Нет, Павел, нет, ничего не надо делать, только обними меня». И смеется, и плачет, а потом, охваченная яростью, скрежеща зубами, начинает выплевывать слова: «Ты ничего не понимаешь, ты толстокожий, делай что хочешь, ты мне не нужен!» И — кулаком по раковине.

Но в тот день я знал, что у нее месячных нет. Так почему же Слезы? Она встала, потом села, лицо руками закрыла и все плакала. Потому что они плачут, когда их что-нибудь из себя выведет, захватит врасплох, так уж они устроены, такой у них мозг, женский, поэтому и Слезы, Слезы. А я не могу этого терпеть, у меня мозг по-другому устроен, по-мужски. Сел я на диване и спросил:

— Майка, что случилось? Теперь-то что случилось? — Снова обнял ее и подумал: может, все-таки у нее месячные, а я не заметил?

Но она только молчала и ела зеленый виноград, лежавший на подносе.

— Майка, я тебе говорил: для тебя — все, что угодно. Только перестань плакать. — Старался говорить твердо и решительно, потому что Слезы, Слезы, Слезы на меня ужасно действуют. Мой мозг по-другому устроен, я не могу понять, что с ней такое, и когда я долго вижу ее Слезы, Слезы, Слезы, то со мной что-то странное начинает происходить, я слабею, превращаюсь в повисший член, в мокрое место, чего мужчина допустить не может. — Успокойся, пожалуйста. — Так странно себя чувствовал, словно должен что-то сделать, иначе мой мужской мозг превратится в женский. И молился о том, чтобы только Малыш не проснулся и не заплакал в своей комнате. Нужно было немедленно что-то сделать! — Я тебе машину куплю! — заявил я. Ну разве это не гениально? — Получи права. А я тебе куплю машину. Ты сможешь возить в ней сына и ездить, куда захочешь. Да! Займись правами. Будешь по городу разъезжать. Не все же тебе сидеть дома одной. Ну, что ты на это, Маечка, скажешь? — спросил я, а самого распирало от гордости: здорово как — придумал машину купить, чтобы моя женщина, моя жена перестала плакать. Какой я замечательный Глава Семьи — могу своей женщине купить машину! Я даже соглашаюсь с тем, что управлять машиной будет женщина, с тем, что женщина вообще способна водить машину. Ну разве я после этого не Современный Мужчина?

— Машина, машина… — Майка немного успокоилась, но еще всхлипывала. — Павел, я не машину имею в виду, мне бы хотелось просто с тобой сесть и поговорить иногда, чтобы ты мне улыбнулся. Ведь улыбка ничего не стоит, Павел, — сказала она, утирая слезы.

— Ну конечно, Маечка, — согласился я, изо всех сил изображая улыбку. — Вот именно, давай поговорим о твоей машине, вот увидишь — твоя жизнь изменится! — Улыбнулся еще шире. Потому что мне вдруг пришло в голову, что те дни, когда у нее месячные, она могла бы проводить в своей прелестной машине. Пусть ездит по городу и всхлипывает за рулем.

И Майя, вдохновленная моей идеей, начала заниматься правами. Сдала на права с первого раза, что меня удивило. Но без моей помощи не обошлось. Еще бы! К примеру, она звонила, когда у нее сигнализация заблокировалась и машина не заводилась. Я приезжал, снимал блокировку, прямо как настоящий опекун. А однажды Маечка на заправке растерялась — не знала, куда бензин заливать, и я вышел из машины, поскольку мы вместе были, и показал.

— Вот здесь находится крышка бензобака, откручиваешь ее и наливаешь. — Я объяснял, а работник заправки понимающе улыбался. Еще моя Маечка не знала, какой бензин заправлять в ее маленькую, очаровательную дамскую машинку.

— Без свинца, его зеленым цветом обозначают, — сказал я и показал табличку. — Только, не дай Бог, не заправь соляркой, — она черным обозначается. — И нахмурился, чтобы жена лучше запомнила.

«Павел, ты такой умный, все знаешь», — говорил ее взгляд. Но только взгляд, потому что на заправке она молчала и не говорила, как когда-то: «Павел, ты такой замечательный!» А ведь я и вправду был замечательным, я был замечательным Главой Семьи.

Дед и Отец в одном лице вышел из туалета и направился в свою комнату — комнату для гостей. Прохаживается — слышно бряцание шпор. Ходит медленно, но ритмично. Может, его опять простата беспокоит? Отдохнул бы немного, прилег. Должно быть, пребывание в туалете его окончательно вымотало.

А я, голодный, пошел на кухню. Разумеется, ничего не приготовлено, ничего меня не ждет. Заглядываю в холодильник. Достаю колбасу, хлеб, масло. Черт возьми, сам все должен делать! А я так устал на работе, сил нет. А Майи все нет. Получается, я сам должен ужин приготовить и в одиночестве его съесть. А если Дед это увидит? Что тогда будет? Нервно оглядываюсь. Бутерброды делаю быстро, украдкой, как можно тише чтобы Дед не услышал, не пришел, не увидел, потому что это стыд, позор. Чтобы мужчина, Юрист один ел — это еще полбеды, но чтобы сам готовил, резал, намазывал, сам доставал тарелку и накладывал! Скандал, скандал, скандал! А если все это делает мужчина, уставший на работе, Юрист, пришедший домой после трудового дня, Глава Семьи, кормилец, на содержании которого находится семья, человек, занимающийся серьезными и важными делами в собственной Юридической Конторе? Какой стыд, какой позор! Поэтому я делаю столько бутербродов, сколько быстро могу съесть, от масла отказываюсь, тарелку не беру, ем быстро, украдкой, проглатываю большие куски и прислушиваюсь: не бряцают ли поблизости шпоры, не идет ли на кухню Дед? Только бы он этого не увидел! Ну как ему объяснишь, почему я ем один и сам себе готовлю? Как? Почти давлюсь! Ем еще быстрее. Даже встал так, чтобы хлеб с колбасой мог выбросить в раковину, притворившись, будто просто так зашел на кухню, но сам себе ничего не готовлю.

А однажды она впервые повысила на меня голос. Орать на меня стала. Скандалы мне устраивать начала. Как она могла? Как посмела? Кричала так, что соседи, должно быть, слышали! И я еще должен сам себе готовить! А она орала, как баба базарная, как говорит Дед и Отец в одном лице.

— Тебя целыми днями дома нет! Только контора да контора! — так она однажды начала. — Возвращаешься вечером, закрываешься в своем кабинете. — Кастрюля выпала у нее из рук в мойку в нашей кухне, объединенной с гостиной, и такой грохот от этого стоял! — Может, ты вообще не будешь домой приходить из этой своей конторы? Поселись там. Не будешь тратить время на дорогу. Только одно на уме — работа. Кроме работы, ничего не видишь. — Она с трудом переводила дыхание. — Ты трудоголик. Решения и клиенты двадцать четыре часа в сутки. Тебе надо лечиться! Или садишься перед телевизором и переключаешь каналы. Пялишься в экран, как придурок! Как будто тебе лоботомию сделали. Слова мне не скажешь. И если не уснешь перед телевизором, значит, мне повезло, — процедила сквозь зубы.

Я онемел. Рот открылся, как у рыбы, которую волной выбросило на берег. Я долго не мог прийти в себя. Все не мог понять, не мог поверить в то, что моя Майя, моя маленькая Маечка стала разговаривать со мной таким тоном и такими словами. А где мягкость, где скромность и женская кротость? Откуда этот резкий тон и вульгарные, неуместные выражения? Это я трудоголик? Это я придурок? Мне лечиться надо? И все остальное. Моя маленькая Маечка — и такой выпад.

Я разозлился, ой, как же я разозлился! Да, я люблю свою работу! Люблю копаться в Законах и Постановлениях. Люблю мужской порядок и логику. Люблю ясный язык. Люблю думать и искать выходы из ситуаций, обдумывать факты и готовить решения в соответствии с Правом. Потому что когда я погружаюсь в материю Права, то становлюсь в каком-то смысле Законодателем. Сижу в кабинете за столом, поднимаю правую руку и рассматриваю ее. Сильная ладонь, мужская ладонь, по-настоящему твердая и большая. И в ней или меч, или законы, в соответствии с которыми надо жить. Такая мужчине роль испокон веков предназначена. Быть Рыцарем или Законодателем.

— Довольно морочить мне голову! — Так я отреагировал на ее крики. — Что ты имеешь в виду? Живешь, как в сказке! — сказал я повышенным тоном, поскольку уже не мог сдерживаться. — В деньгах недостатка нет, можешь делать все, что захочешь. И Малышу уже столько внимания не нужно, как раньше, ведь он уже на человека стал похож! Сиди и переводи. — Понизил голос, чтобы сказать самое важное: — Тебя бесит, что я поздно с работы возвращаюсь и что дома работаю? А ты не задумывалась, почему так происходит?! — Я снова повысил голос — меня все это взбесило, если не сказать, вывело из себя. — Разве ты, женщина, не видишь, что я работаю как вол, что я Юрист, что у меня собственная Контора и клиенты! Контора, Контора, Контора! — Тут я помахал перед ее носом указательным пальцем. — Ты хоть осознаешь, насколько это ответственная и важная работа? Способна ли твоя маленькая головка понять, какая это тяжелая ноша, как трудно быть Юристом, а тем более, иметь собственную Контору и заслужить доверие клиентов! — Теперь кричал я на всю квартиру. — Да куриные твои мозги хоть понимают, что все это для вас?! Ты посмотри, как мы живем: все можем себе позволить! Как вы с Малышом одеты! Ты можешь сидеть за своим компьютером сколько тебе влезет и писать всякую ерунду! Ты, женщина, думаешь, все это с неба падает? А когда я присяду перед телевизором, то отдыхаю, расслабляюсь, мне надо отвлечься от работы. Я просто расслабляюсь! Я для вас свои жилы рву, дурья твоя башка!

— Хватит орать! — Она тоже повысила голос, так что даже чашки в кухонном шкафу зазвенели. — Меня все это достало, а ты не понимаешь! Сижу здесь одна, как перст! — Закричала без всякого стеснения.

Как на базаре себя вела! Я почувствовал, что надо ее как-то успокоить, вообще не выношу женских криков. У меня руки затряслись. Ой как затряслись! Но ты, Павел, ни разу на женщину руки не поднял. Ни разу! И Дед и Отец в одном лице к силе не прибегал. Это, конечно, правда, что он привык говорить: «С женщиной — как с дверью, не заткнется, пока не хлопнешь как следует». Но ведь женщина для мужчины — величайшее сокровище, святыня. Пресвятая Дева тоже была женщиной, и поэтому, как Дед говорит, мы их всех должны уважать. Нельзя на них руку поднимать. Но по природе своей женщина существо неуравновешенное и голос может повысить. А нам нужно об этом помнить и по-мужски это сносить. Трудно, конечно, ой как трудно, но ты, Павел, мужчина и должен держать себя в руках!

— Между прочим, у меня тоже есть своя жизнь и свои дела! — продолжала она, нисколько не понижая голоса, даже, наоборот, еще громче закричала. — Только у тебя, что ли, Контора и работа?!

Вот где собака зарыта, как говорит Дед и Отец в одном лице. У Маечки, видите ли, свои интересы, увлечения, работа. А как же! У Маечки ведь высшее филологическое образование, она языками владеет. Могла бы преподавателем работать. Это же самая лучшая профессия для женщины. В мирное время женщина лучше всего реализуется как медсестра или учительница, как Дед говорит. А Маечка моя переводит! То есть переводами занимается. И после университета хотела науке себя посвятить! Моя Маечка, которая однажды, до смерти напуганная, звонила мне и просила тотчас же приехать, потому что не знала, что делать с газовой плитой, боялась, что все взорвется, а я ей объяснял, что надо повернуть кран, а она не знала, в какую сторону крутить, — и она будет заниматься наукой.

Так вот, Маечка читает книги и переводит. Такое у нее увлечение. Еще с университетских времен. Хоть бы это деньги приносило. Где там! Гроши какие-то.

Только и сидит за компьютером, вздыхает, глаза закатывает и целыми днями стучит по клавиатуре. Вернее, сидела, пока Малыш не родился, а когда он родился, она была вынуждена заняться более важными делами. И вот, видимо, о чем шла речь, когда она говорила о каких-то своих делах. Спокойно и логически все обдумав, я быстро нашел решение.

— Ну хорошо. Если хочешь, мы можем нанять помощницу по хозяйству, которая будет убирать квартиру и сидеть с Малышом. У тебя появится больше времени. Сможешь переводить, — резонно заметил я. — Дорогая, нет проблем, мы можем себе это позволить при моем заработке. — И посмотрел на нее, довольный тем, что я придумал, и даже удивился, почему мне раньше это в голову не пришло. Вполне возможно, нам бы удалось избежать скандала. Улыбнулся, гордясь собой — какой же я хороший муж, какой мудрый Глава Семьи. Я понимаю свою жену, поддерживаю ее увлечения. Но она по-прежнему нахмуренная сидела, не щебетала, не улыбалась, как раньше.

— Ты что, действительно не понимаешь, что я имею в виду? — спросила она нормальным голосом, и мои руки перестали трястись. — Ты не понимаешь, что мне бы хотелось больше времени проводить с тобой… — Майя внимательно на меня посмотрела, а потом вдруг повернулась и ушла в свою комнату. Дверью хлопнула так, что слышно было во всей нашей большой квартире. А я снова разозлился — не люблю, когда дверью хлопают, есть же какие-то правила поведения, мы же не первобытные люди, в конце концов. Я Юрист и не позволю, чтобы кто-то при мне дверью хлопал, тем более женщина, и жене не позволю! Но я взял себя в руки, сделал несколько глубоких вдохов, успокоился и сел. Уселся на диване и включил телевизор.

И так я сидел перед экраном и ничего не мог понять, и до сих пор не понимаю. До сегодняшнего дня не могу понять! И стало меня беспокойство мучить, потому что все никак понять не мог, что не так. И машину ей купил и домработницу предложил. И что же?

— А, вот ты где! — услышал я у своего уха голос Деда.

Я подскочил, чуть сердце от неожиданности не остановилось — он так тихо ко мне подошел, что я не заметил. Дед был партизаном, конспирация у него в крови. У него был псевдоним «Парад», Полковник «Парад». Он ведь был разведчиком-антифашистом, незаметно проникал в тыл врага. Выполнял диверсионные и разведывательные задания, пускал под откос поезда и отбивал пленных.

Дед застал меня врасплох! Я тут же выбросил то, что держал в руках, в мойку, как будто ничего не ел, просто так стоял. Проглотил непрожеванный большой кусок, который был во рту. Чуть не подавился! Он застрял в глотке, я стал задыхаться, глаза выпучил, но делал вид, что все в порядке. Стою и вдаль всматриваюсь.

— Ты один ешь! Сам готовишь! Приходишь с работы, приходишь, уставший, из Конторы и сам себе готовишь! Стыд-то какой! Юрист сам себе еду готовит! Позор, позор! — Дед гневно нахмуривается. — Что она себе позволяет? Утром ушла, и до сих пор ее нет! Если бы не твой знаменитый сосед Депутат и Министр, который пригласил меня в гости, то не знаю, что бы я ел. Утром сказала: «Я ужасно спешу, в холодильнике ветчина, которую ты любишь, а на столе хлеб в пакете. Вода в чайнике только вскипела». И ушла! Что тут у вас происходит? Она разве забыла, что у меня нет времени открывать холодильник? Все должно быть приготовлено, порезано, должно лежать на столе, потому что в любую секунду война может начаться, наступление или час «Икс» объявят, и не будет времени искать в холодильнике, резать, намазывать. Разве она забыла, что я солдат и Полковник? Разве не знает, что чай меня на столе ждать должен? Я понятия не имею, сколько заварки сыпать надо и воды наливать!

— Ну, Майя изменилась, у нас все немного иначе, чем раньше… — выдавил я, с трудом проглотив кусок бутерброда, от которого едва не задохнулся. И отвернулся, чтобы он не заметил, как меня все это беспокоит, ой как беспокоит, беспокоит и гложет!

— Скажи мне, сынок, почему ее целый день нет дома? Почему стол не накрыт? На столе пусто, а ее дома нет! Целый день ее нет дома! — Дед с трудом переводит дыхание. — И какой от этого прок? — Дед поднимает указательный палец. — Супа нет! Суп не приготовлен! Суп на столе не стоит! — Дед хватается за голову и как будто сгорбливается. — Суп нас не ждет! Как же нам сражаться, как приказы отдавать, если нас суп не ждет? Суп! Как вспомню, какие раньше супы были… — Дед снова смотрит куда-то вдаль. — Помню, как-то в снегопад добрались мы до харчевни, а нас двое суток казаки преследовали… Или тот суп в подвале, в который мы спустились, грязные, и потные, с баррикад. Суп! Иногда водянистый, в котором едва кусочек картошки выловишь или крупы немного, но горячий и на столе! А сейчас суп некому сварить, ведь ее же целый день дома нет! А если бы у нас подполье было, конспирация, восстание надо было бы поднять, что тогда? Кто будет приказы отдавать, решения принимать? Ну кто? Всегда нас женщина ждала, связистка или-санитарка. Ну а как приказ отдавать без связистки? Как можно сражаться, если нас не ждут с носилками наши красавицы санитарки? Возвращаешься с поля битвы, а суп не сварен. А солдату есть надо. — Дед разводит руками. — Что теперь с Польшей будет, если ее целый день дома нет?!

Я тоже не знаю, ничего не знаю, не знаю, что сказать. Не знаю, какая у меня теперь жизнь будет и что станет с нашим браком, не говоря уж о Польше. Но как я Деду скажу, что не знаю, не понимаю, что в моей голове пустота? Я, Юрист, привыкший к логическим и аналитическим размышлениям, не знаю. Как один мужчина другому может признаться в том, что не знает? Дед, похоже, тоже не знает, что еще сказать. Молчим. И наше молчание выглядит естественно и нормально, и никому в голову не придет, что я не знаю и Дед не знает. Потому что молчание двух мужчин совершенно естественно. Мужчины молчат, потому что думают, и говорят только по существу. Зря лясы не точат. Так и молчим с Дедом. Смотрим друг на друга и гордимся тем, что мы настоящие мужчины, что сильно задумались, что мысли у нас важные и великие, поэтому и молчим, и молчание наше торжественно. Но когда молчание затягивается, меня беспокойство охватывает. Если еще немного помолчим, Дед снова заговорит о том, что в моем доме происходит, и снова мне не по себе станет.

— Дед, завтра футбол показывать будут, — громко и решительно говорю я, чтобы прервать молчание и прежде всего чтобы тему сменить. — Надеюсь, ты с нами посмотришь. «Вронки» будут играть с «Мельцем».

— Футбол, говоришь… — Дед кивает. — А долго программа будет записываться у соседа твоего, как там его, Алекса, кажется? Успею ли я на футбол, который с превеликим удовольствием посмотрел бы?.. — Дед хмурит лоб. — Ну сколько это может занять? Он ничего конкретного мне не сказал, когда я его сегодня на лестнице у лифта встретил. — Дед нахмуривает брови. — Знаешь, сын мой, он мне не очень нравится. Вид у него какой-то… — Дед недовольно качает головой. — Волосы длинные, и эта странная борода, в которой словно воробьи гнездо свили. Да еще красно-зеленая! Выглядит этот Алекс как обезьяна. Что за поколение! Разве мужчина может так выглядеть? Но теперь, должно быть, такие обычаи на телевидении установились, и раз он меня пригласил, я ему ничего не сказал, но сразу видно: он в армии не служил. Армия бы сделала из него мужика. А то что это такое! Красно-зеленая борода! Мы бы этого чудака подвесили по другую сторону укрепления, чтобы неприятель испугался и отступил! Если бы он служил под моим началом, ой если бы служил, я бы не допустил, чтобы у меня такая обезьяна в строю стояла, не допустил бы! — Дед тяжело вздыхает, замолкает и качает головой. — Так футбол-то после программы будет?

— Да, Дед, в субботу. У нас тут такой обычай сложился с соседями — мы собираемся исключительно мужской компанией и смотрим футбольный матч. Не знаю, у кого завтра соберемся, но мы были бы польщены, если бы ты к нам присоединился. Пойду-ка я, Дед, к соседу и все узнаю.

* * *

Обуваясь в прихожей, наступаю на какую-то машину Малыша и еду на ней, как на самокате. Того и гляди грохнусь! Собираю все свои силы и хватаюсь за вешалку, а нога уже далеко уехала. Хорошо еще, что вешалка крепко к стене прикручена. Где этот парень?! Не убирает за собой, игрушки только везде разбрасывает! Что за беспорядок в нашей квартире?! Он там сидит с ней целыми днями, а по квартире игрушки разбросаны! А она все повторяет, что я не могу забрать его из детского сада! Зудит и зудит: «У тебя ни на что времени нет, да ты просто не хочешь с ним побыть, а раз так, то я его с собой брать буду. Не будет же он один дома сидеть». Вот что она говорит!

Не хочу с ним быть? Что за ерунда! Каждый мужчина хочет быть со своим ребенком, только не всегда у него это получается, ведь у мужчины есть более важные дела. Роль отца заключается не в том, чтобы проводить время с ребенком, а в том, чтобы быть опорой и поддержкой своей женщины, матери своего ребенка. А она по причине слабости, присущей ее полу, частенько теряет голову, заламывает руки, а иногда плачет, особенно когда месяц на нее плохо действует. Тогда-то мужчина и прибегает к своему разуму и самообладанию, не поддающемуся физиологическим сбоям, и в дом возвращается покой и порядок. Вот для чего отец нужен, а не для того, чтобы время свое бесценное на всякие пустяки растрачивать, он должен более важными делами заниматься. Но больше всего меня выводила из себя информация на билбордах о среднестатистическом отце, который проводит со своим ребенком три минуты в день.

Потому что я все время помню о своем ребенке, все время думаю о своем сыне. Вот, к примеру, когда мы в командировке с коллегами, юристами, ужинаем в неформальной обстановке, я достаю свой мобильный и показываю им, как мой Малыш бегает за мячом. Смотрю на экран с грустью и тоской и говорю всем, что это мой сын, смысл моей жизни. И коллеги достают мобильные телефоны, и все показывают снимки своего ребенка, приговаривая, что жить без детей не могут. А самое большое впечатление эти кадры производят на присутствующих женщин-юристок, и смотрят они на нас с таким удивлением и теплом во взгляде, что после ужина даже позволяют проводить их в гостиницу.

И после этого Майка заявляет, что я не хочу с ним быть! Это она не хочет, это она все так организует, что у меня нет времени, чтобы с ним побыть! А ведь я с ним гулял, когда он был поменьше, когда в детский сад еще не ходил. А теперь как я с ним могу быть, если из Конторы поздно ухожу? Ну как? Поэтому она его и забирает из сада! И целый день с ним сидит. И что из него вырастет, что вырастет?!

Я ведь даже в песочницу его водил! Когда он стал похож на человека, приобрел человеческий вид, то я сразу с ним пошел гулять. А как же! Так было!

— Иди, Павел, Викторку будет приятно со своим отцом погулять, — сказала Майка.

Когда его в коляске возили и в пеленки заворачивали, и он только плакал и, извините, под себя ходил, и вообще, если быть откровенным, на человека не был похож, я с ним не выходил. Потому что как такой серьезный мужчина, Юрист, будет выглядеть на улице с коляской? Как те, что собирают металлолом, бутылки и макулатуру? Но когда он приобрел человеческий облик, пересел в другую коляску, прогулочную, то почему бы и нет, вполне можно прогуляться с мальчиком, с сыном.

Но Майка должна была все приготовить для нашего выхода. Разумеется, должна была. Нужно иметь женский мозг, который способен запомнить все, что следует взять с собой, а потом еще все уложить. Игрушки, какие-то лопатки, ведерки и формочки. Шапочку на голову, платочек на шею, какие-то свитера и курточки, как будто мы Арктику собираемся покорять или взбираться на Килиманджаро, а не в песочницу у дома идем. И еще что-то для питья, ведь малыш пить должен, и хрустики какие-то, потому что ему есть надо, словно мы на два месяца уходим, а не на час. И Мамута не забыть взять — это свалявшийся плюшевый медведь, — потому что без Мамута Малыш воет и катается по земле.

А его одевание превращалось в настоящий цирк! Как он тогда себя вел! Делал что хотел, и Майка все ему позволяла, а я не мог на это смотреть. Бегала за этим засранцем по всему дому с носками, потому что ему поиграть захотелось, а потом с рубашкой. А еще он отказывался надевать ботинки, поскольку ему в них жарко было. Я на это смотреть не мог!

Наконец сумка была собрана и поставлена возле коляски, и мне приходилось все это брать и идти на прогулку. Еще Майка говорила, что положила туда специальные салфетки для рук, и, когда Малыш будет класть пальцы в рот или есть эти свои хрустики, я должен вытереть его пальцы от песка. Ну при мне-то он пальцы в рот не положит и хрустики есть не будет. На что это вообще похоже — класть пальцы в рот! Он что, обезьяна? Разве он не человек, не мой сын, который не знает, для чего служат руки и пальцы — уж точно не для того, чтобы их в рот класть! Я его от этого решил отучить. Но Майке ничего не сказал — снова услышал бы какую-нибудь бабскую чепуху, которая мир довела до того, что одни слабаки и маменькины сынки кругом! До песочницы или после — не будет Малыш при мне пальцы в рот класть!

Ну и пошли мы в скверик, расположенный по соседству с нашим жилым комплексом. Везу коляску перед собой, как истинная Мать-Полька. А вот и песочница, в которой Малышу хотелось поиграть. И я должен был сидеть у этой песочницы! Именно так! У настоящей песочницы! А в ней копались в песке маленькие карлики, целая толпа обоих полов. Куда ты, Майка, меня послала? Я за голову схватился. Что я здесь делать буду?! Песочница, из песочницы, в песочницу!

А Малыш вылез из коляски и, ничего не говоря, взял свои формочки, лопатки и деловито направился к песочнице. Мне, словно ничего особенного не произошло, пришлось присесть на скамейке рядом, потому что по соседству со мной целая толпа собралась. Солнце приятно припекало. От Малыша я на время освободился, поэтому оглядывался по сторонам, рассматривал их и глазам своим не мог поверить. Сколько их там сидело! Сколько там куколок было! Все как на подбор, и не важно, что каждая с ребенком сюда пришла. И не важно, что только о своих бесценных малютках говорили, а когда бежали к песочнице успокоить расплакавшихся карликов и склонялись над ними, можно было увидеть их нижнее белье. Вот так я сидел и смотрел! И Волнение, ой Волнение, самое настоящее Волнение испытывал! Песочница и на тебе — Волнение! Кто бы мог подумать! Волнение в песочнице! Да, настоящий мужчина может испытывать Волнение при любых обстоятельствах!

И так мило они друг с другом болтали, что их сладенькие губки не закрывались! Наелся или голодный, жарко или холодно, просыпается или нет, но больше всего о стуле говорили: регулярно ли стул бывает, или о том, что специальная лопаточка для осмотра горла просто необходима. Какой же богатый внутренний мир у этих матерей! А я только благодаря Волнению мог все это вынести. Но вдруг я заметил на скамейке по другую сторону песочницы другого мужчину с коляской. Он кормил ложечкой из баночки своего белобрысого карапуза, а потом еще и поил его из бутылки, в которой сам что-то смешал. Неплохо его выдрессировали, подумал я, наверняка это настоящий Современный Мужчина.

Но поскольку меня не интересуют Современные Мужчины, я продолжал сидеть и рассматривать матерей-куколок. А когда оглянулся, то увидел, что блондинчик, пришедший вместе с Современным Мужчиной и только что лопавший что-то из баночки, отобрал у моего Малыша лопатку. Сын встал и пытался вернуть свою собственность. И тогда я подумал, что Малыш еще этому нахалу покажет, что он не пальцем сделан, как Дед говорит, и помогать ему не стану, не подойду и не скажу: «Дай ему, Малыш, по его блондинистой башке ведерком, чтобы он отцепился и отдал тебе все, что забрал». Потому что так нельзя, потому что там много мамаш сидело и, пожалуй, они заклевали бы меня. К тому же я культурный, образованный и знаю, чему нужно ребенка учить и что ему говорить. А Малыш набрал песка и насыпал блондинчику в волосы, а я обрадовался, что сын сам справляется, что из него настоящий мужчина вырастет. Так я сидел и делал вид, будто не замечаю, что происходит. Ну, врежь ему, Малыш, как следует, думал я, и украдкой следил за развитием событий.

— Отдай мальчику лопатку. — В песочнице вдруг появился Современный. В белой рубашке и элегантном черном пиджаке.

Я сразу понял, что это очень дорогой пиджак ограниченной серии, шикарного брэнда. Откуда, скажите, пожалуйста, у этой Матери-Польки в брюках, которая кормит ребенка из баночки ложечкой, такой пиджак, который я надеваю только на встречи с важными клиентами? В таком пиджаке — и в песочнице? Ну и вид у него был! Что за вид! Полы пиджака в песке, а он даже внимания на это не обращал. Чудак какой-то, как Дед сказал бы. Кого он пытался одурачить? Думал, что если он так оделся, то не похож на Мать-Польку?

— Отдай лопатку, Кароль, отдай мальчику лопатку. — И рассмеялся, и такой довольный был, как не знаю кто, и попытался увести своего Кароля от моего Малыша, чтобы тот ему больше на голову песок не сыпал.

В конце концов и я встал, поскольку тоже знаю, как себя вести.

— Малыш, не надо мальчику на голову песок сыпать. Он тебе отдаст лопатку. А у тебя еще ведерко и формочки есть. Играй, — произнес я теплым и терпеливым тоном, а самому хотелось дать пинка этому чудаку в пиджаке, чтобы он вместе со своим Каролем вылетел из песочницы на околоземную орбиту. И все из-за Майки, все из-за нее! Стиснул зубы от злости. У меня столько важной работы в Конторе, а я в песочнице прохлаждался и вынужден был все это терпеть.

Кароль отдал лопатку своему папе. А папа протянул ее Малышу. Тот снова уселся в песочницу и стал копаться в песке.

— Поиграйте вместе. Один будет песочек в ведерко насыпать, а другой — его носить, и сделаете вот такую гору. — Чудак взмахнул руками.

— Да, поиграйте вместе, — повторил я за ним. — Вот такую гору можете сделать. — И тоже высоко поднял руки, потому что решил: именно так ведут себя заботливые отцы.

И снова сел на скамейку, чтобы куколок разглядывать. А чудак в пиджаке вместе со своим блондином с энтузиазмом выкопал большую яму, в которую они по очереди запрыгивали с радостными воплями. И мой Викторек к ним присоединился. Втроем скакали. А у меня мурашки по коже побежали, когда я представил, что мне тоже придется с ними скакать, если я вроде как неравнодушный отец, люблю со своим сыном поиграть, да и вообще. Я отвернулся и стал делать вид, что здания разглядываю, а на самом деле смотрел на куколок, которые слегка оголились, чтобы позагорать.

— Здорово вот так попрыгать в песочнице. — Чудак, отряхнув пиджак, уселся рядом со мной. — Хорошо они играют. Как его зовут? — спросил он, указав на Малыша. — Сколько ему?

Боже мой! Настоящая Мать-Полька рядом уселась. Сейчас начнет о супе и стуле говорить. Какого черта ты пиджак-то нацепил и брюки? Сразу бы юбку напялил.

— Виктор, — дружелюбно ответил я, ведь мне хорошо известно, как следует себя вести в песочнице и что теперь в моде заниматься детьми. А сколько моему Малышу лет, я сразу не мог вспомнить. Считал, считал, украдкой костяшки на руке пересчитывал, но никак не мог сообразить, а чудак внимательно на меня смотрел. И странная улыбка на его лице вдруг появилась.

— Больше двух, — ответил я, потому что так вышло. И правильно вышло — моему Виктору действительно было больше двух.

— Прекрасно! — Чудак вскочил, словно увидел, что наши выиграли. — Столько же, сколько и Каролю! Я тоже никогда не знаю, сколько ему… — И заржал, как конь, как Дед говорит. — Люблю сюда приходить, смотреть на него, следить за тем, как он с каждым месяцем меняется, как растет, — признался он, немного помолчав. — Это ведь больше не повторится. Надо смотреть и запоминать. Время так быстро летит, а он так быстро растет, — рефлексировал Современный.

— Да, замечательные у нас дети. — Глаза у меня расширились от удивления — я не привык такие признания делать. Но ответил так, как следует отвечать в подобных ситуациях.

Я вновь подумал: вот пример Современного Мужчины. Настоящая Мать-Полька в штанах. Продукт женских журналов, которые можно почитать в приемной у стоматолога. Ты подожди! Тебе еще боком выйдет это материнство! Вот увидишь, твоя жена, которая наверняка сейчас на работе, начнет к тебе как к бабе относиться, а тебе это не понравится. Когда-нибудь начнешь реанимировать то, что у каждого мужчины между ног находится, захочешь снова стать мужчиной. Это она, наверное, покупает тебе такие пиджаки, в которых ты в песочнице возишься. Но этому придет конец, и тогда она потребует от тебя Твердости, а не ребячества в песочнице. Они Твердости жаждут, ночами по ней тоскуют.

— Я здесь расслабляюсь, отдыхаю после работы. — Чудак продолжал исповедоваться.

После какой работы? «О какой работе этот чудак говорит? — думаю я. — Что ты делать-то умеешь, кроме того, чтобы целый день у песочницы сидеть?»

— Вот где покой и настоящие ценности. Это сидение у экрана стоит мне стольких нервов. Я даже уснуть не могу, если мы с Каролем не выйдем и не поиграем в этой песочнице.

Спать не может, если в песочнице не поиграет?! Спать не может после работы? Да ты, слюнтяй, даже не знаешь, что такое работа, что такое настоящая мужская работа! Да когда приходишь с работы, с настоящей мужской работы, то бросаешь портфель и ноутбук, и сразу Сладостная Дремота тебя охватывает.

— А вас я ни разу здесь еще не видел, — сказал он, широко улыбаясь. — Вы не ходите с малышом в песочницу?

— А мы разве соседи? — вырвалось у меня.

— Мы на последнем этаже живем. — И показал рукой на окна пентхауса. — Я иногда вас вижу, когда вы за рулем… Вы обычно не обращаете внимания на пешеходов… — И он заржал, как конь.

Так это он живет на самом верху! Не может быть! У него самая большая квартира в нашем доме! Это невозможно. Этот чудак занимает четыреста пятьдесят квадратных метров на последнем этаже? Да у него же денег, как грязи! Это же он сколотил состояние, играя на бирже, и управляет активами, о которых можно только мечтать!

На скамейке рядом со мной сидел настоящий миллионер. И этот человек, этот мужчина копал пластиковой лопаткой песок, кормил из баночки своего карлика и рассказывал мне, какое это доставляет ему удовольствие. Я ничего не мог тогда понять, и даже сейчас, спустя три года, не понимаю. Я был настолько удивлен, что, должно быть, смотрел на него с открытым ртом, но по крайней мере мне стало ясно, откуда у него такой дорогой пиджак и фирменная рубашка. Тем временем его светловолосый карлик вышел из песочницы и подбежал к скамейке, на которой мы сидели.

— Папа, яблочко, — попросил он.

— У тебя такие руки грязные, — заметил Миллионер, которого я все никак не мог раскусить. — Вижу, у вас салфетки есть. — И показал на коляску Малыша. — Можно у вас попросить?

Как он их заметил? Не дожидаясь моего ответа, он вынул их из коляски и тщательно вытер пальцы Кароля. Настоящая Мать-Полька! Но ведь он не Мать-Полька, а Миллионер, мужчина, зарабатывающий колоссальные деньги игрой на бирже. Так кто же он все-таки? И так меня это изумило, что я не заметил, как к нам подошел Малыш и тоже попросил яблочко. Представьте, этот Миллионер, который непонятно кого изображал, и ему вытер руки нашими салфетками, а потом почистил для него другое яблочко!

Малыш с Каролем съели по яблоку и вернулись в песочницу. А я все еще не мог рта закрыть и ничего не мог понять. Чудак-сосед между тем с энтузиазмом собирал очистки, грязные салфетки в сумку и вытирал ножик.

— А вы постельное белье крахмалите? — вдруг спросил он меня, и я от неожиданности чуть не задохнулся. Настоящий чудак, если спрашивает меня, что я делаю с постельным бельем! Меня, Юриста, мужчину, спрашивать о таких вещах?! Разумеется, время от времени постельное белье меняется, но чтобы я об этом думал… Конечно, интересно, как происходит эта замена и кто это делает — гномы или Майка, но я никогда об этом не задумывался. Я же Юрист и занимаюсь по-настоящему важными делами, а он, Миллионер, управляющий миллионными пакетами акций, крахмалит постельное белье! Павел, ты уже ничего не понимаешь! Кто из нас сошел с ума? Что за представление устраивает этот человек?

— А я в последнее время крахмалю. Неплохо получается, должен сказать, — продолжал он свой монолог и вдруг прервался. — Смотри, смотри… — И кивнул головой в сторону куколки в мини, которая как раз склонилась над своим малышом в песочнице, и стало видно, что ее Формы обтянуты кружевными трусиками. — Ой, как же я люблю кружева! — Миллионер зажмурился от восторга. — Потому что иногда упаковка бывает важнее содержания, ну а когда упаковка и содержание такие, как здесь, то лучше и быть не может. — Он причмокнул. — А ты, я вижу, не крахмалишь. — К моему несчастью, он вернулся к прежней теме. — Мне в последнее время понравилось спать на накрахмаленном и отутюженном белье. Я тебе расскажу, как это делается. Берешь крахмал, завариваешь его, как кисель, и выливаешь перед последним полосканием в воду с бельем. — И снова умолк, показывая взглядом на ту мамашу в мини. — О чем я говорил-то? Ах да! О накрахмаленном постельном белье! — И улыбнулся. — Ложишься в накрахмаленную постель, а рядом жена в кружевах. Ням! А однажды я пошел сдавать его погладить, думал, встречу там толпу болтливых баб, а там, представь себе, парень приемщиком работает. Велел прийти через неделю, поэтому я так никого и не встретил.

Слушал я его, и все труднее мне становилось дышать, и ничего понять не мог, и до сих пор не понял. Что он имел в виду? Советовать мужчине заварить крахмал и вылить в белье! Как настоящая баба говорил, как подкаблучник, а еще на бирже миллионы зарабатывает.

Павел, нет таких мужчин! Просто он кого-то изображал, роль исполнял. Или он слабак, хоть и парень, черт бы его побрал! Корова он или бык?

Все это у меня никак в голове не укладывалось. Не выношу таких двусмысленных ситуаций. В таких обстоятельствах я не могу найти четких правил, необходимых параграфов и адекватных решений.

Такая ситуация вполне могла вывести из строя мой процессор. Мне срочно нужно было ее переломить, потому что я уже чувствовал тлеющие провода. И уже не испытывал ни малейшего удовольствия от рассматривания куколок и сидения у песочницы. И больше ни за что не хотел туда ходить, чтобы не встретить его, ведь мир после этой встречи для меня перевернулся с ног на голову. Поэтому в том, что я перестал гулять с Малышом, нет ничего удивительного. К тому же столько дел на работе, в Конторе и за ее пределами!

А нервничать так мне не стоило. Миллионер с семьей вскоре уехал, купив дом где-то за границей, на юге.

Выхожу на лестницу и поднимаюсь к соседу — не хочу на лифте ехать. Прохожу мимо восьмой квартиры. Ах эта восьмая квартира! Замедляю шаг, останавливаюсь перед дверью. Здесь живет Мажанна, живет одна в однокомнатной квартире, потому что в нашем доме тоже есть однокомнатные квартиры. Мажанна — молодая, красивая девушка, обладательница таких Форм и Пропорций, при виде которых мой организм начинает работать, как автомобиль на пятой передаче. Иногда я встречаю Мажанну в лифте или на лестнице, мы здороваемся, и тогда я испытываю Волнение, от которого в брюках едва взрыв не происходит. Тяжелее всего в лифте, особенно летом, когда ее Формы становятся более подчеркнутыми и откровенными, а я пытаюсь от них отвлечься, завязав с ней разговор, но с трудом выговариваю слова и все время сглатываю слюну, а она на это лишь «угу» и «да» отвечает. Я всегда выхожу раньше и не могу спокойно полюбоваться тем, как она поворачивается ко мне спиной и выходит.

Мажанна живет одна. Такая Куколка — и одна! А мы с соседями обсуждаем, чем она там одна занимается, может, все-таки с кем-то встречается. Скорее всего, нет. Живет одна, и все. Как же здорово, что такая Куколка живет одна. Она кого-то ждет. Да она меня ждет! А я частенько думаю — было бы хорошо заняться Мажанной. Представляю, как она ходит по квартире в домашней одежде или в одном белье или ложится спать в одной ночной сорочке, а может, и нагая! И так я стою у восьмой квартиры и представляю, что она сейчас принимает душ, и даже вроде бы слышу какие-то звуки. Но у нее железная дверь, как и у всех в нашем доме, так что ничего невозможно услышать.

Иду дальше, к десятой квартире. Открывает Алекс, какой-то невыспавшийся, несвежий, может, немного под действием промилле, ой точно под действием промилле. Глаза маленькие, словно он только что проснулся. Красно-зеленая борода страшно взлохмачена. Может, мне кажется, но из нее как будто что-то сыплется, то ли солома, то ли сено, непонятно. Жирные волосы свисают над глазами и ушами, ниспадают на плечи и воротник странной рубашки такого цвета, который я распознать не могу, не говоря уж о том, чтобы дать ему название.

Вхожу в квартиру Алекса, где были демонтированы все стены, а посередине стоит кухонная панель и духовка, а в углу холодильник серебристого цвета. Все расставлено с учетом программы, которую Алекс ведет. Алекс — ведущий кулинарной программы, которая снимается в его квартире, а зрители как бы приходят к нему в гости. Нам, его соседям, уже немного надоели проблемы, связанные со съемками, но с другой стороны, что-то в этом есть — видеть по телевизору в прайм-тайм своего соседа в его квартире, где мы частенько собираемся, беседуем и смотрим футбол.

— А, это ты, дорогой мой! Садись, садись, составь мне компанию. — Алекс поднимает руки, жестом приглашая войти. — Хорошо, что ты пришел, я как раз вискаря собирался выпить. Выпей со мной. У меня отличный вискарь, шотландский, стоял несколько лет и стал еще лучше. Мне его поклонник преподнес, фан моей передачи прислал, чтобы я попробовал. — И достает из-под дивана бутылку, потому что, кроме кухонной панели и духового шкафа, в квартире Алекса есть еще диван, на котором сидят гости, приглашенные на программу. Ну и еще диван этот выполняет функцию кровати, как я предполагаю. Алекс — мужчина свободный, не ограничивающий себя ни в чем, — живет, как хочет, и я порой завидую его мужской свободе, свободе, которая позволяет иметь в квартире лишь диван, плиту и серебристый холодильник.

— Тебе чистый или немного льда добавить? — Алекс достает из-под дивана стакан для меня.

— Разумеется, чистый. Хочу попробовать этот шотландский вискарь.

Алекс наполняет стакан почти до половины и протягивает мне.

Делаю маленький глоток. Пробую напиток на языке и нёбе.

— Отличный, превосходный вискарь, — причмокиваю со знанием дела. — Совершенно иной вкус, совсем другое дело. Вкус ветра и чего-то еще, глубокий вкус. У каждого вискаря свой вкус, особенно у тех, которые выдержку имеют. Только знатоки могут оценить по достоинству вкус вискаря! — разглагольствую я. — Сразу понятно, что это виски другое, северное. — Заключаю.

Для расслабления я, конечно, пиво пью, но как Юрист и мужчина я являюсь поклонником виски. Потому что мужчина, имеющий определенное положение, должен разбираться в виски и в кругу таких же мужчин, как он, — пить виски и разговаривать о нем. Борода и волосы Алекса, да и вообще его вид не соответствуют образу мужчины, разбирающегося в виски, мужчины, достигшего определенного уровня, знатока виски, но всякое бывает. В конце концов, мой знаменитый сосед — авторитетный знаток в области напитков и еды, автор программы «Дегустация у Алекса», телезвезда!

Хорошее виски подчеркивает статус и вкус мужчины, и я, Юрист, не представляю, как можно без него жить. Вот мы с соседом Алексом и выпиваем. Я покупаю хорошее виски, выдержанное, выпущенное ограниченной серией, ой дорогое, очень дорогое виски, я могу себе это позволить. Алексу виски дарят, вот мы и садимся и дегустируем. Мы с ним мужчины на уровне, потому и выпиваем виски.

— Ну, пахнет овцами и бочкой, в которой прежде сыворотку из овечьего молока держали… — Алекс рассматривает жидкость в стакане, — …и шерстью…

— А цвет, ты посмотри, какой цвет, — поднимаю стакан я.

— Да, да, цвет. Но запах, прежде всего запах… — Алекс одним глотком осушает стакан и наливает новую порцию. — Работа, работа, сосед, много работы. — И хлопает себя по колену. — Ты не представляешь, сколько сил нужно, чтобы сценарий написать, концепцию создать, составить план программы. Работа, много работы. — Он делает большой глоток.

— Да-да, сосед, работа. Ты мне можешь не рассказывать, — говорю я, делая маленький глоток. — Очень много работы…

— Знаю, знаю, сосед. — Алекс снова опрокидывает стакан. — Мы все сейчас много работаем, теперь каждый работает, и работа требует полной отдачи. Устал я, сосед, ох как устал. Работа над программой, стилем, концепцией. — Алекс тяжело вздыхает. — Работа над сценарием…

— Да, много работы, много… — Киваю и делаю очередной глоток. — Сегодня по дороге с работы я автомобиль разбил… — делюсь с Алексом. — Сбил столбы и весь бок снес. А вискарь у тебя высшего класса… исключительный…

— И у тебя много работы? — Алекс наливает мне виски. — Автомобиль, говоришь, разбил. Жаль, жаль… — И качает головой. — Ну и дела. Но вискарь превосходный!

— Точно, вискарь превосходный. Да, работы много… — Выпиваю еще немного и рассматриваю напиток на свет.

— Ах, сосед, ужасно много работы… Эта программа, телевидение… Постоянное напряжение, постоянное напряжение. А виски превосходное! Написать хороший сценарий — работа, сосед, тяжелая работа. Все надо обдумать, предусмотреть. Какая это работа, какая работа! Нужно выбрать и пригласить гостей. Интересных гостей, а не тех, которые сами лезут, нужно отбор провести, чтобы они в сценарий вписывались. А сколько желающих в программе появиться. А какая это работа — сценарий написать, — я уже не могу от этой работы! — Алекс допивает очередную порцию, наливает новую и залпом выпивает. Алекс свободный человек и мужчина, работает на телевидении и может себя не ограничивать. Алекс — Холостяк! Он неженатый мужчина. Артист и Холостяк. — Это большая работа, сосед! Потому что сценарий должен быть увлекательным. Какая же это тяжелая работа — написать сценарий! — Алекс быстрым движением достает из-под дивана бутылку, подносит ко рту и делает большой глоток.

Я этого не поддерживаю, мне не нравятся подобные манеры, ведь любитель виски должен вести себя подобающим образом, не пить из бутылки. Но Алекс телезвезда, артист и прежде всего свободный мужчина. Он может многое себе позволить, ой может! Но разве человека, имеющего такой вид, человека, похожего на обезьяну, у которого в доме нет ничего, кроме плиты, дивана и холодильника, можно считать серьезным мужчиной? Эта борода, эти волосы, этот вид… Нет, конечно. Но он холостяк! А свобода для мужчины — самое главное, это его суть!

Алекс вдруг вскакивает с дивана, словно из катапульты вылетел, подбегает к плите и забирается на нее.

— Я творю, я творю. Я пишу сценарий, творю! Творчество становится моей жизнью! — восклицает он на всю квартиру и поднимает руки. В одной из них бутылка виски.

А я сижу и думаю, что его нельзя считать серьезным мужчиной, ой нельзя. Он не только похож на обезьяну, у него все движения и повадки, как у обезьяны. Мгновенно на плиту вскочил! В один миг наверху оказался! Стоит с поднятыми руками и кривляется. Разве мужчина так себя ведет? Мужчина должен быть основательным в движениях и жестах.

А что он вытворяет? Выпиваю немного виски, потому что меня все это уже начинает беспокоить. А я не люблю, когда меня что-то беспокоит, особенно когда я не знаю, что именно.

— Я ищу людей, нахожу людей, высматриваю людей и одним движением пальца поднимаю их высоко-высоко! — Алекс снова прикладывается к бутылке и замирает, глядя куда-то вдаль. — Я творец! Простираю руки в небо и прикасаюсь к звездам. Я зажигаю звезды силой мысли. Почти каждого создал я, я знаю их всех…

«Что он несет?!» — думаю я. Промилле, промилле, промилле, ох много промилле. Лишь бы он только не свалился с плиты. Допиваю виски и пытаюсь представить, что смотрю, как Алекс выступает по телевидению, будто он для меня одного выступает. Я — его единственный зритель, передо мной выступает телезвезда! Алекс обычно много странного вытворяет на экране, а тут он для меня одного выкладывается! Поэтому я продолжаю внимательно его слушать, хотя говорит он о чем-то странном — такого от нормального мужчины не услышишь. — Я создаю звезды, веду их от конца до конца, от начала до начала. — Алекс приподнимается на мысочки и вытягивает руки так, будто хочет что-то схватить. — И когда я дотрагиваюсь до избранного, он взлетает высоко-высоко, и парит над небосклоном, и светится, ослепляя миллионы находящихся внизу. И так зажженные мной звезды живут на небе! А когда они начинают гаснуть, я сбрасываю их на землю, и они исчезают. Я творец, создатель программы. И они все — глина в моих руках! Чувствую, как у меня начинают расти крылья, как я взлетаю и лечу! Я Творец, я режиссер! — Алекс стоит с поднятыми руками и запрокинутой головой. Его взгляд устремлен куда-то в потолок. Вдруг он бессильно опускает руки и голову.

Проходит некоторое время, прежде чем он замечает меня. Слезает с плиты, шатаясь, доходит до дивана и встает рядом со мной.

— А знаешь, сосед, что она мне, уходя, сказала?! — Теперь Алекс напоминает тряпичную куклу, безжизненную марионетку. Я немного побаиваюсь, как бы у него из руки бутылка не выпала. — Она сказала, что меня невозможно вынести. Что я самовлюбленный кретин. Представляешь?!

«Вот откуда эта свобода!» — думаю я, допивая виски. Свобода его от нервов, нервов, нервов. Поэтому он так часто меняет партнерш и в среднем живет с каждой из них три месяца, ну, может, четыре, от силы пять.

— Ну скажи мне, сосед, разве я самовлюбленный? Скажи честно. — Алекс пристально на меня смотрит. — Разве я более самовлюбленный, чем остальные? Что им всем от меня надо? — И снова пьет прямо из бутылки.

Действительно, «самовлюбленный кретин» не очень приятно звучит. Женщина не должна говорить мужчине подобные слова. Но надо знать, кто его так приложил. От какой Куклы мой сосед это услышал? От одной мысли при этом Давление поднимается, ой какое Давление!

Он сейчас с Сандрой встречается. Сандра — девушка с обложки, настоящая Девушка с Обложки. Модель, популярная модель и певица. По всему городу развешаны билборды с ее изображением. То у нее новый диск выйдет, то она в рекламе майонеза снимется. Сандра — всем известное лицо майонеза, губы майонеза, глаза майонеза, благодаря этому она и попала в программу Алекса, темой которой были соусы. Сандра, — о чем я узнал из женских журналов, лежащих в приемной у стоматолога, у которого я в последнее время часто бываю, — в прошлом году стала «Вице-мисс Польша» и подписала годовой контракт с рекламным агентством, и даже участвует в показах моды во Флоренции. Сандра — обалденная Кукла, Кукла, которая вызывает Волнение и Давление. Такое Давление, которое очень трудно вынести!

А что руководит мужчиной? Давление. Да, именно так, Павел. Мужчина всегда пребывает в состоянии повышенного Давления, в большей или меньшей степени. Именно Давление подталкивает мужчину к любому действию, ко всему, что он делает в жизни. Если бы мужчина не имел Давления, он лежал бы на диване и вообще из дома не выходил. Даже телевизор бы не включал, и спортивные программы не смотрел, и не тянулся за бутылками со спиртными напитками. Но в жизни каждого мужчины, даже такого, как я, молодого и энергичного, бывают моменты, когда Давление падает до нуля, что происходит сразу после того самого. И тогда словно смерть за тобой пришла. Хуже, чем смерть, ведь мужчина после этого бессильный лежит, как вещь, выброшенная на помойку. Но к счастью, это недолго длится, а потом у мужчины снова Давление появляется. И так все время, потому-то род человеческий и не прекращается. Вот сколько у нас, мужчин, заслуг: мы изобрели компьютер, отправили ракету в космос, изучили геном человека.

А у них Давления не бывает. Они не испытывают ничего подобного, а только смотрят, как поднимают Давление у нас. И когда видят, что оно поднялось, становятся самыми счастливыми на свете, хотя и делают вид, будто их это мало интересует. А на самом деле они всю жизнь все делают для того, чтобы поднять у нас Давление. И нет для них большего несчастья, чем отсутствие реакции с нашей стороны.

И все эти Девушки с Обложек, которых я встречаю у своего соседа, так на этом зациклены, что, когда я к нему прихожу, они либо любуются собой в большом зеркале в холле, либо поправляют прическу, глядя на свое отражение в двери серебристого холодильника, а потом усаживаются рядом со мной на диван и смотрят мне в глаза, чтобы проверить, как на это реагирует мое Давление. Честно говоря, я удивился, что новая Девушка соседа оказалась способной понять и сформулировать такую мысль: Алекс — самовлюбленный кретин.

Теперь он с ней порвет или она ему всю кровь выпьет. С одной стороны, Давление, невыносимое Давление, с другой — оскорбление. Слишком высокого мнения она о себе, думает, ей все позволено. Ошибается! Алекс — убежденный Холостяк и не даст собой манипулировать. Значит, он расстанется с Сандрой. Тогда у него появится очередная пассия, еще лучше прежней, которая тоже будет озабочена его Давлением. Может, не такая роскошная и не такая зацикленная на своем отражении в зеркале. Какие же нервы нам, мужчинам, надо иметь! Будь ты холостяком или Главой Семьи — женщина все равно треплет тебе нервы.

— Ты можешь представить, сосед?! «Кретин»! Так и сказала. А я ей на это: не держу, двери открыты, можем больше не встречаться. На что она рыдать вздумала, представляешь, рыдать! Мол, как я могу, она мне всю себя посвятила, вещи свои ко мне перевезла, терпела все мои выходки, которые ни одна бы не вынесла, а еще, кроме дивана и холодильника, у меня ничего нет, и как так можно жить, готовлю-то я сносно, но посуду не мою, и продукты мог бы покупать на двоих, да и вообще она такие шторки красивые присмотрела, надо бы повесить на мои голые окна, а то недостает интимности, а я такой неблагодарный, что отказался пойти с ней на них посмотреть. — Алекс уставился в пол. Совсем он прибитый какой-то. — Я так больше не могу! Понимаешь, сосед, мне надо сценарий программы писать, творить. Я художник, автор программы, у меня должна быть голова свободна, а она о каких-то шторах, да еще скандалы мне закатывает. Она все время будет ко мне со шторами приставать и заставлять ходить по магазинам, чтобы смотреть и выбирать? И каждая хочет новое покрывало купить на диван, чтобы красиво было, чтобы тепло. На мой диван! На мой диван, на котором я сижу! — Алекс едва не плачет.

А я боюсь, как бы он и вправду не расплакался, не превратился в желе, вот что с человеком нервы и промилле делают, а этого настоящий мужчина допускать не должен. Не знаю, что делать, как помочь плачущему мужчине, да еще плачущему из-за бабы. Потому что у меня тоже сегодня слезы навернулись, когда я автомобиль свой разбил. А тут из-за бабы! Ой, современный, настоящий Современный Мужчина этот Алекс.

— Дорогой мой… — обращаюсь к нему решительным тоном. — Я к тебе пришел, чтобы узнать, что вы насчет завтрашнего матча решили. «Вронки» с «Мельцем» играть будут, обещают настоящую схватку. У кого смотреть будем? Ты же завтра программу снимаешь. Сколько времени это может занять? Дед тоже хотел знать…

— Матч? — Алекс смотрит перед собой. В глазах слезы. — Ой не знаю, не знаю… Видишь, что с моей жизнью творится?.. Если бы я мог ей просто сказать: проваливай! А я без нее жить не могу. Какая же она классная, сосед, какая же классная! — Алекс хватается за бороду. — Ой бедный я, несчастный! — И закрывает лицо руками.

Чувствую, пора уходить. Не могу больше здесь оставаться. Вижу в его глазах слезы. Слезы в глазах мужчины! Не выношу этого! Не терплю плакс и слабаков. А он слабак, слабак, слабак! Повисший член! Не могу на это смотреть. Баба, а не парень!

— Давай завтра поговорим, — говорю я, хлопая соседа по плечу. — Мне пора, — заявляю решительно и направляюсь к двери. Алекс падает на диван. На полу лежит пустая бутылка виски.

Выхожу и на сей раз решаю воспользоваться лифтом. Нажимаю кнопку и жду. Двери лифта беззвучно открываются, я хочу войти, а там — Сандра, которая приехала к Алексу.

— Добрый вечер, — произношу я спокойным, вежливым тоном, хотя Сандра одета так, что видны все ее Формы и Пропорции. Мой процессор мгновенно включается и начинает работать.

— А, привет, Павлик, привет, — отвечает она, улыбаясь майонезными губами. Меня в жар бросает, потому что мой процессор выдает на экран изображения Сандры в разных позах, позволяющих полюбоваться ее ничем не прикрытыми Формами и Пропорциями.

Ничего себе — «привет, Павлик»! Я и не знал, что мы с Сандрочкой в приятельских отношениях. А ведь мы только дважды разговаривали, когда дегустировали у Алекса принесенное мной виски.

Сандра выходит из лифта, одаривая меня лучезарной улыбкой. Я вхожу в лифт и остаюсь наедине с изображениями, которые выдает мой процессор. А она легким, быстрым шагом направляется к двери Алекса. Ой боюсь, что как только она переступит порог его квартиры, увидит его, улыбка исчезнет с ее лица. Двери лифта закрываются, я еду вниз, а перед глазами ее губы — символ майонеза из рекламы.

Возвращаюсь домой. Дед наконец ушел к себе, в комнату для гостей. А я иду в гостиную, телевизор посмотрю. Хоть немного отдохну. Наконец-то! Усаживаюсь на кожаном диване, сделанном на заказ. Очень удобный и красивый у нас диван. Нет большего удовольствия для мужчины, пришедшего с работы домой, чем побыть одному в тишине и покое. Включаю телевизор. Пульт поблизости, вставать с дивана нет необходимости. Какое же это гениальное изобретение — пульт! Сидя на месте, можно включать и выключать телевизор, переключаться с канала на канал. Потрясающе!

Как было бы здорово, если бы каждое устройство имело пульт. Потому что как раз сейчас мне захотелось выпить. Придется встать и подойти к бару — визит к соседу разбудил во мне пристрастие к хорошей выпивке. Но как же не хочется вставать, когда ты наконец-то сел, да еще перед телевизором. Встаю. Еще надо взять стакан, налить и сходить за льдом. Сколько на все это сил требуется! Совершить столько действий, после того как уселся на диване! За льдом на кухню идти лень, к тому же без льда виски лучше. Возвращаюсь на диван. Никого рядом нет, Дед спит, я могу спокойно сидеть, пока Майка с Малышом не придет. Никто не будет ко мне придираться, и мне не придется вставать. Если бы еще у бара было дистанционное управление.

А еще был бы пульт у всех тарелок и кухонных приборов. Нажал — и они сами оказываются в посудомоечной машине, а я бы сидел на месте. А то мне все время приходится выслушивать: «Почему ты за собой не убираешь? Считаешь меня прислугой?» И еще нужен пульт для всей еды, которую нужно доставать из холодильника, а потом ставить обратно. Ох, как было бы хорошо, чтобы кухонные комбайны имели дистанционное управление. И еще было бы неплохо изобрести устройство, которое поднимало бы с дивана и переносило на кровать, когда насмотришься телевизора и в сон начинает клонить. Оно, разумеется, тоже должно иметь пульт.

Включаю спортивный канал. Показывают мотогонки. Приятно смотреть на профессионалов, управляющих классными мотоциклами. Несутся, накреняются на один бок, совершая поворот, коленом почти скользят по земле. Мне так нравится смотреть, как они на безумной скорости входят в поворот и не переворачиваются, хотя иногда и переворачиваются, кувыркаются и оказываются на обочине, и тогда тоже интересно, едва ли не интереснее, чем сами мотогонки.

Сижу. Виски действует согревающе. Как же я устал, ох, как же я устал. Наверное, Сладостная Дремота ко мне подкрадывается. Звук выключил, потому что он меня немного раздражать начал, а мотоциклы все едут, один за другим, все это впечатляет, но я так устал, что меня уже не интересует, кто выиграет, поэтому я смотрю, не упадет ли кто.

А она живет своей жизнью, думаю я. Интересно, который час? Черт возьми, почти десять. И Малыша забрала из детского сада. Целый день ее дома нет. И он целый день с ней. Кто из него вырастет, ой кто из него вырастет?! Все это выше человеческого понимания! Целый день их нет дома…

Глаза слипаются. И я даже не замечаю, как оказываюсь в костеле, в который мы до переезда в новую квартиру ходили. Вижу наш старый костел, его широкую лестницу и высокую кирпичную колокольню, на которой, как мне кажется, большой колокол висит. И стоим мы с Майкой на этой лестнице. Майка в белом платье, лицо вуалью закрыто, в белых туфельках, такая счастливая. И я понимаю, что сейчас мы станем мужем и женой. У костела дорогие автомобили припаркованы, украшенные белыми лентами и шарами, дрожащими от легкого ветерка, а гости уже заняли свои места. В костеле собрались наши родственники, друзья и знакомые. Ах, как же все торжественно! Смотрю на себя. Какой я элегантный и красивый в черном костюме!

Начинаем с Маечкой шептаться. Она перед дверями костела прекрасная и восхищенная стоит. А когда подняла вуаль, то передо мной возникло лицо, которое я впервые увидел, когда Маечка училась во втором классе лицея. Такое юное, нежное, девичье. Я тогда учился на факультете права, оканчивал университет, а она так радовалась, что студент юридического факультета, серьезный мужчина, будущий Юрист ею, лицеисткой, заинтересовался. И вот такое у нее лицо, полное восхищения, и робости, и счастья, от того что я, серьезный и умный, поведу ее по жизни и ей больше не придется ни о чем думать. А меня гордость переполняет, ведь я теперь ее опекун и наставник. Но что-то смущает меня в этой картине. Ведь мы поженились, когда Майка университет окончила — она на этом настояла, — да и вуали на ней не было.

А перед глазами лицо счастливой лицеистки. И от всего этого у меня начинает подниматься Давление, Давление, Давление! А мы на лестнице стоим, поэтому я кладу руки в карманы.

— Ах, Павча, какой ты замечательный, — щебечет Майя мне на ухо. — Ты не представляешь, как я рада! Как я рада, что наступил день, когда мы окажемся перед алтарем. Ах, Павел, я так счастлива, что этот миг наконец наступит! — А я слушаю Маечку, и у меня ощущение возникает, что это не она произносит. Вроде она сказала, я же отчетливо слышал ее голос, но губы были неподвижны. — Ах, Павел, венчание! Белое платье в пол! Павел, через мгновение произойдет то, о чем мечтает каждая девушка. Как же я счастлива! Не верю, не могу поверить в то, что дождалась этого. Павел! Я буду носить твою фамилию! И подарю тебе себя, и стану твоей женой. Буду принадлежать такому замечательному, умному мужчине, Юристу! — И снова опускает вуаль, лица почти не видно, и я уже не уверен, говорила она все это или мне показалось.

— Пойдем, Павел. Нас уже ждут. — Она берет меня за руку и ведет к костелу.

Мы проходим мимо гостей. Все такие нарядные, сидят на скамьях и смотрят на нас. Встаем перед алтарем. Появляется Ксендз. На его голове капюшон, лица не видно. Подходит к нам, и мне кажется, что это Дед, хотя, может, и Ксендз, с которым я встречался, чтобы договориться о венчании.

— Что Бог соединил, человек разрушить не может! — Дед, а может, Ксендз поднимает руки к небу. А я заглядываю под его капюшон — все-таки это Ксендз. Лицо круглое, можно даже сказать, жирное, но губы и подбородок твердые, свидетельствующие о его внутренней силе и духовном совершенстве. Нос большой, напоминающий картофелину, сильно выделяющийся на лице, без сомнения, говорит о его богатом духовном мире. Ксендз! Меня переполняет радость, гордость и благодарность за то, что он соединит нас с Майкой. — А сейчас, дорогая Майя, в завершение церемонии… — Ксендз размашистым движением достает из-под сутаны смятый носовой платок. — Именем Костела и выполняя волю твоего мужа, я даю тебе… — он повышает голос и кладет носовой платок на серебряный поднос, — …фамилию твоего мужа, которую ты будешь носить всю жизнь.

С этими словами он подвигает к Майе серебряный поднос. Майя поднимает вуаль.

— Нет, нет… не так должно быть… — Майя растерянно на меня смотрит… А я вглядываюсь в ее лицо, которое теперь вижу каждый день, когда она, уставшая, приходит домой. Оно так не похоже на личико шестнадцатилетней лицеистки, с которой я познакомился на вечеринке у сестры друга, тоже студента юридического факультета. — Я же хотела сохранить свою фамилию, — неуверенно произносит она.

— Что?! — восклицает Ксендз.

— Что?! — переспрашиваю я, совершенно ошарашенный. — Маечка, что с тобой? Ты же только что на лестнице совсем другое говорила… Маечка, ты же была такая счастливая от того, что будешь носить мою фамилию. — Говоря это, я чувствую на себе взгляды присутствующих гостей. — Маечка, разве ты не этого хотела?

— Павел, что ты болтаешь?! Я ничего такого никогда не говорила! — решительно и громко заявляет Майя. — Об этом не может быть речи, Павел. Ни за что! Павел, я не хочу носить твою фамилию.

— Что она говорит, что говорит?! — Ксендз размахивает руками. — Что это значит?! Неслыханно! Невозможно! Это позор, позор, позор! — Он сбрасывает капюшон, обнажая блестящую лысину. — Это оскорбление! — Бьет себя по голове. — Как ты ее готовил к святому таинству, сын мой? — негодует ксендз. — Как ты не уследил?

— Не знаю, не знаю… — бормочу я, а самому от стыда под землю провалиться хочется. — Маечка, ты же была такая счастливая, так всем восхищалась. Что с тобой, Майка? — спрашиваю я повышенным тоном.

— Немедленно бери платок! — Ксендз снова обращается к Майе, подсовывая ей поднос с платком.

— Нет! Мы по-другому с Павлом договаривались! — кричит Майя на весь костел. — Что здесь происходит? Откуда взялся этот платок?

— Что? — Ксендз хватает ее за руку и пытается силой вложить платок в ее ладонь.

Майя вырывается и вдруг начинает взмахивать руками, как маленькими крылышками. Подол ее свадебного платья колышется, и через мгновение она уже парит над землей. Из-под платья видны белые туфельки.

— Где цепь? Как ты приготовился к таинству, чтоб тебя?! — орет на меня Ксендз и сует мне свой помятый платок. — Она сейчас сбежит, исчезнет! — Он подпрыгивает, пытаясь схватить Майю.

А она расправляет руки и медленно ими машет, поднимаясь все выше и выше.

— Хватай ее, хватай ее, черт побери! — Ксендз подпрыгивает, стараясь уцепиться за ноги Майи.

А я стою, онемевший и неподвижный, словно это вовсе не я. Не знаю, что мне делать с носовым платком Ксендза, как от него избавиться. Не знаю, каким образом удержать Майю. Поднимаю голову и смотрю, как она взлетает все выше и выше над алтарем.

— Не стой как последний идиот. Делай что-нибудь! — Ксендз достает из-под сутаны кропило. — Ее надо немедленно вернуть! Она сейчас сбежит! Что ты за мужчина!

— Майя! Майя, немедленно вернись! — кричит Теща. — Что ты вытворяешь?! Как себя ведешь? Вернись! Хочешь испортить себе жизнь?! Такой шанс, такой счастливый случай! Павел — юрист, ответственный, серьезный мужчина! Быстро возвращайся на землю! — пытается увещевать Майю Теща. — Юрист, Юрист, Юрист! Мужчина, Мужчина, Мужчина! Такой шанс!

— Маечка, любимая моя, что случилось? Вернись, пожалуйста, вернись на землю! — Я тоже простираю руки к небу.

— Павел, давай полетим вместе. Иди ко мне. Не бойся. — Майя зависает надо мной. — Улетим отсюда!

А я продолжаю стоять как вкопанный, с поднятыми вверх руками. Кто-то из гостей кричит, кто-то плачет. В костеле царит всеобщее замешательство.

— Павел, это не трудно. Вдохни поглубже, оттолкнись от земли и разведи руки! Только выбрось этот платок!

Делаю глубокий вдох, развожу руки и… отрываюсь от земли.

— Туда, Павел, туда! — Майя поднимается все выше и выше, направляясь к открытому маленькому окошку под самым сводом центрального нефа.

Долетев до окна, она выбирается из него и исчезает.

А я все энергичнее машу руками, но не могу последовать за ней. В правой руке у меня носовой платок Ксендза — никак его не брошу. Он словно приклеился к ладони. Но я стараюсь не думать об этом.

Зависаю над алтарем и чувствую, что мне не хватает воздуха, а спина ноет. Мне уже не хочется никуда лететь. Хочу только одного — опуститься на землю, но не знаю, как это сделать. Я совершенно обессилен. Вот-вот упаду на алтарь.

Слышу звук отпираемого дверного замка. Открываю глаза. На экране продолжаются гонки мотоциклистов. Не могу понять, где я — в костеле или в своей большой квартире перед телевизором. Проверяю — нет ли в руках платка Ксендза. Раздвигаю пальцы — ничего нет, пусто.

Что за глупости у меня в голове?! Такая чушь в голове мужчины, в голове Юриста, владельца Конторы! Слышу звук захлопывающейся двери, шаги на терракотовом полу в холле, а это значит, что Майя домой пришла. Еще мгновение смотрю на экран, на несущихся и совершающих головокружительные виражи мотоциклистов. Я уже почти забыл о костеле и глупом сне. Пытаюсь только вспомнить, какую все-таки фамилию носит Майя, и с облегчением осознаю, что мою. Но тут же припоминаю: она как-то заявила, что если для меня это так важно, то она не будет оставлять свою фамилию. Если для меня это так важно! Ничего себе! Словно для нее это не важно.

Смотрю на часы. Почти десять вечера. Что это такое, почему она так поздно возвращается домой, да еще когда Дед к нам в гости приехал?! Выхожу ее встречать.

— Привет! — как ни в чем не бывало говорит она, снимая туфли. — У нас сегодня столько народу было. Мы становимся популярными. Хотя ничего удивительного, сегодня же пятница. — И улыбается, довольная.

— Привет, папа! — Малыш бежит в ванную комнату, не обращая на меня внимания.

Почему он не здоровается со мной, как положено? Целый день его нет дома, мы почти не видимся, а он считает, что достаточно сказать мне «привет, папа»?

— Я чуть не убился из-за твоей чертовой машины, которую ты не убрал из холла! — кричу ему вслед. — Мы с Дедом были вынуждены сами готовить себе ужин, — цежу сквозь зубы, отчитывая жену. В груди нарастает негодование. — И ели одни!

— Знаешь, Павел, я каждый вечер, начиная со среды, когда Дед приехал, ждала тебя на ужин. И в среду, и в четверг. Все надеялась, что поужинаем вместе, думала, что хоть ради Деда ты пораньше освободишься. Ты ведь в курсе, по пятницам у нас всегда много посетителей, и я возвращаюсь домой позже. А в будни я освобождаюсь раньше, забираю из детского сада Викторка, и мы идем домой. Я не задерживаюсь, как ты…

— Что ты говоришь?! — Я больше не могу сдерживаться, я в ярости, а она совершенно спокойна и смотрит на меня, не отводя глаз. — У меня Контора, Контора! — кричу я, но снижаю тон, вспомнив, что могу разбудить Деда, он встанет, придет — и что тогда будет! — У меня серьезная, мужская работа. Право, право, право! А не какие-то бабские капризы! — Я снова повышаю голос: — Как ты могла не приготовить для Деда еду? Как ты могла так его, пожилого мужчину, и меня оставить и не ждать?!

— Видишь ли, — спокойно отвечает вопросом на вопрос Майя, — Павел… — Не выношу, когда она так говорит. Нет в этом и толики скромности, которую я так ценю в женщинах, особенно в своей жене. Что это за тон, что это за интонация превосходства в голосе? — Для тебя в жизни только еда имеет значение, которая стоит на столе перед твоим носом? Только то, что приготовлено или не приготовлено? Тебе, Павел, как Викторку, нужно все порезать и наложить, с той лишь разницей, что Викторку еще нет и пяти лет. Между прочим, в холодильнике на нижней полке стоит гуляш, который я вчера приготовила, и разумеется, вы с Дедом не смогли его найти. — Она снисходительно улыбается.

Я больше не могу, сейчас взорвусь. Пойду в гостиную, налью себе виски. Эта ее улыбка, этот тон, и это «Видишь ли, Павел…». Не могу всего этого выносить! Украдкой открываю бар. Не хочу, чтобы она заметила, до чего меня довела. Достаю бутылку отличного виски, которую купил в дорогом магазине сигар и алкогольных напитков. Стакана под рукой нет, поэтому я делаю большой глоток из бутылки и вливаю себе виски прямо в горло.

А на экране больше нет мотоциклистов, теперь преодолевающих препятствия лошадей показывают. Великолепно скачут кони, совсем как Дед на своем жеребце во время военной кампании или восстания. Нет больше у меня сил с ней разговаривать, а виски меня согревает изнутри. Я усаживаюсь на диване и смотрю, как лихо кони со всадниками скачут и преодолевают препятствия. Не всем это удается, некоторые кони препятствий не замечают и задевают их. А я сижу и думаю, что если бы я сидел в седле, то тоже мог бы так скакать да еще по мобильному или сразу двум мобильным телефонам разговаривать, вот как меня Дед вышколил в юности. Смотрю, как они препятствия берут, а из головы не выходит это ее «Видишь ли, Павел…».

— Видишь ли, Павел… — сказала она в кухонной части нашей квартиры примерно полгода назад.

Мы сидели ужинали, на столе блинчики с креветками, свежайшие, только что приготовленные, прямо со сковороды. Она выложила их на тарелки, сбрызнула лимонным соком. Я встал, несмотря на то что уже удобно сидел, достал из шкафа бутылку вина, открыл ее и наполнил бокалы.

— Видишь ли, Павел… — И посмотрела на меня. — Как ты, наверное, заметил, я много времени провожу дома одна. — И положила в рот маленький кусочек блинчика. — Пожалуй, я слишком долго сижу дома…

Я немного медленнее начал пережевывать эти вкуснейшие блинчики, потому что уже знал, что сейчас опять начнется. Но что на этот раз? А пока молчал. Ждал. Только еще вина в бокалы подлил.

— И, честно говоря, должна тебе признаться, меня уже достала работа за компьютером, эти тексты, переводы, сидение дома, отсутствие общения, словно я одна в пустыне… — продолжала она. — Я долго размышляла и пришла к определенным выводам, Павел… — Тут она прервалась, положила в рот кусочек блинчика и стала пережевывать, пережевывать…

Я выпил вина и тоже все жевал блинчик, но никак не мог понять, к чему она клонила, а я очень не люблю не понимать, ведь я человек, мужчина, не говоря уж о том, что Юрист. А она продолжала молчать.

— И что же? К каким выводам ты пришла, что придумала? — нарушил я тишину, поскольку мне не терпелось узнать, почему она завела этот разговор. Я терялся в догадках, не в силах сохранять терпение. Что все это значило?! Блинчики у меня уже поперек горла стояли, а ведь только что я не мог от них оторваться.

— Речь идет не только о том, что я устала сидеть дома одна, дело еще и в том, как ты не раз справедливо замечал, что это не приносит денег. — И снова сделала паузу. Положила в рот еще кусочек блинчика и стала пережевывать, пережевывать. Подняла бокал. Да, у нее был отличный аппетит!

Что я мог на это возразить? Это действительно не приносило денег. Но разве работа женщины может приносить доход? Даже если бы она работала учительницей или врачом, разве это деньги? Женщина ведь не для того создана, чтобы деньги зарабатывать. Я налил себе еще немного вина.

— У меня, Павел, появились планы, — продолжила Майка. — Я больше не хочу быть женой, которую содержит муж, — заявила она и многозначительно на меня посмотрела. Медленно разрезала на кусочки еще один блинчик, положила в рот.

Я сделал глубокий вдох. Что за мысли у моей Майи? Я думал, начнет жаловаться, претензии предъявлять, забивать мне голову проблемами, как уже не раз бывало, а она, как выяснилось, просто не хотела быть женой, которую содержит муж. Тучка дождиком пролилась!

Я расслабился и тоже с удовольствием положил кусок блинчика в рот, потому что блинчики моя Майя готовит отменные. Выпил вина и налил еще немного.

Думал, Майка скажет, что хочет на какую-нибудь работу пойти. Очень хорошо, размышлял я, пусть идет. Малыш уже в детском саду, а ей дома за компьютером скучно. Пора чем-нибудь конкретным заняться. Не зря же она университет окончила, а кроме того, большинство жен моих коллег-юристов уже где-то работали, теперь так принято, чтобы жены не только домом занимались, но и работали. Но я ничего не говорю, жду, пусть сама скажет, пусть думает, что это ее решение, что это она захотела пойти на работу. Она может восстановить старые связи, и если не захочет в школе преподавать, то без труда найдет работу в какой-нибудь фирме. А пока я спокойно и с удовольствием пережевывал блинчики. Майка продолжала молчать, я тоже молчал, жевал.

— Видишь ли, Павел… — С этими словами она положила приборы на тарелку. — Я много размышляла и решила… — И тоже налила в свой бокал немного вина. Сама себе налила! — И решила, Павел, открыть свой магазин. Я всегда об этом мечтала — иметь свой маленький магазинчик. — И улыбнулась. — Что скажешь, Павел? Ты поддержишь меня? Поможешь мне открыть магазинчик… с кофейней? Что-то вроде книжного магазина и маленького клуба.

Блинчик застрял у меня в горле. Что еще она придумала?! Моя Майка захотела открыть магазин с кофейней?! Моя Майка?! Я обомлел.

— Маечка, что с тобой? — нервно спросил я. — Маечка, для того чтобы держать магазин, нужно обладать многими знаниями, способностями, иметь опыт и очень много работать… — попытался ей объяснить в двух словах и как можно более деликатно я. Мне-то давно известно, что для успешного ведения своего дела надо уметь все заранее предусмотреть и так далее, но если бы я ей это прямо сказал, она расплакалась бы, снова начались бы слезы и посыпались претензии, упреки в том, что я жестокий и бескомпромиссный. — Маечка, зачем тебе это? Ты знаешь, сколько тебе придется работать, если ты откроешь магазин?

Опять повисло молчание. Она вроде надулась, потому что смотрела в тарелку и ничего не говорила, а я молчал, поскольку не знал, что еще сказать. А что скажешь, когда такое услышишь после шести лет спокойной, благополучной супружеской жизни? Моя жена захотела открыть магазин?! Я лишь надеялся, что у нее это пройдет, что это просто женский каприз.

К счастью, к нам Малыш пришел.

— Мама, почитай мне, — попросил он, как всегда.

И Майка пошла к нему, чтобы уложить его спать.

Я остался один, сидел и думал, как себя вести, чтобы держать ее под пристальным контролем. «Да пусть откроет этот свой магазин, немного побалуется и забудет, — решил я и, довольный, хлопнул себя по колену. — Я даже могу дать ей денег. — И даже обрадовался своей мысли. — Зато в доме будет покой!» Потер ладони. Налил еще вина. Но вдруг у меня сомнения появились: может ли жена Юриста, супруга такого серьезного и уважаемого человека, как я, держать магазин? Иными словами, удобно ли моей жене, жене Юриста, владеть магазином? Что на это скажут коллеги-юристы? Да разве Майка справится с магазином? Не придется ли мне всем этим потом заниматься?

— А как ты себе это представляешь — держать магазин? — осторожно спросил я, когда она вернулась от Малыша. Главное, подумал я, чтобы она никаких глупостей не наделала. Потому что во все это мои деньги будут вложены, а раз речь о моих деньгах идет, то я должен ей сказать, что и как надо делать. Поэтому я не ждал от нее ответа, говорил сам. — Может, это и неплохая идея. — Приободрил ее для начала и сделал глоток вина. — Мы могли бы снять небольшое помещение в торговой галерее. Ты бы открыла там небольшой киоск и торговала бижутерией, к примеру, или дорогой косметикой, или обувью. Наняла бы продавщиц, а сама была бы хозяйкой маленького предприятия, торгующего предметами роскоши, товарами высокого уровня.

Вот что я ей сказал. А она налила себе вина. Снова сама себе налила, ведь я был так погружен в свои мысли, что забыл за ней поухаживать. Но я считаю, что это мужская обязанность и удовольствие — наливать вина женщине, своей жене во время ужина.

— Видишь ли, Павел… — И выпила бокал вина до дна. До дна! — Чудесно, что ты все за меня решил. Но должна тебе сказать, у меня есть конкретный план. Знаешь, я договорилась с Мартой, школьной подругой, может, ты ее помнишь, хотя скорее нет, насколько я тебя знаю. Мы хотели бы открыть книжный магазин с кофейней. Вместе. Тут неподалеку сдается небольшое помещение. Мы все просчитали. Могу тебе показать конкретные цифры, у меня все записано. Мы хотели бы снять это помещение в начале следующего месяца.

Я был ошарашен, совершенно ошарашен. Все это выбило меня из колеи. Книжный магазин, подруга, конкретные цифры и записи. Мой процессор завис, монитор погас, процесс обработки информации застопорился. Я совсем растерялся и даже, наверное, рот открыл от неожиданности или уставился в одну точку, потому что вдруг услышал:

— Ну что ты молчишь и смотришь в одну точку, как идиот? — Вот как она ко мне обратилась. Словно не моя Майка со мной говорила. Она уже не щебетала звонким голосочком растерянной, нуждающейся в опеке и объяснениях происходящих в мире событий лицеистки. «Как идиот»!

И сейчас то же самое! Пришла в гостиную и стоит надо мной. Видит же, что я спортивную программу смотрю, зачем явилась? Что ей надо?

— Так что не говори мне, будто нечего было есть, ведь гуляш я еще вчера приготовила, вам с Дедом лишь нужно было достать его из холодильника и разогреть. — И глаз с меня не спускает. Никакой скромности! — И соус приготовила, вкусный, густой, с грибами, как Дед любит, и все это в холодильнике, Павел. Но вам все надо под нос сунуть, как маленьким детям… — Загораживает экран, говорит громко, без стеснения. А кони скачут. Один споткнулся, и всадник чуть не выпал из седла и не рухнул в ров с водой. Я даже подскакиваю на диване — так это могло быть интересно. Но он, к сожалению, не упал! — Видишь ли, Павел, — снова повторяет это чертово «Видишь ли, Павел», — я думала, для тебя хоть Дед важнее Конторы, и что когда он к нам в гости приехал, ты хотя бы раз пораньше домой придешь, но, как оказалось, Контора важнее. Я уж точно не была для тебя важнее Конторы… — И уходит из гостиной. Закрывается в ванной, а я снова могу наслаждаться тишиной и покоем.

Наконец она уложила Малыша. Неужели он сам не может заснуть? Почему она все время должна к нему ходить? Что из него выросло, что выросло?! Но что я могу с этим поделать, что? Хорошо еще, что она с ним целый день не сидит, как тогда, когда он был слюнявым лягушонком. Теперь-то он почти мужчина!

А вообще он так к ней привязан, к этой Майке. Как будто никого, кроме нее, на свете нет, — не отходит от нее ни на шаг. Ой, как же ему его мамочка нравится! А не слишком ли она ему нравится? Все время с ней обнимается, лезет на руки. И все время: мамочка — то, мамочка — это. Любимая мамочка. А когда он приходит к нам, залезает на кровать, укладывается рядом с ней, словно это его кровать. К нам в кровать приходит! А Майка такая счастливая, такая довольная. Обнимаются, дурачатся. Еще бы, на нее никто так никогда не смотрел! А теперь у нее есть пятилетний жених. Маменькин сыночек, чтоб его!

Я же должен как-то этому противостоять. Майка ведь совсем голову потеряла, не понимает, что из него вырастет, если она без конца будет его обнимать, ласкать, маменькина сынка воспитывать. Кто-то ведь должен думать, к чему это может привести! И нет ничего удивительного в том, что именно я об этом думаю.

Потому что женщины распускают детей, чирикают над ними, то и дело кормят их и одевают, а еще обнимают и разрешают приходить в кровать. И такие от этого счастливые!

А как ребенок в таких условиях научится думать? Как станет самостоятельным, решительным и сильным мужчиной? Об этом заботится отец!

Для сына авторитет отца должен быть непререкаем. Потому что авторитет отца, как говорит Дед и Отец в одном лице, формирует у ребенка все самые важные качества, благодаря которым эволюционировала наша цивилизация. Только отец является для сына примером, на него он должен равняться, стремиться походить во всем — в образе мыслей, привычках, смелости, работоспособности, самообладании и честности. По-другому быть не может! А оставь все это матерям, бог знает что получится. И что тогда с миром будет?

Поэтому когда Малыш приходит к нам в кровать, я его выпихиваю. Говорю, что это не его место, и сталкиваю на пол.

— Павел, успокойся! — Майка всегда злится в таких случаях. — Ведешь себя как Лай.[3] И как идиот. Он приходит, чтобы и с тобой поваляться. Павел, ты не видишь, что ему приятно, когда мы вместе?

Ясное дело, оскорбления начинаются, имена из мифов, которые я, наверное, должен со школы знать и как Юрист тоже. Разумеется, я знаю Сенеку, Юлия Цезаря и Аристотеля. И даже знаю, кто такой Эдип, теперь на каждом шагу об этом Эдипе говорят, даже фильм сняли «Царь Эдип». Но кто такой Лай, я не знаю и спрашивать ее не собираюсь. Сидит себе дома, ничего не делает, только читает и переводит, вот и знает всех этих мифологических героев!

— Вместе? Ему приятно, когда мы вместе? — Я со злостью ударяю кулаком по одеялу. — Да он сюда приходит только ради тебя. Он только на тебя смотрит. На тебя залезает!

— Ничего удивительного, ведь ты его сбрасываешь с кровати. — Майя направляется в комнату Малыша, чтобы его успокоить.

— И сейчас к нему бежишь, словно он ни минуты без тебя обойтись не может! Делаешь из него маменькиного сынка! — кричу ей вслед.

— Тогда ты иди к нему и объясни, почему спихнул его с кровати, когда он пришел с нами поздороваться. — Майя возвращается в спальню.

Она совершенно не думает, не думает и все! Знает древнегреческую мифологию, но не способна думать. Она не понимает, что я сделал это ради блага Малыша, чтобы он чувствовал авторитет отца. А Майка не осознает, что я взращиваю в нем мужское начало, которое важно для всей цивилизации и культуры, ибо мужское начало — фундамент всех начал и принципов. На примере Майки, однако, видно, что женщины и матери даже представления об этом не имеют.

Главное в воспитании — принципы! Мужские принципы! Организованность и Пунктуальность. Воспитать из избалованного маленького чудовища цивилизованного человека, ввести его в мир высоких ценностей может только Организованность и Пунктуальность. А Организованность и Пунктуальность — качества, присущие только мужчинам. Только мужчина способен осознать значение этих понятий.

То, что Майка с самого начала делала с Малышом, у меня просто в голове не укладывалось. Я пытался навести порядок. Но где там! То она летала к нему с грудями, похожими на мячи, в любое время дня и ночи. То просыпалась по ночам, укачивала его. Цирк какой-то! Все время с ним, только с ним! А все должно быть по-другому. Организованность и Пунктуальность! В восемь вечера засыпает — и точка. Тишина, никакого крика, плача, и нечего к нему ходить. И подъем в определенное время. И нечего по ночам вставать! Вот со мной так было, потому что такие правила Дед и Отец в одном лице установил. И какой великолепный результат!

— Послушай, Павел, я лучше знаю, что делать с Викторком. И вообще, по ночам он не так часто просыпается, да и засыпает быстро. — Вот что она мне сказала, когда я заявил, что так больше нельзя, что я этого не потерплю. — А если ты не хочешь, чтобы я к нему все время вставала, то сам к нему можешь пойти и посидеть с ним.

Надо же, придумала! Если я буду к нему ходить, то кто станет для него примером Твердости и Самообладания, кто научит его Организованности и Пунктуальности? Хотя иногда я к нему заходил, но тогда он еще сильнее плакать и кричать начинал. Ну, раз не хочет со мной, то и не надо! Просить не буду!

Потому что нужно во всех ситуациях придерживаться принципов и сохранять авторитет! Так Дед и Отец в одном лице делал. И всегда все спокойно было, никто ни разу на меня руки не поднял. Деду и Отцу в одном лице достаточно было нахмурить брови, сделать глубокий вдох, так, что его лицо краснело, и произнести пару-тройку слов своим солдатским голосом, и я уже знал, что совершил плохой поступок и никогда больше так не делал, поскольку Деду и Отцу в одном лице это не нравилось. Исправлялся. Дед ни разу меня не ударил. В конце концов, я в польской семье вырос, а не где-то там!

У нас в прихожей всегда Шпицрутен висел. Рядом с собачьими ошейниками. Старинный Шпицрутен, кожаный, с деревянной ручкой. Красивый Шпицрутен, настоящий, польский, из поместья. Им лошадей погоняли, им же Дед и Отец в одном лице пользовался, выезжая верховых лошадей. От коней, конюшен и обширных полей даже фотографий не осталось, а Шпицрутен сохранился. И вместо коней были собаки, потому что Дед любил животных. Когда они сильно разбасурманивались, как Дед и Отец в одном лице говорил, и выводили его из себя, то Дед прибегал к помощи Шпицрутена. Вернее, так он им свою шероховатую любовь демонстрировал. Было очень интересно смотреть, как собаки, завидев в руке Деда и Отца в одном лице Шпицрутен, сначала разбегались по углам, потому что знали, что им светит, потом скулили и распластывались перед Дедом и Отцом в одном лице. А когда он по ним проходился, они выли, будто с них кожу сдирали, а ведь ничего такого не было.

После переезда в нашу просторную, стильную квартиру я решил перевезти и Шпицрутен и поинтересовался у Майки, что она об этом думает. Она надолго замолкла, только глаза широко раскрыла, а потом заявила, что я, должно быть, ненормальный. Я тогда на это ничего не ответил, поскольку не понял, что она имела в виду, и просто привез его, ее больше не спрашивая, и повесил в прихожей на вешалке. Там он и висел, как в прежнем доме. А однажды прихожу из Конторы и не вижу на вешалке Шпицрутена.

— Куда ты дела Шпицрутен? — спросил я Майку, думая, что она перевесила его в шкаф для одежды. Смысл ведь как раз в том, чтобы Шпицрутен на виду висел, чтобы Малыш каждый день его видел и всегда помнил, чем пахнет отцовский авторитет, знак, как выглядит шероховатая отцовская любовь, как Дед и Отец в одном лице говорил. И чтобы все видели: в этом доме есть порядок, принципы, потому что здесь есть Шпицрутен.

— Выбросила, — сказала она, повернулась и ушла.

— Что?! — изумился я. — Что ты сделала? Что ты, дурья твоя башка, сделала? Выбросила Шпицрутен?! Что ты натворила?! Выбросила традиции, выбросила мужской авторитет, который веками хранили! Как ты посмела? Что теперь будет? Как теперь будут цивилизация и культура развиваться?! И что станет с Польшей, что с родиной нашей произойдет?! — Я схватился за голову. Бегал, как сумасшедший, из гостиной в кабинет и обратно, не знал, что предпринять, а она надела наушники и стала что-то повторять по-венгерски, потому что тогда начала учить этот, вне всякого сомнения, нужный и очень популярный язык.

По правде говоря, Шпицрутен Дед и Отец в одном лице использовал только в отношении собак, а с людьми он всегда был спокойным, уравновешенным. Когда он говорил, что пойдет за Шпицрутеном и кивал в сторону прихожей, мне было достаточно. Я знал: надо исправиться. Я провинился: опоздал или нахулиганил, не почистил ботинки или, не дай Бог, не высушил их, или не так, как положено, сидел за столом. Самое главное — начищенные до блеска ботинки. Дед и Отец в одном лице любил демонстрировать свои офицерские сапоги, в которых он прошел столько военных кампаний, принимал участие в восстаниях. Он часто приговаривал, что, несмотря на пыль во время походов и грязь на баррикадах, он всегда следил, чтобы сапоги выглядели как следует. Потому что сапоги должны сверкать, как сабля. И если он в самых сложных ситуациях следил за своими сапогами, то мне сам Бог велел в мирное время ухаживать за обувью, и показывал на Шпицрутен.

А школьные оценки ниже четверки вообще не считались. И теперь мне только Деда и Отца в одном лице остается поблагодарить за то, что я без особого труда поступил в университет. Но Шпицрутен он по отношению ко мне ни разу не применял. У меня никогда не было шрамов на теле. Никаких физических наказаний для исправления. Ничего подобного не было! Дед и Отец в одном лице по-другому свой авторитет демонстрировал. Голос часто повышал — Дед и Отец в одном лице умеет кричать по-армейски, — и от этого сразу багровел, а волосы у него всегда седыми были, вот он и становился похож на наш бело-красный флаг, и тогда мне следовало исчезнуть из поля его зрения. Спрятаться под кроватью или на кухне у Мамы.

Потому что Мама обычно находилась на кухне. Никуда не выходила, так и сидела на кухне. Если, разумеется, Дед и Отец в одном лице был дома. Но дома он не часто бывал. У него всегда было много важных дел, мужских дел. То Военная Кампания, то Восстание, то Восстановление, то Забастовка, а иногда и Водка с Друзьями. Домой он редко приходил. Шпицрутен успевал запылиться. Я даже иногда мечтал о том, чтобы Дед и Отец в одном лице наконец пришел домой, взял Шпицрутен и сделал то, для чего он предназначен, только чтобы он пришел. Мы с Мамой обычно не знали, когда он вернется. И вернется ли вообще…

Большую часть времени я проводил с Мамой, которая была вынуждена заниматься всем. Потому что Мама сидела на кухне, только когда Дед и Отец в одном лице был дома, а когда он отсутствовал, она выходила из кухни и должна была со всем управляться, ведь кто-то должен был всем заниматься, если Деда и Отца в одном лице почти никогда рядом не было. Она умела и раковину прочистить, и пробки заменить, и концы с концами свести, когда денег почти не было. Но самым главным для нее было дать мне образование, чтобы я Юристом стал, чтобы языки выучил и подготовился к поступлению.

Любимая моя Мамочка! Она ради меня звезды с неба достала бы. Она все знала, обо всем помнила и не позволяла обижать своего Павлика. Как же она обо мне заботилась, какая была энергичная, все умела предусмотреть, потому что у Деда и Отца в одном лице всегда было много важных дел! А она посвятила свою жизнь мне. Готовила, стирала мои вещи, потом гладила их, а какие ровные поля чертила в моих тетрадях!..

Ах, Мама, Мама, Мама! А Дед и Отец в одном лице приходил на минуту и снова уходил заниматься важными делами. Я оставался с Мамой, и Мама была со мной. А когда я болел, когда у меня был жар, Мама сидела рядом, прикладывала к моему лбу холодные компрессы и давала чай с малиной. Моя милая, заботливая Мама!

Майка вышла от него. Идет. Слышу ее шаги. Куда она идет? Приблизилась ко мне, к дивану, на котором я сижу, в своей ночной рубашке, которая колышется на ней так, будто она ночной мотылек. Красиво, но я виду не подаю, что заметил, смотрю на экран, потому что теперь «Формулу-1» показывают, а я обожаю гонки смотреть, потому что сам водитель. У меня всегда дух захватывает от того, с какой скоростью несутся болиды.

— Ты не идешь спать, Павел? — Она склоняется надо мной и кладет руку на плечо.

А я молчу и ударяю себя по колену кулаком, потому что болиду номер пять не удалось перегнать этого недоделка, двенадцатый номер, а я как раз болею за пятого, потому он очень смело едет.

— Павел, я иду спать. — И гладит меня по голове. Ну и иди, тебя никто не держит. Она гладит меня еще, как кота или пса. — Мне завтра рано вставать. Пойдем, Павел. — Вот что она говорит над моей головой, а пятый номер собирается перегнать двенадцатый, недоделка этого, который не уступает ему дорогу.

— Раз тебе завтра рано вставать, то и лечь надо раньше, так что иди, — киваю я. — Я смотрю соревнования и хочу узнать, кто выиграет.

Ее ладонь на моей голове застывает, потом вообще исчезает. Значит, Майка ее убрала.

— Как хочешь, Павел, — произносит она холодно и уходит в спальню. И хорошо, что уходит, нечего меня ласкать. Еще будет мне говорить, что я должен идти вместе с ней. Пусть в магазине своем командует и спать ложится, когда желает, а я и без нее не пропаду. Прекрасно сам справлюсь!

Ну даже если бы я с ней пошел… Что бы мы делали? Она ляжет, начнет мурлыкать и потягиваться. А ты будь с ней нежным, ведь она обниматься хочет, кошечка хочет ласки, и все в таком духе. Такая мягкая, теплая становится. А у меня нет желания ее ласкать. Когда женщина так себя ведет, я становлюсь твердым, как каждый мужчина, и никакие ласки нам не нужны — мы мягкими можем стать, как она. Я должен действовать немедленно! А она просит еще подождать, и вздыхает, и снова просит еще немного повременить, и я вынужден ждать, сдерживаться, а это мучительно, да и вообще вредно для мужского организма. Это все равно что автомобильный двигатель на самых высоких оборотах завести. Рано или поздно он сгорит!

Когда я ощущаю Возбуждение и вижу ее Формы, облаченные в сорочку, то хочу овладеть ею сразу, как в фильме «Битва за огонь». Так было до того, как в ее голове переворот произошел, когда она еще была восхищенной мной лицеисткой. Когда она, счастливая, вцеплялась в мои волосы и восклицала: «Павел, какой ты замечательный!» А теперь только и твердит, чтобы я подождал немножко, не так быстро, чтобы я о ней подумал, и все такое.

Или говорит: «Павел, мне бы просто хотелось лежать с тобой рядом, чтобы ты меня обнял и не думал только об этом и не сразу к этому приступал». Так и говорит!

Я знаю, знаю, что она имеет в виду. Я должен быть Современным Мужчиной и помнить: женщина по-другому все воспринимает. Мне надо быть готовым ласкать ее на протяжении четырех часов. Но на это у меня никакого здоровья не хватит — шутка ли быть на взводе часами!

Поэтому я остаюсь на диване и слежу за происходящим на трассе «Формулы-1». Болиды совершают очередной вираж, пятый номер стремится пролезть сначала слева, потом справа, но двенадцатый не дает себя обогнать, хорошо держится, но все равно он недоделок.

А еще она как-то раз, через некоторое время после рождения Малыша, сказала, что она не будет больше принимать таблетки, и мы должны вместе что-нибудь придумать. А я ничего понять не мог. Не мог врубиться, о каких таблетках Майка говорит. Она что, больна или допинг принимает? Мне в голову не приходило, что моя Майка думает об этих вещах и принимает таблетки! Моя Майка, моя Майка, такая предусмотрительная! Как она все продумала!

Если честно, я подобными вопросами себе голову не забивал. До тех пор пока Майка не забеременела, меня не волновало, откуда дети берутся.

Ведь это не мы беременеем. С начала и до конца это бабье дело. Пусть хоть этим они сами занимаются, и если не хотят беременеть, пусть сами об этом и заботятся. А если захотят, так пусть для начала об этом скажут. То, что у них внутри находится, жутко сложно, а я не являюсь одним из тех Современных, которые разбираются в покрытых слизью устройствах и приспособлениях женского организма.

Так вот, она сказала, что мы должны вместе что-нибудь придумать, и опять было это «давай сядем и поговорим, подумаем, что можно сделать, ведь это, Павел, наша общая проблема».

Сели, но мне нечего было ей сказать. А она о том о сем, а потом спрашивает, есть ли у меня какие-нибудь соображения на этот счет. Потому что она пока не хочет заводить еще одного ребенка. А почему бы и нет? Может, у нас дочка бы получилась. Была бы в доме маленькая женщина, которая с папочки глаз бы не спускала. Почему Майка не хочет дочку завести?

— Павел, рано еще заводить второго ребенка. Сейчас не самый лучший момент… — спокойно возразила она. — И вообще не знаю, хочу ли я еще одного ребенка. Никак не могу найти себя после Викторка, мне нужно время. Совершенно точно не сейчас, Павел.

А я от удивления широко раскрыл глаза. Не может найти себя! Ах, эта моя Майя! Настоящий филолог получился из моей Майки, знаток языка!

— А я-то что могу сделать? — вежливо поинтересовался я.

— Павел, речь идет не о том, что ты можешь сделать. Мы должны вместе принять решение. — Майя начала нервничать.

Вместе, ничего себе! Она же не хочет ребенка! Если так, пусть сама думает, что делать! А могла бы дочка родиться, девочка. Была бы папиной дочкой. Все было бы не так, как с Малышом.

И к чему мы в результате пришли?! Ну к чему? К тому, что я должен презерватив использовать! Презерватив, презерватив, презерватив! На моем теле презерватив! Она вообще представляет, что это такое? Она знает, что с презервативом нет никакого удовольствия? Что презерватив притупляет ощущения, не позволяет мужчине в полной мере испытывать наслаждение? Это все равно что пробовать шоколад через стекло. А как это действует на Давление? Уничтожающе! Кроме того, нужно заранее готовиться, а от этого пропадает спонтанность. Вот если бы презерватив имел дистанционное управление! Нажал кнопку — и он сам оказывается там, где должен быть.

На телеэкране последний круг. Средняя скорость — триста пятьдесят километров в час. Интересно, а они могут на такой скорости по мобильнику разговаривать? Болид номер двенадцать приближается к их финишу. А тот слабак, за которого я болел, под номером пять, наверное, десятым станет. Поддался, не смог. Жаль. Итак, победу одержал недоделок, номер двенадцатый, с разрывом в полминуты. Да, бывает, не всегда мой выигрывает, не всегда.

Потягиваюсь на диване. Выключаю телевизор. Майка уже, наверное, спит — свет в спальне выключен. Иду в ванную принять душ.

Раздеваюсь. Вхожу в душевую кабину. Включаю воду. Теплые, даже горячие струи текут по телу. Приятно становится, очень приятно. Так и стою, а вода меня согревает. И снова потягиваюсь. И начинаю чувствовать легкое Давление, которое постепенно все возрастает. Закрываю глаза, теплая вода согревает мои лицо, спину, живот.

И вижу Мажанну из восьмой квартиры, которая входит ко мне в кабину. Улыбается, а вода стекает легкими струями по ее великолепным Формам, обнаженным Пропорциям. А я чувствую Давление, чувствую очень сильное Давление, и теплую воду, стекающую по спине, животу и бедрам. И хватаю Мажанну, притягиваю ее ксебе. Вода стекает по ее волосам и лицу. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. А вот и Сандра к нам присоединяется, потому что в нашей со вкусом обустроенной ванной установлена вместительная душевая кабина. И я вижу ее плоский живот, полосочку которого я сегодня уже лицезрел в лифте. Сандра такая, как я и представлял, вижу все, чем она может похвастаться. Она все мне показывает. Ни на одной фотографии в гламурных журналах Сандра столько не показала, как мне под душем. Я чувствую двойное Давление и работаю уже не на пятой, а на шестой скорости.

Вода продолжает струиться, и они обе становятся на колени. Мне вдруг вспоминается анекдот. Зачем блондинки становятся на колени у дверей магазинов? А они все стоят на коленях. Чудесно! Две Куклы стоят передо мной на коленях. И мне этого достаточно. И поднимаю одну из них, Сандру. Поворачиваю спиной и — так, как в фильме «Битва за огонь», — сильно, быстро, энергично! Без презерватива! Надоела Сандра, поднимаю Мажанну, которая стояла на коленях и ждала, когда я ее подниму. И теперь мощно с Мажанной, как в «Битве за огонь». И когда я несусь на скорости триста пятьдесят километров в час, когда, как болид «Формулы-1», приближаюсь к финишу, они обе оказываются на коленях. Фантастика!

Открываю глаза. Вода все льется, а я в кабине один. Обороты тотчас же падают до нуля. Подставляю лицо под струю воды. Стыд, какой стыд — приходит мне в голову мысль. Что бы обо мне Дед подумал? Стыд и позор, Юрист, Поляк стал онанистом.

Просыпаюсь. Похоже, уже наступил новый день. Должно быть, шпоры Деда меня разбудили. Бряцают в прихожей — Дед прохаживается. Поворачиваюсь, а Майки уже нет в постели.

Невыспавшийся, выхожу в холл. Дед марширует туда и обратно. Одет, как вчера: кунтуш, сапоги, бело-красная повязка на рукаве и сабля на боку. Не знаю, был он уже в туалете или только собирается. Потому что простата, простата, простата. Хорошо, что в нашей квартире два туалета.

— Вы все спите, а солнце давно встало. Я зарядку сделал и маленькую пробежку. Сапоги до блеска начистил. Мне уже пора идти, потому что кто-то от твоего соседа приходил, пригласил, а я не люблю опаздывать, самое главное — Пунктуальность. Иду уже. Помнится, мы сегодня футбольный матч смотреть собирались. Видишь, сын мой, я старый, а память у меня хорошая. — И похлопывает меня по плечу. Распахивает дверь и направляется к лестнице. Дед лифтом не пользуется, чтобы хорошую физическую форму сохранять. Ходит по лестнице и не толстеет.

Иду в туалет и вижу в прихожей Майку. Она уже одета, готова к выходу. В субботу куда-то собралась. В платье нарядном. Выглядит, как женщина, которая вызывает Давление, хотя уже давно замужем. Потому что через тонкую ткань заметны фрагменты ее Форм и Пропорций. Да и личико милое. На губах помада, ну, может, и не слишком яркая, но подчеркивает их красиво. Для чего она так одевается, куда она вообще идет? Для кого это она так вырядилась? Кто на нее там смотрит? Ну кто? Да никто не имеет права на нее смотреть, потому что она жена моя!

Такая мысль появляется в моем не до конца проснувшемся мужском мозгу. Она моя жена, и никто не должен на нее смотреть, потому что может от этого почувствовать Давление! А другие мужчины не имеют права это чувствовать, глядя на мою жену! Я, наверное, действительно не до конца проснулся, поскольку начинаю думать, что она не должна никуда выходить, ей следует сидеть дома и появляться на улице только со мной, чтобы я мог ее контролировать и защищать от других мужчин, которые могут зайти слишком далеко, если меня рядом не будет! Я, разумеется, штудирую в своем кабинете разные кодексы и законы, и даже священные книги. На моем мониторе вдруг появляется фраза: «И порядочные женщины — благоговейны, сохраняют тайное в том, что хранит Аллах. А тех, непокорности которых вы боитесь, увещайте и покидайте их на ложах и ударяйте их».[4] Мороз по коже пробегает, холодно становится. Как мне в голову могла прийти фраза из этой книги, название которой я даже знать не должен? Как я мог допустить, чтобы в моей голове засела такая цитата? Тотчас падаю на пол в холле, лицом на терракоту, потому что нельзя цитировать эту книгу, так и лежу, лбом прикасаясь к холодной плитке, прощение вымаливаю, извиняюсь. Но несмотря на раскаяние, на моем мониторе появляется другая фраза из этой книги: «Ваши жены — нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете».[5] Не знаю, почему именно она мне в голову пришла, когда перед моими глазами появляются стройные Майкины лодыжки в туфлях на плоской подошве.

— Павел, что с тобой? — В ее голосе звучит беспокойство. Она склоняется надо мной. — Павел, что происходит?

— Зарядку делаю. — Быстро встаю с пола, поправляю шелковую пижаму, купленную в дорогом магазине. — Утренний разогрев. Наклоны, растяжки. — И улыбаюсь.

— Точно все в порядке? — с недоверием смотрит она на меня.

Молчу, а улыбка с лица не сходит.

— Послушай, я сегодня до часа дня буду в клубе. Тебе придется заняться Викторком, потому что с собой я его взять не смогу, — сообщает Майка.

С моего лица моментально исчезает улыбка.

— Как это? — развожу руками я. — Заняться Викторком? Я принес из Конторы целый ящик документов, которые должен в выходные просмотреть. Очень срочные дела, дела, не терпящие отлагательства! И когда прикажешь мне этим заниматься, если Малыш постоянно будет меня отвлекать? — возмущаюсь я.

— Видишь ли, Павел, у меня больше нет сил. Ты снова принес домой работу? Ты не можешь жить без работы, ты и дня не можешь прожить без документов! — громко, очень громко говорит она. — Ты можешь просто побыть дома, Павел? Не заниматься документами в субботу и воскресенье?

— А та, как ее там, не может с ним побыть?! — Я тоже повышаю голос — Майка начинает меня раздражать своими нотациями. — К понедельнику надо подготовить важное заключение. Мне надо посидеть, поработать. К тому же Дед участвует в телепрограмме. И еще мы сегодня футбольный матч, матч смотрим!

— Павел, — говорит она в свойственной ей манере, — хотя бы в субботу ты можешь заняться ребенком? Поиграйте, сходите куда-нибудь вместе, например к Алексу, посмотрите, как снимают программу. Перестань паниковать. В конце концов, я вернусь через два-три часа. — И одаривает меня улыбкой. — Мне пора. Марта сегодня открывала клуб и сменит меня днем. Она не может меня ждать. Вернусь во втором часу. — Майка подходит ко мне и дотрагивается кончиками пальцев до моего лица. Похоже, она еще что-то хотела сделать, потянулась ко мне, но я отпрянул. Она что, считает меня молокососом, до лица дотрагивается?! А меня от ее прикосновения слабость охватывает, словно это я до нее дотронулся. Но я вовремя выпрямился! Распрямился и не поддался. А она быстро повернулась и ушла.

И что теперь делать? Что я, бедный, буду делать? Все на мне. Малыш, документы и заключения — все. Но самое ужасное, что надо с Малышом сидеть! Я совершенно по-другому представлял себе сегодняшнее утро! Думал, Майка заберет его с собой, Дед и Отец в одном лице уйдет, а я один останусь. Сделаю себе кофейку, сяду, газеты почитаю, а может, включу телевизор и посмотрю какой-нибудь фильм о природе. Потому что по утрам в субботу мне нравится сидеть и наблюдать за жизнью птиц и рыб, живущих в экзотических странах, и пить кофе. Сижу на диване и без всяких усилий оказываюсь в тропических джунглях, или на коралловых рифах, или в бескрайней саванне. Особенно мне нравятся фильмы о львах. Лев целыми днями лежит, спит, ничего не делает. А когда проголодается, встает и охотится вместе со своими соплеменниками, потому что один не справится. Потом съест самые лучшие куски, а оставшееся отдаст львице и львятам, снова ложится и дремлет. За то, что он ведет такую жизнь, его люди уважают и считают царем зверей. Вот и я мечтал о таком львином утре! Не вышло! Весь дом на меня Майка оставила!

А Малыш, шаркая тапочками, выходит из своей комнаты. Смотрю на него, а он — на меня. И что мне с ним делать? Нужно все-таки что-нибудь придумать, чтобы хоть немного посидеть спокойно.

— Ну что, Малыш? — спрашиваю. — Что мы с тобой будем делать?

Он ничего не отвечает. Переступает с ноги на ногу. Сонный какой-то и маленький. И что мне с ним делать? Почесываю затылок. Хорошо еще, что он не плачет из-за того, что мама ушла, нет мамы. Раньше, когда он был меньше, как только Майка исчезала из его поля зрения, он сразу начинал плакать. Когда я с ним находился, он только плакал и плакал. Словно не узнавал своего отца, как будто папа был ему чужим человеком. А я успокаивал его, говорил, что мама скоро вернется и что я его папуля, даже так себя называл, чего только не сделаешь ради ребенка. Папуля! А он — ничего. Плакал и плакал. Он не понимал человеческую речь. Только когда я его на руки брал, он переставал плакать, и так я его носил и носил, а когда пытался поставить на землю, он снова начинал плакать. И пока Майка не возвращалась, я был вынужден с ним ходить и его носить. Настоящий цирк с этими детьми.

А теперь он уже большой парень, но все еще ребенок. И несмотря на то, что Малыш подрос, я по-прежнему не знаю, что с ним делать.

— Малыш, наверное, одеться надо, а? — говорю ему я.

— А что мне сегодня надеть, папа? — спрашивает он и широко зевает.

Хватаюсь за голову — сейчас начнется. Я же не знаю, что на него надеть. Не знаю, что и где в его комнате находится, и так далее. Снова все перепутаю: надену свитер вместо рубашки и брюки задом наперед. Ну неужели это принципиально? Только Майка снова будет смеяться и Малыш вместе с ней.

— Что ты вчера носил? — иду я самым простым путем.

— Ее здесь нет. — Малыш оглядывает комнату. — Нет. — И разводит ручками. — Наверное, мама ее в стиральную машину бросила.

Иду в ванную, заглядываю в стиральную машину, чтобы достать то, что он вчера надевал. А тут сюрприз — машинка вся заполнена вещами Малыша. Черт побери! Что выбрать?

— Малыш! Викторек! — даже так к нему обращаюсь. — Иди сюда. Скажи, что ты вчера надевал? — Он у меня умница, наверняка поможет отцу.

— Вот это и это. — Малыш быстро находит вчерашние вещи. Отлично! Не придется по шкафам лазать.

— Ну, надевай это, Викторек, — говорю, указывая на вещи, вытащенные из стиральной машины.

— Но, папа, они же грязные, — неуверенно возражает он. — То, что лежит в стиральной машине, нужно стирать.

Когда ему говоришь, чтобы он перестал бросать за диван клецки, он словно не понимает. Ничего не понимает. Как недоразвитый. Бросает и бросает, и смотрит, как они летят и как падают на пол. Беспорядок устраивает! А когда я вынимаю из стиральной машины его вещи, он соображает, что они там для стирки лежат и их не надо надевать. Настоящий цирк с этими детьми!

— Виктор, это защитная одежда, специально испачканная, — серьезно говорю я. — Солдаты носят такую одежду, чтобы их не было видно. Надень, будешь в защитной форме ходить.

Малыш открывает от удивления рот, берет вещи, что мы вынули из стиральной машины, и идет в свою комнату. А я остаюсь и тоже надеваю то, во что был одет вчера, потому что лень мне в шкафах копаться. Выхожу из ванной комнаты, а Малыш уже меня поджидает с книжкой.

— Пап, почитаешь мне?

Хватаюсь за голову. Нет, только не это! Такие слова появляются на моем мониторе и пульсируют красным. Только не это! Я знаю, знаю, что Современный Мужчина читает своим детям, сажает их на колени и читает. Я тоже несколько раз так с Малышом сидел. Читал, читал, и вдруг у меня глаза начали слипаться, а я продолжал читать, губы сами собой двигались, а я спал. Кончилось все тем, что я услышал, как Малыш меня спросил: «Папа, ну что же ты остановился?» — а я действительно на полуслове замолк. Так что с Малышом надо двигаться, что-то делать, иначе Сладостная Дремота придет.

— Послушай, Малыш, а давай в футбол поиграем, — предлагаю я.

Два раза повторять не приходится. Он бежит в комнату и возвращается с мячом. Нравятся Малышу наши, мужские игры. Нравится нам завалиться на ковер, побоксировать, но чаще мы бегаем или скачем на лошадях, галопируем. Наваливаемся друг на друга, кувыркаемся, деремся. Так, как я с Делом и Отцом в одном лице играл!

Только когда Майка это видит, все время повторяет: «Сейчас что-нибудь себе сломаете, Викторек может ушибиться, это не ринг, вы не во дворе!» — и прочие бабские речи. Дело обычно заканчивается шишками и синяками, Малыш в слезах, но все равно здорово. Должен же он настоящим мужчиной стать.

А когда он себе лоб разбивает об угол стола и плачет, и кровь льется, я его умею успокоить, не ношусь с ним, не сдуваю пылинки, а просто говорю, что он не баба, чтобы хныкать, что на нем брюки, что он же не девчонка и должен держать себя в руках. И успокаивается! Потому что не хочет быть девчонкой! Помню, так и Дед поступал, и это очень мне помогало, потому-то я и стал настоящим мужчиной, а уж точно не слабаком и молокососом. Парень, без сомнения, должен чувствовать отцовскую, мужскую руку, чтобы возмужать, окрепнуть!

Мяч выкатываем в гостиную. Я беру его и иду на кухонную половину нашей гостиной. А Малыш за мной, пытается его отнять. Я довольно сильно ударяю. Мяч отбивается от стены у окна и оказывается на кухне. Малыш бежит за ним. Снова выкатывает его в гостиную. Я его перехватываю и снова сильно ударяю по нему, так что он оказывается в нашей спальне. Малыш достает его и делает высокую подачу, и мячом попадает в люстру. Лампа слегка мигает, но мы, не обращая на это внимания, бежим в комнату Майки и сталкиваемся. Я успел поймать Малыша, потому что он летел на угол стола, и фингал был бы ему обеспечен, а если Майка это увидит, то опять раскудахтается. Но я его поймал, и он, счастливый и смеющийся, снова ударяет по мячу в направлении холла. В холле мне особенно нравится мяч гонять — там стены голые, ни во что не угодишь, и прекрасно отбивается. Мяч отскакивает от стены и попадает в плазменный экран телевизора. Все на месте. Тогда Малыш подбегает ко мне сзади и как даст по мячу, что со стены слетает какая-то мазня, которую Майка повесила — она любит искусство, а я, само собой, даю ей денег, ведь это как-никак вложение капитала. Грохот стоит. Ну ничего, повесит снова. А мы бежим на кухню — мяч уже там. Я настигаю его первым и как дам по нему со всей силы. Мяч громко отбивается от стены, и вдруг мы слышим звон бьющегося стекла. Выглядываем и видим выбитое стекло двери в комнату для гостей, в которой Дед живет. Я же говорил, повторял, что не надо вставлять стекла в двери, нужно установить цельные дверные полотна. А Майка на мои возражения заявляла, что это не двери в ванную, и заказала с декоративными стеклами. И вот результат — разбилось! Будет теперь возмущаться, сразу поймет, что мы играли, а она ведь предупреждала — так все и кончится.

Мы в оцепенении смотрим друг на друга.

— Маме это не понравится, — грустно говорит Малыш. — Ну и удар! — И с одобрением кивает.

— Не понравится. Но что ж поделаешь! — соглашаюсь я. Мне тоже не до смеха, поскольку придется взять щетку, совок и подмести пол, навести порядок. А ведь я мог посидеть, полдня мог спокойно посидеть! Жутко не люблю подметать — мусор очень трудно собрать в совок, а меня это раздражает! И вообще, щетка и совок должны иметь дистанционное управление!

Кое-как убрались. Только как Дед отреагирует, когда увидит, что в двери его комнаты больше нет стекла? Может, сказать, что мы с Малышом фехтовали и я угодил в стекло саблей? Такое объяснение наверняка Деду понравится, он за возрождение традиций, за воспитание в Малыше, как он любит повторять, патриотизма и мужественности.

Но что мне с Малышом делать дальше, не знаю. Ясно, посидеть мне не удастся. Не получится сегодня на диване посидеть. И важных дел полно. Юридическую газету надо просмотреть, уточнить соответствие наших заключений законодательным актам и параграфам. Важные мужские дела меня ждут!

И вдруг меня осеняет! Знаю! Пойду к Депутату и Министру и спрошу, не мог бы Малыш с его детьми поиграть. Мне и так надо было к нему идти, чтобы насчет футбола договориться.

Но Малыша надо чем-то занять, чтобы одного оставить. Он испугается, начнет плакать, ныть, что к маме хочет, и так далее. Что из него выросло, ох, что выросло?!

Детям свойственно бояться. Они боятся темноты и новых мест, а места для них всегда новые, ведь они ничего запомнить не могут. И вообще множество нелогичных поступков совершают. Ясно, конечно, что ум у них не дорос, поэтому и ведут себя нелогично, только я считаю, что если бы Майка по-другому Малыша воспитывала, то он бы быстрее развивался, стал более самостоятельным и так бы не боялся. Я помню, как меня Дед воспитывал. Без сюсюканья и воркованья, что я такой миленький и сладенький, без церемоний. Решительно и непреклонно, по-польски, как Дед говорит.

— Малыш, а хочешь на компьютере поиграть? — Мне кажется, это занятие увлечет его, я смогу отлучиться, и он даже не заметит, что меня нет. Знаю, Майя запрещает Малышу играть на компьютере. У нее на этот счет целая концепция имеется. Что он маленький, что ему всего пять лет, что он еще эмоционально не готов к таким играм. Вот какие заумные фразы рождаются в красивой головке моей Маечки. Что на развивающие игры для маленьких детей она, может быть, и согласилась бы, а эти игры ужасные, они убивают воображение, от них он станет агрессивным, и все в таком же духе. Но ведь я не включаю ему игры для взрослых. У меня, к примеру, есть одна, в которой герои друг в друга стреляют. Обычная детская игра, когда коровы и овцы взрываются. И пусть Майка не умничает! Подумаешь, филологический факультет окончила, это еще ничего не значит.

Я же не за то выступаю, чтобы сын часами сидел у экрана. Хотя я время от времени часика по два люблю поиграть для расслабления, пострелять из разных видов оружия. Особенно захватывает пальба по автомобилям из базуки. Еще интереснее стрелять в людей и инопланетян. Но куда круче — сражаться на фронте, находиться на поле битвы и штурмовать цели. Вот это супер!

Во время игры перевоплощаешься в солдата или полицейского, а если захочешь, то и в киллера. Настоящее мужское развлечение, я иногда себе такой сеанс в кабинете устраиваю. Звук, разумеется, отключаю, чтобы Майка не услышала, а то опять начнет отношения выяснять!

Нехорошо, что Малыша одни бабы окружают, это на его развитии сказывается. Дома он все время с Майкой или с этой, как ее там. В детском саду тоже одни юбки, откуда там мужчинам взяться, если только педофил какой-нибудь! Нет рядом с ним таких людей, как Дед. И что из него вырастет? Пусть хоть играя на компьютере он будет волю и смелость вырабатывать, а то в девчонку превратится. Вырастет из него слабак, маменькин сынок, или чех, как Дед выражается.

— Ну что, Малыш, хочешь поиграть в смурфов?

— Мама ведь не разрешает. — Какой же выдрессированный этот Малыш! Все за Майкой и повторяет! По глазам вижу, что ему хочется, ой вижу, глаза так и светятся! Потому что он парень, нормальный парень. Нравятся ему смурфы с яркими пистолетами, привлекают стрелялки и погони, интересно смотреть, как враг разваливается на кровавые куски, когда в него попадаешь. И как быстро научился! Ведь он всего несколько раз играл, а вмиг сообразил, что к чему. Знает, как перемещаться на экране вперед и назад, как клавишей ввода стрелять. И даже оружие научился менять. Способный! Весь в меня!

Бог мой, если Майка об этом узнает, мне конец! Чего только я не наслушаюсь! Но что я могу сделать, что? Мне же надо к Депутату и Министру сходить и договориться с ним насчет матча, попросить разрешения поиграть Малышу с его детьми.

— Не переживай так из-за мамы… — А сам в кабинет его подталкиваю, к компьютеру. Только в моем компьютере есть игры, не в Майкином же. Усаживаю его в кожаное кресло Юриста. Включаю компьютер. Несколько секунд ждем. Малыш с интересом вглядывается в экран. Выбираю игры и нажимаю на старт. Появляется Гаргамель.

Тихо выхожу на лестницу. А там уже шум, хаос, голоса, установка аппаратуры, кругом провода. Съемочная группа готовится к записи программы у Алекса.

Пошел бы к Депутату и Министру пешком, чтобы под дверью квартиры номер восемь постоять, представить Мажанну в сорочке или в одних трусиках, только что проснувшуюся, теплую, но по лестнице все время кто-то снует туда-сюда, так что задержаться у ее двери не удастся. Вхожу в лифт.

Приезжаю на этаж Депутата и Министра, и тут меня ждет первая неожиданность. На лестничной клетке нет верзил, которые всегда там дежурят, сторожат покой нашего знаменитого соседа. Звоню в дверь Депутата и Министра. А тут другая неожиданность. Открывает не сам Депутат и Министр, а один из его охранников, в рубашке, с пистолетом в кобуре под мышкой и с дымящейся кастрюлей в руке. За ним появляется сначала голова знаменитого Депутата и Министра, а потом и его статная фигура. Депутат и Министр человек известный! Аристократическую фамилию носит наш Депутат и Министр, потомок славного рыцарского и помещичьего рода, ведущего начало от короля Генриха Благочестивого. Предки моего соседа владели землями на востоке, западе и юге страны. Громкая фамилия, ой громкая! Закатываю глаза от переполняющей меня гордости — вот какой у меня сосед!

Депутат и Министр жестом приглашает войти. Руки Депутата и Министра всегда меня немного беспокоят. Аристократические ладони, красивые и пропорциональные пальцы, но уж слишком ухоженные. Ногти чистые, отполированные, блестящие. Напоминают руки Современного Мужчины, который ходит в салон красоты и делает маникюр и педикюр. И даже красит ногти бесцветным лаком. Так делают метросексуалы! Этот термин я в глянцевом журнале вычитал, когда дожидался приема в стоматологической клинике. Там еще интервью Алекса было, в котором он заявил, что является сторонником постоянных союзов. Осматриваю свои ногти. Тоже чистые, грязи не видно. Я же Юрист, но в салоны красоты не хожу. Достаточно мыла и щеточки для ногтей!

Депутат и Министр приветливо улыбается. С его лица не сходит добродушное выражение. Его внешность, как и ногти, отличают пропорциональность и правильные черты. Длинный, прямой нос, высокий лоб, густые брови, тонкие, плотно сжатые губы. Настоящая, классическая красота. Лицо римлянина, думаю я, стоя в прихожей квартиры Депутата и Министра. Предки моего знаменитого соседа наверняка из Древнего Рима происходят. Как и весь наш польский народ!

— А, дорогой сосед, приветствую! Знал бы ты, какой у нас бардак сегодня, дорогой мой! — И он с безнадежным видом разводит своими метросексуальными руками.

Из гостиной доносится детский плач, вернее, крик. Вхожу и вижу, что на высоком стульчике за огромным столом, который когда-то, похоже, в старом поместье или даже где-то в Древнем Риме стоял, сидит, точнее, подпрыгивает, визжа при этом, младший ребенок Депутата и Министра. Весь красный, с перекошенным лицом, как будто у него что-то внутри разорвалось, и орет что есть сил.

Я берусь за голову, поскольку не выношу таких звуков и смотреть не могу на красного уродца, который подскакивает, словно его к проводам подключили. Не нравится мне это. Хорошо еще, что сразу Малыша не привел, его здесь только не хватало.

Вокруг Депутата и Министра другие дети носятся, маленькие и большие. Входят и выходят их комнат и кухни, непрерывно туда-сюда перемещаются. Что-то ищут, разглядывают, цепляют друг друга, окликают. Да еще два верзилы-охранника здесь — за тем, который мне дверь открыл, тут же другой показался, с большой деревянной ложкой в руке.

— Папа, папа! — К Депутату и Министру подходит одна из трех его дочерей, на мой взгляд, уже совершеннолетняя, возможно, самая старшая. — Ему нравится, когда поют, как мама. Может, я попробую?

Депутат и Министр властным жестом отсылает ее в комнату, в которой не затихает его младший потомок.

— Где кастрюля, в которой каша без комочков получилась? — спрашивает верзилу один из пятерых сыновей Депутата и Министра.

У Депутата и Министра восемь детей. Потому что он происходит из аристократического, да еще какого аристократического рода! А такому роду следует размножаться — род, носящий такую фамилию, должен становиться все многочисленнее, чтобы прибирать к рукам земли и дворцы, луга и поля нашей Великой Отчизны, Польши.

— Видишь, дорогой мой, какой у меня бардак, страшный бардак! Моя ушла в парикмахерскую, такие у них, видишь ли, традиции — утром в субботу ходить в парикмахерскую, — а нянька не явилась, не явилась и все тут, даже не позвонила, не предупредила, что не придет. Оставила меня со всем этим выводком, причем младший как троглодит голодный, а ест только манную кашку. Представь себе, ничего не ест, кроме манной каши! Что за капризы — есть только манную кашу! Так вот, он проголодался, надо ему кашу сварить. А у нас не получается, уже четвертую кастрюлю приготовили, а он плюется и орет. Четвертую кастрюлю! То подгорит, то клецки вышли, потом комочки получились, а четвертую вообще ножом резать можно! — Депутат и Министр почти кричит от отчаяния. — Пытаемся все вместе кашу сварить. Даже мои охранники помогали. Ну может, пятая каша получится! Пой, Марыся, пой!

— Марыся может долго петь… — говорит один из сыновей Депутата и Министра. — Но он Йоасю ждет, потому что ест кашу Йоаси или мамину. И больше ничью.

— Йоася, Йоася! Я запрещаю произносить в моем присутствии это имя! — Депутат и Министр весь краснеет от негодования. — Могла бы хоть позвонить, предупредить! Я даже к Алексу ходил за советом, как кашу манную готовить, ведь этот так орет, что барабанные перепонки скоро лопнут, дорогой мой, сам видишь, какой крик стоит. А там уже вся съемочная группа была в сборе, причесывали его, пудрили, чтобы не блестел. И представь себе, он не задумываясь сказал, что мы наверняка слишком рано крупу засыпаем, а нужно в закипевшее молоко, а потом все время помешивать. Понимаешь, дорогой мой, он причину нашел, почему у нас комочки получались! И прав оказался. Сейчас комочков нет, но мы, должно быть, крупы пересыпали, коллега-охранник набрал в свою лапу и как сыпанет! — С этими словами Депутат и Министр хватается за голову. — А теперь ложка в каше стоит. Но откуда Алекс все это знает? — Депутат и Министр с недоверием качает головой. — Оказывается, надо быть телезвездой, чтобы такие детали знать. Ха-ха-ха! Кулинарной телезвездой! Ну, а если серьезно, разве нормальный мужик должен знать, как кашу манную варить? Ну подумай, дорогой мой, спроси я тебя, как варить манную кашу, ты смог бы ответить? Так сразу? Ну скажи, а?

— Если бы ты зашел ко мне, дорогой сосед, я бы тебе помог. — Пытаюсь приободрить Депутата и Министра, но он не способен сейчас воспринять иронию, поэтому я продолжаю серьезно: — Откуда мне это знать, дорогой сосед? Я же не нянька. И ты не нянька. — Завожусь я, ой завожусь. — Мы же с тобой не няньки.

Молчим. Смотрим друг на друга и разражаемся хохотом.

— Нет, нет, мы не няньки. А это идея! А что, если бы мы были няньками? — И еще сильнее хохочем и хлопаем себя по бокам. — Мы варим манную кашу! — Хлопаю Депутата и Министра по спине, а он меня, и покатываемся со смеху. — И кормим, кормим манной кашей! С ложечки! Кушай, кушай, прелесть моя! — Я изображаю удар кулаком в живот Депутата и Министра, а он мне подыгрывает, как будто я попал, и смеемся до упаду. — Кашка! Манная кашка! Какой у нас птенчик, усю-сю, усю-сю, люли-люли, чик-чирик, улю-лю, посмотри, какой хорошенький, какой беззащитный, какой прелестный. Сварим ему на молочке кашку, а ты, Павел, помешивай, чтобы не подгорела, а потом возьми ложечку и покорми малыша. А потом еще убери и сходи в магазин! — Депутат и Министр делает вид, что двинул мне, а я как будто хватаюсь за челюсть, и мы еле на ногах стоим от смеха. — Кашкой накорми, подгузник ему смени, а потом сковорода, стиральная машина, давай купим ковер в прихожую, а может, поменяем плитку на кухне? — А я понарошку ударяю его между ног, и мы снова смеемся и хлопаем друг друга по спине.

Отлично мы с Депутатом и Министром понимаем друг друга. Люблю своего соседа именно за это. Бью его в грудь, а он в ответ — меня. Так и должно быть. Как же мужики легко понимают друг друга. Без слов, без лишних объяснений. К тому же у нас с Депутатом и Министром общие интересы и увлечения. Мы близки, как Политик и Юрист, как Юрист и Политик. У нас общие темы для разговоров, одинаковые ценности, схожие взгляды на жизнь и людей. Мы разбираемся в политических интригах: кто кого, кто с кем, кто против кого, у кого больше, у кого меньше. А потом смена курса, и снова кто кого и кто с кем, и когда, и как, чтобы быть наверху, над другими, и объединиться с тем-то против тех, потому что важно быть наверху, над теми, кто внизу, и конфиденциальные разговоры в кабинете, и интервью, и заявления, и все время быть начеку, чтобы все согласно букве закона было и на благо любимой Родины. Слабакам такие дела не по зубам! Они не потянут, пропадут. Политика — игра для настоящих мужчин! Потому меня и привлекает политика, интересно мне, кто кого, кто с кем, кто против кого. Когда Контору на ноги поставлю, когда она станет настоящей Конторой и будет функционировать, как настоящие швейцарские часы, как Дед и Отец в одном лице говорит, тогда я ради любимой Родины посвящу свою жизнь политике.

Вдруг Депутат и Министр становится серьезным, достает из кармана брюк мобильный телефон и быстрым шагом удаляется в одну из комнат своей огромной квартиры. А я стою на пороге кухни и наблюдаю за охранниками и детьми Депутата и Министра, как они склоняются над кастрюлей и помешивают очередную манную кашу.

А у охранника под мышкой пистолет в кобуре, сам он без пиджака. Огромный парень. Под рубашкой бугрятся рельефные мышцы. Он жилистый весь, и челюсть такая мощная, разработанная, как у хищника. Приятно смотреть на этого верзилу, он мне моего любимого актера напоминает, Арни, который сражается с врагами, роботами и злодеями. Мне всегда хотелось быть таким же накачанным, я даже в тренажерный зал раньше ходил, но пришлось посвятить себя Праву, хотя кое-какие рельефы на теле еще остались.

А вот Депутат и Министр. Нос его как будто еще длиннее стал, и чтобы не задевать им картины, висящие на стенах, он должен держать голову прямо и даже немного откидываться назад. Выходим на балкон — там менее всего слышен крик его младшего сына. Депутат и Министр потирает свой аристократический нос.

— Важные дела, важные политические дела. Вчера в министерстве я встречался с зарубежными гостями и депутатами. Ты знаешь, дорогой мой, как средства массовой информации представляют ситуацию. Все удивляются нашей позиции, ни во что ее не ставят. С нами вообще не считаются, не понимают, почему мы делаем упор на разведение породистых лошадей. А во время бесед с глазу на глаз, которые я провел после официальной встречи, мои собеседники дипломатично намекали на то, что наши вооруженные силы начинают приобретать реальную мощь, что наша кавалерия способна за два дня завоевать всю Патагонию вместе с Огненной Землей. Это совершенно точно, и никто из моих собеседников в этом не сомневался. Союзники, как всегда, заявляют о своей преданности и гарантиях. Я больше, чем оптимист. Короче говоря, очень важные дела, важные вопросы, понимаешь, дорогой мой, которые нужно проанализировать и представить комиссии и на пленарном заседании, а жена ушла в парикмахерскую. И та, вторая, не пришла. А еще этот орет. Во всей квартире слышно, нигде невозможно спрятаться! Даже по телефону невозможно спокойно поговорить. А меня ситуацию прокомментировать просят! — Депутат и Министр со злостью сжимает свои аристократические тонкие губы.

Замолкаем. Киваю в знак согласия. Морщу лоб, чтобы показать, как ценю его доверие, понимаю, насколько важными сведениями он со мной поделился. Чувствую себя выделенным, благодаря моему соседу я в курсе государственных дел.

Мой знаменитый сосед — влиятельный политик. Он всего себя посвятил нашей родине, Польше, работает во имя ее процветания. Желание быть политиком у него в крови — его род на протяжении столетий занимался политическими делами, трудился на благо Родины и народа. Эту фамилию, славную и аристократическую, носили многие польские сенаторы, гетманы и епископы.

Так что мой сосед решает вопросы первостепенной важности. Не так давно Депутат и Министр занимался важной проблемой слишком ранней мужской смертности по сравнению с женской. Депутат и Министр имеет широкие познания в медицине, поражает осведомленностью в области устройства человеческого организма. И вот мой знаменитый сосед заговорил об этой важной не только для нашей любимой Родины проблеме, поскольку на всем европейском континенте мужчины умирают раньше, чем женщины, и во всем мире давно занимаются этой проблемой.

Славный мой сосед стал поднимать этот вопрос во время выступлений, начал предлагать законы, которые могли бы проломить эту тревожную тенденцию. Депутат и Министр осмелился разъяснить общественности причины ухудшающегося здоровья у мужчин. Разумеется, главной причиной является Давление из-за возбуждения. Возбуждение вызывает у мужчин вид женщины, в особенности одетой откровенно. Мужчина не может контролировать Давление, когда видит такую женщину, и вынужден усилием воли себя успокаивать, подавлять. Это и наносит урон здоровью мужчины. Постоянное насилие над своим Давлением приводит к нарушению деятельности всех внутренних органов. Депутат и Министр часто ссылается на многовековую традицию, которая разрешала женщине открывать только глаза, а другие части тела ей надлежало прятать под одеждой. Разумеется, Депутат и Министр здравомыслящий политик, он не предлагает заходить так далеко, как диктуют некоторые религии, чуждые и даже враждебные Депутату и Министру, никак не согласующиеся с тем, во что он верит, но нельзя не признать: они продиктованы заботой о мужчине, его здоровье. Поэтому для начала он представил в Парламент законопроект, предписывающий женщинам носить одежду, скрывающую все, кроме лица. В частных беседах мой сосед признавался, что порой даже женские лица вызывают Давление, столь вредное для здоровья мужчин, а значит, во имя продления наших жизней, такие лица следует закрывать. Вот каким мудрым, преданным народу политиком является мой дорогой сосед!

А прав Депутат и Министр в том, что они вызывают у нас повышенное Давление. Вот хотя бы Сандра. И сделать ничего нельзя было в лифте. Возможно, это повлияло на продолжительность моей жизни, но как же было приятно, ой как приятно, и я думаю, что законопроект, предложенный Депутатом и Министром, может, и продлит мою жизнь, но лишит ее приятных моментов. То же самое с курением!

Тут подбегает к нам один из верзил:

— Он не хочет это есть! И кричит как резаный. — Он хватается за голову.

— Папа, и эту кашу он отказывается есть. — Рядом появляется один из сыновей Депутата и Министра. — Придется маму ждать.

— Терезка, попробуй его покормить, может, у тебя получится. — Депутат и Министр обращается к своей, должно быть, младшей дочери, пытаясь перекричать орущего в гостиной сына.

— Может, тебе самому попробовать? Я уже пыталась. Он плюется или срыгивает. Посмотри! Я вся в манной каше, — едва не плача говорит дочка Депутата и Министра. — Он никого не хочет.

— Я должен его кормить? Как я его буду кормить? Кормить манной кашей? — Депутат и Министр удивленно приподнимает густые брови. — Кормить с ложечки маленького ребенка, который ни секунды не сидит спокойно? Я же на себя или на него кашу вылью. Мои руки для другого предназначены! Ишь, что придумала, Терезка!

А она на меня смотрит. Немного неуверенно, как будто стыдится, что я слышал, как она просила Депутата и Министра, Политика и Дипломата покормить ребенка манной кашей.

— Может, вместе покормим, пан министр? — обращаюсь к нему я. И мы снова смеемся. И верзила с нами хохочет.

Нам опять становится весело! И я бью охранника в грудь, а он немного неуверенно ударяет меня в живот. Депутат и Министр дает ему по заду. И все хохочем!

— Я вообще-то пришел насчет футбола узнать. У кого смотреть будем? — Тут я делаю вид, что бью Депутата и Министра по физиономии. Мне уже хочется уйти — крик в его квартире стоит невыносимый. — «Вронки» с «Мельцем» сегодня играют.

— Вроде на этой неделе мы у Алекса собирались смотреть. Он приглашал, по крайней мере, когда я его позавчера встретил. К тому времени, наверное, программу отснимут? Надеюсь, и моя вернется из парикмахерской. Иначе мы здесь все с ума сойдем. — Депутат и Министр изображает быка, целящегося рогами в живот охранника. А тот вынимает пистолет из кобуры и приставляет его к моему виску. Весело, но мне уже пора, потому что от крика голова раскалывается.

* * *

Выхожу из квартиры нашего знаменитого соседа, а на лестничной клетке царит еще больший бардак, чем прежде, когда я шел наверх. Так всегда бывает, когда программу у Алекса снимают. Везде стоят какие-то коробки, штативы, ящики. Люди постоянно заходят в лифт, выходят из него, снуют по лестнице в сопровождении охранников, работающих в нашем доме, — они тоже следят за оборудованием, установленным у квартиры Алекса.

А дверь в его квартиру, как всегда, открыта настежь. Свет прожекторов освещает и лестничную клетку. Тихо вхожу. Никто меня не останавливает — у Алекса заведено, что соседи всегда могут зайти и посмотреть, как программа снимается.

Осматриваюсь. На диване Алекса, на котором мы вчера с ним дегустировали шотландское виски, гордый и прямой, сидит Дед. Сабля висит у него на боку. Взгляд устремлен куда-то вдаль. Лицо преисполнено серьезности, должно быть, он думает о любви к Родине, которая всегда живет в его сердце.

Рядом с Дедом устроился парень с лицом землистого цвета и длинными прямыми волосами до плеч. Он уставился в пол. Больше ничего увидеть невозможно, потому что волосы закрывают почти все его лицо.

Сосед мой Алекс, звезда наша, стоит у плиты, улыбается и смотрит прямо в объективы камер, то в одну, что впереди, то в другую, установленную сбоку. А на плите стоят две стальные кастрюли, в которых отражается свет осветительных приборов. И эти кастрюли, как мне кажется, стали источником приятных, многообещающих запахов, распространяющихся по всей квартире.

Алекс немного нервно поднимает крышки, заглядывает сначала в одну кастрюлю, потом в другую. Какая-то девушка подбегает к нему с расческой и поправляет волосы и бороду. Алекс аккуратно раскладывает столовые приборы и осматривает стоящие тут же мисочки и тарелки.

— Внимание, начинаем! — доносится из-за серебристого холодильника женский голос. — Тишина! Алекс, сосредоточьтесь, пожалуйста. Тишина! Начали!

Алекс делает глубокий вдох. Дед усаживается на диване поудобнее. Морщит лоб, нахмуривает брови. Поправляет бело-красную повязку на рукаве. Растрепанный юноша еще больше наклоняется вперед. Его волосы достают уже до пола.

— Приветствую вас, дорогие мои, в очередной программе «Дегустация у Алекса». — Мой сосед моментально расцветает. — Рад вас видеть в кулинарной программе, в которой мы будем не готовить, а пробовать, наслаждаться ароматами, дегустировать и прежде всего разговаривать, беседовать. Так что же мы сегодня будем пробовать и о чем будем разговаривать? — Алекс смотрит в камеру, стоящую впереди. — Как всегда, мы затронем самые актуальные и важные темы. — Он потирает руки. — Так, как и в предыдущих программах, вау! Когда мы готовили мозги, в нашей программе участвовали сиамские близнецы, с одной головой на двоих. Когда мы открывали тайны индийской кухни, приглашенные на программу индусы познакомили нас с техникой левитации. А когда речь зашла о домашних заготовках на зиму, нашими гостями была знаменитая супружеская пара, засаливающая в бочках… своих детей. — Алекс говорит все быстрее и громче. — Необычные, особенные, актуальные, модные темы… — произносит он тише. — Сегодня мы будем дегустировать журек, а затем бигос! Сегодня мы пробуем самые известные блюда польской кухни! Сегодня у нас день польских деликатесов! — Он склоняется над кастрюлями. — Великолепно! Вау! Великолепно! — Снимает крышку с одной кастрюли. — Бигос, изумительный бигос, бигос с копченостями и дичью. А также журек с белой колбасой, еще ее называют польской, она с майораном и чесноком. — С этими словами он приподнимает крышку другой кастрюли.

Вот такие у него вкусные сегодня блюда! Кто их ему готовит, кто готовит? Ведь вчера, когда мы дегустировали в его квартире виски, не было никакого бигоса, не было журека. Продолжаю внимательно слушать своего соседа Алекса, потому что я обожаю бигос, и Майка могла бы приготовить бигосик, но в последнее время рассчитывать на это не приходится. Да разве она может сейчас три дня бигос готовить? Где она время возьмет? А когда-то Маечка готовила бигосик, пальчики оближешь — вот какой бигосик! Отменный получался у нее бигосик!

— Да, да, да! Бигос, с бигосом и о бигосе! — Алекс открывает вторую кастрюлю. — Журек, с журеком, о журеке! Польская кухня, с польской кухней, о польской кухне. Превосходный журек с белой колбасой и яйцом. — Алекс вынимает из миски сваренное вкрутую яйцо и, держа его двумя пальцами, высоко поднимает. — Польский журек с польским яйцом! — И снова склоняется сначала над одной кастрюлей, а потом над другой. — Ах, какие запахи, какие великолепные запахи, истинно польские запахи! — Он даже зажмуривается от удовольствия и гладит свою бороду. — А теперь наши гости. — Алекс отвлекается от кастрюль и смотрит в объектив камеры, стоящей сбоку. — Итак, наши гости! — Мой сосед резко поворачивается к дивану. — Сейчас я представлю наших гостей и буду угощать их блюдами польской кухни. — Алекс зачерпывает из кастрюли журек и наливает его в прозрачную мисочку, добавляет яйцо. — Журек, вкуснейший польский журек… Нашему сегодняшнему гостю… — Алекс идет к дивану. — Пану Полковнику, носящему конспиративный псевдоним Парад! — Подходит к Деду и вручает ему мисочку и ложку. — Пожалуйста, пан Полковник, угощайтесь. Прекрасный вкус, превосходный аромат, уверяю вас! А затем бигос! — Он встает рядом с Дедом. — Представляю вам нашу сегодняшнюю звезду! Сегодня в нашей программе пан Полковник Парад! Вау! Пан Полковник принимал участие в битвах, во многих сражениях, трудно даже перечислить все военные кампании, к которым он имел отношение. Пан Полковник помнит сентябрьскую и наполеоновскую кампании, а он также воевал в Италии, сражался под Грюнвальдом[6] и Ленино,[7] как я выяснил из разговора с ним до начала программы. Но прежде всего он был повстанцем. Невозможно назвать все восстания, в которых он участвовал, так много их было. У нас в гостях, уважаемые зрители, настоящий герой, живая история Польши. Я восхищаюсь вами и польщен, что вы оказали мне честь, согласившись принять участие в моей программе, вау!

Дед кивает, уплетая журек, только усы подрагивают. Брови нахмурил и склонился над мисочкой. Орлиный нос, в журек опущенный, иногда над миской поднимается, и видно, что ему суп нравится.

— Журек превосходный, пан Алекс, первоклассный журек. Какой запах, объедение! — Он даже чихает от удовольствия. Поудобнее усаживается на диване. — Давайте я расскажу, как это было. — Дед подносит ко рту очередную ложку с журеком. — Мы перегруппировались, затем эскадрон развернулся, и под покровом ночи направились мы на юг. Дойдя до леса, мы двинулись на восток, а когда выбрались к болоту, пришлось нам на запад пойти. Всю ночь шли мы вперед. Ах, какой журек! Мы знали, что у леса засели шведы с танками и пушками. Я выяснил, что их силы в пять раз превосходят наши и что у них не только пушки есть, но и бронепоезд. Отменный, настоящий журек! — Дед проглатывает кусок яйца. — А это важно, что их силы превосходили наши, иначе я бы не отдал приказ их атаковать. Чем выше превосходство сил врага, тем быстрее приказ становится частью истории, а солдаты с большим энтузиазмом идут в бой. Несмотря на ночной переход, наши кони не устали, а парни так и рвались в бой. Горячие головы, горячие сердца. Молодые — самому старшему из них было двадцать два года, — красавцы в мундирах. Как с картинки! Не могли усидеть в седлах, юношеский запал, кровь кипела в их жилах. Они не могли дождаться, когда я приказ отдам. Нельзя было больше откладывать. Тем более, шведы перед нами были как на ладони. Не ждали они нас с этой стороны. — Дед откладывает ложку. Оставшийся журек он выпивает прямо из миски. — Что за журек, что за журек! — И причмокивает. — Никаких речей я не произносил. Сказал просто: «Сыновья, в атаку!» Кони сразу галопом поскакали. Копья мы вперед выставили. В ушах ветер свистит. Флаги наши развеваются. Грандиозно! Кирхольм,[8] Вена,[9] Журек, Бигос. А шведы отдыхали, мундиры расстегнуты, для них наше нападение было полной неожиданностью. Полоцк,[10] Цецора,[11] Журек, Бигос… Но часть врагов все-таки успела к пушкам подбежать, и давай они в нас стрелять. Ах! Кавалерия, идущая в атаку на пушки, всегда производит сильное впечатление! Парни падали с коней один за другим, но никто не отступил, никто деру не дал. Честь, прежде всего честь! Отменный журек! Но вскоре наступать уже было некому. От эскадрона моего осталась одна треть, зато те, что остались, пошли бы со мной в огонь! Однако я отдал приказ отступать. Отличное было отступление! Потом мы старались избегать непосредственных контактов с неприятелем. Начали партизанскую войну. Засели в лесу и устраивали диверсии. Настала зима, и отряды казаков Суворова наступали нам на пятки, но мы держались. Держались… Превосходный журек. А бигоса можно попросить? С удовольствием попробовал бы… Если он такой же вкусный, то ого-го!

— Великая польская история, вау! И великолепная польская кухня. Вау! — Алекс склоняется над другой кастрюлей. Опускает в нее плоскую ложку. Накладывает большую порцию бигоса на сей раз на тарелку. Вижу кусочки мяса и грибов. Запах по всей квартире разносится.

Ах, бигосик, бигосик, пальчики оближешь! Слюнки текут. Маечка, когда еще переводами своими занималась и дома сидела, готовила бигос, потому что не все время она сидела у экрана и из букв предложения складывала. Да, да! Смешивала свежую капустку с квашеной, добавляла колбасу, ребрышки, и несколько дней в доме такие ароматы стояли! А меня постоянно одергивала, чтобы я раньше времени все не съел. Маечка вообще хорошо готовит, если не сказать, что очень хорошо. И, как мне кажется, любит этим заниматься, любит, ведь у нее разные рецепты есть и сама она иногда что-нибудь придумывает. Но речь не о том, любит она или нет. Речь о том, чтобы приготовлено было и стояло на столе, когда я с работы прихожу!

— Великолепная польская кухня! Вот она! — Алекс пружинистым шагом подходит к Деду. Подает ему тарелку с бигосом. Дед внимательно рассматривает блюдо, торжественно зачерпывает вилкой приличное количество бигоса и подносит ко рту. Закрывает глаза. Камеры берут лицо Деда крупным планом. В квартире Алекса тишина.

— Бигос! — Дед как крикнет своим командным голосом. — Бигос! Бигос, пан Алекс, еще лучше, чем журек! Такой, каким он и должен быть. Настоящий, польский, с польскими грибами, как я вижу, и с польской дичью, как мне кажется, и из польской капусты, как я чую, а нюх меня никогда не подводил. Едали мы бигос, ой едали! — Дед мечтательно закатывает глаза. — Самый лучший бигос был на масленицу! Морозный вечер, снега по пояс, гости на тридцати санных поездах съезжались в имение. На длинных столах котлы с бигосом стоят, дымятся, а барышни суетятся, собаки лают, ну и, конечно, ледяной самогон. — Дед гордо выпячивает грудь. Замолкает, задумывается. Кивает в такт своим мыслям. — Бигос! Я раненый, весь в шрамах, а тут бигос! — Дед почесывает голову. — Вот тут, например. — Поднимает прядь седых волос и показывает на лоб. — Это у меня от пана Валигурского осталось. Отличный офицер из полка королевского канцлера Жулкевского. Мой старый товарищ, немало мы с ним вместе пережили. Мы с ним в одном санном поезде ехали под Тарновом. И он меня начал в том поезде целовать, ну и за колено лапать. Аж стыдно рассказывать. И что это на Валигурского нашло? Правда, мы с утра самогон пили, чтобы не замерзнуть, поскольку мороз трескучий стоял. И когда он меня лапать стал, я его как тресну его же флягой! Лоб у него был голый, шапку он в дороге потерял, упала в снег, и фляга его разбилась, плохая была. Но Валигурскому хоть бы что, голова у него крепкая была, как камень, и продолжал он сидеть как сидел. Ну, целоваться больше не лез, а только смотрел на меня и смотрел, хоть кровь и залила ему пол-лица. Вдруг как встанет он в санях, и не знаю, как он это сделал, но сабля у него уже в руках была — и как саданет мне вот сюда. — Дед поднимает волосы и снова показывает на лоб. — А я даже пальцем не успел пошевельнуть, а что потом было, не помню — вытащили меня друзья на снег всего в крови.

Я уже слышал эту историю Деда, я знаю десятки его историй. Дед — живая история. Как же мне повезло, что у меня такой Дед и Отец в одном лице! С гордостью выпячиваю грудь.

— Великолепно! — Алекс с удовольствием помешивает в кастрюле бигос. — Тем, кто только сейчас к нам присоединился, представляю нашего гостя: сегодня в программе «Дегустация у Алекса» польская кухня и польский герой Полковник Парад!

— До чего же талантливый наш народ! — Орлиный нос Деда на сей раз оказывается в бигосе. Дед ест и причмокивает. — Какой запах! — И чихает. — Другие народы должны восхищаться нами и быть нам благодарны. За бигос и журек, за взлом шифра «Энигмы», доставку в Лондон обломков самолета-снаряда ФАУ-1, за помощь под Веной и за многочисленные восстания. Нет другого такого народа! Нет! — Дед высоко поднимает указательный палец, ой высоко. — Миска с бигосом выставлена в музее! В музее! — Дед ударяет кулаком о подлокотник дивана. — Только бигос и журек помогли нам выстоять и сохранить свою культуру! Вкуснейший бигос, отменный журек, великолепный музей! Вы, молодой человек, были в этом музее? — Дед сурово нахмуривает брови, обращаясь к другому гостю. — Все, все должны сходить в музей! — Дед сжимает рукоять сабли и поднимает ее над головой. Всматривается в острие.

Съемочная группа приходит в замешательство. Я-то знаю все жесты Деда, знаком с его кавалерийской экспрессией, с солдатским запалом, мужской порывистостью, но у других людей его поведение вызывает беспокойство. А Дед, как всегда, прищуривается и смотрит на острие. Свет прожекторов отражается в нем серебристыми искрами.

— Музей — это урок, настоящий урок нашей великой, живой истории. Там множество экспонатов, великое множество! — Дед окидывает всех нас проницательным взглядом. — Косы, вилы, грабли, телега и что там еще осталось от деревни. А на экране Войтек Бартос гасит своей шапкой фитиль неприятельской пушки. Есть там и макет редута Ордона[12] и танк. Легендарный танк с царапинами на броне. Наши богатыри атаковали его портновскими ножницами.

— Вау! Превосходно, великолепно! — Алекс поднимает руки. — Пойдем в музей… — поет он на мотив рождественской песенки.

— А скажи мне, молодой человек, кто готовит такую вкуснятину? — Дед прячет саблю в ножны. — Сомневаюсь, что это ты делаешь. Раз на тебе штаны надеты, значит, ты не стоишь целыми днями у плиты. Я привык, что этими делами кухарки занимаются, мойщицы, горничные и прачки. Испокон веков этим женщины занимались. Не положено мужикам на кухне возиться и кастрюли чистить. Как я вижу, времена изменились, сильно, очень сильно изменились, но не думаю, что это хорошо… — Дед садится поудобнее и опять ладонь на рукоятку сабли кладет. — Потому что у мужика другие должны быть занятия. А вкусный бигос и отменный журек только заботливая женщина, мать может приготовить. Такова великая роль женщины — журек и бигос нам готовить, нам, богатырям и героям Польши. Польский солдат должен быть уверен: женщина терпеливо его ждет, думает только о нем, о его подвигах и лишениях, и готовит для него еду в кастрюле, помешивает, чтобы не подгорела, и хранит домашний очаг. И зная о том, что она его ждет, польский солдат всегда геройски выполнял свой долг и со спокойной душой мог погибнуть за родину. А теперь все перевернулось с ног на голову, и ты, молодой человек, стоишь тут с кастрюлями, и фильм снимаешь на кухне, а они уходят на весь день, на весь день уходят…

Дед замолкает. С неодобрением качает головой, а я боюсь, как бы он здесь не рассказал о нас с Майкой. Даже дышать перестаю от страха. Деревенею весь. Он продолжает:

— Не ждут, занимаются не своими делами, а не тем, для чего созданы. И я задаюсь вопросом: к чему все это приведет?! — восклицает Дед, да так, что звукооператор снимает наушники и что-то там у себя регулирует. — А кто в подполье с отрядом пойдет? Кто восстание будет готовить, когда время придет, и кто его возглавит? Беспокоюсь я за Польшу, за родину нашу, за наше правое дело! — Дед кричит армейским голосом, голосом солдата и шляхтича. — Где командиры?! И где связистки и санитарки?! — Дед щелкает саблей в ножнах. — Что будет с нашей мужской решимостью и отвагой, если мы так вот будем на кухне стоять?! — Дед с неудовольствием морщит орлиный нос. — Что с нашим польским характером будет? В нашем характере всегда мужественность была! Мужественность — национальная польская черта! — Он снова достает саблю из ножен. — Если поляк идет переговоры вести, значит, будет бой. Поляку не нужны никакие аргументы: он всегда прав. Поляк никого не убеждает, он кричит: бей, стреляй! Любой компромисс для поляка означает измену, предательство и слабость. Потому что поляк — настоящий мужчина!

— Вот именно! — соглашается с Дедом Алекс. Ой не уверен, что Алекс понимает, на что Дед намекал. А Дед гордо выпрямляется на диване. — За бигосом и журеком мы выслушали важные мысли Полковника Парада. Вау! — Алекс выходит из-за плиты и встает перед одной из камер. Дотрагивается до своей крашеной бороды. — Вы оказали нам большую честь, пан Полковник. Мы сегодня дегустировали журек и бигос вместе с Полковником Парадом. Всем нам знакомы вкус и запах журека и бигоса, и поэтому нам так близок и знаком Полковник Парад! Вау! Потому что Полковник Парад является бигосом и журеком в одном лице. Сегодня мы отведали превосходные бигос и журек! Итак, дорогие мои, — вытягивает перед собой руки Алекс, — сегодня мы дегустируем самое известное блюдо польской кухни — Полковника Парада! — Дед от удивления открывает рот и хватается за рукоятку сабли. — Все мы прекрасно знаем это блюдо! Нам знакомо это блюдо с детства! Потому что его вкус мы впитали с молоком наших матерей, потому что они питались блюдами польской кухни! Это вкус героизма и подвигов! — Глаза Деда становятся большими, как блюдца. — Изумительный польский вкус, вкуснейшая польская еда! Вау! — На этом Алекс заканчивает монолог и снова встает за плиту. Еще некоторое время он смотрит в объектив ближайшей камеры.

— Снято! — доносится из-за холодильника женский голос. — Конец первой части.

Я иду домой, поскольку вдруг вспомнил, что Малыш остался один. А он играет на компьютере. Заглядываю через его плечо и вижу: он прекрасно справляется. Он Гаргамель, расстреливающий из автомата встречающихся ему на пути смурфов, а иногда он расставляет ловушки — нажатием на клавишу ввода взрывает коров, которые превращаются в кровавое месиво и поражают находящихся поблизости смурфов. Как это затягивает, как затягивает!

А я думаю: если Малыш так увлечен, что не заметил моего долгого отсутствия, то я мог бы еще в гараж спуститься, посмотреть на бедный, разбитый автомобиль. Вчера я был жутко расстроен и не мог внимательно его осмотреть. Ну и подбодрить его надо. Стоит там один, мой бедный покореженный автомобильчик. Пойду его проведаю. Тихо выхожу из квартиры под звуки автоматных очередей и взрывов, доносящихся из моего кабинета.

Спускаюсь на лифте вниз, на минусовой уровень. Нравится мне по гаражу нашему прогуливаться и рассматривать машины уважаемых соседей. Прохожу мимо розового кабриолета Алекса. Телезвезда должна ездить на вызывающем автомобиле, чтобы обращать на себя внимание куколок. Двигатель у него никакой, правда. Слабый. И места мало в салоне, автомобиль на два человека рассчитан. Зато видно издалека. Но мне все равно не нравится.

Рядом автомобиль Депутата и Министра. Запыленный, давно стоящий на приколе серийный автомобиль. Соседа теперь водитель возит на лимузине. Но когда-нибудь хорошие времена пройдут и придется ему пересесть на беднягу, забытого в гараже.

Прохожу мимо того места, где Майка паркует подаренную мной красивую машинку, и оказываюсь у стены возле своего любимого автомобиля. Хорошая, мощная машина. Стоит и ждет меня, дорогой, единственный мой друг. Ласково дотрагиваюсь до автомобиля, похлопываю по крыше. Обхожу его, осматриваю. Правый бок весь разодран. Глажу его, приободряю.

И вспоминаю, как несколько месяцев назад забирал его из салона, приехал на нем домой. Тогда он был совершенно новый. Поставил его в гараже. Поднялся на лифте домой и сказал Майке, что у меня для нее сюрприз, что я хотел бы с ней прокатиться. Она посмотрела на меня как-то необычно, как раньше смотрела, с блеском в глазах. Ну и спустились мы в гараж.

— Посмотри, Майя! — Радостный и гордый я показал на классный, статусный, мощный и стильный автомобиль, который стал своего рода моей визитной карточкой.

— Роскошный, красивый автомобиль, Павел, — серьезно и как-то по-особенному произнесла Маечка, немного отойдя от него.

Если бы у нас такой автомобиль появился раньше, когда она училась в лицее, то у нее глаза бы вылезли из орбит. Она бы хлопала в ладоши, подскакивала и бегала вокруг него. Прикасалась бы к нему руками, гладила его капот, крышу и багажник. И пищала бы, и задыхалась от счастья. Помню, когда я приехал за ней на своем первом, подержанном автомобиле, — я тогда еще в университете учился, — она подпрыгивала от восторга и на шее моей висла: «Ах, Павча, какой же ты замечательный, такой автомобиль нам купил, такой сюрприз мне сделал!» И подскакивала то на одной ножке, то на другой. Так радовалась той развалюхе.

— Классный, стильный автомобиль, — снова сказала она. — Ты меня удивил, Павел. — Осмотрела машину со всех сторон. — Я поражена. Ты не говорил, что собираешься покупать новый автомобиль. Да еще такой. — И она удивленно приподняла брови.

— Хотел сделать тебе сюрприз, — признался я, в глубине души довольный и гордый собой.

— Он, должно быть, очень дорого стоит, Павел? — поинтересовалась она, в очередной раз обходя автомобиль.

— Ну ты же знаешь, мы можем себе это позволить, — сказал я и выпятил грудь. — Недешевый, Маечка, это точно, но я и хотел приобрести именно такой автомобиль, соответствующий моему статусу.

Открыл дверцу и жестом пригласил ее сесть. Подумал, пусть сядет, увидит, как у него внутри все устроено, пусть почувствует, как в нем комфортно, хотя она, наверное, обратит внимание лишь на цвет салона. Но и цветовая гамма стильно подобрана, так что пусть восхитится обивкой сидений и скажет: «Как приятно, как мягко». Как будто женщинам так уж важно, чтобы мягко было.

Захлопнул за ней дверцу, обошел автомобиль и сел за руль. Майка разглядывала салон. Качала головой, было очевидно, что она под впечатлением.

— Он, должно быть, очень дорогой, Павел, да? — Она испытующе на меня посмотрела. — Ну скажи, Павел, во сколько он тебе обошелся?

— Знаешь… — небрежно махнул рукой я, — джентльмены предпочитают молчать о таких деталях.

— Не говорят о деньгах, ты это имеешь в виду? — Она вздохнула и открыла бардачок, чтобы проверить, насколько он вместительный.

— Особенно с женщинами, — важно заметил я.

— Особенно с женщинами, говоришь?.. — повторила она, словно что-то уточняла. — Видишь ли, Павел, ты все время говоришь мне о нашем прекрасном финансовом положении, заявляешь, будто мы все можем себе позволить и вообще, но какова действительно ситуация, Павел? Что это значит? Есть ли у нас счета, в каких они банках, сколько на них денег? Если ты говоришь, что это все наше… — В тоне ее чувствовалось неудовольствие.

— Что? — только и смог выдавить я.

«Как она осмелилась, — подумал я, — задавать такие вопросы?» Ее же никогда это не интересовало, это было для нее слишком сложно. Она всегда говорила, что здорово, когда рядом с женщиной мужчина, который сам занимается финансовыми вопросами. Ведь я потому и являюсь Главой Семьи. А она за моей спиной чувствует себя в безопасности и доверяет мне принимать решения. А если разобраться, то она бы всего этого не потянула, не смогла бы разобраться со всеми этими счетами и расчетами. Так я размышлял, а что ей сказать, не знал.

— Что? — еще раз повторил я и попытался взять себя в руки.

Речь же шла о моих деньгах, о деньгах, которые я зарабатывал. И только я должен знать, сколько их, чтобы мне потом никто допросы не устраивал, куда я их потратил, ведь это мои деньги, и я решаю, на что их тратить! Еле сдержался, чтобы все это Майке не выпалить, потому что кругом все о партнерстве говорили, о равных правах, а я этот вопрос никогда старался не затрагивать, делал вид, будто признаю — деньги общие, мы как-никак в браке состоим. Но Глава Семьи я, и я зарабатывал деньги, именно я! Поэтому доступ к нашим счетам, вернее, к моим счетам, к моим деньгам только у меня. И что бы было, если бы у нее появился доступ к деньгам? Нет, это невозможно! Доступ у женщины, которая с Малышом сидит и переводами занимается.

Но даже если бы она и справилась, даже если бы разобралась! Разве можно ей свободный доступ предоставить к счетам? Мы же тогда без денег остались бы. А она все на тряпки стала бы тратить и покупать вещи для дома! Потому что у них так мозг устроен — как увидят что-нибудь для дома, сразу покупают, покупают, как наркоманки. Им нужно украшать свое гнездышко. Женщины легко расстаются с деньгами, поскольку они им и достаются легко! Майка не зарабатывала и не знала цены деньгам. Не знала, как тяжело давался мне каждый злотый.

— Павел, успокойся, — сказала она и откинулась на сиденье. — Я не собираюсь заглядывать в твой бумажник. Не собираюсь тебя контролировать. И не заберу у тебя твоих денег, Павел. Просто ты удивил меня покупкой этого автомобиля. Признайся, Павел, он ведь целое состояние стоит?

А сама все салон осматривала. Ой понравился ей автомобиль, ой как понравился! Да разве он может не понравиться? Все женщины обращают внимание на машины, на которых ездят мужчины, все без исключения. И Маечка знает, что будет ездить в такой машине со своим Павлом, и все будут ей завидовать из-за того, что у нее такой муж! Я уже видел зависть в чужих глазах, вызванную размерами, удобством и маркой моего нового автомобиля.

— Нравится тебе автомобиль, да? — спросил я, чтобы хоть немного ее расшевелить и услышать от нее признание.

— Конечно, он производит впечатление, — ответила она, глядя вперед, хотя там была только стена.

На мгновение мы замолчали, а потом я вернулся к прежней теме:

— Я думал, Маечка, что для тебя заниматься такими проблемами, как наши финансы, слишком сложно и ответственно. — Я с трудом подбирал слова, поскольку сам факт обсуждения этого вопроса был мне неприятен. — Да и вообще, зачем тебе это?

— Ты знаешь, до последнего времени я занималась Викторком и переводами, а ты зарабатывал деньги и нас содержал. Поэтому меня это не интересовало, да я в этом и не разбираюсь. Но я просила тебя помочь мне открыть свое дело, вложить средства в наш книжный клуб, а ты так все представил, будто у нас нет денег, будто каждый грош нужно неизвестно откуда доставать и прикладывать для этого бог знает какие усилия.

Вот, значит, о чем шла речь! Мне все стало ясно! Я должен был вкладывать свои деньги в сомнительное дело, вернее, если говорить откровенно, их выбросить. Какой доход мог принести подобный клуб? Это была бы чистой воды благотворительность, ради того, чтобы у Маечки появилось какое-то занятие.

— Мне казалось, Маечка, что я инвестировал или, если тебе так больше нравится, одолжил вам столько денег, сколько вам требовалось.

— Да, Павел, но при этом ты так все представлял, как будто нашей семье голодная смерть угрожала. А теперь этот автомобиль купил! Я понимаю, есть разные траты…

Она считала, что я не должен был менять автомобиль и мне следовало отказаться от комфорта ради каких-то книжек? А для чего я вкалывал, как вол? Чтобы хоть какое-то удовольствие получать от жизни! «Ладно, Павел, — сказал я себе, — возьми себя в руки, ты не можешь произнести этого вслух. Ты окончил университет, стал Юристом, да и вообще. Конечно, книжки и культура имеют важное значение, но в них нельзя вкладывать больших денег!» Я, разумеется, люблю книжки читать, а как же! В кабинете у меня их много, и за культурными событиями я слежу, потому что я человек, достигший определенного уровня. Но вкладывать деньги в культуру — это совсем другое дело.

— Знаешь, Маечка, это очень сложный вопрос, — сказал я как можно более спокойно, решив не посвящать ее в свои размышления. — Мы держим деньги в разных активах. Иногда не так просто снять средства со счета, у меня могли возникнуть сложности с переводом денег, — сказал я и поудобнее уселся в водительском кресле.

Мы снова замолчали. Она от злости поджала губы. А я приготовился услышать новые претензии.

— Видишь ли, Павел, мне кажется, ты меня дурочкой считаешь, — медленно произнесла она. — Речь идет не только о деньгах, меня это действительно мало интересовало, но мне кажется, ты считаешь меня полной идиоткой. — И она испытующе на меня посмотрела.

У меня, наверное, рот приоткрылся от неожиданности. Что она имела в виду? Да что с ней такое? Я воспринимал ее так же, как и раньше. Заботился о ней, оберегал от забот, от всего, с чем ей не по силам справиться. Я считал ее идиоткой? Да я относился к ней так, как только можно относиться к женщине, обеспечивал всем необходимым и позволял делать все, что она хотела. Я пекся о своей Маечке, как пристало заботиться Главе Семьи о своей жене. Я беспомощно положил руки на колени. Что я мог ей сказать? Ничего не понимал. Я никогда не считал свою Маечку идиоткой. Это же надо такое выдумать! Она моя жена, мать моего Малыша и просто женщина.

— Ты так решила, потому что я ничего не говорил тебе о деньгах? — уточнил я, поскольку не знал, что еще могло вызвать ее недовольство. — Маечка, но ты же никогда меня не спрашивала, а я не хотел усложнять тебе жизнь.

— Павел, отношение к деньгам имеет символическое значение для нашего брака, — заявила он спокойным, но решительным тоном.

«Имеет символическое значение для нашего брака», — повторил я мысленно. Да, настоящий филолог моя Майка, вечно что-нибудь такое скажет. У всех женщин так мозг устроен, они все имеют филологические наклонности, а еще у них это умение совершенствуется от постоянной болтовни. Хотя Майка мало болтает, все больше за компьютером сидит, значит, она этому от него научилась. «Отношение к деньгам имеет символическое значение для нашего брака». Пусть так и впредь будет, подумал я.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я, не в силах до конца понять, какой смысл она вложила в эту фразу.

— Как бы тебе это объяснить, Павел… — Майка тяжело вздохнула. — Речь о том, считаемся ли мы друг с другом, являемся ли мы партнерами?

— Неужели ты решила, что я с тобой не считаюсь и не воспринимаю тебя как партнера? — озвучил я свои размышления, но задумался, как понимать это «партнерство». — Маечка, разве я могу не считаться со своей женой, матерью моего сына?

— Не называй меня Маечкой!

— Ничего не понимаю! — вырвалось у меня.

— Я знаю, что ты ничего не понимаешь. И ничего не видишь. Ты и меня не видишь, Павел. — И с этими словами она вышла из автомобиля.

И вот сейчас я стою и смотрю на свой любимый автомобиль, на содранную краску на дверцах и вырванное зеркало. Ужасно все это выглядит! Ужасно.

Открываю дверь. Сажусь в кресло и закрываюсь в салоне. Крепко держусь за руль.

— Бум, бум, бум. — Делаю вид, как будто еду, подражаю звуку двигателя. Так и еду. — Бум, бум, бум. — Нажимаю на педаль газа и еду. Так приятно держать в руках руль. Еду и еду.

Пора домой, думаю я. Немного порулил, проведал свой побитый автомобильчик. Теперь я точно знаю, что он меня ждет и что надо будет им заняться, отремонтировать. Захлопываю дверцу. Напоследок поглаживаю его по крыше и иду к лифту.

Вдруг замечаю приоткрытую дверь на лестницу, ведущую в наш подземный гараж. Заинтриговало меня то, что всегда закрытая дверь открыта, обычно мы лифтом пользуемся. Выхожу на лестницу и вижу там сидящую Сандру. Вот это да, думаю я, Сандра одна, можно этим воспользоваться, чтобы поговорить с ней наедине, а не в лифте или у Алекса.

Видно, устала она от съемки программы, решила отдохнуть. Иду к Сандре и замечаю: с ней что-то не так. Сидит на корточках, ноги к подбородку подтянуты, расстроенная какая-то, непричесанная. Не похожа она на Сандру, самую красивую Куклу в столице, которая смотрит на нас со всех билбордов. Останавливаюсь и понять не могу, показалось мне или нет, действительно с ней что-то не так? Раз Сандра здесь одна сидит, то почему бы мне не подойти?

Тихо поднялся на одну ступеньку. А она сидит, закрыв лицо руками. И плачет, она плачет! Слезы, снова эти бабские Слезы! Такая Кукла, как Сандра, плачет?! Что в этом мире происходит, почему они все плачут? Из-за чего такая роскошная, классная Кукла, которая могла бы иметь все и всех, может плакать? Не для этого Сандра создана! И вообще, куда подевались нормальные женщины, которые не плачут? Ничего не понимаю!

Стою на лестнице, боюсь пошевелиться. Что делать? Пусть плачет! Если Сандра плачет, то я уж точно ей не помогу. И пячусь назад.

— А, Павел, это ты? — Сандра смотрит на меня, всхлипывая.

К несчастью, она меня заметила. Возвращаюсь на лестницу, предварительно закрыв за собой противопожарную дверь, ведущую в гараж. Сандра передвигается ближе к стене, уступая мне место. Сажусь и чувствую своим бедром ее бедро, соприкасаюсь с ней плечом. Никогда не сидел с Сандрой так близко. Когда мы пили виски, между нами на диване всегда был Алекс. Когда я так близко с ней сижу, мой процессор начинает быстро совершать операции и выдает на экран те же картинки, которые я вчера в душе смотрел.

Потому что Сандра, даже заплаканная и спрятавшая свои Формы и Пропорции под одеждой, остается той же красивой Сандрой, вожделенной Куклой. И мой процессор в этой ситуации начинает работать с большей интенсивностью, чтобы представить все, что скрыто под ее одеждой. Надо же, сижу рядом с Сандрой! Украдкой делаю глубокий вдох — воздуха не хватает. Давление, Давление, Давление! Необыкновенная мужская сила!

— Что случилось? — спрашиваю я, чтобы установить между нами связь.

— Ах, Павел… — И снова в плач. И Слезы, Слезы, Слезы.

А мне нехорошо становится, поскольку я чувствую бедро и плечо такой Куклы, как Сандра, и Давление все сильнее дает о себе знать, а у нее Слезы льются, и я начинаю слабеть, и вот-вот стану слабаком с женским мозгом. Как быть с Давлением, когда тут Слезы?! От Слез Давление падает. Остается только зубы и кулаки сжать. Стараюсь сосредоточиться только на ее Формах и Пропорциях. К тому же это не трудно, когда сидишь рядом с такой Куклой.

— Я больше не могу… — говорит Сандра, всхлипывая. — Мы с Алексом не понимаем друг друга. А мне бы так хотелось, чтобы у нас было взаимопонимание. Он мне очень дорог. Но я не выдерживаю рядом с ним. Павел, ты же знаешь, как он живет.

Я прекрасно знаю, как Алекс живет. Он мой сосед, и я знаю его дольше, чем Сандра. И, честно говоря, не вижу ничего необычного в его существовании. Но женщины, которые с ним общаются, не могут смириться с его образом жизни.

— Павел, он не может ни с кем жить! Он никого и ничего, кроме себя, не видит. Он думает только о себе, о себе и еще раз о себе. Потому что он артист! — И она снова принимается плакать.

А я только на ее Формах и Пропорциях стараюсь концентрироваться, пытаюсь представить, какое на ней белье. Какие, к примеру, на ней сегодня трусики и как они сидят.

— Приезжаю к нему, когда ему захочется. Все бросаю: если фотосессия, то я ее сокращаю, если кинопроба, то переношу. И еду к нему, а он сидит на своем диване, грустный, с отсутствующим видом, и от него несет виски. — Сандра делает глубокий вдох. — Павел, если бы ты знал, в каком состоянии я его вчера застала. Он напился, Павел, напился.

— Знаю, я заходил к нему. — Киваю, чтобы Сандра поняла — я с ней, я ей сочувствую. И добавляю, что понимаю, как ей тяжело. — Ничего нельзя было сделать, — говорю я, не желая вспоминать о виски и футбольном матче.

— Вот видишь, Павел, видишь?.. Ты меня понимаешь, Павел, ты знаешь, как с ним тяжело. — Ее голова вдруг оказывается на моем плече. — Я его спрашиваю: дорогой, что случилось? А он сидит, как мумия, и не отвечает, будто не слышит и не замечает меня. Еще раз спрашиваю его: Алексик, что случилось? А он что-то бормочет себе под нос. Мне так хотелось взбодрить его, встряхнуть. Я не сразу поняла, в каком он с состоянии и как напился. Рассказываю, что ради него прервала фотосъемку для «Эль Трапа», потому что соскучилась. А он что-то бормочет бессвязное. — Сандра перестает плакать. Придвигается ко мне и кладет ладонь на мое колено. Рука Сандры, рука Сандры, девушки с обложки, на моем колене! Павел, мог ли ты мечтать об этом?! — Если бы это раз или два было, когда он устал или не в духе. А он все время такой, Павел. И даже когда трезвый. Только о себе думает. Великий артист, видишь ли, ведет великую программу, ему нужны личное пространство и свобода. А у меня проблема, Павел. Бьянко де Вальгодеско заинтересовало мое лицо, и он предложил мне принять участие в проекте «Массаж кита». Мы, модели из Европы, полетим в Штаты и будем плавать в океанариуме с касатками, а Бьянко будет нас снимать. Но я боюсь так далеко ехать, лететь на самолете над океаном, а там ведь придется быть одной! Сейчас мне так необходимо его внимание. Мне бы хотелось, чтобы он пожалел меня, обнял, произнес теплые слова, раскрыл свои чувства. Честно говоря, я не хочу ехать туда без него, потому что буду скучать. Я так ему и сказала, а он на меня уставился и молчит, а потом отворачивается и смотрит на плиту или стол, возле которого стоит, когда эту чертову программу снимают. И вот я обнимаю его, Павел, обнимаю его, поскольку боюсь лететь в Штаты, и вообще, я к нему прихожу, потому что люблю его, а он вдруг говорит, что думает о зразах и о том, кого ему пригласить на следующую программу на их дегустацию. А потом просит меня не забивать ему голову всякой чепухой, ведь он над сценарием работает. Как тебе это, Павел?

Наконец Сандра замолкает и перестает плакать. Ничего не отвечаю — я понимаю, что молчание в такой ситуации Сандра примет за сочувствие.

— Знаешь, Павел, мне так нужно понимание. — И она вроде как случайно кладет голову на мое плечо.

Все идет отлично, Павел, лучше не бывает! Мысленно повторяю: «Понимание». Они так это называют. Когда я слышу от женщины, что ей нужно понимание, во мне Твердость возникает. Ничего удивительного: она так ко мне прижалась, что я уже чувствую ее Формы. А раз так, то я уверен, что она ждет от меня Твердости! Мечтает о том, чтобы решительный и сильный мужчина прогнал прочь все ее огорчения! И когда она кладет голову на мое плечо, я чувствую, что она хочет именно этого. Может, это и называется пониманием. Мне все равно.

— Ах, Павел, если бы ты знал, как мне надоели все эти гости, которые только о себе и думают. — Она тяжело вздыхает. — Все эти журналисты считают меня куклой, Павел, да, представь себе.

А я думаю, что они правы. Ты и есть Кукла, красивая Кукла. Только почему тебя это огорчает? Разве не осталось больше женщин, которые счастливы просто от того, что нравятся мужчинам? Я думал, это самая большая мечта каждой женщины. Ничего не понимаю. Ничего!

— Павел, эти люди не способны испытывать никаких чувств. — Рука Сандры все еще лежит на моем колене. — Для них женщина предмет, не человек. Так устроен шоу-бизнес. Я ужасно одинока. — И снова начинает всхлипывать.

А я глажу ее по голове, чтобы она снова не разрыдалась. Стараюсь продемонстрировать понимание, нежность, мягкость и не выдать своей Твердости, не признаться в Твердости, чтобы ее не отпугнуть, подавляю свое Давление. С женщинами всегда приходится играть, делать вид, прикидываться. А они сами себе не признаются в том, как им нужна мужская Твердость.

— Вот ты, Павел, совсем другой, — тихо говорит она. А я ее очень осторожно обнимаю. И чувствую ее теплое дыхание и теплую кожу на своем плече. И вся она на меня оперлась, и я чувствую ее тело. Продолжаю ее гладить по голове; и иногда моя рука как будто случайно соскальзывает на неприкрытую часть ее спины. — Ты по-другому думаешь. Я чувствую, ты, Павел, нормальный парень, с тобой можно поговорить по-человечески. Ты выслушаешь и все поймешь, не то, что другие. — А я ее нежно поглаживаю, хотя теперь чуть более решительно. Она все ближе и ближе придвигается ко мне, и я чувствую, как она тает под моими пальцами. — Ты, Павел, серьезный мужчина, а те, с кем я общаюсь, — бездарности. А ты юрист, занимаешься важными делами, с тобой женщина чувствует себя в безопасности. — После этих слов моя ладонь перемещается на открытую спину Сандры, и я глажу ее решительно и уверенно. — Павел, признайся, если бы я тебе сказала о том, что собираюсь в Штаты, что боюсь лететь и что буду по тебе скучать, то как бы ты отреагировал? Ты бы не сказал, что думаешь о зразах и своей следующей программе?

Я внимательно ее слушаю, но и путешествовать по ее телу не перестаю. Нахожу обнаженную полоску кожи между кофточкой и брюками. Смело и решительно продвигаюсь все ниже и ниже. И Сандра мякнет, слабеет, так, как каждая женщина реагирует на мужскую Твердость. Потому что Твердость и создает Мягкость. И Мягкость не слабела бы, если бы не желала Твердости.

Моя рука оказывается в теплом, мягком хлопке. Сандра сидит без движения, затихшая, мягкая, податливая, и, как будто не зная, что сделать со своими руками, судорожно их сжимает. А я от ее Мягкости еще тверже становлюсь, решимости и смелости у меня прибавляется. И вспоминаются мне слова Деда, что мужчина, поляк, должен быть отважным и твердым. А она такая мягкая, что во мне просыпаются смелость, польский характер, решительность и Твердость.’ И мой процессор выдает команду, что пришла пора действовать более решительно и смело, потому что Мягкость достигла такой стадии, когда ей просто необходима Твердость, ей немедленно нужна Твердость, она готова отдаться и дрожит, как лань, ждущая охотника.

— Павел, что ты делаешь?! — Внезапно я слышу громкий и удивленный голос Сандры. — Что ты делаешь? — Она уже почти кричит. — Что ты себе позволяешь?!

А моя Твердость от этого повышенного тона еще тверже становится, потому что сопротивление, которым она хочет прикрыть свою Мягкость, только подстегивает мою Твердость. Сандра, как любая женщина, стыдится своей Мягкости, своей податливости и тоски по Твердости. И я еще смелее и решительнее продвигаюсь к своей цели. Я прекрасно знаю, как следует себя вести в такой ситуации. Уж я-то в этом разбираюсь, отлично разбираюсь! И почти пою про себя: «Эй, поляки, за оружие! За свободу, за Польшу — вперед! Перед нами долгая дорога. Братья, в бой! Вперед, вперед, вперед!»

Но Сандра, секунду назад не знавшая, что со своими руками делать, меня отпихивает, бьет по ладоням, которые, не сомневаюсь, только что нежными считала.

— Павел, я не хочу! Отвали! Отстань от меня! — кричит она. — Да что с тобой?!

Ясно, это она мне проверку устраивает своими криками, испытывает мою Твердость и решительность, проверяет, действительно ли я непреклонен, и много ли моя Твердость может вынести. Моя Твердость стремится вперед, к цели, хочет сдать экзамен, который требует от меня ее Мягкость. Сандра отпихивает меня, борется со мной. Но я-то знаю: Мягкость такой Куклы требует исключительной Твердости. Слова Деда подбадривают меня. Я смелый и твердый. Твердый и смелый.

— Отцепись от меня! — Она вырывается. — Все вы одинаковые! Только об одном думаете. Боже, а я-то думала, ты другой. Отвали от меня! — восклицает Сандра.

А я не знаю, что сделать с ее руками, которые, без сомнения, требуют от меня особенной решительности и мужской силы. Я настойчив и собираюсь сделать то, чего она так страстно желает, но стесняется в этом признаться и поэтому обороняется. Кроме абсолютной Твердости, нет другого пути к ее Мягкости. Так что изо всех сил приходится держать ее за руки. Мысленно подбодряю себя: «Эй, поляки, за оружие! За свободу, за Польшу — вперед! Перед нами долгая дорога. Братья, в бой! Вперед, вперед, вперед!»

Знаю, что ей понравится, что она, как Майка когда-то, будет щебетать потом здесь, на лестнице: «Ах, Павча, какой ты замечательный!» — и повиснет на моей шее, счастливая и расслабленная.

А потом, может, захочет повторить. Но пока руками размахивает, отпихивает меня, хотя только что была такой мягкой и тихой и говорила о понимании. Теперь нужно приложить массу сил и терпения, чтобы ее вразумить.

Я нагибаюсь, чтобы погрузиться губами в теплый хлопок. Может, думаю я, такие действия ее переубедят и успокоят. И вдруг чувствую на своих губах колено Сандры. Губы целы. Но через мгновение колено очень сильно ударяет меня в глаз, один раз, второй и, прежде чем я успеваю отпрянуть, — третий! Сильное впечатление! Колено у Сандры оказалось костлявое, ой костлявое, она же модель, потому и костлявое! Я отпускаю ее руки, которые крепко удерживал, и хватаюсь за щеку и глаз. А она от меня отскакивает и бежит вниз.

— Гад! Как ты мог?! — И опять плачет. Снова Слезы и Слезы.

А я держусь за лицо. Чувствую, как там что-то пульсирует, горит, щиплет. А она, заплаканная, бежит в гараж.

— Все вы одинаковые! — кричит Сандра, пробираясь между машинами. — Как животные! — доносится до меня ее крик.

— Нет так нет, — говорю я себе. — Ну и дура!

Встаю, держась за лицо. Иду наверх. Выхожу на лестничную площадку, осматриваюсь — к счастью, там все спокойно. Вернее — суматоха, потому что перерыв в съемке программы, но на меня никто не обращает внимания. Направляюсь к себе. Лишь бы ни с кем из знакомых не встретиться, особенно с Дедом, лишь бы он мне сейчас не попался.

Вхожу в квартиру. Иду мимо Малыша, который стоит в холле у входной двери. Закрываюсь в ванной комнате. Встаю перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя — под глазом болит, ужасно болит, горит и щиплет. Смотрю на свое отражение и вижу: у меня подбит глаз, синий синяк вокруг него и шишка огромная образовалась. Как Сандра могла такое сотворить? Как могла? И вообще, как можно жить с таким костлявым коленом?!

Смотрю на себя. С каждой секундой отек увеличивается. Как же я на людях появлюсь с таким глазом? Что скажу в Конторе?! А соседям как все это объясню? А Деду и Отцу в одном лице? А что я скажу Майке?!

Продолжаю смотреть на свое отражение, и так грустно мне становится! Да, грустно. Стыдиться тебе, Павел, нечего. Только жаль всех нас, мужчин. Как же трудно в наше время быть мужчиной! Качаю головой от досады. В каком трудном положении мы находимся! Дотрагиваюсь до синяка — пульсирует и горит. Да разве это наша вина, что Всевышний Законотворец так нас создал, что женщины так на нас действуют? Разве наша вина в том, что мужчина — простая гидравлическая машина, как Дед и Отец в одном лице выражается? Всевышний такие Законы природы установил, согласно которым нам отведена фундаментальная роль преумножать, постоянно преумножать на Земле количество себе подобных, являющихся, между прочим, образом и подобием Всевышнего.

А чего хотят они, ну чего они хотят?! О чем мечтают, когда вот так сидят в одиночестве на лестнице?

Неужели им нечего нам сказать, кроме того, что мы «как животные»? Им легко говорить… Впрочем, может, они и правы, может, в каждом из нас живет шимпанзе из Гомби. Но знают ли они, как трудно жить, когда внутри скрывается такой шимпанзе? А кругом их Формы, всеми возможными способами подчеркнутые Формы и Пропорции. Женщины, накрашенные и не накрашенные, в прозрачных или облегающих платьях, то смотрят прямо в глаза, то головку опустят, то улыбнутся, то надуются, то глазки строят и волосы поправляют, — и все это только для того, чтобы довести нас до исступления. А потом удивляются, обижаются, поражаются и повышают до крика голос. А потом еще брыкаются, как эта на лестнице! Неужели они не знают, какими нас создал Всевышний?! Разве они не нуждаются в нашей Твердости, мужской решительности и смелости?! Быть такого, Павел, не может, потому что Мягкости необходима Твердость! Так чего же им еще надо?! Павел, чего они на самом деле хотят?!

Выхожу из ванной, а в холле стоит Малыш и плачет. Снова Слезы! Как же меня все это достало, как мне надоели эти чертовы Слезы!

— Опять плачешь! — Я повышаю голос, начиная терять самообладание. — Чего ты плачешь, ты что — баба? Может, на тебя юбку надеть?

— Где ты был, папа, где ты был? Я тебя жду и жду. — И все ревет. Лицо красное, глаза трет и за ногу меня хватает. Господи! Я этого не вынесу!

— Отойди, немедленно отойди от меня! — вырываюсь я. — Соберись!

Нужно выяснить, куда пошла Сандра. Может, к Алексу заглянуть, проверить. Не наговорила ли чего? Ситуация может выйти из-под контроля, потому что как-никак Сандра — девушка Алекса, и если он что-нибудь узнает о произошедшем на лестнице, то выяснение отношений может стать делом чести. Особенно если она, как обычно женщины делают, представит все это в ином свете, не признается в том, что сама этого хотела, будет повторять, как все бабы, что мы «как животные» и так далее.

Под ударом окажутся и мои отношения с женой, Майей, и будет очень нехорошо, если инцидент на лестнице получит огласку. Ах, Павел, какими же удушающими бывают узы брака… Иногда они вступают в противоречие с основным императивом мужчины, данным ему Всевышним Законотворцем, согласно которому он призван сеять семена, продолжающие человеческий род везде, где только может. Между прочим, Священная Книга, хоть я и не могу ссылаться на нее в обществе, позволяет иметь нам четырех жен. У мормонов, живущих в современной Америке, — о чем я, кстати, прочитал в женском журнале, — иногда бывает и по пятьдесят супруг. А император Бокасса,[13] как я слышал, имел до трехсот жен. Правда, Бокасса был чернокожим мужчиной, а они наделены Всевышним Законотворцем исключительными возможностями и атрибутами, поэтому количество его жен не кажется мне чрезмерным. Именно поэтому остальные мужчины, с белым, красным и желтым цветом кожи, очень не любят чернокожих мужчин. Ведь каждого мужчину задевает, если другой имеет чего-то больше, чем он сам.

А у нас так заведено, что можно иметь только одну жену. Но ведь мужская чувственность очень сложно устроена. Мужчина способен одаривать своим вниманием многих женщин, иногда это может быть поверхностное чувство, к примеру, как то, что у меня возникло на лестнице по отношению к Сандре. И что нам делать с тем, что женщины могут испытывать чувства к одному человеку всю жизнь? И все у них жуть как непросто, но Право у нас защищает их интересы. И я, как Юрист, знаю, что двоеженство в нашей стране запрещено законом, и как Юрист я защищаю права семьи. Хорошо, пусть так будет, потому что я люблю свою маленькую Маечку и достал бы ей звезды с неба. Но разве мне нельзя задумываться о том, как живут мужчины в других странах? Только тихо, Павел, нельзя на эту тему распространяться. Ты ведь человек культурный, мужчина на уровне, и не должен вслух об этом рассуждать. Вот какие проблемы, Павел, возникают у мужчин! Но как же болит подбитый глаз, как уязвлено мое мужское самолюбие!

И еще надо убедиться в том, что эта Кукла каких-нибудь глупостей не натворила.

— Я сейчас вернусь, обещаю, через три минуты. Туда и обратно, — говорю я, не глядя в глаза Малышу, и быстро выхожу, потому что в столь непростой ситуации мне некогда заниматься его Слезами.

Поднимаюсь по лестнице через ступеньку, вбегаю, можно сказать, потому что беспокоюсь. А собственно, из-за чего?! Павел, в чем дело? Такой вопрос возникает на моем мониторе. Замедляю шаг, задумываюсь. Ведь это была нормальная ситуация, которая может возникнуть у мужчины и женщины, когда они одни. Когда женщина вот так сидит, одна, то она посылает мужчине сигнал: займись мной. Правильно в Священной Книге сказано: они нас вводят в искушение. И это она глупо себя вела, а не я! И у меня подбит глаз! Успокаиваюсь, несмотря на то что глаз щиплет, болит и пульсирует. Подхожу к квартире Алекса.

Дверь приоткрыта, свет осветителя отражается на стене. Осторожно заглядываю, потому что там, должно быть, опять снимают. Вижу Алекса. Он, довольный, стоит у плиты и улыбается в камеру, а раз он в хорошем расположении духа, то ничего не знает. И этой кретинки нигде не видно. Она и с ним, наверное, поссорилась. Ну и отлично!

Съемка продолжается. Я вслушиваюсь в слова соседа и совершенно расслабляюсь, как будто сижу дома перед телевизором и смотрю передачу «Дегустация у Алекса».

— Позвольте представить вам другого нашего гостя. Вау! — С этими словами Алекс указывает на помятого юношу, сидящего на другом конце дивана. — У нас в гостях Студент, которого мы будем называть просто Студентом. Он многогранный художник… ну, и поэт, и скульптор… как бы это сформулировать? Помоги мне, Студент, описать то, чем ты занимаешься.

Когда наконец Студент поднимает голову, то я понимаю: его можно отнести к Современным Мужчинам, такой он нежный и субтильный, более всего напоминающий Иисуса Христа. И лицо у него такое страдальческое и уставшее, как у Спасителя, изображенного на иконах. Значит ли это, что наш Спаситель был Современным Мужчиной? Ведь это не так! Однако в данный момент я не способен размышлять над столь трудным вопросом, тем более, что я постоянно озираюсь, нет ли поблизости этой кретинки, не стоит ли она где-нибудь рядом, чтобы рассказать обо всем Алексу.

— Ну, трудно кратко это описать… — Студент откидывает с лица прямые волосы и говорит тихим и тонким голосочком, словно воробышек чирикает. — Вообще я себя непривычно чувствую в телевизионной кулинарной программе, темой которой являются журек и бигос — блюда польской кухни. Польская кухня кажется мне тяжеловатой, и, признаюсь, я не являюсь ее поклонником. — Студент замолкает и снова смотрит в пол.

Повисает долгая пауза. Алекс, должно быть, ждет, что Студент еще что-нибудь добавит, но он, сгорбившись, продолжает сидеть молча. Недоделок какой-то, даже объяснить толком ничего не может. Да еще с длинными прямыми волосами, свисающими до пояса, как у утопленницы, а даже не утопленника, прямо рта не видно. Все, что он говорит, неинтересно, в этом нет ни мужского начала, ни решительности. Ну разве наш Спаситель мог быть таким слабаком?!

— Ясно… — Алекс прерывает затянувшуюся паузу, молчание слабака студента. Пришло время ему, ведущему программы, блестящему журналисту, взять ситуацию в свои руки. — Наш гость, Студент, в некотором роде мой коллега… — Алекс выходит из-за плиты. — Но несмотря на это, Студент человек энергичный, мыслящий, имеющий разные увлечения. Он придумывает проекты, чертит проекты, просчитывает проекты, раскрашивает проекты, создает проекты, реализует проекты. Студента можно назвать Человеком-Проектом. Вы спросите, почему Студент сегодня с нами?! Почему мы позвали Студента дегустировать журек и бигос, блюда польской кухни? Потому что недавно он стал известным человеком. Вау! Студент реализовал проект «Паутина», о котором так много в последнее время говорилось в средствах массовой информации. Напомню: Студент со своими коллегами в очередную годовщину Восстания оплел центр города бело-красными ленточками. Впечатляющее зрелище — центр города в бело-красной паутине! Этот проект Студент со своими молодыми друзьями приурочил к дате, посвятил Польше. — Алекс набирает воздуха в легкие. — К дате, о дате, с датой, в дату, под дату! — восклицает он. — Студент показал, как она со всех сторон нас оплетает. Языком молодого поколения он рассказал нам о том, что, казалось бы, молодежь не интересует. Он напомнил о нашем прошлом средствами современного искусства. Возможно ли это? Неужели это возможно? — Алекс делает паузу. — Давайте все-таки попробуем угостить Студента журеком и бигосом. Разрешите вам предложить? — Алекс испытующе смотрит на Студента. Поднимает одну из крышек. Стальной ложкой помешивает журек. Склоняется над кастрюлей, нюхает и мечтательно закатывает глаза. — Какой запах, дорогой наш Студент, какой запах. Попробуем?

— Нет, спасибо. Если честно, то я мяса не ем, да и вообще, как я уже говорил… — поднимает голову Студент, — не люблю я традиционные польские блюда…

Услышав эти слова, Дед нервно заерзал на диване Алекса, ладонь на рукоять сабли положил. Сурово смотрит на Студента, хмурит брови. Ой, Дед сейчас тут наведет порядок, я уже вижу, что глаза Деда и Отца в одном лице грозно блестят.

— Вы, молодой человек, мяса не едите? — Дед разворачивается к Студенту и смотрит на него широко открытыми голубыми глазами. — Интересно, как мужчина может жить без мяса? Что же вы едите?

— Знаете, я ем овощи и крупы… — спокойно отвечает Студент. — Ну и бобовые в больших количествах.

— Овощи, крупы и бобовые? — Дед встает, потом садится. Он просто не может усидеть на месте, слушая поэта и скульптора. — Так откуда же ты жизненные силы черпаешь?

— Ну, как видите, живу. — Студент все так же спокоен, несмотря на то что Дед его будто насквозь взглядом прошивает.

— Что это за жизнь! — Дед ударяет себя по колену. — Не обижайся, молодой человек, но ты же молокосос, за километр видно. Признаюсь тебе, юноша, я сразу понял, что в армии ты не служил. — Дед наморщил орлиный нос. — Армия из каждого, из каждого сделает настоящего мужчину. Там учат порядку, организованности, учат застегивать одежду на все пуговицы и регулярно чистить ботинки. Да и вам, пан ведущий, не помешало бы этому научиться. — Дед указывает на Алекса. — Вам тоже нужно в казарме побывать. А подстричься и побриться нужно вам обоим. Ну и гимнастика, заправка кровати, марш и муштра. А потом, глядишь, научились бы фехтованию и конной езде. Из каждого можно сделать солдата. Из каждого! Сейчас, к сожалению, на улице одни сутулые, непричесанные парни… Это вегетарианство, эта китайская еда и бессмысленные шатания по ночам… — Дед наставительно поднимает указательный палец и снова всем телом поворачивается к Студенту: — А знаете ли вы, что через несколько месяцев отказа от употребления мяса мужчина теряет свою силу?! — Дед громко смеется. Разошелся Дед, ой разошелся.

Студент опирается ладонями о колени. Выпрямляется. Видно, забеспокоился Студент, занервничал, и что же он теперь делать будет? Смотрит на Деда. Щурится. Делает глубокий вдох. Похоже, этот слабак готовится дать Деду отпор, но в этот момент к дивану подходит Алекс.

— Значит, ты отказываешься, дорогой наш Студент, от журека и бигоса? — Алекс как будто ненароком встает между Студентом и Дедом. Но я-то вижу, что сосед доволен их перепалкой. Здорово он это, шельма, устроил. — Жаль. Журек и бигос удались на славу… — Алекс грустно покачивает головой. — В таком случае расскажи нам, Студент, о своем проекте «Паутина».

— Ну, это трудно описать словами… — Студент откидывает волосы с лица. — У нас было много лент. Целый галантерейный магазин. — Он хихикает, заправляет волосы за уши. — А если серьезно… Мы почувствовали, что нас начинает со всех сторон оплетать паутина, нас захватывает бело-красная сеть, и нет сил больше этого терпеть… Кругом бигос и журек… даты, остроги, галопы, сабли, и только об этом многие твердят. Все это напоминает паутину, которая сковывает движения, душит, закрывает рот, заслоняет глаза. И тогда в очередную годовщину мы стали привязывать бело-красные ленты к памятникам, дорожным знакам, входам в канал, припаркованным автомобилям. Мы оплетали лентами все, что можно, и тянули их в разных направлениях, в результате получилась паутина, которую невозможно разорвать, из которой нельзя выбраться. Все это мы делали в час пик, и люди злились, оттого что не могли пройти, спотыкались, возмущались, что мы ограничили их свободу. Кто-то разрывал наши ленточки, кто-то грозился вызвать полицию. Всех бесила бело-красная паутина. Но именно этого мы и добивались! Мы хотели показать, что она не дает нам жить, оплетает нас, ограничивает наши движения, мешает нам жить свободно. Как нас все это достало…

— Да, да… — Дед оборачивается назад, смотрит за диван и крутит пальцем у виска. — Ну, нормальным его не назовешь, — произносит он шепотом, словно сам с собой разговаривает. Потом снова поворачивается к Студенту: — Ладно, а скажи мне, молодой человек, кто тебе еду готовит? У тебя уже есть своя бабенка? — Дед поглаживает свой орлиный нос. — Хилый ты больно, может, у тебя и сил нет на бабенку?

Студент еще больше выпрямляется. Сидит неподвижно, только губы сжал и лоб наморщил. Выглядит странно, похож на испуганного воробья.

— Похоже, что Полковник Парад чрезмерно любопытен, — повышает Студент свой тоненький голосочек. — Не слишком ли много вы хотите знать?

— Любопытен или нет… — Дед машет рукой. — Я тебе помочь хочу, сынок! Сдается мне, хреновые у тебя дела, отказ от мяса и эти глупости сил тебе не прибавляют. Тебе жизнь надо менять, больше движения и дисциплины. Да и баба, которая бы тебе готовила настоящий, наваристый бигос, не помешает. Потому что будущего у тебя нет. Всю свою силу мужскую утратишь, если вообще она у тебя осталась. Говоришь таким голосочком… — Дед снова разражается хохотом.

Студент встает с дивана и подходит к Деду. Садится рядом. Рассматривает Деда со всех сторон. Усаживается еще ближе. Дед избегает взгляда поэта и скульптора. Сидит прямо, неподвижно, словно кий бильярдный проглотил.

А Студент все сверлит Деда взглядом прищуренных глаз.

— Может, вас, пан Полковник Парад, ущипнуть? — спрашивает он, улыбаясь. — Ущипнуть вас за щеку, а? — И не дожидаясь ответа Деда, щиплет его за щеку. — И еще раз, и еще. — Он щиплет Деда и щиплет. — Посмотрите, какой гость у нас — Великий герой Полковник Парад!

Дед сидит, как будто ничего особенного не происходит. Дед замирает. Он похож на гранитную глыбу. Только краснеет все сильнее, а краснота контрастирует с его снежно-белыми волосами. И снова Дед и Отец в одном лице похож на бело-красный штандарт!

— Ну, проснитесь, дорогой Полковник! — Студент щиплет Деда уже за другую щеку. — Просыпаемся и выходим из сонного бреда! Может, теперь вы хотели бы меня ущипнуть? Ну давайте. Забавно будет!

И вдруг Дед выхватывает саблю из ножен и вскакивает с дивана.

— Я тебе пощиплю! — как заорет он на всю квартиру Алекса и как замахнется на Студента саблей.

Студент вскакивает и прячется за диван. Дед запрыгивает на диван и пытается дотянуться до Студента саблей. А тот на четвереньках перебирается к другому концу дивана. Дед — за ним. А Студент снова ползет в другую сторону.

И все это снимают сразу две камеры. Два оператора с максимально близкого расстояния записывают то, что происходит в квартире Алекса.

— Для тех, кто только включил телевизор, напоминаю: вы смотрите программу «Дегустация у Алекса»! Вау! — Мой сосед поднимает руки.

— Я тебе сейчас пощиплю! — рычит Дед. Он размахивает саблей, пытаясь задеть Студента, но тому удается ускользнуть от возмездия. На четвереньках, быстро перебирая тонкими ручками и ножками, он устремляется к выходу. Дед спрыгивает с дивана и бежит за ним. Операторы не отстают от них ни на шаг. Сделав два прыжка, Дед догоняет Студента и прикладывает его плоской стороной сабли по голове. А Студент словно седьмую скорость включает и продолжает стремительно пробиваться на четвереньках к выходу, как настоящий паук. В холле еще раз раздается милый уху звук — Дед ударяет Студента саблей по заду. Тот встает и как ошпаренный выбегает за дверь, на лестничную площадку. Дед — следом за ним.

— Снято! — снова раздается женский голос из-за серебристого холодильника.

Вхожу в квартиру, а Малыш, съежившись, сидит в холле на скамеечке, которую Майя поставила, чтобы удобнее было обувь надевать. Не плачет, — этого еще не хватало! — а только дрожит всем телом. И хорошо, поскольку я не вынес бы его Слез. Смотрю на свое отражение в зеркале и понимаю, что глаз еще больше распух и выгляжу я паршиво. Нервы мои на пределе, не могу заниматься собой и успокаивать Малыша.

— Что с тобой, Малыш, что ты трясешься, замерз? — Я стараюсь говорить веселым тоном, чтобы рассмешить и отвлечь его, чтобы он не заметил моего беспокойства и не подумал, будто его отец слабак.

А он не отвечает, только всхлипывает, но держит себя в руках, изо всех сил старается собрать мужскую волю, чтобы Слезы не проронить. Борется со своими слабостями парень. Ну и прекрасно! Весь в меня! Может, еще вырастет из него человек?

— Ты же сказал, что быстро придешь, туда и обратно, — повторяет — умница какой! — мои слова. Запомнил! Говорит, а сам вот-вот расплачется.

— Но я же вернулся, — решительно отвечаю я. — И нечего расстраиваться, — успокаиваю его, потому что он уже всхлипывает.

— Я есть хочу, — говорит Малыш, шмыгая носом.

Вот оно что! Голодный! Я же забыл его завтраком накормить. Уже почти полдень, а мы не ели. Столько всяких дел. То одно, то другое, и я совсем забыл о еде. Я-то еще не проголодался, а он уже голодный!

— Ладно, Малыш, я пришел, чтобы тебе завтрак приготовить, — сообщаю я, как будто ни о чем другом и не думал. — Пойдем на кухню, что ты хочешь?

— Яичницу, — тихо отвечает он.

— Яичницу, — повторяю за ним. — Отлично… сейчас пожарим яичницу.

А сам думаю, сколько всего нужно будет найти, чтобы эту яичницу приготовить. Пытаюсь сообразить, что нужно предпринять в этой сложной ситуации. Мне понадобится сковорода, яйца, соль, а потом еще и хлеб. Никаких проблем. Что за проблема — сделать яичницу! Не проблема! Может, я и не Современный Мужчина, но такие элементарные вещи могу сделать! Это только пишут и говорят, что у мужчин две левых руки и сами они даже чай не могут себе заварить! А в чем проблема? Да ни в чем! Нет проблем. Взять сковороду, разбить в нее яйца и, помешивая, жарить! Ну и пусть я этого каждый день не делаю. Я более важными делами занимаюсь, у меня нет времени на такую ерунду. Сколько всего полезного я мог бы сделать за то время, пока буду жарить яичницу. Как бездарно я распоряжаюсь своим талантом, знаниями и опытом.

Приступаю к приготовлению. Достаю из духовки сковороду, я запомнил, Майка их там хранит, вынимаю из холодильника яйца. Включаю плиту и ставлю на нее сковороду.

— Сиди спокойно, Малыш, — говорю я, а сам ищу, чем бы яичную скорлупу разбить, потому что жарят только то, что внутри. — Где эту чертову штуку взять? — тихо бормочу.

Заглядываю в шкафчики. Ищу во всех ящиках. Но вместо приспособления для разбивания яиц нахожу две упаковки презервативов! Прихожу в бешенство. Вместо того чтобы держать в ящике то, что нужно для приготовления яичницы, жена хранит там презервативы! Я презервативы не покупал! Значит, Майя сама их купила. Чтобы женщина сама покупала презервативы! Все это не укладывается в моей голове. Она покупает, а я должен их надевать! Пытаюсь засунуть их обратно, но они падают на пол, и у меня возникает ощущение, что Малыш внимательно за всем этим наблюдает и надо мной посмеивается, потому что у меня все из рук валится. Но зачем она на кухне презервативы хранит?

А была бы у нас дочка, она бы своему папе готовила яичницу, заботилась бы о своем папе, ждала бы его. Было бы не так, как с Малышом. Она не только бы своего папу ждала, с ней можно было бы на людях показываться, когда она подрастет. И на улице все бы думали, что она моя Кукла, за которой я ухаживаю. И подружки бы у нее были!

А если бы мой сосед, знаменитый Депутат и Министр об этом узнал? Если бы увидел, что у нас из кухонного ящика выпадают упаковки с презервативами? Да его бы удар хватил. Он должен с Майкой поговорить. Потому что наш уважаемый Депутат и Министр превыше всего ценит и уважает жизнь.

«Один презерватив убивает миллионный город! — заявляет он по телевизору. — Каждый презерватив — преступление против человечества!»

Депутат и Министр любит цитировать Священную Книгу. Господь, говорит он, даровал нам землю и сказал: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле».[14] Вот Депутат и Министр тоже считает, что людей на земле должно быть как можно больше, все больше и больше, так много, чтобы нам всем места не хватало. Депутат и Министр ездит в качестве главы Министерства иностранных дел в страны, в которых проживает много, очень много людей, где человеческую жизнь уважают превыше всего. Он был в загадочном Китае, духовной Индии и вечно зеленой Африке. Но больше всего меня поражают рассказы моего уважаемого соседа о Калькутте.

«Самое лучшее место на земле. Там жизнь уважают… — вздыхает мечтательно. — Сколько в Калькутте в одну секунду рождается детей! Там ничто не препятствует жизни! Там царит культ жизни!»

Он мечтает о том, чтобы и в нашей стране была высокая рождаемость. Чтобы везде были дети, везде! На вокзалах и улицах, в парках, на лестничных клетках и автомобильных стоянках. Чтобы и в нашей стране семьи с десятью, пятнадцатью детьми стали обычным явлением. Чтобы детишки ходили, бегали, играли, просили милостыню и воровали. Сотни тысяч детей, миллионы детей, миллиарды детей.

«А у нас такие просторы, — загорается он, — и такая низкая плотность населения. На обширной территории нашей страны могло бы проживать триста и даже четыреста миллионов человек. Если бы у нас высоко ценили жизнь», — и цитирует ксендза, который считает, что если бы женщины жили по Законам Бога и Природы и сидели дома, охраняя домашний очаг, то все было бы иначе, и наша любимая Родина была бы мощной, многолюдной державой! Ксендз учит: берите пример с тех, кто живет в пустыне. Они язычники, но как мудро подходят к решению женского вопроса!

Недалеко от нашего дома находится кафе, в котором можно перекусить кебабом или фалафелем. Там я познакомился с парнем, владельцем этого заведения, но даже думать боюсь, откуда он родом. Он такой большой и грузный и все время держит в руке кухонный нож, которым режет мясо для кебаба. Вдруг он обидится, заподозрит, что я знаю о его происхождении, связанном с пустыней, а оскорбленный мужчина будет решительно защищать честь. А я, как настоящий мужчина, знаю, что ради защиты чести оскорбленные мужчины готовы пойти на все. Например, убить обидчика ножом, тем самым, который он не выпускает из рук.

В это кафе я стал заглядывать с тех пор, как Майя начала проводить все вечера в своем клубе. Мне ведь надо иногда съесть что-нибудь горячее. Мы долго, очень долго присматривались с хозяином друг к другу, не разговаривали, потому что мужчины просто так не будут языком трепать, тем более, если не уверены, что найдут общие темы для беседы. Однако постепенно как-то познакомились. Он стал рассказывать мне о своей жизни и обычаях, которых придерживается, а по-польски он говорит прекрасно, я даже не ожидал. И как-то, когда я там сидел, он показал мне фотографии своих девятерых детей. Очень трогательно, когда отец скучает по своим детям, с которыми не может увидеться, находясь в другой стране, и показывает их фотографии.

— С ними жена осталась, а я высылаю ей деньги, — сказал он, положив на стол рядом с фотографиями огромную ладонь, из которой ни разу не выпустил кухонный нож. — У нас трудно найти работу, поэтому мне пришлось уехать. Главная обязанность мужчины — заботиться о жене и детях, вот почему мне пришлось приехать сюда, а их я навещаю только раз в год.

Я согласился с ним, потому что так же понимаю роль Главы Семьи, и тоже достал из бумажника фотографию Малыша, она у меня есть не только в телефоне. По сравнению с девятью фотографиями хозяина кофе одна моя выглядела сиротливо. Я еще подумал, что он быстро нашел бы язык с Депутатом и Министром, и неплохо было бы пригласить сюда знаменитого соседа на кебаб или фалафель. И вообще странно, что Депутат и Министр, разъезжающий по миру в поисках идеальной цивилизации, здесь ни разу не бывал.

— А это моя жена. — Хозяин кафе положил рядом с фотографиями детей снимок молодой девушки. — Ей тринадцать лет было, когда мы поженились. Она сразу родила мне сына, — сообщил он с гордостью.

— Тринадцать? — удивленно переспросил я, но сразу же испугался, не обидел ли его своим вопросом, и не убьет ли он меня, защищая свою честь.

Честно говоря, мне кажется, что в тринадцать лет выходить замуж рановато, и наши законы этого не разрешают, но когда я иду по улице и вижу всех этих Лолит, которым лет по двенадцать, то понимаю, что выглядят они, как женщины, и, судя по всему, готовы выйти замуж, потому что и так ничего не делают, а только расхаживают по улицам, вызывая у мужчин ненужное Давление.

А мы с Майкой когда познакомились? Ей еще семнадцати не было. Мы уже тогда могли пожениться. А сколько лет было святой королеве Ядвиге, когда она вышла замуж за Владислава Ягелло, разбившего крестоносцев? Но ты помалкивай, Павел, тсс! Тебя за такие мысли съедят!

— Да, тринадцать, — спокойно ответил он, мой новый приятель, затачивая ножи. — У нас так принято. Тогда они еще юные девственницы, — сказал он, не найдя польских слов.

И тогда я вспомнил, что в некоторых странах очень большое внимание уделяют этому вопросу! Ходят с избранницами к врачу, просят проверить, все ли в порядке, и предоставить им письменное подтверждение. Кому-то может показаться, что по отношению к девушке это не очень вежливо, напоминает торговлю на рынке.

Может показаться. Эта мысль не дает мне покоя, Имеет ли значение девственность, Павел? Обязательное ли это условие? Важно ли мужчине знать, девственница ли его будущая жена, что у нее никого до него не было, что никто ее не запятнал? Безусловно, для мужчины это важно! Как же я гордился тем, что моя Маечка была девственницей и что именно я сделал ее женщиной! Потому что ничто так не возбуждает мужчину, как девушка, к которой никогда не прикасался другой мужчина, и он тот, которому она впервые отдается. Как же важна для мужчины девственность! Как важно мужчине чувствовать себя первым. Первым в учебе, первым в работе, первым в спорте и первым мужчиной своей женщины.

Только ты, Павел, помалкивай. Нельзя признаваться в таких мыслях. Но ведь это же естественно! Каждому мужчине хочется иметь новый инвентарь, автомобиль из салона, а не подержанный. Я уверен: так думают все мужчины. Только не признаются в этом, потому что они культурные, жуть какие культурные! Я тоже культурный мужчина, и поэтому не должен об этом говорить, тсс, Павел, молчи! И только мой грузный приятель, владелец кафе, может свободно обсуждать это со своими друзьями и пойти к врачу, чтобы узнать всё наверняка и соблюсти приличия, не нарушая Закона.

Но как же мне разбить скорлупу, чтобы извлечь из яиц содержимое, да еще когда презервативы из кухонного ящика вываливаются?

Знаю! Иду за молотком, который хранится в специальном ящике для инструментов в шкафу. Радуюсь, возвращаясь на кухню с молотком. А Малыш как будто с испугом на меня смотрит.

— Малыш, не бойся. Это нужно, чтобы приготовить яичницу, — сообщаю я уверенным и решительным тоном. — Сейчас сделаем яичницу.

И уже собираюсь легко ударить узким концом молотка по скорлупе, как меня снова осеняет. Ведь яйцо о какой-нибудь угол разбивают. Ну я и додумался! Молотком яйцо разбивать! Если бы кто-нибудь увидел, то подумал бы, наверное, что это розыгрыш, такое только в юмористической передаче бывает или в книгах. Чтобы яйца — и молотком! Я пошутил. Ну где это видано? Я же не кретин, чтобы яйцо молотком разбивать. Держу его в руке, не знаю, как достойно выйти из этой ситуации, поскольку Малыш внимательно на меня смотрит. Нахожу решение!

— Ручка от ящика разболталась, — улыбаюсь я Малышу. — Надо бы ее прибить. — И стучу по ней молотком. Потом откладываю его в сторону и как ни в чем не бывало возвращаюсь к яичнице.

Может, о край сковороды разбить? Да! Вот именно! Подхожу к плите и замечаю, что сковорода уже сильно раскалилась. Она же из те… ну из этого те… не из телевизора, конечно, посмеиваюсь я над своей шуткой, она может долго на плите стоять и нагреваться, и ничего с ней не случится, поскольку это космическая технология, выдерживает температуры, как ракета, летящая в космос.

Ударяю яйцо о край сковороды, довольно сильно ударяю, потому что я молодой, энергичный и сил у меня много. Яйцо разбивается вдребезги, слизь вытекает на пальцы, а я, пытаясь ее стряхнуть, кончиками случайно дотрагиваюсь до сковороды, которая, должно быть, уже приобрела температуру космической ракеты. От боли выпускаю яйцо. Вместе со скорлупой оно падает в сковороду, и от температуры тут же сжимается и страшно шипит! Как такое возможно?!

Ношусь по кухне, размахивая обожженной рукой, подбегаю к мойке и включаю холодную воду. Малыш сидит и наблюдает за мной. Хорошо, что он сидит, еще не хватало, чтобы он путался под ногами.

А пока я охлаждаю руку, яйцо жарится на сковороде вместе со скорлупой. Пытаюсь его снять, но не выходит, несмотря на то что сковорода космическая и ничто не должно на ней пригорать. Приклеилось — и все тут! Яйцо чернеет и обугливается. Недаром говорят, что белый белок — это черный уголь. Какой я остроумный, эрудированный, и даже в такой драматичной ситуации чувство юмора меня не подводит. А яйцо тем временем начинает дымиться, запах гари распространяется по всей кухне, а я еще вытяжку забыл включить. А пальцы словно горят, на них пузыри образовались. Кругом дым, вся кухня в дыму. Что делать?! Левой рукой, которая не пострадала, хватаю сковороду за ручку и бросаю в раковину. А поскольку в нее попадает вода, масло шипит, и белый пар поднимается от поверхности. Яйца, только что лежавшие на плите и ждавшие своей очереди, один за другим падают на пол и разбиваются.

Сажусь рядом с Малышом. Надо дух перевести и успокоиться, потому что приготовление яичницы может стать кошмаром. О, бедный мой глаз, бедный мой глаз. О, моя голова, моя голова! Бедный я, бедный и несчастный. Юрист, Поляк оказался в такой унизительной ситуации.

— Сейчас, Малыш, сейчас что-нибудь придумаем, но яичницы, похоже, не будет, — говорю я уверенным и энергичным тоном, чтобы дать сыну пример мужской выдержки и силы.

Смотрю на пол, где лежат разбитые яйца. Как же они ужасно выглядят! Надо немедленно их убрать, иначе белок растечется по всему полу.

— Малыш, подай-ка мне щетку. — Подхожу ближе и склоняюсь над разбитыми яйцами. Мне становится дурно.

Сгребаю их в совок щеткой. А они тянутся и размазываются. Испачкали совок, щетку и плитку на Полу. Какая гадость! Меня сейчас стошнит! Но я стараюсь держать себя в руках. Сохраняю спокойствие и достоинство. Делаю несколько глубоких вдохов. В конце концов, это всего лишь разбитые яйца! Беру две скорлупки. Держу в руке два разбитых яйца!

— Малыш, подай мне губку. — А самого ужасно тошнит.

Вытираю пол, бросаю губку в раковину, но смотреть туда не могу — рвота подступает. Снова сажусь. А Малыш — напротив. Отдыхаем вместе.

— Я есть хочу, — говорит он и смотрит на стол.

Знаю, знаю, что он есть хочет! Зачем без конца об этом напоминать! Я же не сижу без дела! Но чем его накормить? Отлично! Знаю!

— Малыш, а хочешь гуляш, который мама приготовила? — С радостью встаю и бегу к холодильнику. — Вкусный гуляш, с грибочками. Можем не разогревать. — Достаю кастрюлю, ставлю ее на стол, потому что уже побаиваюсь плиты — вдруг опять что-нибудь случится.

Малыш молчит. Идет за ложкой, приносит две — для себя и для меня. Умница. Но если бы девочка была, дочка, было бы проще и приятнее.

Неплохой гуляш. Малышу нравится. Едим с хлебом. Холодный гуляш так вкусно пахнет. Уплетаем за обе щеки.

Вкусно Майка готовит. Отменный у нее гуляш получился! Когда она переводами занималась, к моему приходу с работы такие ароматы в квартире витали! И в этом новом платье она так соблазнительно выглядит. Да и вообще она очень милая. Хотя и не вцепляется больше в мои волосы и не шепчет: «Павел, какой ты замечательный!» Как же у меня пальцы болят, ой как болят. Если бы она сейчас дома была, то поухаживала бы, посоветовала бы, что мне с глазом сделать, компресс бы приложила. А потом я бы лег. И где ее носит, почему рядом со мной нет? А пальцы горят, два больших пузыря на них вздулись, глаз болит и еще больше опухает. Почему она меня не ждет дома? Почему ее нет, когда она мне нужна? И даже дочку не хочет завести, а могла бы быть дочка! Дочка бы ждала и заботилась обо мне.

Стоим возле квартиры Алекса — прошло время смотреть футбол. Алекс с нами. Вышел после завершения съемки проводить свою группу. Но нам не очень хочется здесь стоять. Волнуюсь, как бы эта кретинка не наговорила ему глупостей. Стою рядом с ним, а под глазом у меня фингал от колена его Сандры, и чувствую нелепость ситуации. Потому что мужчины должны уважать друг друга. Но все принципы и ценности, которыми руководствуются мужчины в своих отношениях, разрушают бабы, попадающиеся нам на глаза! Именно из-за них, коварных искусительниц, происходит духовное падение мужчины.

А вот и Депутат и Министр к нам спускается. Дед рядом стоит. Шпорами позвякивает. Непонятно, почему мы стоим на лестничной площадке, вместо того чтобы войти в квартиру. Но раз договорились встретиться у квартиры, то стоим и ждем, пока кто-нибудь первым не предложит войти и сесть на диван перед телевизором. Но никто не хочет быть первым, сказать, что прямой эфир вот-вот начнется и пора бы уже сесть и налить что-нибудь выпить.

Все-таки неловко одному мужчине говорить другому, что он хочет присесть, расположиться поудобнее, что он чего-то ждет, что ему не терпится, — не дай Бог, подумают, он слабак. Ведь известно: мужчина больше всего на свете любит посидеть, но он ни за что не признается в этом другому мужчине. Каждый мужчина хочет показать другому, что может стоять бесконечно долго, и таким образом убедить его в том, что сидеть ему вовсе необязательно. И поэтому тот, кто первым заведет об этом речь, может оказаться в неловком положении, выставит себя слабаком. Но каждый мужчина готов на все, лишь бы его не сочли слабаком.

Так мы и стоим на лестничной площадке у двери в квартиру Алекса. Депутат и Министр рассматривает свои метросексуальные пальцы с ухоженными, отполированными ногтями. И когда он распрямляет свои метросексуальные пальцы, раздается красивый, благородный хруст. Алекс поглаживает свою цветную бороду, заметно, как из нее выпадают волоски. Я все же немного от него отодвигаюсь, потому что если эта кретинка ему что-то сказала, ситуация окажется двусмысленной, ой двусмысленной, поэтому лучше стоять подальше.

Деду, видимо, уже не терпится войти, как-никак он немолодой человек, да и простата наверняка дает о себе знать. Он бы с удовольствием сел, но не заикнется об этом, не попросит разрешения войти. Дед, бунтовщик и партизан, будет последним, кто позволит себе что-то подобное. Расхаживает до лифта и обратно. Шпоры по-кавалерийски позвякивают.

— Задал я трепку этому чудаку! — говорит Дед и останавливается. — Убежал сломя голову. Мяса не ест, а бегает быстро. Я до перекрестка за ним гнался, но он так испугался, что я за ним не поспел. Но ему и так досталось.

Мы молчим, с ноги на ногу переминаемся. А Дед снова расхаживает. Может, его простатит беспокоит. А Алекс при этом случайно наступает на ногу Депутату и Министру. Тот аристократично фыркает, на что Алекс реагирует извинением: пардон. И мы продолжаем стоять, посматривая на часы.

Алекс вдруг хмурится, на его лице появляется сосредоточенное выражение, словно он в уборной оказался, как Дед выражается. Асам на меня внимательно посматривает.

— Сосед, а что это у тебя с глазом? — спрашивает заботливым тоном, как медсестра.

Разве это имеет значение? Не хватало еще, чтобы Алекс интересовался, что у меня с глазом. Именно он! Лучше бы свою Куклу спросил, тогда бы, думаю я, мы нашли общий язык.

Да и вообще, где это видано, чтобы один мужчина спрашивал другого, что с ним случилось?! Разве можно ставить мужчину в неловкое положение, вынуждая рассказывать о том, что произошло? Потому что с мужчиной ничего не может случиться, он должен быть непробиваемым и твердым. Такой вопрос только Современный Мужчина может задать, который пальцем делан, как Дед выражается.

И все начинают разглядывать мою физиономию, распухший синий фингал под глазом. Депутат и Министр от удивления приподнимает брови. С другой стороны подходит Дед и внимательно меня рассматривает. И что мне им сказать? Разве у них других дел нет, кроме как изучать мое лицо? Может, все-таки спросить, нельзя ли уже войти и сесть, чтобы трансляцию матча смотреть. Пусть лучше слюнтяем, слабаком меня назовут, подумают, что я больше стоять не могу, лишь бы не рассматривали и не расспрашивали.

Замолкаем — слышим звук отпираемой изнутри двери восьмой квартиры. Дверь открывается, и на площадку выходит Мажанна. Ой, как она одета, как одета! Во всем облегающем, обтягивающем, словно нет на ней ни блузки, ни брюк. Так все обтянуто, так обтянуто! И все Пропорции видны, все Пропорции подчеркнуты! Ах, что это за Пропорции! Ах, что это за Формы! Стоим неподвижно. С ноги на ногу перестали переминаться, а Депутат и Министр забыл о своих пальцах. Стоим и смотрим. Дыхание затаили. Тишина воцарилась такая, что пролетающую муху было бы слышно.

Молчим. Никто из нас не хочет с ней первым здороваться, не хочет показаться чересчур вежливым, слишком хорошо воспитанным. Никто не хочет осрамиться перед коллегами. Так мы стоим и смотрим, что даже глаза у нас из орбит вылезают от Давления! И тишина.

А Мажанна, повернувшись к нам задом, медленно закрывает дверь. Задом повернувшись! И снова Формы! И они еще отчетливее становятся. Потому что Формы особенно вырисовываются сзади. И эти Пропорции! Закрывает сначала один замок, потом наклоняется и закрывает другой! Наклоняется, стоя к нам задом! А когда она так наклоняется, то только Формы и видно!

Я не знаю, ну не знаю, как случилось, что на меня это подействовало. Ну не знаю, и все тут, видно, процессор завис, не могу этого объяснить. Но Формы и Пропорции Мажанны вызвали во мне такое Давление, что дышать стало труднее, и мне все сложнее было сдерживаться! А я вдруг причмокнул. Так обычно причмокивают, когда видят пасущуюся на лугу дородную кобылу. И мое причмокивание отозвалось эхом по всей лестничной площадке нашего дома. Как же неловко я себя почувствовал. Я ведь Юрист, серьезный человек, а тут такое!

Мажанна медленно выпрямляется и поворачивается к нам. И снова эти Формы и Пропорции, снова под облегающими брюками и блузкой Пропорции вырисовываются, ой вырисовываются. И я вдруг присвистнул. Так само собой получилось. Фю-ю, фю-ю, фю-ю. В коридоре тишина была еще звонче, чем прежде. И все мы замерли. Во всем доме только мой свист и слышен. Разносится по лестнице и всем этажам, отзывается эхом и все длится, и длится. Фю-ю, фю-ю, фю-ю! Мажанна застывает. Озабоченно морщит лобик и как-то странно на меня смотрит. Мне ничего не остается, как ей улыбнуться.

А она вскидывает брови и таращится на меня огромными серыми глазами. Какая же она красивая, ах, какая красивая! Чуть вздернутый носик, верхняя губка слегка толще нижней, ну и эти ее глаза, которые все больше и больше становятся!

Вдруг Мажанна делает шаг в мою сторону, подходит ко мне так близко, что я чувствую ее дыхание и тепло ее тела. Ох, какая же она красивая! А дальше — даже не знаю, как это произошло, как вообще такое может произойти… Я не успел отреагировать. Молниеносное движение — и ее рука на моем лице. Через мгновение я понимаю — это можно было бы назвать ударом в глаз. Удар в правый глаз, удар в мой здоровый глаз, под которым не было фиолетового фингала. Голова откидывается назад, и я чувствую острую боль. Это не была пощечина или хлопок, о нет, нет! Никакой пощечины! Это был удар в глаз кулаком, хоть и небольшим, но сильным и довольно костлявым кулаком. Кулаком! Меня ударили кулаком! Ударила баба! Прямо в глаз! И такая боль меня пронзила! Откуда такая сила взялась у этой прекрасной, маленькой женщины?

Подъезжает лифт, и Мажанна медленно, очень медленно поворачивается ко мне спиной.

— Полинявшая, слюнявая обезьяна, — произносит сквозь зубы Мажанна, входя в лифт. Двери закрываются.

«Полинявшая, слюнявая обезьяна» — звучат в моих ушах ее слова. Это она про меня? Разве можно так меня обозвать? «Полинявшая, слюнявая обезьяна».

Так меня обозвать! И мои уважаемые соседи это слышали. Боже, Боже, Боже! И все видели! Они видели, как мне баба врезала! Депутат и Министр видел, видел этот клоун Алекс, и Дед видел! В голове не укладывается! Какой стыд, какой позор! Под землю хочется провалиться. Пусть прямо здесь, на лестничной площадке у лифта, земля разверзнется и поглотит меня. «Полинявшая, слюнявая обезьяна», — звучит у меня в ушах. И все это слышали и видели. Другие мужчины это видели и слышали! Соседи и друзья все видели!

И снова тишина. Все стоят и в пол смотрят, ботинки рассматривают. Стоят и молчат. А что они могут сказать? Кто первым после этого всего слово проронит? Тишина. Стоят и стоят. Ну что тут сделаешь, что скажешь? Стоим и молчим. Ну а что мужчины могут сказать? Что мужчины могут сказать, увидев, как один из них получил от бабы в глаз? Лучше уж ничего не говорить.

— Знаете ли… — прерывает тишину Дед. Может, лучше бы не прерывал, потому как сейчас такое скажет, что мне останется только лечь и умереть от стыда. — Это что же такое делается! — говорит он, хлопая по рукоятке сабли и качая головой. — Оскорбить тебя вздумала эта бабенка, сын мой? Так это по крайней мере выглядело.

Продолжаем стоять. Никто не решается поддержать беседу. Все в пол уставились. В неловком положении оказались мои соседи, мои друзья, мужчины. Ничего удивительного, что тут скажешь? А я чувствую, как начинаю краснеть, как у меня горят щеки. Багровею, как рак. Голову опустил и слушаю Деда. А что еще мне остается, раз я в такой позорной ситуации оказался? В глаз от бабы получить! Кулаком!

Алекс подходит еще ближе и рассматривает мое лицо. Отвожу взгляд. А щеки горят, как не знаю что. С какой стати этот клоун так на меня смотрит?! Научить его, что ли, хорошим манерам, подать пример уважительного отношения к другому мужчине? Сейчас как дам ему между ног!

— Ну-ка покажи. — Он склоняется надо мной. — Похоже, сосед, она тебе глаз подбила — он распухает. Будет у тебя теперь слива под глазом! — И радостно на меня смотрит. — Вторая уже, — добавляет, глядя на мой второй глаз. — По синей сливе под каждым глазом.

Больше всего мне сейчас хочется двинуть в его глупое современное рыло и оттаскать за двухцветную бороду! А потом еще добавить пару пинков на дорожку. Но я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Не могу позволить, чтобы соседи и друзья увидели, как я выхожу из себя. Да еще из-за какой-то Куклы. Никогда в жизни!

Но как она могла так со мной обойтись? Как посмела? Ну дала бы, в конце концов, пощечину, как другие женщины делают. Когда хотят притвориться, что обиделись, но на самом деле довольны и даже счастливы, от того, что ими мужчина заинтересовался. Может, это и болезненно, но таким образом женщина дает понять: «Ты такой милый, решительный, упорный, мужественный». Но чтобы кулаком?!

— У меня это в голове не укладывается! — Дед топает ногой, даже шпоры звенят. — Как женщина, девица может такое вытворять?! Это же верх неуважения. Видно, девицы совсем собой не владеют. Отсюда можно сделать вывод: женщина всегда будет женщиной, и никогда не узнаешь, что ей в голову вступит. Но эта перешла все границы! Чтобы такое?! Чтобы так обращаться с Юристом, Мужчиной, который ею заинтересовался?! — Дед с трудом переводит дух. — Чтобы Поляка, Поляка! — кричит Дед. — У меня это в голове не укладывается!

— О, дорогой Полковник, времена изменились, вы себе не представляете, что теперь происходит. Теперь нам даже смотреть на них нельзя. Придумают неизвестно что, а потом скандалы устраивают и судом грозят, — говорит Депутат и Министр, выставив вперед свой классический нос. — У них теперь мода делать вид, что они оскорблены, хотя в действительности это она оскорбила нашего дорогого соседа адвоката. Еще как оскорбила! А если говорить начистоту, то она всех нас оскорбила! Оскорбила нашу мужскую честь, нашу мужскую гордость. Но мы-то, дорогие мои, знаем, как она должна быть счастлива от того, что такой человек, как наш сосед-адвокат, обратил на нее внимание. — Депутат и Министр поджимает губы. — Если бы она была мужчиной, а не Коровой, то дело разрешилось бы поединком, как предписано соответствующим кодексом чести. — Депутат и Министр хмурится. — Вызвали бы такого нахала на дуэль. Но как быть с Коровой? — С этими словами он делает гримасу и зажмуривается. — Вот если бы она соответствующим образом оделась, прикрыла свой верх и низ, то ничего подобного бы не произошло. А так она всех спровоцировала на ненужные переживания. А сосед наш, адвокат, вел себя так, как пристало мужчине.

На меня словно тяжесть навалилась. Тяжесть горьких и трудных слов. А что еще можно почувствовать, услышав искренние слова Деда, а также Депутата и Министра? Потому что я был посрамлен, опозорен Коровой. Разве может быть что-то хуже этого?! Есть ли что-нибудь более оскорбительное? Такое вытерпеть от Коровы! И как я, мужчина, должен после этого защищать свою честь, как я должен себя вести? Как выйти из этой ситуации? Голова раскалывается. Глаза и лицо болят невыносимо. С трудом собираюсь с мыслями. Что-то все-таки надо делать! Не могу же я просто стоять, молчать и смотреть в пол. Я не какой-нибудь слабак или молокосос. Нет! Я больше не могу стоять и молчать, потому что сам о себе так начинаю думать. А что подумают обо мне соседи и Дед? Может, они уже считают меня слабаком и слюнтяем, раз я так стою и молчу.

— Дорогие мои, вы абсолютно правы, — с трудом начинаю я, потому что голова болит, оба глаза ноют, под правым пульсирует, под левым тоже, хоть и меньше. И лицо продолжает распухать и синеть. Но что мне боль! Наплевать мне на боль и синяки! Главное — говорить уверенно и спокойно, не допустить дрожи в голосе, справиться со своими слабостями. Голову поднимаю. Выпрямляюсь, смотрю вперед и думаю, что по мне не видно, как все это меня подкосило. — Мой уважаемый Дед и Отец в одном лице и мой уважаемый сосед Депутат и Министр правы, — продолжаю я начатую мысль. — Мужское начало и свобода наших проявлений становятся объектом нападок. Мы все оказались оскорбленными, задета наша честь. — С каждым словом я обретаю все большую уверенность и успокаиваюсь. Румянец проходит, щеки перестают гореть, и я снова становлюсь Юристом и Поляком, как Дед говорит. И головная боль постепенно проходит. — Это дело чести, дорогие мои, и выйти из него нужно достойно, — решительно говорю я, словно и не чувствовал себя слабаком и слюнтяем. Делаю шаг вперед и поворачиваюсь к своим слушателям правым боком. — Напомню вам уместные в этой ситуации слова министра Юзефа Бека. — Делаю глубокий вдох. Вытягиваю правую руку вперед. — Мы стремимся к установлению мира. Наше поколение, прореженное войнами, заслуживает мира. Мир, как почти все в нашей жизни, имеет цену, цену высокую, но соизмеримую с ним. Мы в Польше не знаем, что такое мир, достигнутый любой ценой. Потому что нет понятия важнее, чем честь. — Здесь я делаю эффектную паузу. — И поэтому я не представляю, как можно оставить это дело без поединка! Вы согласитесь стать моими секундантами?

Повисает тишина. Мои уважаемые соседи кивают в знак согласия, размышляют, что еще можно добавить к моему выступлению.

— Да, да… — Депутат и Министр подходит ко мне и одобрительно похлопывает по спине. Он так высоко держит свою римскую голову, что едва не задевает благородным, классическим носом потолок. — Может, настало время вызывать Коров на поединки… да, да… — Депутат и Министр задумчиво качает головой. — К тому же они сами этого хотят, сами! — И смотрит вдаль. — Я наблюдаю это в парламенте. Женщины лезут туда, где всегда были только мужчины. Они хотят быть Депутатами и Министрами и иметь гарантированные места, даже если их не изберут, да и вообще, сейчас женщины могут делать все, что и мужчины. Мы в парламенте, конечно, с этим соглашаемся, даже одобряем, поскольку живем в современном мире, в стране, идущей в ногу со временем. Времена меняются, скажу я вам! — Депутат и Министр эффектно повышает голос. — И в современном устройстве мира есть плюсы. Когда я слышу женские голоса в сейме, то думаю: как хорошо, что Польша меняется, становится современной страной. А они так серьезно к этому относятся, выступают с трибуны, а мы вынуждены изображать Современных Мужчин, которые серьезно воспринимают их выступления. Так принято в современном мире. Раз серьезно, так серьезно. — Депутат и Министр вздыхает. — Современный Мужчина может вызвать современную Корову на поединок! — Гордый и довольный собой обводит всех нас взглядом. — Можешь на меня рассчитывать, дорогой сосед, — добавляет он в завершение.

— Это уж слишком! — раздается крик Деда. — Вы рехнулись?! Вызвать Корову на поединок, с бабой сражаться?! Опомнитесь! Ведь у бабы нет чести! Это же срам, стыд! Баб вообще не касаются вопросы чести. Честь — мужское дело. И Коров в это не вмешивайте! — С этими словами он вынимает саблю из ножен. — Вы все рассудок потеряли. Как Корову можно с мужчиной сравнивать?! Уму непостижимо! Вызвать Корову на поединок! — И размахивает саблей. Мы все отступаем. — Так мы честь потеряем! Конец нам придет! — Дед задыхается, хрипит. — Да, она вела себя неуважительно, но это же женщина. Оскорбительно себя вела и должна понести за это наказание, но чтобы вызвать ее на поединок! — Дед вскидывает саблю. — Только через мой труп! Я этого не позволю! — Он сжимает зубы, нижняя челюсть выдвигается вперед, орлиный нос заостряется. — До чего современный мир дошел! Корова и честь! Это ж надо! И вы, пан Депутат и Министр, будете нам тут рассказывать о современном мире и современных мужчинах! Тьфу, еще раз тьфу! Пусть чехи вызывают женщин на поединки, но не мы, Поляки!

— Прошу прощения! — Депутат и Министр снижает тон до шепота. — Я-то не являюсь Современным Мужчиной, но считаю, что мы должны защищать ценности в, наше подлое время, хранить вековые традиции и самое дорогое, что у нас есть, — честь! Я согласен с паном Полковником. Раньше дрались из-за женщин, а не с женщинами, но раз такие времена настали и они вынуждают нас пойти на это, то мы должны реагировать. — Депутат и Министр кладет правую руку в карман брюк.

— А как тут отреагируешь?.. На что тут реагировать? — хохочет Дед. — У нее в голове помутилось, потому что внимания мало… — И он чуть тише добавляет: — Знаете, что я подумал? Отдраить ее хорошенько надо. С ней как с пушкой надо — почистишь хорошенько, она и стрелять будет как надо. За всем уход нужен!

— Успокойтесь, соседи, — говорит Алекс и смотрит на меня. — Поединок, честь… — Пожимает плечами. — Вы, должно быть, шутите. Дама, похоже, на красном автомобиле приехала… как каждый месяц бывает, вот и все… И вообще, не стоит обращать на это внимание. У нас, дорогие мои, столько более важных дел! По-настоящему важных! — И громко возвещает: — Сейчас футбол начнется! Усядемся поудобнее перед телевизором и напьемся. Бигоса поедим — у меня целая кастрюля осталась. А ты, сосед, молодец! Правда. Мы все хотели присвистнуть, а решился только ты. — Он похлопывает меня по плечу. — Вот увидишь, она тебе еще будет компрессы к глазу прикладывать. — Алекс распахивает дверь своей квартиры. — Пожалуйста, проходите. Сейчас телевизор включим и усядемся!

И что мне остается делать? Мои гордость и честь посрамлены, выставлены на посмешище! Оскорбленному мужчине надо отомстить за честь свою поруганную. Но как можно требовать удовлетворения от Коровы, у которой нет чести? А отступить — значит слабаком и слюнтяем прослыть. И то, и другое плохо. И ни в каком законе это не прописано, и никакое решение, и никакое предписание на такой случай не предусмотрено, чтобы на него сослаться. Что делать, что я, бедный, должен делать?! Безвыходная ситуация! Вызвать ее на поединок или рукой махнуть? Но как Корову вызвать?! Прав Дед, это уже моральный упадок — бабу честью наделять. А что делать с моей честью, с нашей, мужской честью? Как ее защищать в такой ситуации? Как быть, когда Мягкость вдруг перестает быть мягкой, становится твердой и врезает кулаком в глаз? Трактовать ее как Твердость? Это все равно Мягкость, хоть и размахивает кулаком, и Твердости, пожалуй, просто нужно махнуть на нее рукой. От всего этого у меня начинает болеть голова. Того и гляди процессор зависнет.

Дотрагиваюсь сначала до одного, потом до другого глаза. Они болят и горят. Чувствую, под глазами выросли, как выразился этот клоун Алекс, две сливы. Конец тебе, Павел! Сливы под глазами! У меня, Юриста, настоящего мужчины, настоящего Поляка фингалы под глазами!

Да еще обозвала меня! «Полинявшая, слюнявая обезьяна». Неужели Мажанна, моя Мажанна так обо мне думает? Но как, глядя на нее, не пускать слюни? И почему полинявшая? Провожу рукой по волосам. Неужели так видно, что я лысеть начинаю? Не может быть, ведь я тщательно их зачесываю, стараюсь. Стою у зеркала и укладываю их, чтобы незаметно было! Не должно быть видно! Потираю лицо. Тяжело вздыхаю. Павел, ты лысеешь, видно, что лысеешь. И они все это слышали, все слышали. И будут теперь присматриваться. И скоро лысым назовут! Прикончила меня. Добила.

Обесчещенный, да еще и лысый! Даже желание смотреть футбольный матч пропадает.

Входим к Алексу. Я осторожно осматриваю квартиру: не сидит ли эта идиотка на диване или где-нибудь еще? Нет. Это было бы слишком. Только ее мне сейчас не хватало!

— Пожалуйста, пожалуйста, дорогие соседи. — Алекс жестом просит войти.

Открывает плазменный экран, висящий на стене, который обычно задернут занавеской, и даже не видно, что у Алекса есть телевизор.

Усаживаемся на диване. Я рядом с Депутатом и Министром, дальше — Дед. Трансляция еще не началась. Пока бокс показывают. Двое огромных, накачанных мужчин в боксерских перчатках молотят друг друга по голове, лицу и торсу. Должно быть, позади несколько раундов, поскольку спортсмены порядком опухшие и окровавленные. Двигаются в замедленном темпе, как в фильме, но зрелище все равно захватывающее. Меняют позиции, наносят удары, уклоняются от ударов. Вдруг один падает на пол, но находит силы подняться. Встает, но шатается, словно перебрал лишнего. Второй подскакивает к нему только после команды толстого судьи. Тот, что встал, не может быстро реагировать и получает серию ударов в лицо. Потрясающе! Звучит гонг. Конец очередного раунда и, как мне кажется, всего поединка, потому что подходит время трансляции футбольного матча.

Интересный был бой. Боксеры уставшие, с благородными кровоподтеками и синяками, еле не ногах держатся, но такие счастливые! Померялись силами, сразились. Теперь один из них побежденный, а другой — победитель. Вот как раз сейчас толстый арбитр поднимает руку триумфатора. И тот, едва держась на ногах, подскакивает от радости и счастья. Он победил!

А я? У меня оба глаза подбиты, хоть я и не был на ринге. И не боролся ни с кем. Да еще услышал, что я «полинявшая, слюнявая обезьяна». И не смог за это оскорбление врезать ей как следует. Она тебя, Павел, сделала!

— Что мы сегодня будем пить, дорогие соседи? — Алекс подходит к дивану. — Есть пиво, виски и водочка. А после программы бигос остался. Положить?

— Мне, пожалуйста, — обращается к Алексу Депутат и Министр. — Пахнет вкусно. Я сегодня с утра ничего, кроме манной кашки, не пробовал. — И кривится от неудовольствия.

— Бигос отличный, отменный бигос, — говорит Дед, удобнее усаживаясь на диване. — За этот бигос я тебе все глупости могу простить, которые ты перед камерой вытворял.

— Да, да… А вам, пан Полковник, положить? — спрашивает Алекс, но избегает встречаться взглядом с Дедом и не хочет развивать начатую им тему.

— Нет, я уже поел. — Дед почесывает голову. — Хотя еще немного съел бы. Перед футболом надо подкрепиться.

— А тебе? — На этот раз Алекс обращается ко мне.

— С удовольствием! — быстро и решительно отвечаю я, чтобы никто из соседей не заподозрил, что я деморализован. Но есть мне совсем не хочется, поскольку от всего случившегося у меня аппетит пропал.

Алекс приносит всем по тарелке бигоса, как и во время съемки программы. А на экране уже появляются выбегающие на поле игроки.

— Что, дорогие соседи, пить будем? — спрашивает Алекс, нервно поглядывая на экран.

— С бигосом… — причмокивает Дед, — ледяную водку пьют! — И хватается за рукоять сабли.

— Водочка имеется, пожалуйста. — Алекс выдвигает маленький бар на колесиках и подвозит нам сильно охлажденную водку и рюмки. Быстро разливает.

— Начинается, — объявляет Депутат и Министр. — Не будем отвлекаться.

— Ну тогда давайте быстренько за матч выпьем. — Алекс поднимает рюмку. — Для начала.

— За матч. — Я тоже поднимаю рюмку — знаю, родимая водочка мне на пользу пойдет. Успокоит меня, расслабит, поможет посмотреть на случившееся под другим углом. Ах, родимая наша водочка! Серебристая наша, подмигивает и зовет! Павел, Павел, ты даже поэтом стал от предвкушения.

— Великолепный бигос, великолепный. — Депутат и Министр жмурится от удовольствия и морщит свой благородный нос. — Вы, пан Полковник, были совершенно правы. — Депутат и Министр поднимает рюмку и элегантным жестом опрокидывает ее прямо в горло. Мы все берем с него пример.

Через мгновение как по команде выдыхаем и закусываем бигосом. Ах, может ли быть что-то лучше бигоса после водочки! И футбол по телевизору! Парни перемещаются по полю от одних ворот к другим. А я чувствую, как внутри становится хорошо и тепло от крепкого алкоголя. И аппетит сразу приходит. Бигос — действительно пальчики оближешь. Быстро его съедаю.

— Можно добавочки? — прошу я, потому что родимая водочка благотворно на меня подействовала. — Положи мне еще немного бигоса.

— Пожалуйста. — Алекс отточенным движением наполняет рюмки и приносит мне добавки.

— За футбол! — объявляет тост Депутат и Министр.

Все мы снова, как по команде, откидываем головы назад. Замолкаем, чтобы не мешать действию алкоголя. Ох, как же хорошо! И положение, в котором я оказался, не так ужасно. Твердость и Мужество не покинули меня, и честь моя не поругана. Ведь это же абсурд — получить в глаз от каких-то глупых баб, от Коров! По телевизору футбол показывают, вот что самое главное!

— Давай, давай, давай! Слева! Давай, Запалка! — сжимаю кулаки. Я за «Вронков» болею, а Богусь Запалка — полузащитник этой команды.

— Ну давай! Давай! Подача! Подай ему, подай! — Алекс тоже не может спокойно сидеть на месте. Хватается за голову и бороду. Он больше не кажется таким серьезным, как во время съемки программы. — Ну что ты делаешь, урод! — кричит он и чертыхается.

А я за ним наблюдаю. Артист, а так себя ведет! Футбол затягивает. Всех, кто брюки носит. Игра — это соперничество, а оно захватывает. И даже женщины от нас заражаются. И Майка болеет, когда футбол показывают, так ее это увлекает. Но я убежден: футбол надо смотреть только в мужской компании.

— Ну что он делает?! Посмотрите, что он делает! — Алекс хватается за двухцветную бороду. — Этому Чупаге защитником надо быть, а не нападающим! Промазал!

— Время теряют. Нужно чаще мяч друг другу пасовать и наступать флангами, — говорит Дед, отставляя пустую тарелку, — не по центру…

— Вот осел! Не держи мяч! — восклицаю я, потому что меня бесят парни из «Вронков», они такие нерасторопные, как будто в штаны наложили, как Дед говорит. — Вперед! Не видишь, что Запалка открыт?! Нет! Что он делает? Что он делает?! — Я вскакиваю с дивана.

— И Смолина ждет, когда его прикроют. А его не прикрывают. Отдай ему мяч! — Алекс тоже встает и за голову хватается. Волосы из бороды вырывает. — Нет, я не могу, не могу. Нервы мои не выдерживают! — Он падает на диван. — Хорошо идешь, смело! Пасуй Смолине! Направо! Ну куда смотришь?

— Смолина не хочет бегать. Надо его заменить, — включается Дед. — При таком раскладе они не сработают. Пусть тренер выпустит на поле Бориго. Он еще молодой, хорошо бегает…

— Тихо. Смотрите! Идут! Идут! — Алекс снова вскакивает с дивана. — Куда ты подаешь, придурок? Куда ты смотришь, урод, куда идешь, ну куда? Посмотри по сторонам! Оглядись! В обороне только двое осталось. Вперед давай, черт бы тебя побрал! Не оглядывайся, не тормози! Вперед! Давай! Вы видели? Ну! Ну! Бей! Бей! Ну как так можно? Что за придурок! Где у него глаза были?! Евнух этот Смолина.

— Отличная подача! — Дед звякает саблей. — Может, он не до конца мячом владеет, но подает сильно и уверенно.

— Вы видели? Видели? Из той позиции даже я попал бы в ворота. А этот придурок что сделал? — восклицает Алекс писклявым, почти женским голосом.

— Хорошо играют. — Депутат и Министр складывает метросексуальные ладони на животе.

— Ну уж нет! На это смотреть невозможно! Я не могу! Этот Смолина — евнух. Ну что он делает, что?! — Алекс встает, садится, потом снова встает.

— Ну что вы от него хотите?! Он профессионал. — Дед бросает взгляд на Алекса и хмурится. — Что вы вертитесь, что вы вскакиваете то и дело? Вши у вас, что ли?

Алекс смотрит на Деда так, словно не понимает, что тот сказал. И вдруг говорит:

— Ну, будь я в вашем возрасте, пан Полковник, я бы тоже так не двигался.

Дед краснеет, но ничего не отвечает, потому что судья назначил штрафной.

— Друзья мои, вы спорите, а тут такие события происходят. — Депутат и Министр аплодирует. — Тишина! Из-за ваших споров мы не успеем обсудить, прав ли был арбитр.

— Видно, пана Алекса паразиты беспокоят, раз он так ерзает.

— Тихо, тихо, — вмешиваюсь я, когда Смолина устанавливает мяч на одиннадцатиметровой отметке.

И мы все наклоняемся вперед, чтобы лучше видеть, как он будет бить штрафной. Молчим и ждем. Судья свистит. Смолина разбегается, бьет и… Штанга!

— Кастрат, евнух или слепец! — кричит Алекс.

— Вы, по-видимому, не очень в футболе разбираетесь… С каждым может такое случиться. А Смолина очень опытный игрок. — Дед брезгливо смотрит на Алекса. — Хорошо, что тренер Смолину поставил.

— Сейчас бы уже «Мелец» проигрывал со счетом ноль-два, если бы не этот кастрат! — восклицает Алекс, хватаясь за голову.

— Да успокойтесь вы, пан Алекс. Вам надо от паразитов избавиться. Мы, бывало, четыре раза в год лошадей и собак лечили от глистов. Это регулярно надо делать, иначе такой вот результат, как у вас, будет. А что касается Смолины, то он первоклассный игрок, профессионал высшего класса, думающий нападающий.

— За что вы так любите этого евнуха?! — На этот раз краснеет Алекс.

— Это вы — евнух, а не Смолина… Смолина — лучший игрок сезона.

— Что ты сказал? Кто я? Я правильно понял? Ну-ка повтори! — Алекс подскакивает к Деду. Вот это да! На рожон лезет!

— Мы с тобой, засранец, на брудершафт еще не пили, и если тут вместе сидим, это еще не значит, что тебе все позволено. Что воеводе можно, то сброду нельзя!

— Что?! Что ты, старик, сказал?! Ты что, из себя хочешь меня вывести?

— А что мне тебя бояться? Ты мне указывать будешь? А? Вот как возьму сейчас саблю… Давай-ка выйдем!

— Как сейчас тебе врежу, не посмотрю на твои шрамы!

— А ты попробуй, ну попробуй!

И так они друг с другом словами перекидываются. Обычная мужская перепалка. А что я мог с Коровой сделать? Так меня оскорбить, так оскорбить! Какой стыд, какой стыд, даже щеки горят. Чтобы у меня, Поляка, Юриста, щеки от стыда горели! Из-за какой-то Коровы чтобы у меня щеки от стыда горели! Снова меня беспокойство охватывает! И глаза опухли, еле-еле вижу, вынужден пальцами веки раздвигать, потому что они сами закрываются.

— Что здесь происходит?! Да успокоитесь вы наконец?! — Депутат и Министр встает с дивана и бьет Алекса кулаком в живот. — Чупага сейчас будет угловой подавать «Вронкам». Дайте посмотреть спокойно. Хватит!

— Он меня сбродом обозвал, — жалуется Алекс.

— Тихо, я сказал! — восклицает Депутат и Министр. — Внимание! Смотрите! Запалка сыграл головой!

— И еще раз повторю: сброд! — Дед недовольно сопит.

— Тишина! — кричит Депутат и Министр на всю квартиру. — Смотрите, смотрите! Бьет головой прямо под перекладину! А Вратарь отбивает мяч кулаком! Фантастика! Спас ворота! И снова удар! Гол! Гол! Вы видели, пан Полковник, как Запалка сработал! Какой опыт, какая интуиция!

— Гол! В ворота! Какой удар! — Алекс встает с пола и вскидывает руки. — Забил! Наконец-то Запалка забил! Говорил же, что ему надо подавать. Отличный удар!

— Какой удар, какой удар! Вот это игра! А как Чупага сыграл! Я же говорил — флангами надо идти и быстро пасовать. А не забавляться мячом, словно яйца перекатывать! Выпьем за здоровье Запалки! — Дед встает с дивана. — Поднимаю рюмку за нашего нападающего Богуслава Запалку! Пан Алекс будет пить? — Дед наполняет рюмки родимой водочкой.

— Будет, пан Полковник, — говорит Алекс и похлопывает Деда по спине. — Надеюсь, вы не держите на меня зла. Эмоции, вы же понимаете. Я не хотел вас обидеть.

— Давайте выпьем все вместе, — предлагаю я и поднимаю рюмку. — За Богуслава Запалку, феноменального игрока. Я с самого начала на него надеялся! За его здоровье!

Выпиваем. Во рту и горле немного горит. Молчим. Как же хорошо родимая водочка идет, ой как же хорошо она идет, когда ледяная!

— Ладно, ладно, молодой человек, все нормально. — Теперь Дед похлопывает Алекса по спине. — Помню, как-то собралось наше ополчение. Сидели мы за столами в лагере, распивали очередную бочку, и я сказал одному, что он будет нам дорогу освещать во время перехода, потому что он лысый был, голова как колено. Но он почему-то разъярился и заявил, что у меня глупое выражение лица, тогда мы схватились за сабли и бились бы, пока не полегли, если бы нас не разняли. Я ему только нос успел сломать концом сабли, а он мне передние зубы выбил, но я их потом вставил. Мы быстро помирились и сидели за одним столом, и пили, и до сих пор остаемся друзьями. Я даже рад, что ты характер и решительность проявил. Не позволяешь себя мордой об стол бить, значит, настоящий мужик! — говорит Дед, продолжая хлопать Алекса по спине и плечам. — Так и надо!

— Давайте еще по одной выпьем. Выпивать в такой компании одно удовольствие. — На этот раз Депутат и Министр тянется за бутылкой и быстро наполняет наши рюмки. — Ах, какое же захватывающее зрелище — футбол! Все на нервах, друзья мои, на одних нервах.

Вливаем в себя по очередной порции водочки. Снова горит во рту, и опять мы замолкаем.

Водочка родимая приятно меня согревает. И в сон начинает клонить. Все труднее сидеть с открытыми глазами, поскольку они опухшие, сливы под глазами еще больше стали. Сливы на мужском лице! Сливы под глазами меня добили, прикончили!

И какая-то тяжесть во всем теле возникает. Не хочется мне больше здесь сидеть. С удовольствием домой пошел бы, чтобы Сладостной Дремоте отдаться. Пошел бы домой отдохнуть, даже не дожидаясь окончания футбольного матча. Неужели мне так плохо, что не интересно, как матч закончится? Неужто слабость мной овладевает? Ничего подобного, Павел! Просто Сладостная Дремота наступает. И ничто не может ей помешать. Я и бигоса немало съел, и водочки выпил, да и время отдохнуть пришло. Даже футбол не может Сладостной Дремоте помешать!

А что скажут соседи и друзья, если я уйду во время матча? Наверняка соседи и друзья правильно меня поймут. Не помешает мне все-таки выспаться.

— Мне, дорогие мои, пора, — говорю я. — Вздремнуть надо. Спать мне захотелось.

— А! Понимаем. Иди, сосед, поспи. Но чтобы во время матча спать захотелось… Сон немилосерден, — один за другим повторяют они, похлопывают меня по спине и помогают встать с дивана.

— Жаль, жаль, что ты не досмотришь матч до конца, но раз спать хочется, то надо идти. Нельзя со сном в прятки играть.

Какие же милые люди мои соседи, все понимают!

— Может, еще по рюмашке, по последней? — Алекс, не дожидаясь ответа, наполняет рюмки. — Чтобы спалось хорошо.

Я не против, во всяком случае, не отказываюсь. Да как же можно от последней отказываться? Опрокидываю рюмочку и прощаюсь, а они желают мне приятного сна.

Прихожу домой, а Малыш снова ко мне с мячом подходит. Он с ума, должно быть, сошел! Хорошо хоть не плачет. Значит, работает над собой. Но у меня нет сил с ним играть. Потому что я домой спать пришел!

О Сладостная Дремота Ченстоховская,[15] без которой жизнь мужчин превратилась бы в кошмар! О Сладостная Дремота, дающая мужчинам отдохновение от всех забот и проблем! О Сладостная Дремота, физиологически необходимая для мозга мужского рода!

— Нет, Малыш, нет, — говорю ему, — папе надо немного поспать. — И отправляю его в свою комнату. А у самого глаза слипаются. Но он не сдается и возвращается из комнаты с кубиками. Ему и говорить ничего не нужно. Я знаю, что он хочет поиграть со мной в кубики. Очень хорошая игра — складывание кубиков. Мне нравится, когда что-нибудь строится, поднимается, как конструкция вверх возносится. Интересно их подбирать и составлять так, чтобы они держались и подходили один к другому. А потом разрушить то, что построено. Мы даже из тяжелой артиллерии иногда стреляем. Бросаем в конструкцию самые тяжёлые кубики, кто точнее попадет. Или совершаем налеты. Сбрасываем несколько верхних кубиков и смотрим, как все построенное разваливается. Супер!

Но сейчас я нахожусь в объятиях Сладостной Дремоты. И вообще мне все надоело. Глаза болят, все болит, а сын мне голову морочит.

— Боже, когда же она наконец вернется? — тяжело вздыхаю я. — Что мне делать? — Я уже стоя сплю. Еле на ногах держусь. Сладостная Дремота забирает меня в плен. — Может, тебе фильм поставить, а, Викторек? — пытаюсь разговаривать с ним, как Майка. Лишь бы он согласился, чтобы я мог поспать. Как же болят глаза, ой как же болят! Какой позор, какой позор! — Поставлю тебе диск, Малыш. Ты же любишь мультфильмы смотреть. А мне вздремнуть надо. Ты тоже, когда вырастешь, будешь дремать. Поймешь, что без этого жить нельзя, как и без еды.

— Но я все это уже видел, я все эти мультфильмы смотрел. — Малыш надувает щеки.

— Но у папы есть такие фильмы, которых ты не видел. — Я показываю ему на шкаф в гостиной возле телевизора. — Фильмы, в которых герои стреляют, что-то взрывают и преследуют друг друга. Разные космические истории с ракетами и инопланетными чудовищами. К примеру, «Чужой против Хищника». — Достаю мой любимый фильм и показываю ему картинку. Вдруг мне в голову приходит, что Малыш ничего не поймет. Нужно какой-нибудь детский фильм найти. И тут из другой упаковки выпадает еще один мой любимый фильм — «Битва за огонь». Фильм о том счастливом времени, когда мужчины могли жить в соответствии с Законами Природы. Но и этот фильм Малыш не поймет. А я уже на ходу засыпаю, потому что Сладостная Дремота больше не может ждать. — Вот! — С облегчением я вынимаю еще один диск. — «Звездные войны». Отличное кино, Викторек, для детей. Летают, стреляют, преследуют и взрывают!

Ставлю ему диск, а сам ложусь на диван и прикрываюсь пледом, который всегда на нем лежит. Закрываю глаза. А лицо ноет от боли, под глазами опухло. Какой позор, Павел, какой позор!

И вдруг я в каком-то странном месте оказываюсь. Большой старинный замок, окруженный каменными валами. Стою я на оборонительной стене. Кругом военная техника, катапульты. Где я, что это, не знаю.

Осматриваю фланги и вижу Мажанну из восьмой квартиры. Все ее Формы и Пропорции видны, поскольку она во что-то облегающее одета. Жарко, солнце печет, полдень. От этих ее Форм и Пропорций в моем теле Твердость, Твердость возникает! Она меня ждет, а я спешу к ней.

Но прежде чем я успеваю до нее дойти, к ней подбегает какой-то мужчина, хватает за руку и тянет за собой. Тащит ее куда-то, а она спотыкается, не успевает за ним, но он не обращает на это внимания и двигается в противоположную от меня сторону, крепко держа ее за руку.

Мою Мажанну из восьмой квартиры уводит! Какой-то тип забирает у меня Мажанну. Кулаки сжимаю, зубами скриплю, учащенно дышу, весь организм работает на максимальных оборотах. Меня как будто из катапульты выстрелило. Догоняю мерзавца за какие-нибудь двадцать секунд. Никогда так быстро не бегал. А дорога неровная, камни то и дело под ноги попадают.

Хватаю его за локоть. И прежде чем он успевает обернуться, врезаю ему правой. И прямо в нос ему попадаю. Красивый, мощный удар. Кровь заливает его лицо. Он останавливается. Отпускает мою Мажанну. Кровь, всюду кровь, кровь! Все его лицо и рубашка в крови!

И тогда я вижу его лицо. Да это же Алекс! Он, должно быть, бороду сбрил, потому я его сразу и не узнал. Надо же! Сосед куда-то тащил мою Мажанну из восьмой квартиры! Какое он право имеет? Будет ему урок.

Я хватаю Мажанну за руку и тяну за собой. А она такая вежливая, тихая, не отбивается, не вырывается. Счастлива, поскольку у нее мужчина появился, мужчина ею занялся, такой мужчина, как я, внимание на нее обратил. Я крепко ее держу, чтобы она не упала, и почти бегу, а она за мной не успевает и едва не падает, но я ее не отпускаю.

Вдруг я чувствую сильный удар в затылок. В глазах потемнело, едва сознание не потерял. Ладонь Мажанны выскользнула из моей руки. Падаю на камни. Собираюсь из последних сил и закрываю голову руками, но от этого мало толку. Алекс бьет меня куда попало, но больше по голове. Пытаюсь подняться — и получаю удар между ног, снова падаю. Краем глаза замечаю, что Алекс снова схватил Мажанну и потянул за собой. Нет! Не дождешься! Стиснув зубы и преодолев боль, я встаю и в два прыжка оказываюсь рядом с ним. Он выпускает руку Мажанны и отталкивает ее. А она как ни в чем не бывало встает под стеной, поднимает голову и любуется голубым небом. Мы встаем друг против друга. Кровь стекает по рубашке Алекса, капает из носа на камни. У меня ноет между ног. С трудом перевожу дыхание. Мы настороженно смотрим в глаза друг другу, готовые вновь вступить в бой.

И тут как будто из стены над нами возникает Сандра. Странно это выглядит. Честно говоря, я от неожиданности немного растерялся, но виду не подал, и продолжая внимательно следить за каждым движением Алекса.

— Ступайте! Крушите! Спешите! — поет Сандра, стоя над нами. — Взгляни — в тех камнях на вершине твой враг, словно крыса, живуч. — Голос у нее мощный, а я даже и не подозревал об этом. — Ступайте! Крушите! Спешите за глотку сорвать его с туч! Пошли они, гневом пылая, пошли, чтоб свершить свою месть. Привычно отвага вела их сражаться за славу и честь…[16]

А пока Сандра поет, я поглядываю на Мажанну — она сидит, поджав ноги, и смотрит на небо. Тихая такая, милая. И трусики ее даже видны. Трусы! Видны трусы! Потрясающе — видны трусики Мажанны из восьмой квартиры!

Зря я пялился на ее трусы. Неожиданный удар Алекса прервал мои мечтания. Он врезал мне по зубам. Сильно врезал. Тяжелым ботинком. Сделал выпад, как каратист, и врезал мне по зубам. Чувствую на зубах кровь. Кровь, кровь, кровь! И боль. Дотрагиваюсь до рта и понимаю: сосед выбил мне два передних зуба. Выплевываю их, кровь стекает по подбородку.

А Мажанна спокойно сидит у стены. Ее трусы все еще видны, но смотрит она не на небо, а на нас с Алексом. А мы радуемся, что Мажанна из восьмой квартиры так на нас смотрит! Я даже боли не чувствую, когда она так на меня смотрит.

— Знаете, кто я? — Сандра тем временем закончила петь. — Никакая я не Сандра. Я прорицательница! — Она спрыгивает со стены и оказывается возле нас. — Вы всё сражаетесь, — говорит она таким тоном, что холод начинает пробирать. — Как всегда! Но мне нечем вас порадовать, нечем. Все вы погибнете, все здесь поляжете. Гибель всему пророчу, гибель! Мужчины! Вы несете гибель всем нам, нашей земле!

Что эта Сандра говорит? Не надо ее слушать. Что у нее в голове? И голос словно из могилы доносится. Брр! Мы, мужчины, гибель несем? Да мир идет вперед только благодаря нам! Придумают же эти бабы! А сам глаз с Алекса не свожу, ой не свожу! Не дам ему застать себя врасплох!

— Гибель! Гибель идет! — кричит Сандра ужасным голосом. — Гибель из-за вас, мужчин! Гибель! — кричит она что есть сил, даже уши заткнуть хочется. Надоела уже.

Стараюсь ее не слушать. Выплевываю скопившуюся во рту кровь. Провожу языком по пустому месту на десне. Алексу показалось, что я отвлекся, и он быстро хватает Мажанну за волосы и тянет к себе. Но я подскакиваю к нему и валю на камни. И пока он лежит, я несколько раз пинаю его. Изо всех сил пинаю куда попало. А Мажанна такая потерянная без повелителя. Я хватаю ее за руку и тяну в свою сторону.

Оглядываюсь с ощущением победы, потому что Мажанна снова рядом со мной, но вдруг замечаю неподалеку еще какого-то мужчину. Он с большим трудом катит перед собой детскую коляску. Ее колеса то и дело застревают между выступающими валунами. Что здесь, черт возьми, делает этот парень?! Его коляска накреняется то в одну сторону, то в другую. Из нее выпадают ведерко, лопатка и пластиковые формочки. Мужчина наклоняется, собирает вещи и кладет обратно в коляску. А Алекс пытается встать, и я еще несколько раз его пинаю. Он снова падает. А тот, что с коляской, стоит и смотрит. Он, должно быть, видел, как я Алекса пинаю, потому что на его физиономии слабака сначала отражается удивление, а потом страх. Испугался, трус! Нас испугался!

— О Боже! Снова какая-то война! — Слабак нервно потирает лицо и пятится назад. — Без меня обойдутся. Надо уходить. — Он пытается повернуть коляску назад, но ее колеса снова застревают между камнями и из нее выпадают формочки и лопатка. А он стоит, словно в штаны наложил, как Дед говорит.

И тут я его вспомнил. Это же Миллионер, с которым я у песочницы познакомился! Это он! Он еще своего Кароля из ложечки кормил! А теперь здесь с коляской прогуливается! С формочками и, должно быть, яблочком в пакете из фольги.

Засмотрелся я на слабака, и Алекс снова этим воспользовался. Я его вроде добил, а он снова ожил, словно его к электрическим проводам подсоединили. Он моментально встал, подскочил ко мне, — я даже отступить не успел, — и как даст мне по лбу над правым глазом. Похоже, бровь мне рассек — кровь залила пол-лица. Вырывает у меня Мажанну и отталкивает. А она тихонько всхлипывает за его спиной и ногти свои осматривает — не поврежден ли ее розовый лак.

— А вы всё бьетесь, всё бьетесь, мужчины! — Сандра ходит вокруг нас, нахохлившаяся, как птица. — Так и будете биться! Но в каждой битве должен быть победитель и побежденный. Кто-то всегда быстрее, сильнее, лучше, больше. Гибель идет! Из-за вас, мужчины, наша планета погибнет! Вы же соперничества все время ищете. Каждый хочет быть первым, и когда кто-то переходит вам дорогу, то вы стремитесь догнать и устранить соперника, заколоть, задушить, избить так, чтобы он никогда не поднялся и не пытался с вами бороться. Все вы Эдипы. И когда видите на своем пути другого, толкаете его в пропасть. И постоянно сражаетесь. И хотите быть все сильнее и быстрее. Хотите больше зарабатывать, стремитесь к большей свободе, к тому, чтобы обладать многими женщинами, иметь больше овец и коров, книг и научных степеней, машин и танков. О! Гибель идет! — С этими словами она закрывает лицо руками. — Вы все стремитесь разрушить!

Краем глаза вижу, что по ее лицу текут Слезы. Она бледна, как мертвец, восставший из могилы. И Слезы, Слезы, снова Слезы!

Пытаюсь стереть кровь со своего лица, но она льется и льется. Сильно рассечена бровь. К счастью, я не чувствую острой боли, потому что думаю, как Мажанну вернуть. А Миллионер переминается с ноги на ногу и смотрит то на всхлипывающую Мажанну, то на мое залитое кровью лицо, то на Алекса, готового к удару. Голову почесывает. Слабак, слюнтяй, настоящий маменькин сынок!

— Позвольте вмешаться в ваш разговор… — говорит слабак с коляской и подходит к нам поближе. — Вы упустили одну существенную деталь, — обращается он к Сандре. — Они из-за нее бьются. — И показывает на Мажанну, которая сладко покусывает свои полные губки.

О, какие же у нее полные губки, какие аппетитные губки! Полные губки! Сексуальные губки. И увлажняет их, облизывая. И, увлажненные, блестят ее полные губы!

— Из-за нее эта война началась. Война всегда из-за Прекрасной женщины начинается. — Слабак брезгливо морщится. — Красота провоцирует. — Он прищуривается, разглядывая Мажанну. — Вы только посмотрите, какая она красивая! Боже мой, какая же она Красавица! — Опирается о коляску. — Каждый хочет такой обладать. Любой ценой. — И смотрит на нас. — А что на это Красавица скажет? Да что она может сказать? Губки бантиком сложила и моргает своими миндалевидными глазками. И счастливая такая от того, что из-за нее двое бьются. Чувствует себя настоящей женщиной! Мужчины бьются за ее взгляды! О, как же ей нравится, что они тут из-за нее сражаются. И кровь ради нее проливается, мужская кровь льется. И как же ее, должно быть, возбуждает запах мужской крови. И уйдет она с победителем! Уйдет с сильнейшим. Он обнимет ее так, что она о белом свете забудет. «Ну что я могу сделать? — думает наша Красавица. — Я слабая женщина, которой нечего сказать, а они такие сильные, большие и умные. Лучше я подожду, тихо посижу и посмотрю на птиц, облака и маникюром своим полюбуюсь».

— Они сражаются, потому что мозги у них так устроены. А может, комплексом Эдипа страдают. Что, впрочем, одно и то же! — Сандра тяжело вздыхает. — Бороться, бороться, бороться. За женщину или за что-нибудь другое… Ничего с этим не сделаешь…

— А у нее как мозг устроен?! — Миллионер-слабак указывает пальцем на Мажанну, рассматривающую свои ногти. — Разве она не понимает, что происходит? Разве не может успокоить этих глупцов? С одним поговорить, другому объяснить, сказать, что они рехнулись. Или просто уйти отсюда, перестать мозолить им глаза. Но нет, ничего подобного. Она будет делать вид, что ничего не понимает, ничего не знает и ни одного слова не проронит! Ну, что ты молчишь, дорогая Сандра?! — Слабак, жестикулируя, задевает коляску. Из нее снова выпадают формочки. — Потому что вам, женщинам, так удобно, Сандра! — Слабак терпеливо укладывает формочки в ведерко. — Вам выгодно быть красивыми идиотками рядом с сильными мужчинами! Ведь рядом с мужчинами вам не нужно ничего делать! Вы не хотите брать на себя ответственность, хоть какую-то часть ответственности! — Миллионер кладет в коляску последнюю формочку и выпрямляется. — Потому что все вы делитесь на два типа — на рвущих на себе волосы истеричек и глупых кукол, — зло говорит он. — Редко можно встретить женщину, которая хоть иногда думает о мужчине и ради общего блага его успокаивает.

Что он несет? Как там, у песочницы, фантазирует. Женщина должна быть именно такой, как Мажанна, — красивой и стройной, тихой и спокойной, мягкой, милой и прежде всего послушной. И самое главное — скромной, чтобы стояла, потупив взор, и голоса не повышала. Как же приятно такой женщиной заниматься, как приятно о ней заботиться, а она будет делать то, что ей велят, и восхищенно без конца повторять: «Павча, какой ты замечательный!»

— Вы сами виноваты. — Сандра бессильно опускает руки. — Вы сделали из нас рабынь… — грустно произносит она замогильным голосом. — Нам возбранялось говорить. Нам нельзя было и рта раскрыть. А если бы одна из нас решилась, то выглядела бы так, как они. — И показывает на нас с Алексом.

— Красавица не хочет быть рабыней? — тихо спрашивает слабак. — Но это же так удобно…

Бесит меня его болтовня, а Алекс, напротив, слушает, проникся и как будто расслабился. Я не стал дожидаться другого момента, сделал выпад в его сторону и как ударю его что было сил по лицу. Послышался хруст, должно быть, на этот разя выбил ему зубы! Поразительно! Теперь у него кровь изо рта идет.

А слабак вздрагивает, отворачивается, закрывает рукой глаза. Какой же он нежный, слабый, впечатлительный! Настоящий Современный Мужчина.

— Что вы делаете?! — Слабак, преодолев себя, открывает глаза и обращается к нам. — Как вы можете?! — восклицает он. — Как вы можете быть такими глупцами и совершать нелепые поступки ради какой-то Куклы?! Не стыдно вам? Вы с ума сошли?! Ведете себя, как последние идиоты!

А мы с Алексом стоим как вкопанные. Алекс вытирает рукой кровь, льющуюся изо рта. Оба смотрим на слабака. Не много ли он себе позволяет? Посмотрели друг на друга. Даже словом не обмолвились, достаточно одного взгляда было, мужского взгляда, чтобы мы поняли, что делать. В тот же момент подскочили к нему. Я отшвырнул коляску. Она перевернулась, и из нее выпали пластиковые игрушки.

— Что ты сказал? Ну, повтори! Я глупец? — Алекс как даст ему по лбу. Тот хватается за лицо и падает.

Я даже не успел как следует ему вмазать, он уже на земле лежит. У меня не оставалось другого выхода, как пинать его куда попало.

— Перестаньте! Оставьте его! — Сандра пытается его защитить.

— Заткнись, баба! — Алекс отпихивает ее одним движением.

— Опомнитесь! — Сандра с трудом встает с камней.

— Это я идиот? Я с ума сошел? — Склоняюсь над слабаком. — Ты, должно быть, не знал, с кем разговариваешь! — И бью его.

— Как вы можете, как можете? — Сандра держится за голову. У нее, наверное, лоб разбит. — Гибель, гибель идет! Из-за вас! — И она сжимает кулаки.

Алекс хватает коляску, поднимает и опускает на слабака. Несколько ударов, и коляска разваливается, а то, что от нее осталось, Алекс бросает вниз.

Слабак лежит неподвижно. Пожалуй, пора его оставить в покое.

— Урод, — бормочет Алекс.

— Так ему и надо, — добавляю я.

Обмениваемся взглядами. Как по команде, поднимаем кулаки. Мажанна сидит у стены на ровном расстоянии от каждого из нас. Как ее схватить и увлечь за собой? Как прикончить Алекса, чтобы он лежал рядом с этим слабаком?

И вдруг появляется Майя. Не могу понять, откуда она здесь. В ярком платье, в котором ушла в свой книжный клуб. Ее нельзя не заметить. Мы оба уставились на нее, а она удивленно смотрит на нас. Глаза ее на блюдца становятся похожи. Откуда она взялась? Может, попить принесла? Так пить хочется под палящим солнцем, губы смочить, как обычно делают во время поединков. А может, она какую-то важную бумагу принесла? Наверняка! Какой-нибудь план от Деда. Что делать, чтобы одержать победу, как перегруппироваться. Или сообщение о подкреплении.

— Павел, что случилось? — Она рассматривает мое лицо. — Что здесь происходит? — оглядывается по сторонам моя жена. — Что вы здесь устроили? — Хватается за голову. Замечает лежащего без движения слабака. Склоняется над ним. — Боже, что здесь происходит?! Что здесь происходит?! — повторяет она, как испорченная пластинка. — Что с вами? — Тут она обращает внимание на сидящую у стены Мажанну. Внимательно на нее смотрит. Хмурится. Видно, неприятная мысль приходит ей в голову. Майя трет лицо, закрывает глаза. — Вы из-за нее подрались? — спрашивает моя жена, качая головой. — Вы с ума сошли? — Прямо будто слабак это говорит, который лежит на камнях. Бабские речи!

— Инструкции принесла? — спрашиваю я Майку шепотом. — Приказы от Деда принесла, как дальше бой вести?

— Павел, что ты несешь? — Майка смотрит на меня непонимающим взглядом.

— Я ничего не могла сделать. Пыталась… — К Майке подходит Сандра. — Они такие. И всегда такими будут. Мне очень жаль… — Она опускает глаза. — Все это плохо кончится, очень плохо… — С этими словами Сандра исчезает в стене.

Майя смотрит туда, где только что стояла Сандра. Бессильно опускает руки и голову. Бедной, маленькой Маечке нужно помочь. Она стоит, растерянная, и не знает, что делать, но вдруг оборачивается к Мажанне, сжимая кулаки.

— Убирайся отсюда, уходи! — кричит она. — Смотри, что ты наделала. Вон!

— Я? — отзывается Мажанна первый раз с тех пор, как мы здесь оказались. — Я? А что я? — щебечет она сладким голоском. А я представляю, как бы она могла щебетать: «Павча, какой ты замечательный». — Это они, все они. Что я могла сделать? Не могла же я вмешиваться!

— Иди, Павел, надо тебя перевязать. — Майя берет меня за руку. — И тебя, Алекс, тоже. А с ним что? — указывает она на лежащего слабака.

Значит, она санитарка! Я знал, что она тоже в нашем подполье, в отряде Деда. Пусть она не принесла приказов, не служит связисткой, зато стала санитаркой. И у нее наверняка есть вода. Но я с поля боя не уйду. Пусть она здесь меня перевязывает. Я же не могу оставить Мажанну с ним. Потому что он, как я вижу, никуда уходить не собирается. Однако Майя решительно тянет меня за собой. Крепко держит мою руку.

Открываю глаза. Вижу над собой ее лицо и потолок. И понять не могу, сон это был или явь. А она смотрит на меня также, как там, в крепости на меня смотрела. И удивленно хмурится.

— Павел, что случилось? Что случилось с твоими глазами? — Садится рядом со мной на диван.

Нет, похоже, Сладостная Дремота меня покинула, раз я на диване лежу. Проверяю, целы ли все зубы. Целы. Что за глупости, что за глупости приходят в голову? Но глаза широко открыть не могу.

— Что с тобой стряслось, Павел? — снова спрашивает Майя.

А я не знаю, что ей ответить. Притворяюсь, будто сплю, ничего не понимаю. Бормочу, что все расскажу, а пока еще сплю. Неужели он там с Мажанной остался? Нервно переворачиваюсь на диване. Где Алекс? В восьмой квартире у моей Мажанны?

— Павел, дай я осмотрю твои глаза. — Майя не дает себя обмануть. — Ты обо что-то ударился? Прикладывал лед, Павел? Делал компрессы со льдом?

— У тебя есть что-нибудь попить? Ты фляжку с водой захватила? — спрашиваю я, чтобы выиграть время. — Очень пить хочется.

Не знаю, отчего у меня такая жажда — от солнца палящего или от водочки, которую мы у Алекса пили.

Слышу ее шаги. За водой, наверное, пошла.

Но она не возвращается, все ходит по квартире. В комнаты заглядывает, в ванную и туалет. Воды найти не может?

— А где Виктор? — Она снова стоит надо мной. — Он дома?

Малыш? Был дома. Я его у телевизора оставил. Разве его там нет? Но разве я могу сказать Майе, что оставил его у телевизора? Тогда где же он? Пусть она меня в покое оставит! Лежу и глаза не могу открыть. Дремота, пусть ко мне вернется Сладостная Дремота!

— Пить хочу, — говорю я, потому что во рту пересохло.

— Где наш сын? Павел, что происходит? — Майя повышает голос. — Отвечай, черт возьми! Его нигде нет, ты слышишь! С кем ты его оставил? — нервно кричит она. А у меня от ее крика снова голова начинает болеть. — Он у соседей? Что с тобой?! — И слышу, как она убегает.

— Нет, не у соседей, — отвечаю сам себе, — хотя у меня и были такие планы, но сосед был занят приготовлением кашки. — Так где, черт побери, этот Малыш? Надо постараться открыть глаза. А может, и не надо. Может, она сама его найдет. А я пока полежу. Не буду вставать без надобности.

— Ты разрешил ему играть на компьютере? — кричит она из моего кабинета. — Компьютер включен! Я же тебя просила не позволять ему играть. Павел, ребенка нигде нет. Ты слышишь? Где Викторек? — И снова прибегает в гостиную.

— Не знаю, — отвечаю я, потому что уверен — больше не продержусь, не удастся мне отвертеться, тем более, что и самому интересно, где он. — Включил ему фильм, а сам задремал, — признаюсь я, не открывая глаз и не поднимаясь с дивана.

— Но его же нет у телевизора. И ты не знаешь, где он? — Майя пытается успокоиться.

— Ну, не знаю я… — И медленно поднимаюсь с дивана.

— Знаешь, Павел, у меня все это в голове не укладывается. Как это ты не знаешь, где он?! — Майя снова повышает голос. — Павел, я с тобой больше не могу. — Слышу, как она ходит из стороны в сторону. — Что делать? Что делать? Может, он ушел? Дверь была открыта. — Она разговаривает сама с собой. — Нужно его найти, может, он к соседям пошел, может, на лестнице стоит, а может, во дворе. Ты должен был с ним сидеть! — снова кричит она, а у меня голова раскалывается. — Что ты делал, дебил?!

Я падаю на диван. Если она будет так себя вести, пусть не рассчитывает, что я встану. Пусть думает, что говорит.

— В голове все это не укладывается! — кричит она на всю квартиру. У меня даже глаза открылись от этого ее крика. Несмотря на отеки открылись. Вот что бабьи крики делают. Мертвого поднимают. — А ты все лежишь?! — Я слышу ее громкое недовольное сопение — так Дед обычно сопит. — Ты встанешь или нет? — Жена хватает меня за рубашку. — Ладно. Буду сама его искать. Еще пожалеешь об этом, Павел, вот увидишь!

Майка выходит и захлопывает дверь.

Воцаряется тишина. Вытягиваюсь в полный рост. Сейчас Малыш найдется. Ну, а куда он мог деться? Умный мальчик, может, к Депутату и Министру пошел. Но как он мог один пойти? Он один из дома не выходит. А может, он решил самостоятельность проявить. Не захотел папу будить, которого Сладостная Дремота сморила. Сыночек любимый. Закрываю глаза. Голова вроде меньше болит, только жажда мучает. Тишина, покой, вот я и лежу, лежу и не шевелюсь и не собираюсь шевелиться, даже если жажда станет невыносимой. Лежу спокойно, как будто на спине плыву.

Вдруг слышу какие-то шорохи, тихие шаги. Может, Сладостная Дремота ко мне возвращается? И снова я в каком-то странном месте оказываюсь. Лежу, отдыхаю.

— А, здравствуй, Павел, — слышу над собой голос, незнакомый и знакомый одновременно. — Я вошла, дверь была открыта. Смотрю, спишь, дорогой мой. Ну, не буду мешать. Спи, спи. Я разденусь в прихожей. А потом на кухню пойду. А ты спи, спи.

Теща! Я совсем забыл о том, что она приехать собиралась, забыл. Теща приехала, мама, мамочка. Может, она и Теща, но в то же время Мать! Этот голос, такой знакомый. А может, это не Теща, а моя Мама, но даже если Теща, то она все равно Мама. И я могу полежать, поспать. С закрытыми глазами, в объятиях Сладостной Дремоты. Потому что Мама приехала и всем займется.

— Мама, будь добра, принеси мне воды, — прошу тихо и вежливо.

— Сейчас, сейчас, Павел, несу. — Я слышу ее каблуки на кухне. Она наливает и приносит мне воды. — На, Павел, попей и спи, спи.

Поднимаю голову. Еле-еле открываю глаза. Теща подает мне воды, а она ведь всегда мне повторяла, что я для нее как сын, потому что у нее своего не было, только Майя. Выпиваю залпом целый стакан. Немного лучше становится, уж очень пить хотелось. Жажда меня мучила невыносимая. Должно быть, бигос с водочкой нарушили мой водный баланс.

— Павел, Боже мой, что с тобой случилось? — вдруг восклицает она. А голос у нее высокий, сверлящий. — Бог мой, Павел, на кого ты похож стал?

— Ничего, мама, ничего, так… — И только рукой махнул.

— Понимаю, Павлик, понимаю, — говорит мама многозначительно. — Ваши мужские дела. Ты, должно быть, подрался, Павел… — Я слышу в ее голосе нотки удивления. — Но надо, Павел, что-то с этим делать. Так же нельзя. И болит, наверное, ой как болит, бедняжка. Нужно что-нибудь холодное приложить. Не поздно ли? Надо было сразу лед приложить. Ты не прикладывал? А где Майка? Где она? Она знает, что с тобой случилось?

Молча киваю и машу рукой.

— И так тебя оставила, Павлик? Как она могла оставить тебя одного в таком состоянии? Я тебе сейчас компресс со льдом сделаю. Обязательно надо холод приложить. Обязательно. Лед приложить. Куда она ушла, куда снова понеслась?

Слышу, как Теща открывает холодильник. Чем-то шелестит, что-то делает, закрывает дверцу. И возвращается ко мне.

— Вот, Павел, два мешочка со льдом и полотенце. На, положи себе на глазки. — Она садится на диван у моих ног. — Скажи мне, Павел, пока ее нет, как вы живете? Ничего не изменилось? Она продолжает проводить время в своем клубе, и дом ее не интересует, ребенком не занимается, тобой тоже? Ничего не изменилось?

Я снова машу рукой, а что я на это могу сказать?

— Что с ней случилось? — Мама тяжело вздыхает. — Я так старалась хорошо ее воспитать. Как такое могло случиться, Павел, не знаю.

Хлопает входная дверь. Беспокойные шаги на терракотовом полу в прихожей. Должно быть, Майя вернулась.

— Его нигде нет, нигде! — Она вбегает в гостиную, рыдая. — О, мама! — Голос становится ледяным. — А что ты здесь делаешь? — спрашивает она, стоя на пороге гостиной. — Ты когда приехала? — Как будто не знает, что прямо перед ее приходом.

— А ты где летаешь? — Мама встает с дивана. — Видела, что с Павликом? — спрашивает Теща немного раздраженно и сердито.

— Видела, видела… — цедит сквозь зубы Майя. — Попросила его посидеть с Викторком, и Викторек пропал. Он заснул, а ребенок пропал.

— А зачем ты, Маечка, оставила Викторка с Павликом? Что с тобой, Майка? — заботливо спрашивает мама.

— Мне на работу надо было, в клуб, на четыре часа, вот я и оставила Викторка с его отцом. — Майка повышает голос. — Я вернулась, а ребенка нет. Зато он спит, как убитый, да еще лицо все синее, как будто его кто-то избил, и не хочет сказать, что случилось.

— Успокойся, Маечка. — В голосе мамы по-прежнему звучит забота. — Может, у Павла был какой-то важный разговор, какие-то свои дела, я в этом уверена. Насколько я знаю Павла, это может быть связано с его работой. Может, ребенок ему мешал. Вот все это и случилось. А теперь ребенок пропал.

— Что ты говоришь, мама, что ты имеешь в виду? — кричит Майя. — Ты не понимаешь, что Викторка нет? И ты еще заявляешь, что Малыш ему мешал. — Майя почти плачет. — Разве он не может посидеть с ним несколько часов? И что у него были за дела, если он спать лег, а сначала в драку влез? И это, конечно, связано с его работой! Я не буду с тобой это обсуждать, ведь ты ничего, кроме него, не видишь. Нам надо найти Викторка. Вставай, Павел. Где Дед? Может, они вместе гуляют? Нет нигде этого старого кретина. Ищи Деда, слышишь?! — кричит Майка на всю гостиную. — Ты знаешь, куда он ходит и где валяет дурака!

— Маечка, крики здесь не помогут. — Мама сохраняет спокойствие. — Павел сейчас не в самом лучшем состоянии и должен лежать, а не ходить. Ты иди, поищи Деда, но прежде всего своего ребенка! — Мама начинает терять терпение. Почти кричит.

Становится совсем тихо. Майка на мгновение замирает, потом срывается с места, и вот я уже слышу ее шаги в прихожей на терракотовой плитке и грохот захлопнувшейся двери.

Тут громко открывается входная дверь. Слышу плач, вернее, крик Малыша. И позвякивание шпор Деда. Значит, они гуляли, Дед его увел, Дед им занимался, когда меня Сладостная Дремота захватила… Дорогой мой Дед и Отец в одном лице!

— Где вы были? — Следом за ними в квартиру вбегает Майка. — Что с ним? — Склоняется над Малышом. — Иди ко мне, Викторек! — И обнимает его.

Малыш дрожит. И снова Слезы, Слезы. Вечно он плачет. Что из него выросло?

— У него лоб разбит! — кричит Майка на всю квартиру. — Что это?! Что произошло?! Что Дед опять выдумал? Я же вам велела держаться подальше от Викторка!

— Молчи, женщина! — Теперь кричит Дед. — Мы были на маневрах, осваивали методы ведения партизанской борьбы в городе. Я взял его с собой, чтобы он немного возмужал, познакомился с настоящими польскими традициями. Собрал целую ватагу детей, одни штурмовали, другие — обороняли. Я отдал приказ атаковать, и твой сын, женщина, отважно ринулся в бой. Он шел в первой линии атаки и был ранен. Был ранен кирпичом. Защитники стреляли метко, но он решительно, без колебаний, пошел в атаку. Смелый он, я вижу, выйдет из него толк.

— Кирпичом?! — Майка чуть сознание не потеряла. — Что вы наделали?!

— Ну, не целым, — спокойно отвечает Дед. — На войне, как на войне, могут быть жертвы. А Польша требует жертв и посвящения. И ты как мать, мать сына, должна об этом помнить, и пребывать в беспокойстве, и молиться за него. Мы живем не в Австралии, а в Польше, и такова обязанность каждого молодого мужчины, а бабьи крики здесь не помогут. Надо обработать ему рану — до свадьбы заживет. Радуйся, что он вернулся… А ты, Виктор, перестань хныкать. — Дед обращается к Малышу. — Ты отлично сражался. Представлю тебя к награде. Ты, Виктор, должен знать, что каждый мужчина обязан защищать свою страну, родину и даже может погибнуть. Быть мужчиной, мужчиной в такой стране, как наша, большая честь!

— Да вы ненормальный! — восклицает Майя. — Я же говорила: не желаю, чтобы этот ненормальный старик занимался Викторком и куда-то его водил! Я говорила, чтобы он держался от него подальше! Ребенку лоб нужно зашивать! Нам надо ехать в больницу! Неизвестно, что у него с головой.

А Малыш все кричит. Кровь на лбу. Майка уводит его в ванную комнату.

— Да не плачь ты так, ну, ты же не баба! — Дед идет следом за ними. — Я тебе расскажу, о чем ты должен знать, сын мой. Ни одна баба тебе этого не расскажет. Перестань плакать и послушай меня. Скакали мы галопом через какой-то городишко. Вдруг начали в нас стрелять. Трудно было понять, с какой стороны, так всегда бывает во время битвы в городе. Пули летели со всех сторон. Оказались мы на главной улице. И вдруг мне в ногу попали две пули. Я чувствовал теплую кровь в сапогах, ощущая, как она сочится, но самообладания не утратил, пришпорил коня и выбрался из того ада. А когда мы расположились в лесу и нас окружили, я отдал приказ выбираться из окружения поодиночке. Неприятель подошел на расстояние вытянутой руки. И тогда я выстрелил. Из собственного револьвера. Я видел, как враг упал. Зашел сбоку, так, чтобы он не мог меня видеть, и застал его врасплох. А когда он обернулся, я выстрелил ему в грудь и, к счастью, попал прямо в сердце. Он даже не успел прицелиться. Упал как подкошенный, как тряпичная кукла. Ну а если бы не я его, то он бы — меня. Такова мужская судьба. Либо он — либо я. Других вариантов нет, Виктор… Такова война…

— Выйдите отсюда. Прекратите рассказывать всякие ужасы! Он маленький ребенок и ничего не понимает. Перестаньте. Вы ненормальный! Я не хочу, чтобы мой ребенок заразился вашей болезнью!

— Эта болезнь называется любовью к Польше! И я горжусь тем, что болен, как ты выразилась, этой болезнью! — Дед величественно покидает ванную комнату и выхватывает из ножен саблю.

Малыш прижимается к Майке и кричит еще громче. У нее что-то падает из рук. И от всего этого шума у меня еще сильнее болит голова. Глаза опухли, открываются с трудом, я почти ничего не вижу. Падаю на диван.

— Павел, я тебя умоляю, встань! — Майя выглядывает из ванной. — Павел, сделай же что-нибудь. Забери отсюда своего ненормального Деда! Иначе я за себя не отвечаю!

Что эта Майя несет, что она несет? Как я могу забрать Деда и Отца в одном лице, который такие важные вещи говорит и саблю высоко поднял? Тем более у меня компрессы со льдом на глазах и я почти ничего не вижу. Да и Мама велела мне отдыхать!

Майя несет на руках Малыша в его комнату. Он больше не плачет. Успокоился. Только всхлипывает. Снова на руках его носит, маменькиного сынка из него делает!

— Маечка, успокойся. — В комнату следом за Майей входит Мама. — Покажи мне его рану. Ты ее промыла? Посмотри, все не так страшно. Кость цела. Наверняка ничего серьезного. Подумаешь, кусочек кирпича. Это всего лишь синяк, припухлость, а не рана. Надо лед приложить.

— Мама, принеси из холодильника лед и выйди! — Майя говорит тихо, но так твердо, что Теща молча идет на кухонную половину и возвращается с компрессом, похожим на мои. Майя выпихивает ее из комнаты и захлопывает дверь перед ее носом.

— Ладно, ладно. Плохо я дочь воспитала. — С этими словами Мама возвращается в гостиную.

Воцаряется тишина. Майя у Малыша, Мама хозяйничает на кухонной половине. Как же я устал от этих криков и всего этого хаоса! Глаза открыть не могу. А Сладостная Дремота только и ждет, когда тишина наступит. Да и водочка родимая, которую я выпивал во время футбольного матча, дает о себе знать в виде не самого лучшего самочувствия. Вот я и лежу, лежу. И снова ко мне Сладостная Дремота приходит, долгожданная Сладостная Дремота заключает меня в объятия. И вижу я, как Виктор выходит из своей комнаты. Один выходит, Майки рядом нет. Выходит, но какой-то совсем другой. Повзрослел, стал настоящим мужчиной лет двадцати. Высокий, стройный, над его верхней губой усы пробиваются! Смотрю на своего взрослого сына. Как мой Виктор вырос! Одет в камуфляжную форму, шкуру пантеры напоминающую, а на рукаве — бело-красная повязка. Гордость, огромная гордость меня переполняет. Мой сын, мой повзрослевший сын в военной форме! А на голове у него окровавленная повязка.

В ванной стоит Дед с поднятой саблей. Он напоминает изваяние или памятник герою, сражавшемуся за родину. А Малыш, вернее, мой взрослый сын подходит к Деду и как-то нерешительно с ноги на ногу переминается. Повязку на голове поправляет. На лице появляется гримаса боли.

— Дед, зачем ты этот приказ отдал, а, Дед? — И смотрит на поднятую саблю Деда.

— Потому что нужно отдавать приказы. — Дед хмурится, саблю не опускает и взгляд не отводит. Смотрит решительно и смело. — А как ты это представлял? Я командир и должен отдавать приказы. Так повелось — отец отдает приказы сыну.

— Но зачем ты отдал этот приказ? — Виктор поправляет окровавленную повязку. — Больно, очень больно… — Он держится за голову.

— Все, вся Польша ждала этого приказа, — нетерпеливо отвечает Дед. — Все мы к нему готовились, и только о нем и думали. Так было нужно. Не было иного выхода. На мне лежала ответственность. И я отдал этот приказ. И не тебе, Виктор, его оценивать. Его надо чтить. Так, как чтят отца своего…

— Но этот приказ никому ничего хорошего не принес. — Виктор держится за голову, его лицо искажено болью. — Как же больно…

— Перестань жаловаться. Хватит! Будь мужчиной! — Дед зло сопит. — Ты что — баба? Я и так знаю, что тебе больно. Но вы все хотели пойти в атаку, биться, хотели показать им, что мы сильны и готовы мстить… Я должен был отдать этот приказ. Должен! Вы хотели, чтобы я его отдал. Сейчас ты уже не помнишь, но вы с нетерпением его ждали, буквально рвались в бой.

— Но мы проиграли, Дед, проиграли, Отец. Надо признаться в том, что мы потерпели полное поражение… — Виктор утирает Слезы. — Весь город в руинах… а был такой красивый город…

— Что ты несешь?! Довольно ныть. Не веди себя как баба! О каком поражении ты говоришь? Неправда! Подумаешь, несколько домов и улиц! Что это значит в сравнении с вечностью?! Мы победили и доказали, что даже на коленях будем стоять с гордо поднятой головой. Мы одержали великую победу. Главное для нас — победа духа, которая придает сил будущим поколениям! — заявляет Дед. — Главное — честь и достоинство!

— Дед, Отец… — Виктор закрывает лицо руками. — Почему ты нас тогда не остановил? Отец, мы ведь так молоды, так молоды… Ты обо всем знал, а мы… Ты же знал, что мы ничего не понимаем. Я думал, атака — это веселая игра. Ветер развевает волосы, свист в ушах, топот копыт и уверенность в том, что в тебя не попадут, тебя не убьют. Дед… я не знал, как это бывает, когда в тебя попадает пуля. Дед, зачем ты бросил нас, как камни в окоп? Дед, мы не камни, мы люди, и когда в нас попадает пуля, мы ужасно страдаем, испытываем такую боль, что по-звериному выть хочется. Отец, Дед, я ничего этого не знал. Дед, Отец, ваша обязанность — беречь своих сыновей! Я не знал, что потом становится так холодно, так невыносимо холодно, и силы уходят, а потом уже не болит… просто холодно… Отец, ведь ты об этом знал, так почему же отдал этот приказ? — Виктор плачет. — Дед, ведь это не в первый раз! Дед, столько уже было бессмысленных приказов. И ты знал об этом!

Вдруг из комнаты Виктора выходит какой-то малыш, может, они вместе в садик ходят. Нет, этот немного старше. На спине ранец висит, на ногах — кеды. Похоже, школьник.

— Приказы, приказы! — кричит он тоненьким голоском. — Я уже отдал приказы. Сначала подожжем пивоварню! — И подпрыгивает, машет руками. — А когда наступит полнолуние, мы с ребятами-заговорщиками двинемся из Лазенок на арсенал и дворец Бельведер.[17] — И делает вид, что стреляет, складывая пальцы наподобие пистолета: — Пиф-паф, та-та-та-та-та! — Ложится на живот у ног Деда. — Та-та-та-та! Я уже отдал приказы!

— Ну что ты плачешь! Ну что ты, как баба, ноешь, Виктор? — Дед топает ногой. Зловеще звенят шпоры. — Посмотри на этого мальчика. Какой настрой, какая любовь к родине, какое стремление к свободе! — Показывает на бегающего по прихожей ребенка. — Он национальный герой, Виктор. Бери с него пример! — Дед снова поднимает голову и смотрит на острие воздетой вверх сабли.

Виктор садится на стульчик, которым мы пользуемся, когда обуваемся. Закрывает лицо руками. Повязка спадает с его головы. В волосах видна спекшая кровь.

— Ты должен знать, сын мой, что мужчине больше всего к лицу. — Дед взмахивает саблей, отчего сотрясается все его тело, звенят пряжки, застежки, крючки, которых на его мундире и сапогах бесчисленное множество.

— Сладостная Дремота… — бормочет Виктор.

— Без шуток! — восклицает Дед басом. — Я тебе говорю то, что может в жизни пригодиться, а ты шутки шутить вздумал. — Он тяжело вздыхает. — Мужчине, Поляку больше всего к лицу смерть. Запомни это, Виктор, запомни! А женщине, Польке, лучше всего в черном ходить и слезы утирать. Такие они тогда красивые!

— Пивоварня не загорелась! Ничего не видно, темно, кромешная тьма! — Мальчик встает с пола. — Ребята-заговорщики забыли спички взять. — Он неуверенно осматривается. — Темно, темно! Ну и ладно. Мы в темноте выберемся из укрытия и побежим к Бельведеру. — Поправляет рюкзак, висящий на спине. — И мы не сможем найти этого тирана Князя Константина, будем бегать по комнатам, но он скроется раньше, и когда окажемся во дворе, то столкнемся с генералом Жандром, бегущим в конюшни, и из-за его сходства с Константином проткнем генерала штыками, а потом, растерянные, обратимся к генералу Потоцкому, чтобы он взял в свои руки командование над нами. Но Потоцкий откажется, тогда мы и его проткнем, потому что как же это — отказаться возглавить заговорщиков? Весело будет! Только темно. Не удалось поджечь эту чертову пивоварню. И луны не будет. Хотя с луной было бы интереснее. — Он открывает дверь и, подпрыгивая, выбегает на лестницу. Рюкзаком задевает полочку, с которой падают тюбики губной помады и рассыпаются по полу.

Дед по-прежнему стоит неподвижно с поднятой вверх саблей. Похож на памятник. Словно из гранита высечен или из бронзы отлит. Черты лица еще четче стали, орлиный нос еще сильнее выделяется. Саблю сжимает мускулистая, монументальная рука.

Из кухонной половины приходит Мама. Идет медленно и степенно. В руках держит венок. Ленты, которыми он оплетен, тянутся по полу. Она подходит к Деду и возлагает венок к его ногам. Дед вздрагивает. Опускает голову и смотрит на Маму.

— Ядвига, что ты делаешь? — удивленно спрашивает он.

А Мама, утирая глаза, смотрит на него.

— Януарий, так ты жив? — Мама хватается за голову. — Ты жив! А я к твоему памятнику венок возложила. В честь твоего героизма и несломленного духа.

Дед опускает руку с саблей и наклоняется к Маме.

— Не нужно, Ядвига, не нужно… Я просто так здесь стою.

— Ты вернулся, Януарий, вернулся! — Мама возносит к нему руки. Плачет. Закрывает лицо руками. — Януарий, ты жив! — кричит она сквозь Слезы. Утирает щеки. — Януарий, не могу в это поверить. Столько лет, столько лет я тебя ждала! — Она все плачет и плачет. Обнимает Деда, прижимается к нему. — Как хорошо, что ты вернулся. Я ждала тебя. Долго ждала. Очень долго! — Вытирает Слезы. — Хорошо, что ты вернулся целым и невредимым. — Дотрагивается до Дедовых рук, лица, спины. — Януарий, ты живой! Живой! — И снова заливается Слезами.

— Хорошо, что ты меня ждала, женщина, это хорошо. Я думал о тебе в мгновения, когда, казалось, нет никакой надежды спастись. — Дед говорит спокойно и гладит Маму по волосам. — Тяжело было. Брали мы штурмом турник. Как ты знаешь, есть жертвы. — И указывает на голову моего взрослого сына.

— Иди, Януарий, иди в кухню… — Мама всхлипывает, берет Деда и Отца в одном лице за руку и ведет к столу на нашу кухонную половину. — Хорошо, что ты здесь. Я суп приготовила, он тебя давно ждет — я знала, что ты вернешься, и что любишь суп, и голодный будешь, поесть захочешь. Домашний суп! Горячий, но это ничего — нальем и подождем, пока остынет. — Мама утирает лицо.

— Хорошо, когда суп ждет. Суп должен ждать. И ты должна ждать вместе с супом. — Дед гладит Маму по щеке. — Только тогда наша борьба приобретает глубокий смысл.

— Да, Януарий, я знаю, что должна ждать. Ты не представляешь, Януарий, какая радость ждать мужчину. И какое счастье, что ты наконец вернулся, что ты жив. — Мама поглаживает ладонь Деда. — У тебя такие мужественные руки, Януарий. Такие сильные руки.

— Руки солдата. — В голосе Деда слышится гордость. — Я и забыл, как это — до женщины дотрагиваться. Моей подругой уже давно сабля стала.

— Ах, Януарий, как же приятно, как приятно, что до моих волос дотрагивается рука героя, мужчины, у которого была только одна подруга — сабля. — Мама тяжело дышит. — Так это ты штурмовал турник, Януарий, ты руководил его штурмом! Это был ты. — Мама встает на колени и целует руки Деда. — Януарий, какой же ты смелый! — Грудь ее вздымается от волнения. Она встает. — Ты наверняка голодный и уставший. Садись за стол, я налью тебе супа. — И ведет его на кухонную половину.

— Да. Надо подкрепиться. — И он негромко добавляет: — Как же я устал! Как давно меня не было дома.

— «Мужская доля — быть далече»… — тянет песню Мама.

— «А женщин — верно ждать», — подхватывает Дед и Отец в одном лице.

Кто-то барабанит в дверь. Этот шум вырывает меня из объятий Сладостной Дремоты. Вскакиваю с дивана, но сразу падаю, поскольку глаза мои так опухли, что я ничего не вижу. Слышу, как Мама бежит открывать дверь.

— Откройте, полиция! — слышу я мужской голос. Что им надо? Я кого-то убил? На меня кто-то донес? А может, им эта кретинка что-то наговорила? Ослабеваю с каждой секундой, лежу на диване, не в силах пошевельнуться от слабости. Какой ужасный день, сил нет!

— Это квартира Павла? — уточняет один из них. — Вы являетесь владельцем автомобиля с регистрационным номером?.. — спрашивает он сухим тоном чиновника. А я покрываюсь мурашками, и меня в холодный пот бросает. Значит, дело в автомобиле и наверняка в тех столбах, которые я вчера снес. Пришли за мной, узнали, что я с места преступления скрылся. Я, Юрист, уехал на автомобиле с места преступления. Бедный я, бедный, как же мне сегодня досталось!

— Да, да. Все верно, — бормочу я и меняю местами компрессы на глазах.

— От имени начальника Главного управления полиции мы пришли, чтобы вручить вам награду.

Сажусь на диване. Опухшие глаза от удивления широко открываются.

— Не понял? — Это единственное, что могу выдавить.

— Мы уполномочены вручить вам награду «Бело-красный промилле» за сохранение кавалерийской и шляхетской традиций на польских дорогах. — Второй полицейский подходит к дивану, на котором я еле сижу. — Камеры и специальная аппаратура зафиксировали, что во время управления автомобилем в понедельник вечером в вашей крови содержалось полтора промилле алкоголя. Вы дважды нарушили скоростной режим, во время управления автотранспортным средством разговаривали по мобильному телефону, выехали с проезжей части на тротуар, сбив при этом столбы ограждения, и приняли решение покинуть место происшествия. По мнению нашей комиссии, все эти действия ярко демонстрируют шляхетский и польский стиль управления автомобилем. Мы стремимся популяризировать национальные традиции среди отечественных автомобилистов. А вы стали примером для многих и получаете заслуженную награду.

Полицейские дружно аплодируют. Но их черные перчатки приглушают звук аплодисментов. Я поднимаюсь. В конце концов, награду от Начальника Главного управления полиции надо принимать стоя. Откладываю компрессы со льдом в сторону, потому что как же можно с компрессами в руках получать награду «Бело-красный промилле»?

Полицейские облачены в черные мундиры с белыми поясами и серебристыми застежками. Мотоциклетный патруль оказал мне честь — самые отважные полицейские приехали на вручение награды. Лица у них загорелые от ветра, обдувающего их во время скоростного патрулирования. В руках белые каски. Черные кожаные перчатки не снимают. Выглядят классно, как в тех фильмах, которые я люблю смотреть.

В этот момент Дед, звеня шпорами, выходит из кухни с распростертыми объятиями. Вместе с Мамой.

— Сын, дай-ка я тебя обниму. «Бело-красный промилле»! Кавалерийская езда! Моя школа, моя порода. Отлично, сын мой!

— Павел, Павлик! — Мама подбегает к дивану. Обнимает меня. — Награда от Начальника Главного управления полиции! Боже мой! Как я тобой горжусь! Да ты лежи, лежи. Приходи в себя.

Из комнаты появляется Майка с Малышом на руках. Малыш успокоился, Майку обнимает. На голове — компресс со льдом. У нас обоих теперь лед к голове приложен. Жена с недоумением смотрит по сторонам, она растеряна, как будто понять не может, что происходит.

— Что случилось? — спрашивает она, хмурясь. — Что здесь полиция делает?

Испугалась, должно быть.

— Павла наградили, — радостно объясняет Мама. — Начальник Главного управления полиции наградил Павла «Бело-красным промилле».

— Молодец парень! — восклицает Дед на всю квартиру. — Молодец! За смелость и отвагу награду получил, за сохранение традиций. Хотя ничего удивительного в этом нет — в такой семье родился! Где моя сабля, мать? Где сабля?

— Что? — переспрашивает Майка. — Ты вел машину пьяный?

— Да. Полтора промилле в крови, — подтверждает один из полицейских. — И при этом уверенно управлял автомобилем, решительно и бескомпромиссно, как и подобает поляку. Вы должны гордиться своим мужем!

— Что здесь происходит? Павел, тебя наградили за управление машиной в нетрезвом состоянии? — Майка хватается за голову.

— Маечка, что с тобой? — заботливо спрашивает Мама. — Павел получил награду от Начальника Главного управления полиции. Что здесь непонятного? Майка, ты не рада?

— Как можно награждать за управление машиной в нетрезвом состоянии?

— Маечка, каждому мужчине иногда случается сесть за руль в нетрезвом состоянии. — Мама с удивлением смотрит на Майку. — Ты так говоришь, словно не знаешь мужчин.

— Да будет вам! За руль в нетрезвом состоянии! — Дед нашел свою саблю в холле, в обувном шкафу. — Пустая бабья болтовня! — Он обнажает клинок и любуется им. — Подумаешь, полтора промилле! Тогда только и начинается настоящая езда!

Слышу, как снова открывается входная дверь. Какой-то шум в прихожей. Кто-то падает, споткнувшись о вешалку, которую там Майка поставила, а потом еще и задевает нелепую скульптуру, которую Майка зачем-то купила и определила в холле. Пытаюсь открыть глаза, посмотреть, что происходит. А, так это Алекс с Депутатом и Министром! Пытаются встать, но нелегко им это дается.

— Сосед наш дорогой! Надо все же вызвать ее на поединок. — Они перекрикивают друг друга, их языки заплетаются, а голоса неестественные, срывающиеся. Ясно, бутылку во время футбольного матча опустошили и за следующую принялись. Ну как же по такому поводу одной бутылкой ограничиться? Недостаточно, разве что Сладостная Дремота придет…

— Все-хаки надо Корову на поединок вызвать. В следующий раз думать будет! — Соседи мои слова с трудом произносят, но обнимаются и целуют друг друга. — Вызвать на поединок — это дело чести. Честь, с честью, о чести!

— Что они несут? — Майка от изумления даже поставила Малыша на пол. — Они же совершенно пьяные. И еще в гости пришли…

— Дорогому соседу нашему одна Корова сегодня глаз подбила, унизила его, унизила нас всех. — Депутат и Министр старается проговаривать слова как можно более отчетливо и веско. Однако не очень хорошо у него это выходит. Вернее, совсем не выходит.

— Одна Корова из восьмой квартиры… — объясняет Алекс и случайно спотыкается об обувной шкаф.

— Дорогой наш сосед! — Депутат и Министр помогает Алексу подняться. — Мы готовы стать твоими секундантами.

— Павел, я ничего не понимаю. Кто тебе подбил глаз? — Майя усаживается на маленьком стульчике, поставленном для удобства обувания. Малыш, как обычно, залезает к ней на колени.

— Корова из восьмой квартиры подбила ему правый глаз. О левом мы ничего не знаем, — разъясняет Алекс.

— О, полиция! — Депутат и Министр радостно подходит к одному из полицейских. — Что случилось, дорогой наш, как у тебя оказалась наша доблестная полиция?

— Павлика наградили «Бело-красным промилле», — заявляет Мама, гордо выставив вперед грудь.

— «Бело-красным промилле»! — Депутат и Министр подпрыгивает от восторга. И так расходится, что случайно задевает одну из картин, которые Майка на стену повесила. — Как же мы рады, что наш дорогой сосед, наш адвокат, получил «Бело-красный промилле»! Какая честь получить столь высокую государственную награду!

— Боже, Боже… — Майка снова хватается за голову.

— А не угостить ли тебе нас по такому случаю? — Алекс еле языком ворочает.

— Какой разговор! Сейчас организуем! — Дед, с саблей наголо, направляется на кухонную половину. — Будем пить и радоваться!

— Павел, нам нужно ехать с ребенком в больницу. Надо выяснить, что у него с головой. — Майка пытается перекричать всех. — Проверить, цела ли кость.

— Успокойся, Маечка, успокойся. Посмотри на Викторка, он не плачет, — говорит Мама, поглаживая Малыша по голове. — Взгляни на него, сидит спокойно. Ничего страшного. До свадьбы заживет. Возьми себя в руки, Маечка, не нервничай ты так. Нельзя все так близко к сердцу принимать.

— Это потому, соседушка… — вмешивается Депутат и Министр, опираясь о стену. — Все потому… — по всей видимости, сосед пытается собраться с мыслями, — …что у вас только один ребенок. — Он умолкает, задумывается. — А почему, собственно, у вас только один ребенок? Сын у вас большой уже, могло бы быть по крайней мере еще двое.

— Вы пьяны, я не намерена с вами это обсуждать, — отвечает Майя ледяным тоном. — Не ваше дело.

— Мое или не мое — не имеет значения. Вы мне лучше скажите, почему вы до сих пор не в положении? — Депутат и Министр пытается стоять, не рассчитывая на опору в виде стены. — Что это такое? Почему у вас только один ребенок?

— Ты послушай, Маечка, послушай, — заботливо советует Мама, и от одного ее тона мне сразу становится спокойнее. — Сколько раз я тебе говорила: Павлик хочет, чтобы у Викторка был братик или сестричка. Но ты только о себе думаешь.

— Я больше не могу, не могу больше. — Голос Майки дрожит. — Что здесь происходит? Я в своем собственном доме вынуждена все это выслушивать! Мне кажется, вам всем пора. Павел, вставай! Сделай же что-нибудь! Нам надо ехать в больницу. Павел, да что с тобой?! У ребенка огромный синяк и шишка на лбу!

— А мне послышалось — сосиска на лбу! — Алекс чуть не упал на одного из полицейских, но тот, накачанный малый, удержал его.

И мы все как принялись хохотать. Как же мы смеялись! Дед громче всех, и Мама смеялась тоже, но тише, прикрывая рот рукой. Полицейские ржали, Депутат и Министр хихикал, как и подобает потомку славного шляхетского рода, а сосед наш Алекс при этом почесывал бороду. Я тоже улыбнулся, но от напряжения мышц снова заболели глаза. Одна Майка не смеялась — она сидела, уставившись в одну точку, только поудобнее усадила на своих коленях Малыша. И зачем она с ним сюсюкается, ведь из него же маменькин сынок вырастет!

— Ну-ка, что за синяк? Покажи. — Полицейский склоняется над Малышом. — Да, приличная шишка, здоровенная. Можешь гордиться. — И похлопывает его по плечу. — А вы, дама, не волнуйтесь. Не надо на мужа кричать. Это я вам как полицейский советую. Не кричите. Потом проблем не оберетесь, да и соседи начнут всякое говорить. Послушайте профессионала. Не повышайте голос на мужа.

— О чем вы говорите, на что намекаете?! — вопит Майка на всю квартиру. — Что здесь, в конце концов, творится? Павел, вставай! Павел, наведи порядок, наконец! Павел, у меня больше нет сил! Ведь Викторек твой сын, Павел!

— Благословен будет этот дом… — вдруг доносится из прихожей. Знакомый, без сомнения, знакомый голос. Да это же Ксендз, разве нет? Разлепляю пальцами распухшие веки, чтобы хоть что-нибудь видеть. И действительно — круглое, если не сказать сытое, лицо, лысый череп и сжатые, привыкшие к наставлениям губы.

— Во веки веков, — отвечаем мы, встречая нежданного гостя.

— Ах, Ксендз, Ксендз пришел! — восклицает Мама из холла. — Как я рада, что Ксендз согласился прийти. — И прикладывается к сверкающему золотому перстню на его руке.

— Что здесь Ксендз делает? — Майка встает со скамеечки, на которой все это время сидела, и отпускает Малыша.

— Тише, Маечка. Ты сядь, сядь. — Мама поднимается с колен. — Это я пригласила Ксендза, чтобы он с тобой поговорил, духовно тебя поддержал в трудной ситуации, помог вашей семье выйти из кризиса. — И молитвенно складывает руки.

— Что? — переспрашивает Майя сдавленным голосом. Нелегко ей, должно быть. — Как ты посмела, как ты могла что-то подобное сделать? Пригласить ксендза, не посоветовавшись со мной?.. Как же так?! — Майка берет за руку Малыша и уходит в его комнату.

— Вот видите, как дело обстоит. — Мама горестно разводит руками и опускает голову.

— Нашел, нашел! — В холл из кухни выбегает Дед с бутылками водки в обеих руках. — Будем пить и радоваться! «Бело-красный промилле»! Вот это награда, я вам скажу! Пойди, мать, принеси какие-нибудь стопки, пить будем, — обращается он к Маме.

Мама быстро удаляется на кухонную половину. Приносит рюмки, раздает всем. Дед разливает водку.

— Выпьем, давайте выпьем! — И он поднимает свою рюмку. — За здоровье моего сына и всех нас!

— За здоровье! — отвечают все хором и выпивают.

Дед еще наливает, чтобы все выпили. Ходит с бутылкой среди гостей. Похлопывает каждого по плечу. Алекс икает. Депутат и Министр снова спотыкается о скульптуру, а полицейские его поднимают.

— Еще по одной, — предлагает один из полицейских, мгновенно осушив рюмку.

— Да, за нашу доблестную полицию! — Депутат и Министр целует в губы поддерживающего его представителя органов правопорядка.

— Присоединяемся! За здоровье! За нашу доблестную полицию! — Возгласы разносятся по всей квартире. И снова все опрокидывают рюмки, проглатывают водку и выдыхают.

И вдруг из комнаты выходит Майка, держа за руку Малыша. Они приближаются к дивану, на котором я лежу.

— Павел, больше не могу этого терпеть, — возмущенно говорит она. А у самой Слезы на глаза наворачиваются.

Нет у меня сил на это смотреть. Снова Слезы, снова Слезы! И чтобы не смотреть, чтобы не мучить себя, закрываю опухшие мои глаза.

— Еще, давайте еще выпьем! — доносится из холла голос Деда.

— Да, давайте, — вторят ему голоса. — Счастья всем и удачи. Пейте, пейте!

— Павел, я больше так не могу. Ухожу от тебя. Не могу больше с тобой жить, — тихо говорит Майя.

Я ее слышу, но ответить не могу. Лихорадочно ищу на своем жестком диске какой-нибудь шаблон ответа, но ничего не нахожу. Ничего! Майка уходит! Мой мозг, мозг мужчины, отказывается обработать такую информацию. И я ничего не могу с этим поделать. Не понимаю, что это значит и о чем говорит. И поэтому на моем мониторе отсутствуют варианты подходящих ответов, которыми я мог бы воспользоваться в сложившейся ситуации. Нет у меня соответствующего программного обеспечения, не предусмотрена такая опция, не рассматривается такой вариант. Поэтому мне больше ничего не остается, как только лежать. А в голове пульсирует: «Я больше так не могу. Ухожу от тебя». Но осознать смысла этих слов я не в состоянии.

Пытаюсь открыть глаза. Пальцами приподнимаю опухшие веки. Может, хоть это поможет мне перезагрузиться, и какой-нибудь ответ появится на моем мониторе. Вижу Майю, стоящую в холле с Малышом. Похоже, они действительно уходят. Нет, ничего нового в голову не приходит. Процессор завис.

— Маечка, ты куда собралась? — участливо спрашивает Мама.

— Я ухожу, ухожу от Павла. Я больше не могу с ним жить, — говорит Майя.

А я хоть совсем немного глаза приоткрыл, но вижу, что по ее лицу Слезы текут. И снова падаю на диван. Нет, сегодня на Слезы я уже насмотрелся. Не могу больше, нет сил, да и не вижу ничего. Я ранен, тяжело ранен. Буду лежать.

— Я больше этого не вынесу, — долетает до меня голос Майи.

— Маечка, что ты говоришь? Как ты можешь уйти от Павла? Как ты можешь оставить его в такой момент, в таком состоянии? — Мама повышает голос. — Как можешь уйти от своего мужа?

— Мама, перестань, хоть раз подумай обо мне. — Майя рыдает. — Оставь меня в покое. Я здесь больше ни секунды не пробуду!

— Но, Майя, мы тебя никуда не отпустим! Выбрось это из головы! Я попрошу полицейских тебя не выпускать. Эта пани хочет уйти от своего мужа! — кричит Мама на весь холл. — Святой Отец, поговорите с Майей, прошу вас. Вы слышали, что она придумала? Хочет уйти от Павла!

— Вы не сможете меня удержать. — Майя улыбается сквозь слезы. — Вы меня не остановите. Пойдем, Викторек. Мы уходим.

— Давайте выпьем, давайте все выпьем! — Дед уже в подпитии, промахивается мимо рюмок, разливает водку на терракотовый пол. И приговаривает: — Сегодня у нас радость, а все огорчения — прочь!

— Да, давайте выпьем, все вместе выпьем! — подхватывают призыв Деда собравшиеся мужчины. — Такая приятная компания собралась, грех не выпить! Да здравствует «Бело-красный промилле»!

— Пьешь ты, пью и я, вся наша компания, — поет Депутат и Министр. — А кто не выпьет, того мы — кием!

Майя входит в гостиную и направляется ко мне.

— Павел. Тебе надо выспаться, — говорит она каким-то странным тоном. Не знаю, серьезно говорит или шутит. Программное обеспечение в моей голове отказывается работать.

— За нашу Родину, Любимую Польшу! — произносит очередной тост Дед.

Все выпивают и громко выдыхают воздух. Кто-то роняет рюмку, которая разбивается вдребезги. Но Дед тут же снова наливает водку. Следит, чтобы никто с пустой рюмкой не стоял. Похлопывает гостей по спине. И наливает! Наливает полицейским, Ксендзу, не забывает о Депутате и Министре, и об Алексе. Наливает и наливает.

— Обращаюсь к вам, уважаемые, собравшимся в этом гостеприимном доме! — вдруг восклицает Дед. — Пришло время Полонеза! — А Дед-то прилично набрался, ой прилично. — Полонез! — Дед спотыкается о саблю и падает на пол. — Полонез! — Кричит он, с трудом поднимаясь на ноги. — Полонез!

А Майя тихо открывает дверь на балкон. И выходит на наш огромный балкон вместе с Малышом.

— Маечка, ты же не собираешься уходить через балкон? — Видно, что Мама всерьез обеспокоена поведением Майи. — Все-таки второй этаж, что соседи подумают? — И идет за Майей. — По трубе спуститься хочешь? Не веди себя, как ребенок.

— Майя, дорогая, — включается в беседу Ксендз. — Маечка, подойди ко мне, хочу с тобой поговорить. Каждый несет по жизни свой крест. И нести этот крест надо с достоинством. Нет ничего проще побега.

— Вернитесь. Не устраивайте здесь нелепых сцен. — Один из полицейских быстро подходит к балкону. — Выпейте лучше с нами.

— Павел, скажи ей, чтобы она поговорила с Ксендзом. Павел, скажи ей, чтобы она немедленно вернулась с балкона. Павел, успокой же ее! Скажи, чтобы она перестала глупости вытворять! Маечка, не порть нам праздник. У нас же сегодня «Бело-красный промилле»! — говорит Мама своим сверлящим, не терпящим возражения голосом.

Но я лежу, и ничто, даже сверлящий голос Тещи, кажется, не может поднять меня с дивана.

Но я в конце концов встаю. Еле-еле дохожу до балкона. А там Мама пытается схватить Майю за одну руку, а полицейский — за другую. Но Майя отступает, И вдруг начинает быстро взмахивать руками, как крыльями. А Малыш повторяет за ней эти движения.

— Я здесь не останусь, — произносит Майя спокойно. — Ничего не изменится, и я ничего не смогу изменить. А так жить я больше не смогу. Прощай, Павел.

И начинает… взлетать. И Малыш вместе с ней. Мама и полицейский стоят как вкопанные, с разинутыми ртами и глазами, похожими на горное озеро Морское Око. А мне кажется, я что-то подобное уже видел. Но как это возможно, чтобы Майя летала, как такое возможно? И снова мой жесткий диск не выдает никаких опций. Никаких объяснений, никакой информации. Стою, смотрю и не знаю, что сказать. Программное обеспечение не работает. Мой мужской мозг безнадежно завис.

На балконе появляется Ксендз. За ним протискивается Дед с бутылкой водки.

— Что же это такое делается? Господи! — Дед глазам своим не может поверить. — Баба, а летает! — И отпивает прямо из бутылки.

— Тьфу! — Ксендз сплевывает. — Это черные силы! Она ведьма! У каждой бабы под юбкой дьявол прячется. — Он уходит с балкона. — Нечего мне здесь делать!

А Майя вместе с Малышом поднимаются все выше и выше.

— Майя, останься! — Я хотел крикнуть, но вышел лишь шепот. — Майя, ты же говорила, что мы можем полететь вместе, — вспоминаю я. Стою в растерянности, в голове пустота. Мужской мозг не предусматривает таких ситуаций.

А Майя с Малышом парят в воздухе и отдаляются. На мгновение зависают над крышей соседней многоэтажки, оглядываются, с сожалением смотрят на нас, стоящих на балконе. Майя машет нам рукой, прощаясь. И они улетают.

Примечания

1

В первой битве Ноябрьского восстания 1830–1831 гг., состоявшейся под Сточеком в феврале 1831 г., корпус под командованием генерала Ю. Дверницкого атаковал русские части. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Одна из самых почитаемых икон в Польше, находится в монастыре Ясна Гура в Ченстохове.

3

Лай — в древнегреческой мифологии отец Эдипа, которому была предсказана смерть от руки сына.

4

Коран 4.34.

5

Коран 2.223.

6

Грюнвальдская битва 1410 г. имела решающее значение в войне между Польшей, Великим княжеством Литовским, с одной стороны, и Тевтонским орденом — с другой. Закончилась разгромом войск ордена.

7

Битва под Ленино (Белоруссия), состоявшаяся в 1943 г., стала символом польско-советского боевого братства, когда оба народа сражались против фашистских захватчиков.

8

В 1605 г. в битве под Кирхольмом (ныне латышский Саласпилс) польские гусары атаковали шведов.

9

В 1683 г. объединенная польско-австрийско-германская армия под командованием польского короля Августа III Собеского разгромила войско Османской империи, два месяца осаждавшее Вену.

10

В 1579 г. войска Речи Посполитой под руководством Стефана Батория отбили город Полоцк у гарнизона Московского государства. Полоцк вновь вошел в состав Великого княжества Литовского.

11

Цецорская битва произошла в 1620 г. между войсками Речи Посполитой и Османской империи около молдавской деревни Цецора и закончилась поражением поляков.

12

Юлиан Константы Ордон — герой польского восстания 1831 г. Принимал участие в обороне Варшавы против армии генерала Ефимова.

13

Жан-Бедель Бокасса (1921–1996) — президент Центрально-африканской Республики, затем самопровозглашенный император.

14

Ветхий Завет. Книга Бытия 1:22.

15

Искаж. молитва «О Божия Матерь Ченстоховская».

16

Строки из популярной в Польше патриотической песни «Красные маки на Монте-Кассино» на стихи Феликса Конарского (пер. И. Поляковой).

17

Намек на Ноябрьское восстание 1830 г.

Content

Давид Беньковский
ЛЮБОВЬ: КРАСНОЕ И БЕЛОЕ

Примечания