Вера Колочкова

Твоя жена Пенелопа

– Нинк… А твой жениться на тебе собирается, или как?

Они с матерью вздрогнули, как две испуганные мыши, одинаково повернули головы назад. Отец стоял в кухонном проеме, смотрел злобно поверх очков. Надо же, как незаметно подкрался. Собрал медвежье тулово в тонус и подкрался. Вообще-то на него не похоже, чтоб так, исподтишка… Не отцова манера. Но никуда не денешься – вот он, стоит в дверях, ответа ждет, вынь да подай. Причем ответа немедленного и положительного, иначе… Иначе берегитесь, жена и дочь. Рассержусь, мало не покажется.

– А ты чего встал-то, Володь? – елейно заговорила мама, суетливо отодвигая пустую чайную чашку. – Тебе ж в смену сегодня. Спал бы да спал еще…

– На работе высплюсь. Чего ночному сторожу делать-то? Сижу, караулю, сам не знаю кого… Работа пустяшная, зарплата – копейка. Чего об ней толковать?

– Ну да, Володь, ну да… И не говори… Чего уж там толковать особо, – тихо вздохнула мама.

Иногда, глядя на родителей, она чувствовала себя героиней старого фильма «Маленькая Вера». Накатывало неуютное ощущение, хоть под столом от него прячься. Папа, кстати, по молодости очень был похож на отца героини из фильма. Но с годами отяжелел, обрюзг, осип и охрип… Не получалось уже нагонять прежнего страха на жену и дочь. Потуги на сердитое подавление были, а страха – нет. Да и она на героиню фильма, если честно, не тянет… Эта маленькая Вера наглая девица была, ей всякое отцовское подавление – тьфу, плюнуть и растереть. Не зря же говорят, что наглость – второе счастье. Не всем дано. У нее, например, не получается. Жить по-своему, худо-бедно, получается, а плюнуть и растереть – нет…

– Так чего, Нинка? Долго твой хлыщ нам нервы трепать будет?

– Он не хлыщ, пап.

– Да? А кто ж он еще? Ишь, хорошо как пристроился на дармовщинку! Жить вместе с девкой, значит, можно, а жениться на ней не обязательно?

– Володь… Ну, Володь… – засуетилась мама, вставая из-за стола и сгребая ребром ладони рассыпанные по клеенке хлебные крошки.

Нина незаметно вздохнула, тоскливо глядя на мамины руки. Сколько раз просила – мам, отучись от этой привычки… Не война же, чтобы крошки со стола сметать! Руками! Смотреть неловко! Сейчас еще и другую ладошку к краю стола приспособит, сметет эти несчастные крошки туда. Потом выбросит в раковину небрежно… Такая вот привычно никчемная манипуляция, с детства знакомая. И мама в этой суетливости и никчемности – тоже… привычная. Если не сказать более обидно.

– Володь… Ну, я ж рассказывала тебе, Володь… Сейчас времена другие пошли, сейчас у них, у молодежи, все по-другому! Мы ж с тобой поздненько Нинку родили, успели отстать от жизни, вот и приходится приспосабливаться, что ж делать? Старые мы для нее, и понятия у нас тоже старые…

– Что значит – старые? Если мы старые, то уже и не родители, что ли?

– Да нет, я не про то, Володь… Ну, понимаешь… Это вроде как нормально, что сразу не женятся. Сначала надо пожить вместе, вроде как порепетировать, что ли…

– Вроде как, вроде как! Заладила одно и то же! Вот именно – вроде как! А если б я в свое время так? Хочу – женюсь, хочу – нет? Прости, мол, милка дорогая, это я так, просто репетирую? Да уж, посмотрел бы я тогда, какие ты песни запела!

– Володь, но ведь и впрямь – время другое было…

– Да при чем тут время! Для мужицкой совести времена всегда должны быть одинаковые! Нравится тебе баба – женись, а потом пользуйся на здоровье! А разонравилась – разводись, никто в партком не пойдет и за причиндалы держать не будет!

– Пап… Ты вообще-то выбирай выражения… – вяло огрызнулась Нина. Так вяло, что прозвучало скорее жалобой, чем сопротивлением. Да и что было проку в том сопротивлении? Легче головой о каменную стену биться…

– Выражения мои, значит, не нравятся? А то, что тебя очень удобно используют, нравится? – сделал отец особо выпуклый акцент на слове «используют». – А нам с матерью каково, ты подумала? Пришел хлыщ, увел дочь из дому, приспособил к себе бесплатной прачкой, кухаркой да полюбовницей в придачу… Думаешь, нам не обидно?

Она усмехнулась грустно – надо же, какое слово доисторическое выкопал – полюбовница! Тем паче – прачка с кухаркой! Смешно. И впрямь, надо бы как-то всю ситуацию в шутку перевести, иначе совсем выйдет из-под контроля. Ей-то ничего – ушла из дома и забыла, а папа потом похмельем от своего же гневливого выплеска страдать начнет. Такой уж характер… Добрый, но по-хамски взрывной, ужасно несдержанный.

– М-м-м… Понятно, пап… – произнесла с нарочитой легкой смешливостью, даже с перебором смешливости, стараясь не допустить в голосе ни грамма издевки. Даже хохотнула коротко, совсем уж кося под дурочку. – Значит, ты считаешь, пап, обидно быть бесплатной, да? Может, мне тогда с Никиты вместо штампа в паспорте деньги брать? А что? Это мысль, между прочим. Не хочешь жениться – плати.

– Ты чего городишь-то, Нинка? – немного опешив, сердито пробурчал отец. – Совсем рехнулась, что ли? Да разве я об этом толкую?

– Именно о том, пап! Сам же говоришь о бесплатности! По-твоему выходит, только штамп в паспорте дает мужчине право на бесплатность обихода, так? Без штампа ты кухарка и прачка, а со штампом – фея, одаривающая привилегиями обихода? О, волшебная магия чернильных буковок в красной книжице, – воздела она руки к потолку, – сделай же из меня наконец фею!

– Дура. Вот же дура ты, Нинка. Чего развеселилась-то? Веселишься, умными словами вон, как в театре, чешешь, а у самой глаза грустные!

– Ладно, пап, давай закроем тему. Это моя жизнь, я сама в ней разберусь.

– Ну да, ну да… Больше тебе и ответить нечего. Эх ты, дочь… Растили тебя, лелеяли, дыхнуть боялись… Теперь вот принимаем с матерью позор на старости лет. Ни свадьбы, чтоб как у людей, ни внуков… Эх, да что там!..

Отец махнул рукой, начал тяжело разворачиваться отекшим гипертоническим туловом. В свете лампы из коридора блеснула седина щетины на небритой дряблой щеке.

– Володь… Да ты чего говоришь-то, какой такой позор-то? – снова быстро и жалобно запричитала мама, ополаскивая под краном чайные чашки и вытягивая голову в сторону кухонного проема. – Позор, главное… Скажешь тоже, не подумав. А Ниночка потом переживать будет! Да говорю ж тебе, они сейчас все так живут! Встретились, полюбили, квартиру сняли и живут! Нет, а чего плохого-то? Да и что делать, если нынче мода такая?

– Да послать бы вас всех с этой модой куда подальше! – обернувшись, пробурчал отец через плечо. – Скоро уж и хоронить по моде начнете… Не в гробу, а в картонных коробках с бантиками! Может, и до кладбища не довезете, коль тоже из моды выйдет. Все у вас легко. Никакого уважения к человеческим правилам.

Ушел. Вскоре из комнаты забормотал телевизор программой «Время» под аккомпанемент сердито-сиплого отцовского дыхания. Подумалось: наверное, отец и на программу «Время» тоже сердится. Даже наверняка – сердится. А хотя, может, и нет. Особенно на фоне последних событий, когда обалдевшие от кризиса офшорные островитяне покушаются у наших родненьких олигархов часть накоплений оттяпать… Эта весть его, безусловно, должна злорадно обрадовать! Так им, проклятым олигархам, и надо! Сколько веревочке ни виться! Давайте, островитяне, сделайте то, чего мы, бывшие честные труженики, сделать уже не в состоянии!

Ага, вон даже звук у телевизора прибавил… Пошло дело. Бойтесь, олигархи, гнева-злорадства бывшего слесаря-инструментальщика со второго турбомоторного, комсомольца и коммуниста в третьем поколении таких же слесарей-инструментальщиков, комсомольцев и коммунистов! Ужо вам!

– Ты не обижайся на отца-то, Нин… – тихо, будто извиняясь, проговорила мама, бочком присаживаясь за стол.

– А я и не обижаюсь.

– Да как же, не обижаешься! Думаешь, по лицу не видно? Сидишь, будто насмехаешься… А зря насмехаешься-то, дочка. Он же по-своему все переживает, знаешь ведь, какой он у нас борец несгибаемый.

Она хотела было возразить – достали, мол, с этой несгибаемостью, – но промолчала. Мельком глянула на часы – ого, девять! Никита наверняка дома, а у нее ужина нет. И рубашки в ванной в тазу замочены… И вдруг хмыкнула про себя, вспомнив отцовское презрительное – эх ты, прачка-кухарка… Да, выходит, так оно и есть. Прачка и кухарка. И все это, можно сказать, на добровольно общественных началах. И «полюбовница» тоже. Правда, смешно. И грустно…

– Я пойду, мам. Спасибо за чай.

– Да погоди, чего сразу пойду-то? И часа в родном дому не пробыла… Все-таки обиделась на отца, да?

– Ничего я не обиделась! Мне и в самом деле пора.

– Ну, Нин… Посиди еще немного, чего ты, как неродная… Вот дожили до жизни – дочку раз в неделю на полчаса отпускают… А сам-то твой, этот… Никита твой… Что, не может вместе с тобой в гости зайти? Посидели бы, я бы пирог с палтусом завернула. И отец бы уважение почувствовал, меньше бы психовал. Брезгует нами, да? Не ровня мы ему?

– Нет, мам, ну что ты… Не в этом дело.

Сказала – и опустила глаза, испугавшись. Потому как резануло внутри – в этом, в этом! Именно в этом дело, ты в точку попала, мам! Потому и повторила испуганно:

– Нет, не в этом дело. Просто у него сейчас катастрофически времени не хватает.

– А чем он таким шибко занят? Вроде не работает нигде.

– Он учится, мам, в серьезном институте. Даже не в институте, а в академии.

– Да? И на кого ж он учится, больно интересно знать?

– Ну… Как бы тебе объяснить… Там к государственной службе чиновников готовят. Нет, правда, у них там все очень серьезно, мам. И строго. Лекции с утра и до вечера, потом курсовые всякие, а в следующем году защита диплома…

– Ну ладно, коли так. А может, и хорошо, что он к нам не приходит. Не дай бог, отец брякнет при нем чего некультурное! Да и я со своими пирогами… Что он, пирогов с палтусом не едал? Мы ж люди простые, Ниночка, куда нам со свиным рылом в калашный ряд… Случится у тебя с этим Никитой счастье – и мы с отцом счастливы будем! И в сторонке постоим, если что!

– Да уж… Папа, кажется, постоит в сторонке… Думаешь, легко мне каждый раз на оскорбления нарываться?

– А ты за оскорбление-то его слова не принимай, Ниночка! Он же человек такой, работяга, не умеет он, чтобы со всякими там подходцами… Как говорится, что на уме, то и на языке!

– М-м-м… Хочешь сказать, простота хуже воровства?

– Ой, да как тебе не стыдно так об отце-то! Язык прикуси, бессовестная!

– А ему не стыдно меня каждый раз оскорблять?

– Так он же любя, Нин… Он тебя очень любит, оттого и переживает сильно! Обидно ему за тебя, понимаешь?

– Да, мам… Я понимаю. Конечно же. Но это всего лишь его личное восприятие действительности, я тут при чем? У меня к моей жизни претензий нет. Меня все на сегодняшний день устраивает. Абсолютно все.

– Ой ли?

Как плетью стегнуло это мамино «ой ли» – обидное, хлесткое. И хитрованский взгляд полоснул по лицу, и губы мама сжала специфически – скобкой догадливого сомнения. Да, очень выразительно получилось. Выпукло. Вот, мол, смотри на меня, дочка, видишь, какая я сильно задумчивая и сомневающаяся в твоих словах! Давай, подпрыгивай на стуле, доказывай мне обратное! Видишь, я жду…

А не дождешься. Не буду я тебе ничего доказывать. Потому что не должна ничего доказывать. Ни-че-го. Никому. Потому что и сама в себе еще толком не разобралась. И в своих отношениях с Никитой тоже. И вообще – хватит из меня веревки вить… Что свили, то свили, спасибо и на этом. Все детство старательно внушали – должна, должна! Что придумают вдвоем с отцом, то и должна! Хватит…

– Ну, все, хватит, мам… Пошла я.

Нина решительно уперлась кулаками в столешницу, приподнялась на стуле, но мать вдруг опустила на плечо ладонь и будто пригвоздила обратно. И произнесла решительно:

– Глянь-ка мне в глаза, Нинка…

– Ну что, мам, что?

– Давай перед матерью как на духу… Сама-то хоть понимаешь, как свои годы дальше жить? Я вот за тебя перед отцом заступаюсь, а сама все думаю, думаю… А ну, коль он и впрямь не женится?

– Да что вы заладили – женится, не женится! Ладно, отец, а ты-то, мам? Чего вы лезете в мою жизнь?

– А куда нам еще лезть-то, дочка? В чужую, что ли? Мы ж твои родители… Слушай, а может, тебе поговорить с Никитой? Так, мол, и так, замуж хочу… Или это… Как бы забеременеть невзначай? А что? Давай, я тебя научу по-женски, подскажу…

Все, подумала Нина, терпение, кажется, лопнуло. В голове забухало, зазвенело негодованием. Пришла, называется, родителей навестить! Получила массу положительных эмоций! Уже и в постель норовят залезть! Надо же – научу-подскажу, как забеременеть! Чудеса пролетарской камасутры поведать собралась! Как же противна эта бесцеремонность! Да, любят они, да, беспокоятся по-своему, но все равно – противно!

– Послушай, мама… Если ты еще раз… – Она закрыла глаза и сглотнула ком в горле. Сдерживая раздражение, произнесла спокойно, но с жесткой нотой в голосе:

– Если ты еще раз затронешь эту тему, я вообще больше к вам не приду! Никогда! Слышишь? Дорогу к вам забуду! И отцу можешь так и передать! Если он еще раз…

– Что ты, Ниночка, что ты! Бог с тобой, доча, что ты говоришь? Да что я такого сказала-то, господи?!

Мать тихо всхлипнула, зажав рот ладонью, глянула на нее сквозь набухающую слезную пелену. Моргнула, и слезы тут же брызнули из глаз. Сразу весь гнев Нины ушел в стыд.

– Мам, мам… Ну ладно, все, ну не надо… Не плачь, я ж не хотела… – залепетала она виновато, оглаживая мать по бугристо-целлюлитному предплечью. – Ну извини, мам…

– Да как у тебя язык-то повернулся, Ниночка… Да как же я отцу могла бы такое сказать? Что ж ты, дочка… Да его бы сразу кондратий хватил… Он же так тебя любит! Что у нас с отцом еще есть-то?

– Мам, да я все понимаю! Но и ты меня тоже пойми! Нельзя же так, мам…

– Ну да, ну да… А как можно-то, доча? Ты ведь у нас одна, как свет в окошке… Позднее дитя, божий подарочек… Мы ведь уж и не надеялись, я помню! Когда принесли тебя из роддома, отец с рук не спускал, дышать боялся… Он уж, почитай, в возрасте мужик-то был, почти под пятьдесят…

Мама слезно вздохнула, отерла дрожащими ладонями полные щеки, снова заговорила торопливо:

– Знаешь, как нам тогда трудно было? Ой-ой, если вспомнить… Это ж девяностый год был, вокруг черт-те что творилось! Прилавки в магазинах пустые, зарплату не дают, хоть головой об стенку бейся! А мне есть что-то надо, иначе молоко пропадет… Тоже ведь не молоденькой тебя родила, сорокалетней бабой! Отец, помню, то рычал от безнадеги, то плакал. С кулаками на директора завода, помню, накинулся, когда тот обещал зарплату выдать, но слова не сдержал! Да что – директор!.. Его потом и самого – под зад коленом… Так и жили – кое-как перебивались. А дальше еще круче пошло. Помню, тебе лет пять было, когда завод олигархи-бандиты отбирали… Этот был, как его… Рейдерский захват. А папа, представляешь, под пули полез… Думал, родное предприятие защищает. Пролетарий, мать твою… Обо мне не подумал, как я одна тебя поднимать стану…

– Да? Ты мне об этом никогда не рассказывала, мам…

– Да зачем тебе знать-то? Это уж наши дела. Задело его тогда бандитской пулей-то, в больницу свезли. А он оттуда сбежал. Пришел ночью домой – герой раненый… Долго около твоей кроватки стоял, все пришептывал – прости, мол, доча, не знаю, как тебе счастливое детство обеспечить… Не будет у тебя детства-то… Сломался он тогда, Нинок, как есть сломался. Всю жизнь на заводе в честных передовиках проходил, и партии честно служил, и верил… Понимаешь, верил! Таких-то честных тружеников, как твой отец, и тогда было – раз-два и обчелся… С тех пор, считай, никак успокоиться не может. Не смог в новую жизнь встроиться, все прежними правилами живет… Все у него только черное да белое, других цветов не признает. Оттого и злится, если вдруг что не по правилам да не по чести… Оттого и состарился раньше времени. А сейчас ему тем более не перестроиться – семьдесят второй годок пошел, под самую дыхалку подперло. Ты уж не сердись на него, Ниночка. Какой есть, что же делать.

– Да я не сержусь, мам! Просто… Он же должен понять… У меня своя жизнь…

– Своя-то своя, кто ж спорит. Но и родителей с руки, как варежку, не стряхнешь! Родителям тоже радости дать надо. Отец вон внуков страсть как хочет… И нам надо чем-то жить, Нин! Думаешь, велика отцу радость в сторожах ночных сидеть? А так бы дома сидел, внуками занимался. Все бы заделье! Плохо в старости без заделья-то, Нин. Тоска, смысла нет. Ой, тоска! – Укор в голосе матери усиливался, захватывал собой маленькое пространство кухни. В тоне появились жесткие обвинительные нотки: – Как ни крути, а отец-то прав, Нин! Растили тебя, растили, всю душу вкладывали! И к морю на последние деньги отправляли, и наряды покупали, во всем себе отказывали! И образование опять же… Не институт, конечно, но техникум – тоже хорошо… Мы ведь почему тебя на техникум-то настропалили? Думали, вдруг не успеем в институтах выучить, помрем раньше времени. А еще думали, красавица ты у нас, в институте сразу замуж выскочишь, опять же закончить не успеешь. А в техникуме после десятилетки – всего два с половиной года… Кто ж знал-то, что ты вообще замуж не заторопишься? А мы с отцом такие надежды возлагали. Вот тебе и надежды – все прахом пошли. Ни у тебя семьи, ни у нас внуков. Бабья молодость-то быстро проходит, Нин, не успеешь и оглянуться! От двадцати до тридцати – и ветер в ушах просвистеть не успеет. И все, и ушло золотое бабье времечко, назад не воротишь. А ты говоришь…

Мама вздохнула, осела на стуле квашней, провела ладонью по столешнице. Бедная, бедная мама… Как на нее обижаться-то? Ведь это предъявление векселей – вовсе не злое… От простоты мыслей идет, от безысходности. Подумалось вдруг – и впрямь дети должны отвечать за возрастную родительскую неприкаянность… То есть хочешь не хочешь, а «задельем» в старости обеспечь. Неужели у всех так?

Хотя у Никиты, например, такой проблемы с родителями точно нет. Объявил матери с отцом, что уходит в самостоятельное плавание, они только улыбнулись иронически. Но, может, за этой иронией тоже скрывалось это пресловутое «заделье»? Квартиру-то съемную они сыну оплачивают. Откуда у студента деньги…

Да, наверное, и впрямь страшно им жить без «заделья». Не зря мать при своей гипертонии уборщицей в школу устроилась, говорит, деньги не лишние… Да какие там деньги, господи? Копейки… Просто без «заделья» боится остаться. Хм… Грустное какое слово. Не дело, а именно заделье. Себя занять, обмануть то есть. Хотя, опять же, к примеру, Никитина мама, Лариса Борисовна, вообще не работает, дома сидит. Но у нее как-то по-другому все происходит. Без мук. Такое впечатление, что она всегда чем-то важным занята. Кофе пьет – занята, книгу читает – занята, даже когда просто в окно смотрит, кажется, что важным делом занята. Причем таким важным, что чувствуешь себя рядом с ней абсолютной бездельницей…

Наверное, тут в чем-то другом собака зарыта. В социальном статусе, наверное. В присутствии интеллекта. Каждому свое… Значит, Никите нет необходимости обслуживать родительскую неприкаянность в старости, а ей от этого никуда не уйти. Мама-то права – не стряхнешь с руки, как варежку…

– Ладно, я поговорю с Никитой, мам… – выдохнула Нина грустно. – Обещаю…

– Конечно… Конечно, поговори, Ниночка! – тут же оживилась мать, придвинувшись к ней рыхлой грудью. – Не стесняйся, поговори! Нынешние мужики, они ж все такие! Пока его в нужную мысль носом не ткнешь, как кутенка, сам не додумается! А мы с отцом насчет твоего Никиты вовсе не возражаем… А что, парень непьющий, из хорошей семьи, опять же при образовании будет… Свадьбу закатим, платье белое тебе пошьем! Пышное, с кружевами! Да из тебя такая невеста будет, любо-дорого посмотреть, ты ж у нас красавица, беленькая да ладненькая, как яичко! Только худа больно, раньше-то поплотнее была… Иль это он хочет, чтоб ты худой была?

Ну все, понеслось… Зря, наверное, наобещала. Уже и про свадьбу речь пошла…

– Нин… А можно, я отцу скажу?

– Что скажешь?

– Ну, так про свадьбу.

– Мам, я же сказала – поговорю! Всего лишь поговорю. Ну чего ты вперед паровоза побежала?

– А… Ну, ладно…

Мать испуганно махнула рукой, потом устало провела ладонью по лицу и улыбнулась. Побежали от глаз морщинки «гусиные лапки», мелькнула во рту дырка от недавно вырванного зуба. Подумалось вдруг – как же быстро она состарилась. И раньше-то не особо за собой следила, а теперь… Совсем жалкая стала. Волосы хоть и крашеные, но цвет непонятный, будто припыленный, и темные круги под глазами, и кожа на лице напоминает сырую картофелину на срезе. А ей ведь всего – чуть за шестьдесят… Сейчас посмотришь, некоторые тетки и к семидесяти выглядят как огурчики.

– Мам… Давай я тебе хороший крем куплю, хочешь? И к стоматологу сходи. Когда улыбаешься, дырку во рту видно.

– Ой, да подумаешь, дырка! Перед кем мне красоваться-то? Отец меня и такую любит.

– А ты не для отца, для себя…

– Да ну тебя, Нин! Не понимаю я этих новомодных разговоров. Для себя, не для себя. Раньше нас по-другому жить-то учили! Вот скажи-ка я раньше – для себя, мол, чего-то хочу! Вмиг бы все осудили! Нет уж, доченька, не переделаться нам с отцом, уж такими, какие есть, и помрем! Мы ж эти… Как их… Слово такое трудное… Неандертальцы, во как!

– Мам… Вообще-то это слово используют, когда обидеть хотят.

– Да? А я ж не знала… Мы с отцом не шибко грамотные, институтов не заканчивали, всю жизнь на производстве вкалывали, когда было в словах-то разбираться? Зато, вон, тебя вырастили, умную такую…

Испугавшись, что мать снова вырулит на прежнюю тему, Нина озабоченно глянула на часы, засобиралась:

– Пойду я! Поздно уже! Пока до дому доберусь…

– Ишь ты, до дому! Какой там у тебя дом – квартира съемная. Ладно, иди, иди. Твой-то, поди, уж заждался. Мог бы и приехать, колеса бы не отвалились.

– Мы договаривались, что я сама приеду.

– А ты возьми да позвони! Скажи, мол, поздно уже…

– М-а-а-м…

– Ладно, молчу. Делай, как знаешь, тебе виднее. Но про свадьбу поговори, обещала!

– Да, я помню.

– Погоди, я тебе с собой холодца положу… И оладьев…

– Не надо ничего, мам! Ну, пожалуйста!

– А что, твой Никита не любит? Оно, конечно, закуска неблагородная… Куда ты сразу в прихожую? Зайди к отцу-то, попрощайся по-человечески! Толком и не опнулась, а побежала уже!

Нина шагнула к проему гостиной, развела руками гремучие стеклянные висюльки. Господи, когда они их уберут? Наверное, никогда. И ремонт в квартире уже никогда не сделают. И мебель не поменяют. Так и будут жить в этом штампованном интерьере восьмидесятых – с коврами на стенах, с переливчатым сервизом в стенке, с увеличенной фотографией в рамочке на стене, где оба еще молодые, с комсомольскими задорными взглядами, голова к голове. Мама со смешной прической, с брошкой на отложном воротничке цветастого платья, отец в белой рубахе пузырем. Хорошие ребята, правильные. Только жизнь почему-то неправильной стороной для них обернулась. Наверное, сами виноваты…

– Слышь, Нинк, чего наш президент удумал! – неожиданно весело проговорил отец, ткнув пальцем в телевизор. – Нормы ГТО возрождать будут! Вот это правильно, вот это молодца, уважаю! Сообразил наконец.

– Пап, я ухожу. До свидания.

– Ага, бывай. Когда еще зайдешь-то?

– Не знаю. Может, через неделю.

– Деньжат подкинуть? У нас третьего дня пенсия была.

– Нет, не надо. Спасибо.

– Ну, как знаешь…

Мама все-таки сунула ей банку с холодцом в сумку. За этим занятием Нина ее и застала, когда вышла в прихожую. Но спорить уже не стала. Молча натянула куртку, обмотала вокруг шеи шарф.

– А чего ты без шапки-то, Нин? – подняла недовольно брови мать.

– Так весна на улице.

– Да какая весна, середина марта! Холодно же еще! Пришел марток, надевай сто порток!

– Ладно, пока…

Нина улыбнулась, чмокнула мать в щеку, открыла дверь, быстро засеменила вниз по лестнице.

– Капюшон хоть на голову накинь! Весна, едрит твою… – услышала она напоследок голос матери.

* * *

На улице и впрямь было холодно. Мать-то права оказалась. Ударивший к вечеру морозец замуровал снежную кашицу в мелкие ледяные колдобины – обычный мартовский сюрпризец. Самый противный месяц года – март… Подлое, обманчивое время. Одарит дневным солнышком, душа доверчиво распахнется – о весна красна! – а ближе к ночи – нате вам! Получите! Ишь чего захотели, весну… Только «едрит твою» и вспомнишь.

Нина кое-как доплелась до автобусной остановки, спина взмокла от напряжения – не так страшно плюхнуться в это безобразие, как страшно каблук сломать. Сапоги-то дорогие, причем единственные. Жалко.

Автобуса, конечно, долго не было. Вместе с ожиданием росла в душе досада на Никиту – и впрямь ведь, мог бы и приехать за ней к родителям! Мать права – колеса бы не отвалились… А с другой стороны – сама виновата. Гордынюшке-матушке спасибо скажи. Все ждешь, что Никита сам о тебе заботу проявит, сам, сам додумается… Не жди, не додумается. Потому что он – эгоист. Причем абсолютно искренний эгоист, обаятельно-беззаботный. Начни его укорять в эгоизме – распахнет глаза и будет смотреть удивленно, не понимая, о чем речь. Ты же, мол, меня не просила.

Ну ладно, не додумался. Бог с ним. Но позвонить-то мог! Спросить хотя бы – где ты, Ниночка, что да как… Обыкновенную заинтересованность проявить, по простой и доступной схеме: как дела – все хорошо – целую. Обозначиться присутствием в жизни. А она бы ответила – на остановке стою уже двадцать минут, спина мокрая, замерзаю, как цуцик… Нет ведь, не позвонит. Потому что мысленную установку получил – она у родителей. Что ж, и она тоже звонить не будет. Ни за что. Раз так…

О, наконец-то автобус. О счастье, и свободные места есть! Ехать долго, через весь город, считай. Жаль, книжку с собой не взяла… Ничего, можно просто в окно посмотреть. Расслабиться, поплыть рассеянным взглядом по неоново сверкающим красно-сине-фиолетовым всплескам… Если прищуриться, то эти всплески тянутся одной линией – названия магазинов, реклама, свет фонарей… Красиво. Нарядные сумерки. Только на остановках блескучая линия дает сбой. Видно в окно натуральную картинку. Видно, как город брезгливо съеживается в остатках грязного снега, а сумерки кажутся вовсе не нарядными, а холодными и туманно-волглыми.

И все-таки – весна! Еще немного, и островки грязного снега растают, и грянет апрель с ярким солнцем, с первой травой на газонах, с редкими пупырышками желтых одуванчиков! Новая весна – новая жизнь…

Нина с детства любила весну. Не само по себе состояние разбуженной природы, а заложенное в этом состоянии ожидание лета. И все эти действа весенние любила – подготовку к лету. Когда мать в субботнее утро с шумом открыла законопаченные на зиму оконные створки, и комната заполнилась ветром и звуками апреля – гомоном обалдевших воробьев, криками дворовой ребятни, тоже обалдевшей от весенней ярости солнца. И – начинался обиход… Сначала мать намывала стекла дурно пахнущей нашатырем водой, потом натирала с двух сторон скомканными газетными лоскутами до состояния прозрачности. Яростно так натирала, сжимая от усилия губы и раздувая ноздри…

Потом меняла зимние шторы на летние. Мать их смешно называла – бумазейные. А зимние, тяжело и нарядно жаккардовые, подвергались бережной стирке и убирались в шкаф, на полки с «богатством», как насмешливо отзывался о маминых запасах «богатства» отец. Были там и льняные скатерти, которые никогда не использовались, и яркие махровые китайские полотенца, и комплекты постельного белья, тоже почему-то девственно сохраняемые. Так мать хотела. Говорила – это, мол, Ниночкино приданое. А отец сердился на такое мещанство, но не очень. Просто хмурился недовольно. Но материн апрельский переполох в доме уважал! И даже помогал, как умел. Например, выносил во двор ковры, колотил по ним палкой, выбивая столбы пыли. Мать только вздыхала, глядя на него из окна. А соседка, тетя Ляля, говорила, недобро усмехаясь, – это он так ностальгирует, мол… По привычке весеннюю генеральную уборку с Первомаем ассоциирует. Раньше-то, мол, к Первомаю, как к Пасхе, люди готовились.

Да, тогда их квартира считалась коммунальной, вторую комнату занимали соседи – тетя Ляля и дядя Петя Михеевы. Лялечка с Петечкой, как они сами себя называли. Отец их терпеть не мог. Называл почему-то спекулянтами. А мать терпеливо объясняла: это раньше, Ниночка, всех подлых торгашей так называли, которые пользовались временными трудностями по недостатку некоторых товаров и продавали их из-под полы, и за это их могли строго наказать, даже в тюрьму посадить. А теперь времена другие, Ниночка, теперь все можно, потому эти «подлые» и вылезли из всех щелей на солнышко. А папе это очень не нравится, понимаешь, Ниночка? Потому что это несправедливо, это нетрудовой доход, как говорит папа. У станка не стоять, до седьмого пота не вкалывать… Понимаешь?

Нина не понимала. Ну, подумаешь, торгует дядя Петя Михеев джинсами и курточками на стихийном рынке, что расположился на площади у кинотеатра, и пусть себе! Тоже ведь не большая радость – весь день торговать. Таскать на плечах эти огромные клетчатые баулы. Тем более про дядю Петю Михеева язык не поворачивался сказать – подлый. Наоборот, он был добрым. Шла от него какая-то особенная веселая сила, и тетя Ляля смотрела на него тоже всегда весело. И улыбалась, и в щеку нежно целовала, когда он по утрам на свои «подлости» уходил. Мать, например, папу никогда не целовала. И духами от нее, как от тети Ляли, не пахло. А пахло хозяйственным мылом и щами с кислой капустой.

Да что там – запахи… Это вообще были разные миры – их комната в сравнении с комнатой тети Ляли и дяди Пети. В их комнате почему-то всегда было мрачно, а в соседской – светло, хоть и выходили окнами на одну сторону. Может, потому, что в соседской комнате всегда музыка играла? И не какая-нибудь развеселая про «три кусочека колбаски», а та самая, которую хочется слушать, замерев и оробев у дверей…

– Ну, чего замерла, Ниночка? Тебе «Роллинг Стоунз» нравится, да? Или больше «Пинг Флойд»? – улыбалась из дверей приветливая тетя Ляля. – Заходи, не стесняйся! Мне тоже «Пинг Флойд» больше нравится. Это хорошо, что ты хорошую музыку чувствуешь. Не все потеряно, значит.

Она не понимала, что это значит – не все потеряно. Да, музыка была действительно хорошая, завораживала ее детскую душу. Притягивала к себе. Нина заходила, садилась тихо на диван, слушала. И в то же время сторожила чутко, не хлопнет ли входная дверь – вдруг мать или отец вернутся…

– Нин, а ты книжки какие-нибудь читаешь?

– Нет, теть Ляль. Я же маленькая еще. Осенью только во второй класс пойду!

– Ничего себе, маленькая! Да я в твоем возрасте уже вовсю «Анну Каренину» шуровала! Правда, не понимала ничего, но все равно. Интерес-то был! Неужели тебе читать неинтересно?

– Я не знаю, теть Ляль. Мама с папой книжки не покупают. Говорят, от них пыль в комнате.

– Да знаю я про твоих маму с папой. Маме для чтения журнала «Работница» вполне достаточно, а папе… О папе – вообще помолчу. Просто мне тебя жалко, Нин. Ты что, и впрямь в свои семь лет ни одной книжки не прочла?

– Нет…

– А дома что, вообще-вообще никакого чтива нет?

– Нет… Папа раньше газеты читал, а теперь забросил. Говорит, в них неправду пишут. А мама – да, мама журнал «Работница» иногда читает. И еще журнал «Крестьянка».

– Что ж, понятно… Куда ж «Работница» без «Крестьянки»-то… – сокрушенно вздыхала тетя Ляля, выискивая что-то на полке с книгами. – Что же тебе дать почитать, прямо не знаю! Из детского ничего нет, не буду же я «Тома Сойера» в доме держать. – И, обернувшись, переспрашивала резко: – Что, и Бичер Стоу не читала?

– Нет… А кто это?

– «Хижина дяди Тома»!

– Нет, не знаю…

– Ну, ты даешь! Знаешь, не хочу говорить плохо о твоих родителях, конечно… Но так же нельзя, ей-богу! Придется тебе как-то создавать собственный фон жизни, девочка. Иначе погибнешь. Понимаешь ты это или нет?

– То есть я умру, что ли?

– Нет, нет. Не физически, духовно погибнешь! И сама не заметишь, как это произойдет. Вырастешь, выдадут тебя замуж за слесаря-идиота. А впрочем, о чем я? Какое мне дело. Да и книжек подходящих у меня для твоего возраста нет. Ну, разве вот эта… Возьми, попробуй почитать. Это сейчас очень модная французская писательница – Франсуаза Саган. Все поголовно читают. Там про любовь, конечно, но… Ничего страшного. Возьми. Может, осилишь. А не осилишь, так хоть на зуб попробуешь. Только родителям не показывай, они поймут неправильно. То есть от своей печки поймут, не дай бог…

Может, и зря тогда тетя Ляля дала ей Франсуазу Саган. Оставила один на один с потрясением. Да, это было потрясение, расколовшее ее детский мирок надвое! Страница за страницей, книжка за книжкой, трещина расползалась все больше и больше… Так и пошло – Нина читала и другие книги, конечно, но Франсуаза Саган все равно оставалась любимой. Ужас был в том, что она поверила в мир, созданный писательницей. Раскрыла объятия, приняла в себя с нежностью. И он, этот мир, с благодарностью устроился внутри ее. Он стал ее миром – чувственным, нежным, необъяснимо притягательным. А главное – тайным! Не приведи господь, мама с папой увидят! Скандал поднимут – малолетняя дочь про секс читает! Секса же в стране еще не было! Хотя – уж какой там секс, подумаешь… Многого она, конечно, в силу возраста не понимала, да и не пыталась понять. Не понимание как таковое было важно, а сам процесс чтения, похожий на нежное плавание в теплых волнах. И эти имена, звучавшие музыкой на языке… Сесиль, Сирил, Натали! Ах, черт возьми, какая романтика! Впрочем, она тогда этого слова не знала. Зато книжку зачитала до дыр. И попросила у тети Ляли другую. А потом еще, еще… Годы шли, можно было выходить вместе с Франсуазой Саган из «подполья», а выходить не хотелось. Куда выходить-то? В жизненную грубость и пошлость? Нет, так интереснее было – нести в себе себя, немного другую…

Да, странные они были, тетя Ляля с дядей Петей. Папа на них нападал все время, а они снисходительно помалкивали. А дядя Петя однажды ей просто так джинсы-варенки подарил. Держи, говорит, Нинуха, это неликвид, там одной клепки на кармане не хватает… О, это было счастье, необыкновенное, неземное! Мама всплеснула руками, зыркнула глазами на дверь, боясь, что папа увидит… Потом они его обманули, что джинсы, мол, сами пошили. По выкройке из популярного журнала «Бурда». Папа нахмурился, оглядывая ее обтянутую джинсой девчачью попку, проговорил сердито – бурда и есть бурда… А потом маму отругал, Нина слышала. Нечего, сказал, девчонку на такой путь сбивать, если она девчонка, так пусть юбки носит! А то – джинсы… Как у этих спекулянтов…

Когда дядя Петя открыл на их улице свой магазинчик, в квартире поселилась открытая ненависть. Магазинчик назывался «комок», и это слово, часто произносимое на общей кухне, вызывало у папы приступ тихого раздражения. Особенно его раздражала тетя Ляля, меняющая новые наряды чуть ли не ежечасно. То платье на ней с большим белым воротником, то брюки шелковые, то рубашка с огурцами-загогулинами! И бусы, и заколки в волосах, и серьги – матовые шары… Они вдвоем с мамой только рты раскрывали и тихо стонали в изнеможении. А папа сердился. Наконец маме было строго-настрого заказано даже смотреть в сторону тети Ляли и со спекулянткой не разговаривать, чтоб та не возомнила о себе лишнего.

А тетя Ляля и не мнила. Ей вообще было все равно. Ждала себе мужа после трудового дня, жарила курицу на сковородке. Мама только вздыхала – надо же, целую курицу. Из нее же пять супов можно сварить.

Запах от тети-Лялиной сковородки шел плотный, нагло-сытный, заполонял собой всю квартиру. Никакого супа с кислой капустой на жидком курином бульоне уже не хотелось. И холодца не хотелось. И пирогов. И сердиться на тетю Лялю, как папа, тем более не хотелось. Чего на нее сердиться-то? Она ж такая веселая, глаза ясные, улыбчивые. А у мамы глаза, наоборот, всегда тусклые и несчастные. А еще – руки… Какие у них были разные руки, у тети Ляли и у мамы!

Да что там – руки. Все было у них разное. А однажды Нина увидела, как дядя Петя тети-Лялину руку поцеловал. Просто так, ни с того ни с сего. Проходил мимо, обнял за талию, приложил ее ладошку к губам. Нина тогда подумала с надеждой: вот бы и папа так же мамину руку поцеловал!.. Она даже сказала ему об этом, дурочка. У мамы, мол, руки такие некрасивые, ты их поцелуй, ей приятно будет. А папа опять рассердился: еще чего, мол, выбрось эти глупости из головы! Твоя мать такими руками гордиться должна! Потому что они у нее честные рабочие руки, такие, какие надо руки, и ни в каких поцелуях не нуждаются! И ты своей матерью гордиться должна!

Да, наверное, она должна была. Но что делать – среда обитания оказывает влияние на жизнь, формирует взгляды. Никуда от этого не денешься. Глядя на жизнь мамы и тети Ляли, Нина поневоле делала для себя выбор. И подсознательно – какое там еще у девчонки сознание! – строила себе мосты в этот выбор. Что-то шевелилось внутри, протест какой-то. Протест против тусклых маминых глаз, против «гордости» за мамины руки, против отцовской ненависти к ухоженному и обаятельному дяде Пете…

Может, именно из этого протеста и выросло в ней некое чистоплюйство в отношении к собственной плоти. А может, романтические герои Франсуазы Саган сделали свое черное дело. Надо было как-то определяться в предложенных жизненных обстоятельствах – совсем не романтических… Надо было идти на компромисс. А как же иначе? В школьной тусовке ее бы с романтизмом точно не поняли. Отвергли бы, назвали «чучелом». И потому – хочешь не хочешь, а в девчачьих пересудах ей приходилось участвовать, особенно в старших классах. Ох уж эти пересуды-обсуждения! Из них напрямую вытекало, что у каждой уважающей себя девчонки непременно должно случиться «это самое», и чем раньше, тем лучше. Как статус успешности в школьной тусовке. А иначе – никак. Надо, и все тут. Пришлось искать выход – придумывать себе легенду в образе соседа-студента, с которым якобы «это самое» благополучно и свершилось. Даже пришлось прилепить к легенде некоторые подробности. Было, между прочим, в этих подробностях и целование рук – походя, мимоходом… Прихожу, мол, к нему – руки целует, ухожу – руки целует… Во дурак, да? Девчонки ржали, но верили. А зря верили. Так и получилось, что пронесла она свою девственность через школьные годы, через строительный колледж, куда поступила-таки по настоянию папы и мамы, и вручила Никите подарком… Хотя – почему вручила? И мысли об этом не было – вручить, тем более получить за такой подарок дивиденды. Как-то само собой все произошло. В тот миг и не думалось… Потому что влюбилась, с первого взгляда, бесповоротно. Наверное, навсегда…

А соседи потом засобирались уезжать, как дядя Петя говорил – за бугор сваливать. Вроде того – родственники в Америке отыскались, зовут… Хотя папа уверенно рубил воздух ладонью – врет, все врет, откуда у советского человека родственники в Америке? Наворовал, а теперь еще и родину продать хочет! Или от бандюганов сбегает, с которыми барышом не поделился! Все, все они одним миром мазаны!

И очень обозлился, когда дядя Петя мирно предложил ему комнату выкупить. Набычился, побагровел лицом:

– Я?! Я – выкупить? Это с каких хренов, интересно, ты мне такое, честному рабочему человеку, предлагать смеешь? Да я всю жизнь на государство пахал, я эту вашу комнату давно заработал, мне она и без того положена!

– О чем вы, Владимир Ильич… – снисходительно подняла красивую бровь тетя Ляля. – Я на вас удивляюсь, честное слово. Как только мы уедем, сюда же сразу заселят кого-нибудь, и полгода не пройдет! Мы же комнату не приватизировали, не успели, к сожалению… Видите, в какой спешке уезжаем.

– Ну и катитесь к чертовой матери! Космополиты!

– О, какое вы слово выучили, Владимир Ильич. Похвально, похвально. Вы хоть знаете, что оно означает?

– Конечно, знаю! Предатели, значит! Предатели нашей родины! И не смейте мне ничего предлагать, я на сделку с совестью не пойду! Комната не ваша, а государственная!

– Так пропадет же, Владимир Ильич. Других людей в нее заселят.

– А вы об этом не беспокойтесь! Уж как-нибудь без вас разберутся, кому освободившуюся жилплощадь отдать!

– Так жалко же, Владимир Ильич. Вас и жалко. А так бы у Ниночки своя комнатка образовалась.

– А она и образуется. Кому ж, как не нам, ее отдадут? Мы всю жизнь на производстве…

– Да уж, Владимир Ильич, – грустно покачал головой дядя Петя, глядя на отца с большой печалью, – видимо, социалистические принципы распределения благ крепко в вас засели, в состав крови вошли. Надо лечиться, Владимир Ильич, нельзя так жить, будто в вакууме. Поверьте, от прошлой жизни ничего уже не осталось. Ну, может, кроме вашего пролетарского имени. А может, вам имя сменить, а? Может, вам хоть это поможет вылечиться?

– Да ты… Да ты… Иди ты знаешь куда!.. – тяжело просипел отец, сжимая кулаки. – Катись в свою Америку, и чтоб духу твоего!..

– Тихо, Володь, тихо… – засуетилась мама, испуганно глядя на отцовы кулаки. – Надо ж послушать до конца, что они предлагают. Отказаться-то всегда успеем.

– Вот ты и слушай, коли тебе охота! А меня – уволь! Ишь чего – денег они захотели! Все только деньги, деньги… Одни деньги на уме…

Поднялся, ушел из кухни к себе в комнату. Но дверь не закрыл и телевизор не включил, как обычно. А тетя Ляля ласково обратилась к матери:

– Ну, хоть ты будь более вменяемой, Лид. Ведь провороните жилье, ей-богу, провороните! А так бы Петя все по-умному сделал, кому надо, на лапу бы дал. Сейчас ведь все можно, Лид! Чиновники, как лоси непуганые, прямо с ладони берут, только дай. И все бы на обоюдную пользу. Вы нам – деньги, мы вам – прописку в нашей комнате организуем.

– Лида! А ну подь сюда! – гаркнул из комнаты папа так яростно, что мама с тетей Лялей вздрогнули, одинаково приложив ладони к груди. – И Нинка пусть домой идет, нечего ей там всякие глупости слушать!

Мама подскочила со стула, махнула Нине рукой суетливо – пошли, пошли… А тете Ляле шепнула одними губами:

– Потом, после поговорим.

И действительно поговорила. Только это уже без Нины было. Судя по весьма озабоченному маминому лицу, предложение соседей было воспринято ею как руководство к действию. Потому что приехали вскоре деревенские мамины родственники, ввалились всем табором, в квартире стало шумно, запахло солеными груздями, квашеной капустой и самогонкой. Весь вечер «видались», как называла мама стихийное застолье, потом улеглись кто куда. Нину положили на кухне, соорудив из стульев что-то вроде неудобного топчана. Приказали сразу заснуть и не шевелиться лишний раз, чтобы стулья не расползались в разные стороны. Но разве можно серьезно уснуть при такой задаче? Так, подремать слегка… И сквозь дрему она услышала мамины слова, произнесенные быстрым горячим шепотком:

– …Зина, да мы отдадим… И вам, Клавочка, отдадим…

Тетя Зина с тетей Клавой – мамины младшие сестры. Тетя Зина вдова, тетя Клава при муже, чей богатырский храп доносился из комнаты.

– Вы уж, девки, не обессудьте, что обратилась в трудную минуту. Просто случай упускать жалко. Сами ж видите, как живем, ютимся втроем в одной комнатке.

– Случай, случай, – хмыкнула тетя Клава. – Случай-то для твоих соседей хорош, а для тебя… Чего они, без денег никак прописать не могли? Чисто по человеческой душевности? Все равно ж уезжают!

– Да ты что, Клав… – безнадежно махнула рукой мама. – Какая такая душевность, они ж образованные! А у образованных, сама знаешь, какая душевность… Это у простого человека душевность из всех щелей прет, а у этих… У этих все с хитрецой…

– Это да. Это ты правду говоришь, – грустным шепотом констатировала тетя Клава. – Чем проще человек, тем шире у него для доброго дела душа открыта. Это да…

Нина, лежа на своем топчане, лишь тихо удивилась этому странному жизненному наблюдению. И совсем оно не вязалось с обликом тети Ляли и дяди Пети…

– Лид, а чего ж не подкопили-то? – ворчливо вступила в диалог тетя Зина.

– Да где там… – тихо вздохнула мама. – Вон, на заводе уж третий месяц зарплату не выдают…

– А с чего тогда долг отдавать будешь? – резонно заметила тетя Клава. – У нас ведь тоже, знаешь, не лишние, не в огороде растут…

– Да ладно тебе, Клав! – повысив шепоток до сердитого сипения, осадила сестру тетя Зина. – Кто спорит, лишние они или не лишние? Мы-то с тобой и впрямь огородом можем прокормиться и пасекой, и Лешка твой с охоты завсегда мясца добудет… А Лидке тут чего? Кусок асфальта с улицы принести да из него суп варить?

– Клав, я правда отдам… – залепетала мать жалко, со слезой. – Я от Володи потихоньку откладывать буду. Еще полставки уборщицы возьму, хоть и копейки платят, а все вперед.

– Ладно, не реви, – виновато пробурчала тетя Клава. – Я дам, конечно… Есть у меня своя заначка, в зелененьких бумажках храню, добрые люди надоумили. Только Лешке моему не проговорись, поняла?

– Что ты, Клавдейка, что ты!..

– И я дам… Сколь есть у меня, столь и дам, – решительно подвела под разговором черту тетя Зина. – Чай, не в чужие руки даем, Клавдейка, правда? А уж отдаст, не отдаст… Это уж как звезда упадет, нынче особо свою жизнь не запланируешь. Кругом черт-те что творится… Хорошо, мы на подножном корму перебиться можем, а в городе? Ладно, Лидка, не реви, на вот тебе, считай. Сейчас Клавкин Леха покрепше уснет, она тоже свою заначку достанет. В подкладке пальто зашита, слышь… Да не реви, говорю! Сказали ведь, поможем! Мы люди простые, нам душевности не занимать.

Родственники на другой день уехали. Через неделю уехали и соседи, навсегда попрощавшись. Отца в день их отъезда не было, и мама позволила себе всплакнуть, обнявшись с тетей Лялей. А дядя Петя смешно потрепал маму по щеке, и она вдруг потянулась за его ладонью, как кошка, которую походя приласкали… Потом стрельнула испуганным взглядом в сторону Нины, опомнилась. И лицо сделалось пугливо-красным от смущения. Было что-то в этом смущении – неприличное для соседского расставания, что ли… Это уж потом, когда повзрослела и в памяти воспроизвела свою детскую жизнь, поняла – что…

А вечером пришел с работы папа. Накормив ужином, мать подсунулась к нему как бы между прочим:

– Володь… Я вчера в исполком ходила, насчет ордера спросить на соседскую комнату…

– И что? – напрягся взглядом отец.

– Да все нормально, Володь… Дают нам ордер-то. Сказали, надо кое-какие бумаги оформить.

– Ну? А что я говорил? – снисходительно пожал плечами отец. – Так и должно быть, положено мне. У них же там сохранился небось список передовиков с турбомоторного! А как иначе-то? Так и должно быть!

– Ну да, Володь, ну да, – часто закивала мама, убирая посуду со стола. – Именно список и сохранился, как же иначе…

Нина сидела за столом, уткнувшись взглядом в стакан с компотом, где на дне плавали вялая черносливина, расплывшаяся медузой курага и пара изюминок. Отчего-то жалко было маму – до слез. Еще и вспомнилось, как она с дядей Петей прощалась. Как кошка…

– …«Профессорская»! Следующая остановка – «Комсомольская»! – будто издалека послышался голос водителя из динамиков.

Нина открыла глаза, вздрогнула, соображая, – как это, «Профессорская»? Уже? Так утонула в прошлом, что чуть свою остановку не проехала? Сорвалась с места, бросилась к еще открытым дверям… Успела!

На улице шел снег. Вот вам и продолжение весны с теми же тайно подлыми прелестями. За ночь, значит, милый снежок припорошит ледяные колдобины, скроет от глаз, а утром оскальзывайся на них, дорогой прохожий… Шутка такая весенняя, кергуду. Падай, прохожий, не стесняйся, разбивай голову.

Нина поежилась, натянула на голову капюшон, шагнула в темную арку, что вела во двор дома. Подумалось в который уже раз – плохую квартиру они с Никитой сняли. Район спальный, дома старые, кирпичные, еще и эта арка во двор… Всегда темная. Страшно же. Надо Никите позвонить, чтоб в окно глянул. Окна их квартиры аккурат на эту арку выходят.

Не отвечает… Гудки длинные. Не слышит, что ли? О, да его дома нет. Окна темные.

Нина нажала на кнопку отбоя, зачем-то кликнула еще раз. Это от досады, наверное. Если уж сразу не ответил…

Открыла дверь подъезда, шагнула в темноту. Ничего, это привычно, здесь отродясь лампочка не горела. Там, где почтовые ящики, уже посветлее, туда окно с лестничной площадки выходит. И подниматься по лестнице недолго – всего на второй этаж…

Вошла в квартиру, включила свет в прихожей, на всякий случай крикнув призывно-весело:

– Никита! Ты дома?

Ага, сейчас… Дома он, как же. Размечталась.

Раздраженно дернула собачку «молнии» на куртке, нагнулась, стянула с ног сапоги. Огляделась в поисках тапочек. Да черт с ними, с тапочками… Нет его дома! Нет! И на звонки не отвечает! Да что это, в самом деле…

Зажгла везде свет, побродила по неуютному чужому пространству. Шкаф, ковер, телевизор, тахта. Все допотопное, хозяйское. На кухне унылый мебельный гарнитурчик, оранжевый пластиковый абажур. Холодильник урчит сердито. Нина выключила свет, встала у окна – так лучше улицу видно. Если из арки огоньки фар покажутся, значит, это Никита едет…

Нет. Никто не едет. Стой, жди. Глотай слезы. Дурочка.

Прикусила губу, усмехнулась горько. Еще и вспомнила данное матери обещание… Когда он жениться надумает, говоришь? Ой, мам, да какое там – жениться. Смешно. Наплевал он на нее, без всякой женитьбы наплевал. Сидит сейчас где-нибудь с однокашниками в уютном кафе, музыку слушает. Они ж такие продвинутые насчет музыки – однокашники… И однокашницы тоже. Зачем она ему, зачем? Сам эту квартиру нашел, сам сюда ее притащил. Гражданский брак называется, репетиция семейной жизни. Какая там, к черту, репетиция…

Злая правда все разрасталась внутри, подступала к горлу, не давала дышать. Нет, надо прекращать это совместное нелепое проживание. Самой рубить гордиев узел. Если парень до такой степени не уважает девушку, с которой живет… Даже позвонить не соизволил, предупредить, что поздно придет! Ничего, Нинка девушка душевная, из простых, Нинка все схавает! Хотя… Насчет «Нинки» она, конечно, погорячилась. Никогда он ее Нинкой не называл. Нина, Ниночка, Нинусь. Как же у него ласково это звучит – Нинусь…

Да, он очень ласковый. И добрый. И беззаботный, как ребенок. И нежный… И немного раздолбай, конечно… Телефон в кармане звонит – он никогда не слышит. А потом брови домиком вверх – о, сколько непринятых вызовов!..

Да и не в том даже дело, какой он. Дело в ней самой. Дело в том, что она его очень любит… Так любит, что чувствует себя ужасно счастливой, несмотря ни на что. И ужасно несчастной одновременно. Замуж, замуж… Да если б знал кто, как она мечтает про этот «замуж»… Хотя, говорят, мечтать не вредно. Полезно даже.

Ну как тут разрубишь этот гордиев узел? Как?!

* * *

Они познакомились в клубе – подруга Настька пригласила отпраздновать день рождения. Компания собралась чисто девичья, сидели, накачивались шампанским, изредка выскакивая на танцпол. Возвращались к столику разгоряченные, смеялись громко, делая вид, что очень увлечены общением. Хотя видно было, как девчонки воровато оглядывают зал в надежде поймать хоть один целенаправленный мужской взгляд. Ну просто так, для самоутверждения. Не было взглядов. Не было. Может, слишком прилично для заведения выглядели… Ни косметики вызывающей, ни одежек брендовых, ни красоты модельно длинноногой. Хорошие девочки, но все равно – чулочки синенькие.

Потом на Настьку положил-таки глаз один из танцующих, изрядно выпивший и нахальный. Но лучше бы он свой глаз при себе оставил, ей-богу… Уж очень противно было смотреть на его покушения завязать ни к чему не обязывающее знакомство. Сначала вытанцовывал перед Настькой, содрогаясь в яростно неприличных телодвижениях, потом вообще начал вплотную пристраиваться, хамовато суетясь чреслами. Настька увернулась ловко, а он вроде как обомлел от возмущения. Остановился, набычился, выкатил пьяные глаза – как, мол, смеешь от такого крутого чувака отпрыгивать? Ну, и они тоже испугались его бычьего глаза, вернулись за свой столик. Да только не тут-то было… Перед ними нарисовалось это пьяное убожество, схватило Настьку за локоть и потянуло из-за стола. Так сильно потянуло, что она взвизгнула от боли. Девчонки замахали крылышками, конечно, зачирикали, как воробьи. А музыка гремит, не слышно ничего… И охранника, как назло, в зале нет. Лишь девчонки-барменши тянут шеи, глядят озабоченно в их сторону.

Нет, понятное дело, сами нарвались, клубак есть клубак, всякое бывает. Но если помощи ждать не приходится, надо своими силами справляться. Подскочила с места Танька, начала вежливо увещевать пьяную рожу:

– Отстаньте от нее, молодой человек. Видите, девушка не желает с вами танцевать? Ну же, отпустите ее, пожалуйста.

Танька – она такая. Сильно вежливая, в очках. Дипломатка.

– А че она вдруг не хочет? – зло осклабился нападающий. – Не хочет – захочет. Или с тобой пойдем сбацаем, очкастая. Хочешь?

Отпустил Настькин локоть, потянул лапы к Таньке.

– Нет, – судорожно махнула лапками Танька. – Не трогайте меня, слышите? Как вас сюда пустили вообще? Вроде приличный клуб.

– Ты че меня обижаешь, очкастая? Кого еще пускать, если не меня? Думаешь, сюда только очкастых пускают? А ну пошли плясать, хватит на меня лапами махать!

– Да никуда я не пойду! Перестаньте мне хамить, молодой человек! Я же с вами вежливо разговариваю!

– Да на кой мне сдалась твоя вежливость! Думаешь, сюда за вежливостью нормальные пацаны приходят? Очнись, очкастая, они за другим делом сюда. А ну, пошли. Я покажу тебе такую вежливость – заверещишь от счастья. Пошли, тебе понравится! Но сначала потанцуем!

Тут уж Анька не выдержала – она вообще вежливостью никогда не отличалась. Поднялась, встала меж мужиком и Танькой:

– Слышь, ты, чувак. Хочешь танцевать – иди в Большой, понял? Там как раз нынче танцоров недобор. А здесь твое искусство никто не оценит, отвали!

– Че? – протянул парень, весело-злобно глядя на Аньку. – Че ты сейчас пропела, не понял?

– Что слышал. Отвали, говорю.

– А если по щам?

И замахнулся слегка, будто играючи. Хотя кто мог тогда предугадать, играючи или нет. Тем более Аньку не так-то просто напугать – сама в такой семье выросла, где рукоприкладство не то чтобы поощрялось, но имело место быть. Повернулась по-хитрому, острый локоток аккурат прилетел парню в челюсть, и довольно основательно прилетел, так, что пьяная голова дернулась назад безвольно. Потом вернулась на место, уже со злобным оскалом, окрашенным кровью…

И – началось. Покатилось, как снежный ком. Потерпевший нанес удар – Анька увернулась. Потом они вспоминали, как оно все было, и не могли сопоставить случившуюся потасовку в деталях. Кажется, подскочил кто-то из-за соседнего столика и тут же отлетел от пьяного кулака, и еще подскочили ему на помощь.

В общем, драка образовалась нешуточная. С женским визгом, с боем посуды, в круговерти разгоряченных тел мелькали белые рубашки охранников. И их чуть было не затянуло в этот клубок.

– Девки, уходим! – звонко скомандовала Анька, первая бросившись к выходу. – Сейчас они наряд вызовут, нас всех в кутузку на ночь запрут!

Нина тоже, ничего не соображая, ринулась вслед за Анькой. На полдороге вспомнила – сумку забыла! А в сумке – паспорт! Дура, паспорт зачем-то с собой взяла! И деньги, и телефон!

Вернулась – нет сумки. Да где ж она? На стуле висела… Стул опрокинут, а сумки нет. Кто-то толкнул в спину пребольно, отлетела к колонне. Нога ступила на что-то мягкое. Опустила глаза – да вот же она, сумка, нашлась, слава богу! Еще и Настькина рядом лежит, зеленая, замшевая. Схватила обе, ринулась к выходу. А там – пробка. Уже не выпускают никого, значит, полицейский наряд прибыл. Все, не успела… Ой, божечки!..

– Ну, чего стоишь, бежим! – кто-то подхватил ее под локоток, потащил в глубь зала, за барную стойку.

Нина побежала с перепугу. Куда? Зачем?.. А парень так крепко вцепился в руку, не отпускает. Вдруг обернулся, сверкнул веселым глазом:

– Через кухню уйдем! У меня там девчонка знакомая, официантка, она нас через служебный вход выпустит.

И опять – бег, суматоха… Из двери в дверь. Лица, острый кухонный запах, собственное тяжелое дыхание.

– Дашка! Вот ты где. Выпусти нас, Дашка.

– Туда, Никит, вниз! Вниз бегите, в подвал! Там направо по коридору, упретесь в железную дверь! Она просто на засов закрыта.

– Понял, Дашк… Спасиб! Рахмат! Шноракалюцон!

Нина даже лица не успела разглядеть у этой Дашки. И не успела спасибо сказать. Не до того было. Выскочили на улицу, парень потащил ее дальше. То есть он Никита, стало быть. Спаситель Никита…

– А сейчас-то куда бежим? – спросила Нина на ходу, задыхаясь.

– К машине… Я там во дворах машину оставил, на стоянке места не было. Лучше, конечно, убраться отсюда побыстрее. Тем более тебе. Ты ж у нас зачинщица драки!

– Я?! Я не зачинщица.

– Да ладно, я ж видел! Ну, не ты, так подружка твоя! Или предпочитаешь в обезьяннике ночь провести?

– Нет… Но я… То есть мы все равно не зачинщицы! Он сам к нам пристал!

– Ага, понял, не виноватая ты. Прыгай в машину, едем!

Плюхнулась на мягкое сиденье, с трудом переводя дыхание. Никита повернул ключ зажигания, рванул с места, выехал со двора на ночную улицу.

В Настькиной сумке надрывался мобильник. Нина дернула «молнию», запустила руку в нутро, нащупала дребезжащее тельце телефона. Ага, Настькина мама, тетя Лена. Отвечать, не отвечать? – заколебалась Нина. – А что она ей про Настьку скажет? Придется же придумывать что-то. Нет уж, пусть Настька сама со своей матерью объясняется!

Никита глянул сбоку, спросил то ли насмешливо, то ли вполне серьезно:

– Эй, а почему у тебя две сумки? Чужую в суматохе прихватила, что ль?

– Нет, это подружкина!

– А, понятно. А я уж грешным делом подумал, ты еще и воровка.

– Да ты… Ты что вообще!.. – задохнулась от возмущения Нина.

Но не успела высказать своего возмущения до конца, поскольку в собственной сумке тоже проснулся мобильник. Анька…

– Нинк, ты где? Тебя что, забрали?

– Нет, Ань… Я спаслась. Вернее, меня спасли… Через черный ход вывели.

– Кто?

– Ладно, Анька, потом… Кстати, передай Настьке, что ее сумка у меня.

– Ой, правда? Ну, ты молоток! А то наша именинница уже носом хлюпает. Сходили, называется, отметили… Нинк, а правда, ты где сейчас?

– Домой еду.

– В такси?

– Нет… Меня подвезут.

– Да кто, кто подвезет-то?

– Ну, парень один… Все, Ань, у меня батарея садится…

Нина торопливо нажала на кнопку отбоя, сунула телефон в кармашек сумки.

– Одному парню хотелось бы знать, в какой стороне твой дом, – насмешливо проговорил Никита, полуобернувшись к ней. – У одного парня вообще-то бензин почти на нулевой отметке.

– Ой, извини… Мне на Слободскую надо…

– Это где?

– В старой части города, за мостом, где торговый центр «Янтарь»…

– У-у-у… Ничего себе, глухомань… На такие расстояния мой альтруизм не запрограммирован.

– Ну, я не знаю… Тогда на автобусной остановке высади, что ли…

– Какой автобус в два часа ночи?

– Ничего, я такси поймаю. Или частника.

– Да ладно, расслабься, шучу я… Отвезу, конечно. Если опять же на полосатую дубинку не нарвемся.

– В смысле? Это на гаишников, что ли?

– Ага. Они сейчас любят ночами на охоту выходить. Им план повысили на выявление лишних промилле за рулем. За каждый лишний промилле – рубль к зарплате.

– А ты что, пьяный? – обернулась к нему испуганно Нина.

– Нет, что ты. Я трезв как стеклышко. Мы же с тобой из консерватории едем, одухотворенные скрипичным концертом Сибелиуса.

– А, ну да… А ты много пил там, в клубе?

– А ты?

– Мы только шампанское… Немного…

– Ну все, значит, договорились. Как гаишника увидим, сразу местами меняемся.

– Но я не умею… Я вообще ни разу даже за руль не держалась…

– Слушай, откуда ты такая взялась, а? У тебя что, совсем с юмором плохо?

– Но ты же сам… Про гаишников… А вдруг и впрямь поймают? Тебя прав лишат, да?

– А что ты предлагаешь? Машину бросить? Вообще-то, знаешь, я так и хотел… Я ж парень до тошноты правильный, чтобы пьяным за руль – ни-ни. Думал, оставлю на ночь в том дворе, возле клуба, а утром заберу. А тут такой форс-мажор с неформатом! Кто ж знал, что ты в клубе драку затеешь?

– Да я ж тебе объясняю, не затевала я ничего…

Нине и самой не понравилось, как слезно-пискляво прозвучали ее слова. Сейчас опять скажет, что у нее с юмором плохо… Вон как глянул насмешливо. Эх, Аньку бы сюда с ее острым язычком! Живо бы поставила на место этого смешливого сноба! Ну почему, почему она не умеет, как Анька? Почему голова сама по себе от смущения в плечи втягивается, а язык не те слова лопочет? Лучше уж совсем не разговаривать, к окну отвернуться…

– Эй… Обиделась, что ли? Это вместо того, чтобы доброму дяденьке спасибо сказать?

– Спасибо, добрый дяденька.

– Ладно. Будем считать, принято. Теперь давай знакомиться. Положено же спасенным знать своих героев по имени? Меня Никитой зовут.

– А я – Нина…

– Нина? – переспросил он удивленно.

– Ну да… А что?

– Да так… Ничего. Хорошее имя – Нина. А главное, редкое.

– Опять шутишь, да?

– Нет, почему?.. И впрямь хорошее имя… Нина. Сейчас редко такое встретишь. Что-то из моды сороковых годов, правильно? Тогда, мне бабушка рассказывала, всех поголовно называли Нинами, Зинами и Тамарами. Очень круто считалось. А сейчас круто звучит – Инна. У нас девчонка в группе учится – Инна, так она прямо тащится от своего имени! А по сути – только буковки переставить… Нет, мне определенно нравится – Ни-на!

Никита повернулся, глянул Нине в лицо заинтересованно. И улыбнулся вдруг широко:

– А ты и сама ничего, Нина… Прикольная. Волосы-то свои или крашеные?

– Свои, конечно! – произнесла она с неожиданной гордостью, привычно откинув светлые пряди за спину.

Волосы у нее и впрямь были хороши – от природы нежно-платиновые. Помнится, воспитательницы в детском саду так и называли ее – Ниночка-яичко… Редкий, между прочим, подарок такие волосы. Да к тому же длинные и густые. Наклонишь голову – падают на щеки прямыми прядями. И никаких легкомысленных челочек придумывать не надо. И причесок модных наворачивать.

Да, волосы хорошие, а лицо так себе, с мелкими невразумительными чертами. Если не подмазать, будто и лица нет. Чистый лист бумаги, а не лицо. А с другой стороны – рисуй на этом листе, что хочешь… Вот и насобачилась рисовать, что ж делать-то? Подводкой ровную линию провести, чтоб рука не дрогнула, тушью ресницы подмазать – утренняя обязательная процедура, выполняется почти на автомате. Когда глаза есть, уже и лицо есть. Пусть обыкновенное, но все же лицо.

– Эй, штурман, не спать! – весело скомандовал Никита. – Показывай, куда ехать, я этот район не знаю…

– Да, да, – Нина встрепенулась неловко, вгляделась в ночную темень, разбавленную жидким светом фонарей: – С моста сразу резко направо, потом все прямо. А потом в переулок, я покажу.

До родного переулка не доехали совсем немного, машина задергалась, Никита едва успел съехать на обочину. Тихо чертыхнулся – видимо, все-таки бензин закончился. Слегка ударив ладонями по рулю, отвалился на спинку сиденья, в изнеможении закрыв глаза. Нина сидела, съежившись, чувствуя себя виноватой.

– Может, такси вызовешь? – проговорила она жалобно, глядя в лобовое стекло. – А машину здесь на ночь оставишь. Завтра утром заберешь…

– Ну да… Больше мне делать нечего, как туда-сюда мотаться. Тем более до утра совсем немного времени осталось. Я уж лучше в машине пересижу. А ты домой иди… Далеко идти-то? Может, проводить?

– Нет, недалеко. Два шага. Вон мой дом, в начале переулка. Но мне… неудобно как-то.

– А чего тебе неудобно?

– Ну… как я тебя здесь одного оставлю?

– Так не оставляй. С собой возьми. То есть пригласи на чашечку кофе, в лучших традициях романтического знакомства. Ну, или чего еще там… Какао с чаем. У тебя есть какао с чаем?

– Да все у меня есть. Только…

– Что? Папа с мамой ругаться будут?

– Нет, не будут. Их вообще дома нет.

– О! Так чего ж мы тогда сидим, время теряем?

– В каком смысле?

– Да в обыкновенном, в каком! Странная ты какая, ей-богу. Или думаешь, я маньяк и примусь тебя на части рвать?

– Нет. Не боюсь.

– А чего тогда? Какао с чаем жалко?

– Да ну тебя.

– Тогда пошли?

– Что ж, пошли…

Она и сама от себя не ожидала такой прыти. Привести в дом незнакомого человека, да еще ночью! Просто верх сумасбродного легкомыслия! Но опять же, если с другой стороны посмотреть… А что такого? Она ж не виновата, если ситуация так сложилась. И с дракой этой, и со спасением, и с бензином, который все-таки закончился. Не могла же она после всего его на улице ночью бросить!

На всякий случай Нина позвонила в дверь – вдруг родители вернулись? Они бы уж точно явление ночного гостя не одобрили. Нет, за дверью была тишина. Нина открыла, махнула Никите рукой – заходи…

– А ты зачем в дверь звонила? – почему-то шепотом спросил Никита, переступая порог. – Что, родители могут вернуться в любой момент?

– Нет… Они сегодня в саду ночуют.

– В саду? В каком саду? – удивленно уставился Никита.

Она тоже в первый миг удивилась несуразности вопроса – в каком саду, главное! В обыкновенном! В коллективном садовом товариществе! Но в следующую секунду вдруг призадумалась. Послышалась в Никитином удивлении какая-то уничижительная нотка. Нет, ну не с Марса же он свалился, в самом деле? Не знает, что вложено в понятие «сад»? А может, и впрямь не знает? Может, он вообще из другого мира, в котором не бывает коллективного садоводческого товарищества?

А если вдуматься, действительно нелепо звучит – «ночуют в саду». Так и видится смешная романтическая картинка, как лежат папа с мамой на земле под лунным небом, а над головами – цветущие ветки яблонь и груш.

– А, я понял! Это на даче, наверное, да? – радостно догадался он. – Они сегодня ночуют на даче?

– Ну… Можно и так сказать.

Она пожала плечами и почему-то смутилась. Хорошо, что сам догадался. А иначе пришлось бы объяснять, что такое «коллективный сад» и чем он от дачи отличается. Да разве это можно назвать дачей? Фанерный сарайчик на шести сотках в окружении картофельных и луковых грядок да навозная огурцовая грядка и теплица, сделанная из горбыля, вывезенного кем-то на свалку. Ладно, пусть будет так – на даче. По крайней мере красиво звучит.

– Ты проходи в комнату, я пока чайник поставлю. Ты крепкий чай любишь?

– Мне бы кофейку лучше… Сваришь?

– У меня только растворимый.

– Ну, давай растворимый.

Пока топтались в прихожей, Нина успела в свете неяркой лампочки разглядеть лицо Никиты. Очень красивое, надо сказать. Кожа ровная, ухоженная, как у девицы, брови вразлет, ямочка на крупном подбородке. Джеймс Бонд, ни больше ни меньше. Хотя – нет! Никакой он не Джеймс Бонд. Он похож на героя из повести Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде». И глаза такие же, будто печальным туманом подернуты. Хотя нет, не туманом… И не печальным… Скорее обалдевшие глаза-то. Совсем пьяные, что ли?

Пока возилась на кухне, Нина слышала, как гость включил телевизор в комнате. Ага, футбол смотрит… Болельщик, значит. Хорошо, а потом-то что? Посмотрит свой футбол, выпьет кофе, а дальше?

А дальше – сама решай… Сама для себя определи честно. Может, хватит уже носиться со своей девственностью, ну признайся же себе честно, ведь нравится он тебе? Да, едва знакомы… И что? Сердце-то вон как стучит от волнения. Можно сказать, впервые с ней такое, чтоб разволновалась по-настоящему! Не этого ли ты романтического волнения ждала, оберегая себя от неприятных рук, от немилых губ? Да уж, все как у Франсуазы Саган получается. Увидела – поняла. И никаких сомнений. Да, так бывает. Бывает! Чтоб сразу и рук захотелось, и губ!

А какие у него губы чувственные! Точно как у героя из той повести! Если представить…

Рука дрогнула, кипяток перелился через край кофейной чашки. Так, все, надо взять себя в руки. И пусть будет что будет! – отругала она себя. – Хватит волнением трепетать, тоже нашлась целка-неврастеничка! Надо ж себя помнить, кто ты есть! Где ты – и где Франсуаза Саган.

Нина подхватила поднос с чашками, вдохнула-выдохнула, медленно направилась в комнату. И тихо рассмеялась от увиденной картины… Герой романа, то есть едва знакомый парень по имени Никита, мирно спал на диване, подложив по-детски ладони под голову и трогательно согнув ноги в коленях. Телевизор исходил криками трибун – кто-то кому-то забил гол.

Нина поставила поднос на столик, выключила телевизор. В наступившей тишине было слышно, как гость сладко посапывает. Вот дрогнули во сне уголки губ, и отчего-то ей со страшной силой захотелось дотронуться до них кончиками пальцев. Нет, она, конечно же, не дотронулась. Пусть спит. Присела на корточки, долго рассматривала его лицо. Внутри плескалась, ходила теплыми волнами незнакомая доселе нежность – интересно, откуда она взялась? Да, наверное, так оно и бывает… Вот так, сразу… А еще говорят – это бабочки в животе порхают. Сколько раз про этих «бабочек» слышала, ни разу в собственном животе их не обнаруживала! Нина усмехнулась грустно – так вот вы какие, бабочки, теперь и я про вас все поняла… Дождалась наконец. Хоть почувствовать, хоть знать, что это такое.

Она накрыла гостя пледом, а подушку под голову подложить побоялась – вдруг проснется. Потом долго плескалась под душем, напевая себе под нос. И снова относительно себя удивилась – как же так-то? Пришел первый попавшийся, увидел, победил… Или не первый попавшийся? А как раз тот, какой надо?

Выйдя из душа, Нина заглянула в гостиную. Спит… Комната сизая от луны, за окном бьются под ветром тополиные ветки. Машина проехала, пробежал по потолку, по стенам короткий свет фар, ослепил на секунду. Нина подошла к дивану, поправила сползший с гостя плед… Дотронулась-таки кончиками пальцев до щеки. Не проснулся. Крепко спит…

Улеглась в своей комнате, обняв руками подушку. Бабочки в животе нехотя сложили крылышки, затаились, – обиделись, наверное. Может, надо в таких случаях более смелой быть? Или наоборот, не надо? Кто ж знает…

И сама не поняла – то ли спала остаток ночи, то ли маялась полусонной сладкой тревогой. Поднимала от подушки голову, прислушивалась… И опять проваливалась в странное состояние невесомости, счастливое и в то же время тревожно опасливое. И ругала себя за робость. И призывала здравый смысл. И опять проваливалась…

А под утро все-таки крепко уснула. Когда почувствовала на плечах его руки, даже не вздрогнула от неожиданности. Уж какая там неожиданность, разве не этого сама ждала? Повернулась, обхватила его шею руками, потянула к себе… И задохнулась в первых торопливых поцелуях, и здравый смысл об руку с робостью отлетел в сторону, предоставив полную свободу их горячим и жадным телам. В какой-то миг ее пронзило короткой и острой болью – прощай, неловкая девственность, и прости… Прости, наступил мой час! Может, и несуразный в своей случайности, но мой! Самый что ни на есть придурочно романтический!

– Ты… что? – глухо прохрипел в ухо Никита, задыхаясь. – Я тебе больно сделал, да?

– Нет, нет… Нет…

И понеслись дальше, в едином дыхании, в горячем и нарастающем напряжении. Остатки боли пульсировали внизу живота, мешая тому, главному, которое вроде и близко было, и не давалось никак… Вот же, проклятая девственность! Испортила праздник узнавания собственной плоти! Ну, хоть Никита получил свой праздник, и то хорошо… Или не хорошо, а так и должно быть?

– Извини, я не понял… Ты это… Первый раз, что ли?

– Ну да… А что?

– Ничего себе!.. Хоть бы предупредила…

– А это обязательно?

– Что – обязательно?

– Ну, предупреждать…

Она открыла глаза, глянула ему в лицо. Да уж, выражение на нем, прямо сказать, было обалдевшее. Нине стало смешно… Испугался, что ли?

– А… можно спросить, Нин, ты не обидишься? Сколько тебе лет?

– Двадцать три скоро будет…

– Ни черта себе! Прямо нонсенс какой-то… У меня вообще впервые такое, представляешь?

– Представляю. Отчего ж не представить-то?

– Нет, а почему ты?.. Тебя родители из дому не выпускали, что ли?

– Да при чем тут родители! Нет, я сама так решила. И вообще, хватит об этом! Чего ты мне допрос устраиваешь?

– Да, извини, конечно. Как-то растерялся немного. Надо же… Ты в душ первая пойдешь?

– Да…

В ванной первым делом глянула на себя в зеркало, будто ожидала увидеть в лице некие перемены. Нет. Лицо как лицо. Щеки румяные, губы, припухшие от поцелуев. Правда, глаза, как показалось, блестят по-другому… Нет, а чего им блестеть-то? Ничего особенного в принципе не произошло. По крайней мере для Никиты. Надо отдать себе в этом отчет. Сейчас тоже душ примет, кофе попьет и исчезнет из ее жизни. Подумаешь, случайная подруга девственницей оказалась. Такой вот нонсенс. Бывает.

Пока Никита плескался в душе, она приготовила на скорую руку завтрак. Кофе, гренки, яичница с колбасой. Кухонный стол накрыла льняной скатертью, позаимствовав ее из маминого «богатства». Расставила все красиво, подтянула пояс на халате, уселась за стол, подперла подбородок ладошкой. Поймала себя на мысли – а настроение какое хорошее… Хотя с чего ему взяться, казалось бы? После такой связи, безнравственно случайной? Ан нет, все поет внутри, и никакого стыда на душе нет. Может, у нее природа женская никакая не романтическая, а просто безнравственная? Если не сказать хуже?

Хлопнула дверь в ванной. Нина встрепенулась, расправила плечи, откинула влажные волосы за спину. Встретила показавшегося в кухонном проеме Никиту с улыбкой:

– Садись завтракать, я все приготовила! Как говорится, скромненько, но со вкусом. Что бог послал.

– О, еще и завтрак… Ну, ты даешь…

Уселся напротив, жадно хлебнул кофе. Потом с аппетитом принялся за яичницу, задумчиво поглядывая на Нину. А она сидела – русалка русалкой, улыбалась, глядя на него, как блаженная.

– Так я не понял все-таки… Почему, а? Вот объясни мне, дураку. В двадцать три года быть девственницей – это комплексы или принципы?

– Во-первых, мне еще нет двадцати трех, через два месяца только исполнится!

– Ну, это, конечно, меняет дело, – произнес он с легким сарказмом. – Ладно, это во-первых. А во-вторых?

– А во-вторых… А сама не знаю, что во-вторых! И вообще, чего тебя на этой теме заклинило, какая тебе забота? Нет у меня ни принципов, ни комплексов!

– Так и я вроде о том же… Никаких комплексов не заметил… Нет, а если серьезно? Ведь должна же быть какая-то причина? Ну, или цель…

– В смысле? Какая цель?

– Ну, допустим, корыстная… Говорят, сейчас за это хорошие бабки срубить можно.

– Замолчи, слышишь? Иначе по щам схлопочешь, как говорит моя подруга Анька!

– Ладно, извини дурака. И без того понятно, что цели никакой нет. Иначе с чего бы – первому встречному… А все-таки – почему? А, Нин? Должна же быть какая-то подоплека? Психологическая?

– Хм… Психологическая, говоришь? Ну да, наверное, есть психологическая причина моей девственности. Только она звучит смешно. Хотя чего мне – можешь и посмеяться. В общем, я не могла абы с кем, потому что… Потому что мне было стыдно перед Франсуазой Саган!

Сказала и рассмеялась звонко. Глянула на него с хитрецой: с юмором у меня слабовато, говоришь? Так вот тебе юмор, получи по полной программе!

– Погоди, не понял… Перед кем стыдно? – Никита так и не донес до рта вилку с куском яичницы. Потом улыбнулся, кашлянул в сторону, будто с трудом сдержал смех: – Ты что, была с ней лично знакома?

– А ты что, знаешь, кто это?

– Да отчего ж не знаю? Знаю, конечно.

– Может, еще и читал?

– Ну да, не хватало мне до французских любовных романов опуститься! А ты не уходи от темы! Значит, Франсуаза Саган заморочила тебе голову, и ты…

– Да ничего не заморочила! Это же я так сказала, образно… Прикололась слегка. А ты не понял. Жаль. Да и вообще, я особым анализом не заморачивалась. Может, просто состояние души такое было… Или протеста…

– Протеста? Против чего – протеста?

– Не знаю, как тебе объяснить… Вот мой отец, например, уже много лет в состоянии протеста живет, в неприятии новой жизни. И состояние протеста ему силы дает, понимаешь? Войти в новые обстоятельства душевных сил не нашлось, зато протеста – сколько угодно! Вот он за него и цепляется изо всех сил, как за соломинку… Ну вот посмотри, как мы живем, не Версаль, правда? Другой бы сник давно, старым лузером себя почувствовал, а папа живет и протестует! И духом не падает, и прекрасно себя чувствует!

– Не понял… А какая связь? При чем тут…

– А при том. Наверное, я тоже таким образом протестую. Вернее – протестовала… Ну не хотелось мне абы с кем, понимаешь? Не от ханжества, а от уважения к себе! Внутреннее состояние отказа – это тоже протест против навязываемой социумом модели поведения… И сексуальной модели поведения в том числе. О, как умно сказала, даже не думала, что так умею! Значит, мне это… на пользу пошло!

– Нет, погоди. Я все-таки не понял! А почему тогда – со мной? Почему – мне?..

– Не знаю. Так моя протестная природа вдруг распорядилась. А что, имеет право, в конце концов!

– Ладно… Допустим, принимается, хотя и в общих чертах. А в частностях… Куда уж мне, тупому представителю сексуальной модели поведения…

– Обиделся, что ли?

– Нет. С чего бы. Я не обиделся, я просто думаю, что мне теперь со всем этим делать… Непривычная для меня ситуация, если честно. Чувствую себя полным идиотом.

– Не надо чувствовать себя идиотом. Надо выйти на улицу и поднять над головой флаг – я сегодня переспал с девственницей!

– Да? Хорошая мысль. Слушай, а ты забавная. Можно, я тебе позвоню? Еще встретимся, поболтаем. Заодно ты мне курс лекций о творчестве Франсуазы Саган прочтешь.

– Звони, конечно. С удовольствием прочту.

– Правда?

– А то.

– Ну, я тогда побежал? Первую пару уже пропустил, а на вторую успею… У нас с прогулами строго, потом объяснения в деканате писать…

– А как, как ты успеешь-то? Тебе же еще с машиной разбираться надо!

– А чего с ней разбираться? – озадаченно уставился на нее Никита. – Надеюсь, где оставил, там и будет стоять… Сяду и поеду…

– А бензин? У тебя же вчера бензин закончился!

– Ты… Ты что? Неужели ты вчера и впрямь в эту байку поверила?

– Ну да… Конечно, поверила!.. – обиженно распахнула Нина глаза. – Значит, ты меня обманул насчет бензина?

– Господи, да откуда ж ты взялась, такая?! А я искренне полагал, что мы в одну и ту же игру играем. Во дурак, да?

– Дурак… Конечно, дурак. И я – дура.

– Да уж… Так живешь и не знаешь, где найдешь, где потеряешь… – Он поднялся из-за стола и задумчиво, с улыбкой взглянул на нее. – В общем, я позвоню тебе вечером.

– Куда позвонишь? Ты ж номер мой не знаешь.

– А! Ну да! Точно! – Он достал из кармана джинсов мобильник. – Совсем тут обалдеешь с тобой… Давай, диктуй номер, я запишу…

Нина продиктовала. И подумала: слишком старательно.

Тут же на подоконнике заверещал ее телефон… И она соскочила со стула, чтобы ответить на звонок.

– Да это я, я номер кликнул… – проговорил ей в спину Никита насмешливо. – Ну, чтобы проверить – вдруг врешь?

– Я – вру?! Зачем бы мне врать, интересно?

– Так ты девушка себе на уме, я понял. Вся такая порывистая, непредсказуемая вся. Ну, я побежал! До связи! Не провожай, я дверь сам захлопну!

Вот так. Еще и сомнительных комплиментов наговорил напоследок. И номер телефона попросил – зачем? Ясно же, что не позвонит… Не любят тех, которые себе на уме. Вместе с их непредсказуемостью и не любят. Как однажды выразился про нее один незадачливый ухажер – мутная ты какая-то… Конечно, мутная! В кафе сводил, цветы подарил, а дальше – непредсказуемый по плану облом. То есть пустые сексуальные хлопоты и некомпенсированные денежные траты. Хорошо хоть фригидной не обозвал. Потому как это ж понятный вывод: если меня – меня! – не хочешь, значит, такая ты и есть, мутная и фригидная. Как говорит известный политик – однозначно.

Нет, а как она с байкой про бензин прокололась! Ведь поверила, честно поверила. Ну, и кто же из нас врет, получается? Хотя – чего себе голову морочить, что за эмоции послевкусия? Все равно не позвонит. Помог красиво расстаться с девственностью, и на том спасибо.

Весь день Нина ходила, исполнившись странной гордостью. Сама приняла решение, сама себе хозяйка! Хочу – халву ем, хочу – пряники… А когда ближе к вечеру Никита позвонил, растерялась. И обрадовалась до дрожи в руках, до гулкого сердцебиения. Вот тебе и пряники с халвой, как все просто оказалось! Ждала, значит, звонка-то! Да, да, давай встретимся! Ровно в пять, на перекрестке Гоголя и Луначарского! Да, поняла, из института поедешь… А куда пойдем?.. Не знаю, куда пойдем. Куда скажешь, туда и пойдем. Нет, ко мне нельзя, родители дома будут.

Так и началась их маетная жизнь, бурно сексуальная до невозможности. А маетная, потому как приткнуться со своими потребностями совсем некуда было. Ну, в машине, конечно, – святое дело… Пока однажды на стоянке какой-то чайник в зад не въехал, и не пришлось бедную машину в сервис везти. Вот тогда и началась веселая жизнь. Чудеса азартно-греховной изворотливости! Но им весело было – жуть! И оба получали странное удовольствие от абсурдности торопливых соитий, и будто соревновались меж собой в поисках опасного местечка. Однажды даже в лифте умудрились, а потом еще – стыдно сказать – в туалетной кабинке ночного клуба… Было, было в этом что-то азартно-романтическое и в то же время нежно-трогательное. В общем, – родом оттуда, из повестей Франсуазы Саган… Их обоюдное азартно-романтическое, нежно-трогательное, одно на двоих счастливое нахальство. Потом, позже, такого острого ощущения счастья уже не испытывали…

Нет, когда удавалось ключи от чужой квартиры раздобыть, тоже были счастливы, конечно. Летели туда, подгоняя таксиста, – скорее, пожалуйста, мы опаздываем! Жалко было и одну лишнюю минуту упустить! И целовались, целовались все время…

Ладно Никита. Ему к такой жизни скорее всего не привыкать было. Но у нее – откуда чего взялось? Прямо стыд вспомнить! Наверное, это ее природа плетью подстегивала, заставляя наверстывать упущенное. Да еще и влюбилась по уши, совсем голову потеряла. Где, как, на чьей постели – неважно, даже чувства брезгливости не было. Да и то – разве голодный испытывает чувство брезгливости? А она такая и была – будто с голодного остова сорвалась, все никак насытиться своей молниеносной любовью не могла. Сама себе удивлялась, но так, исподволь… Некогда было удивляться-то. Да и не хотелось никаким анализом заниматься, хотелось любить, как уж получалось. А получалось именно так, взахлеб.

Однажды, помнится, очнулись в чужой постели – сейчас и не вспомнить в чьей… Кажется, однокашник Никиты ключи от квартиры дал, у него родители в отпуск уехали. Лежали, счастливые, обессиленные, как две рыбешки, выброшенные штормовой волной на берег. Она потянулась, лениво перевернулась на живот, рука скользнула под подушку… Пальцами нащупала что-то. Вытянула – трусы. Чужие. Необъятных размеров. Однокашниковой мамы, наверное. Никита глянул… И передернулся вдруг. Встал, подошел к окну, закурил нервно, пустил в форточку струйку дыма. И вдруг проговорил, не оборачиваясь:

– Нин… А тебе не надоело по чужим хатам, на чужих постелях, а?

У нее сердце оборвалось. Решила – все, кончилось счастье. Лежала, сжавшись в комок, не зная, что ответить. А что тут ответишь? Если ему, судя по вопросу, надоело.

– Давай квартиру снимем, Нин? Чего мы, как озабоченные малолетки? Взрослые вроде люди…

– В смысле – квартиру? Я не поняла, Никит?..

– А чего тут понимать? Снимем квартиру, как все люди, будем вместе жить. Вместе уснули, вместе проснулись. Хорошо же, правда?

– Да… Да, хорошо, конечно… Замечательно просто…

Говорила осторожно, будто боялась его спугнуть. А душа замерла от счастья. Жить вместе, в одной квартире, как одна семья! Это же… почти как замуж выйти! За любимого Никиту! Каждый день его видеть, готовить ему завтраки, рубашки стирать… Да неужели это возможно?

Странно, но ей тогда казалось нормальным так думать – немного в уничижительном направлении. Спасибо, мой господин, что назначил меня любимой женой. И позволил мне, голову от любви потерявшей, до конца ее потерять.

– У нас в группе девчонка есть, она, по-моему, однушку на окраине сдает, ей от бабки в наследство досталась. Я завтра спрошу у нее, хорошо, Нинуль?

– Спроси… Спроси, конечно. Только ведь дорого, наверное? Хотя мне зарплату со следующего месяца обещали повысить…

– Да нет, какая зарплата… Не парься, я арендную плату на родителей повешу. Чего возьмешь с бедного студента?

– И они согласятся?

– Конечно, согласятся! Без проблем. И вообще, они у меня продвинутые, не переживай! Любые практические навыки с моей стороны приветствуются.

– Не поняла. Какие навыки?

– Ну… В смысле самостоятельности. Мужского становления, так сказать. А твои – как в этом смысле? Ничего, нормальные?

– Да… Да, в общем…

А что она могла ему ответить? Сказать, что родители в этом смысле как раз ненормальные? Что они, мягко говоря, не то чтобы ее поступка не одобрят, но и скандал могут закатить? Матери еще туда-сюда, что-то можно объяснить, но отцу… Она даже представить себе не могла, что скажет ему. И какими словами он ее потом назовет. Лучше бы, конечно, оттянуть это «потом» на потом… Или придумать что-нибудь…

Ничего не придумалось, кроме бегства. Она просто собрала чемодан и оставила родителям записку на столе. Длинную, умоляющую, с намеком в тексте на скорую свадьбу. А без намека никак бы не обошлось, надо же было горькую пилюлю подсластить. Целый месяц потом отцу на глаза не показывалась, боялась. А с матерью часто созванивалась, слушала в трубку ее упреки: «Нехорошо, дочка, не по-людски… Папа очень переживает…»

Но со временем и это наладилось. Даже отец смирился, только иногда загонял в угол вопросом: свадьба-то будет когда иль нет? И что там за женишок такой, который родителям невесты должного уважения оказать не может, в гости зайти по-человечески! Рылом для него, что ли, не вышли? Не могла же она отцу правду сказать! Ужасную правду, стыдную! Прости, мол, папа, но не хочу я тебя с Никитой знакомить. Опасаюсь, боюсь, стесняюсь. Да, я плохая дочь, папа. Дочь-предательница. Более того, и сам Никита с тобой знакомиться не стремится. И не потому, что вы с мамой, как ты говоришь, рылом не вышли, а потому, что ему, похоже, все равно. Потому что он из другой жизни, которая позволяет ему быть ветреным сыном продвинутых родителей. Из той самой жизни, в которую и сама я не особо вписываюсь…

Хотя поначалу Нине показалось, что вполне даже вписалась. В первый же выходной после начала совместной жизни Никита повез ее на родительскую дачу – знакомиться. Она волновалась – жуть! Долго не могла решить, что надеть, какую прическу сделать. И в машине, когда ехали, тряслась от страха, а он лишь поглядывал удивленно – чего, мол, тебя расколбасило так? Подумаешь, родители!

Они встретили ее улыбчиво-равнодушно, как встретили бы, наверное, всякую Никитину подружку. Но ведь она-то была уже не всякая! Она же была… почти жена, почти невестка! Она ж не знала тогда, какое оно легкомысленно-необязательное – это «почти»…

Они были вежливы, коммуникабельны и обаятельно моложавы – родители Никиты. Мама, Лариса Борисовна, и папа, Лев Аркадьевич. И дача у них была очень красивая. Просто картинка, а не дача. Большой бревенчатый дом-пряник с островерхой крышей, с просторной застекленной террасой, с высокими соснами на участке. А главное – ни одной грядки нигде не было, она специально посмотрела! Только сосны, цветы и нежная зеленая травка, по которой так и тянуло пройтись босиком. Хочешь не хочешь, а поневоле сравнения напрашивались с родительским «садом», причем довольно грустные. Как они, папа с мамой, пашут весной на своих шести сотках. В рваных линялых трениках, с красными от майского солнца лицами, с потными подмышками. Мама то и дело бегает в дом (оба гордо именуют этот сарайчик домом!), чтобы проверить суп на плите. Потом звонко кричит в окно: «Володя, обедать!» Папа ополаскивает руки в бочке с ржавой водой, садится за шаткий столик и жадно хлебает густое варево, и пахнет от него довольной усталостью, затхлой после зимы одеждой и навозом.

Нет, на этой даче все было не так. Здесь праздник был, отдохновение духа. И развалившийся в плетеном кресле Лев Аркадьевич, и красивая, в белой тунике, Лариса Борисовна, разливающая по чашкам чай…

– Ниночка, а вы в курсе, что у этого обалдуя гастрит? – легкий кивок головы в сторону Никиты. – Что ему нельзя ни жирного, ни острого, ни копченого?

– Да… Я поняла, Лариса Борисовна, – с готовностью подтянулась Нина на стуле, преданно глянув ей в голубые веселые глаза.

– А вы учитесь или работаете, Ниночка?

– Я работаю, в строительной фирме.

– О! Так вы, значит, в строительном институте учились?

– Нет, я не в институте… Я строительный колледж окончила. Я по специальности техник-строитель.

– А…

И в этом «а» тоже сквозило веселое вежливое равнодушие. Но Нина тогда его совсем не ощущала, от страха, наверное. Она вообще в нее сразу влюбилась, в Ларису Борисовну. Такая она была легкая, веселая, красивая… Стройная, маленькая, порывистая, в белых обтягивающих джинсах. И очень гармонично смотрелась на фоне крупного и вальяжного Льва Аркадьевича, серьезного, но в то же время снисходительно добродушного. Нина тогда подумала: наверное, про таких мужчин и говорят – за спиной, как за каменной стеной.

Она очень, очень хотела им понравиться. Даже манеру эту постаралась от них перенять – все время держать лицо в полуулыбке. Ах, какие мы все милые, легкие, довольные друг другом и жизнью! Посмотрите же на меня, и я такая же, я улыбаюсь, я вся ваша!

Лишь потом, немного оглядевшись, начала понимать, кого они в ней видели. Манекен для сыновних практических навыков, вот кого. Временное явление, белошвейку. Где-то она читала, что в старые добрые времена родители нанимали для своих сыновей-барчуков белошвеек, чтобы те практиковались в приобретении мужских навыков. Хотя – насчет навыков! Уж кто бы у кого практиковался, простите! Их-то сынок Никита мог бы в этом деле любой белошвейке фору дать!

Даже и сейчас… Ну где он, легкомысленный барчук? Сколько можно стоять у окна, вглядываясь в темноту? Первый час ночи уже…

Нет. Надоело все. Еще и на звонки, главное, не отвечает… Нет, больше так нельзя. Ищите себе другую белошвейку! Надо собрать вещи, дождаться его и хлопнуть дверью! Как говорит подруга Анька: она себя не на помойке нашла!

Нина повернулась, решительно направилась из кухни в комнату, распахнула дверки платяного шкафа. И вдруг ожгло мыслью – а может, случилось что? Она тут сидит, на обиду вся изошла, в белошвейки себя записала… А вдруг? Вдруг и впрямь с Никитой что-то случилось? Может, надо по больницам, по моргам звонить? Или его родителям для начала? Хотя родителям – не стоит… Зачем их пугать? И паниковать тоже не надо. Первый час ночи – еще не время для паники. Лучше отвлечься на что-нибудь. Например, телевизор включить, всмотреться в какую-нибудь ночную киношку пострашнее. Говорят, успокаивает.

Нина устроилась на диване полулежа, нажала на кнопку пульта. О, а вот и ужастик с вампирами. Кажется, только начался. Надо посмотреть, что там…

Не посмотрела. Уснула, и сама не заметила, как. И вздрогнула, почувствовав на плече теплую ладонь Никиты. Открыла глаза – склонился над ней, улыбается. Глаза чуть осоловелые, плещут умильным добродушием.

– Нинусь, ты чего? До постельки не смогла добрести? Свернулась калачиком, как сирота. Пойдем, я тебя баиньки уложу.

Нина села на диване, провела ладонями по лицу, проговорила злобно:

– Сам иди баиньки, понял?

– Нинусь, ты чего? Не понял?..

– Да все ты прекрасно понял, не надо мне твоего сюсюканья! За идиотку меня держишь, да?

– Хамишь, Нинусь. Не люблю, когда ты хамишь. Мы так не договаривались.

– А как, как мы договаривались? Что ты будешь гулять, а я буду по этой съемной квартире круги наматывать, с ума сходить от обиды? И какой смысл тогда вместе жить, не понимаю?

– Ну извини, Нинусь. Как-то время не рассчитал, каюсь. Сегодня у Боба родители развелись, сама понимаешь, депрессанул парень. После лекций затащил нас в кафе, то да се, потом в клубак завалились…

– А меня с собой позвать – слабо?

– Так там одни мужики были, Нинусь. Боб не стал бы при тебе со своими надрывно-душевными песнопениями выступать. Тем более ты же к родителям собиралась!

– А позвонить, предупредить никак нельзя было?

– Не-а. У меня батарея на телефоне еще днем села.

– Ну да… И больше ни у кого телефонов не оказалось… Во всем клубаке – ни одного телефона, да?

– Нинусь, ну что ты наехала-то, не понимаю… Нашла время, два часа ночи! Пойдем лучше спать, а? Голова раскалывается… А мне, между прочим, рано вставать, я машину на стоянке у клуба оставил. И у меня завтра трудный зачет, к твоему сведению!

– А у меня, к твоему сведению, трудный рабочий день! У нас проверяющие придут из архитектурного надзора! А я всю ночь не сплю, бегаю от окна к окну, как жужелица!

– Так спала бы… Кто не давал-то?

– Слушай, Никит… Вот скажи мне… Мы с тобой вместе живем, да?

– Ну да…

– Значит, мы некоторым образом близкие люди, ведь так?

– Конечно, близкие. Еще какие близкие.

Состроив нарочито умильную рожицу, он смешно вытянул губы трубочкой, потянулся к ее щеке с поцелуем. Сердито отстранившись, Нина продолжила:

– Тогда я тебе открою страшную тайну, Никит! Когда близкий человек вдруг надолго пропадает, другой близкий человек за него волнуется и тревожится! А вдруг, не дай бог, с ним что-то случилось! Это у всех так, Никит! У тех, которые близкие! И надо быть последней равнодушной сволочугой, чтобы…

– Нин, ну не начинай, а? Давай завтра эту тему разовьем и обсудим… Пусть я буду сволочугой, согласен, но честное слово, с ног валюсь… Я в душ, ладно?

Поднявшись с дивана, Никита поплелся в ванную, на ходу расстегивая пуговицы на рубашке. Нина, глядя ему вслед, залюбовалась невольно… Красивый, конечно. Даже со спины красивый. Аполлон в миниатюре. Походка кошачья, грациозная. И стиль casual ему очень идет. Приталенная рубашка шоколадного цвета, узкие темно-синие джинсы. Да уж, не всем дается это casual, для него особое мужское обаяние требуется. За кажущейся простотой – элегантная небрежность в движениях, сытая барчуковая уверенность в себе, любимом и красивом. Ну как, как его не любить-то?! Ведь заворожил, обаял до невозможности. Никакого сопротивления внутри нет, сама себе не хозяйка.

А может, и черт с ним, с сопротивлением. Что ж делать, если любовь? Это же счастье – когда любовь!..

Нина вздохнула, тоже поднялась с дивана, пошла за ширму, где стояла кровать. Единственное, что они купили в эту съемную убогую квартиру – новую кровать. Можно сказать, шикарную. И покрывало атласное, и шелковое постельное белье… Очень забавно это хозяйство среди остальной убогости смотрелось, как бриллиантовая брошь на телогрейке. Даже пришлось ширмой прикрыть. Отгородиться будто. Не подсматривайте, наш мирок, недоступно интимный!

Вот именно, что мирок. Маленький. В нем хорошо обосновались. А в большом мире вместе жить как-то не научились. В большом мире каждый по-своему, получается. Вернее, это Никита – по-своему. А ей что? Ей остается – принять… И casual принять, и пресловутую свободу, и насмешливо-равнодушных родителей, Ларису Борисовну и Льва Аркадьевича. А не можешь принять – так руби этот гордиев узел, вместе с любовью руби. Не вписалась ты в этот мир, девушка, как ни старалась. Нет в тебе барчуковой природы, в ней родиться надо. Не зря же говорят, что кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. Стало быть, и дочери слесаря – тоже слесарево. Да, наверное, так… Но ведь обидно же!

Хлопнула дверь ванной, Нина вздрогнула. Оглянулась – идет… Полотенце кое-как держится на бедрах. На ходу приобнял за шею, притянул к себе, прихватил слегка зубами за мочку уха. Душа замерла… От сильных рук, от запаха кожи с теплой волной дорогого парфюма.

– Не сердись, Нинуль. Ты чужая, когда сердишься.

– Ладно, не буду.

– Честно?

– Честно.

– Честно-честно?

– Отстань… Спать ложись.

– Все, Нинуль, отстал, сплю…

Никита рухнул на кровать плашмя, на живот, а полотенце отлетело в сторону, обнажив крепкие ягодицы. Повозился, со стоном натягивая на себя одеяло. Нина наклонилась, коснулась пальцами его предплечья, проговорила тихо:

– Спокойной ночи…

На дверной ручке в ванной висела его рубашка. С пятном на ободке воротника. С красным – даже на шоколадном фоне. Помада, стало быть. Чужая помада. Ах-х-х ты…

Нина села на край ванны, держа в руках рубашку. Да что ж это такое?.. Как на качелях – то вверх, то вниз… Даже спрятать следы преступления не удосужился. Как будто нарочно, чтоб она увидела… Или не нарочно? Или ему вообще все равно, что она чувствует? Да сколько же можно.

Болезненное недоумение толкалось внутри, суматошно подстраиваясь к частым ударам сердца, взбухало комком обиды. Значит, говоришь, чужая, когда сержусь?! А если тебе сейчас эту рубашку под нос сунуть? На, на, посмотри, что это такое? Разбудить и спросить – чужая я тебе, да? А эта, с помадой, не чужая?

Нет, все-таки надо рубить этот гордиев узел. Продолжать – смысла нет. Больно будет, конечно… Да не смертельно же. Завтра же и рубить. А сейчас – спать, спать… Принять душ, утереть слезы и спать. Завтра и в самом деле тяжелый день.

* * *

– …Нинуль, вставай… На работу опоздаешь…

Нина удивилась, еще не проснувшись. Обычно она Никиту по утрам будила… Сначала завтрак ему готовила, потом будила. Неужели и впрямь проспала? От пережитого потрясения будильник забыла завести?

– Вставай, вставай… Я кофе сварил и завтрак приготовил, между прочим.

– Ты? Завтрак?

– Ну да… Заглаживаю вину за вчерашний проступок. Сначала думал другим способом ее загладить, конечно… Но ты так крепко спала! Вот я и решил сермяжным бытовым способом подлизаться. Вставай, Нинуль, времени в обрез!

Нина села на кровати, убито потрясла головой. Там, в голове, было совсем плохо, будто туман вязкий гулял от принятого давеча жесткого решения – рубить, рубить гордиев узел! Что ж, аккурат за утренним кофе можно это и сделать. Без слез, без обвинений и лишних эмоций. Надо правильный тон взять, не скатиться в истерику. Вон как в груди больно…

Или до вечера оставить? Нет, не дожить ей с обидой до вечера…

Никита суетился на кухне, раскладывая по тарелкам яичницу-глазунью. Улыбнулся ей лучезарно:

– Садись, ешь. Сейчас тосты будут.

– Никит, нам надо поговорить! – сказала Нина, нервно затянув поясок на талии. Затянула так сильно, что показалось, хрустнули ребра.

Он ничего не ответил, лишь глянул удивленно, коротко пожал плечами:

– Что случилось, Нинуль? У тебя такой вид…

– Да, случилось. Ты вчера свою рубашку в ванной оставил. Я все видела.

– Не понял… Что ты видела?

– Там… Там на воротничке – следы от губной помады. Ну, в общем… Не надо, не говори ничего, не объясняй… Я уже все решила.

– Господи, Нин! Что ты меня пугаешь с утра? Ну, помада, и что? Это Светкина помада, подумаешь, делов-то! Ну, ты же знаешь Светку, черненькая такая, страшненькая, помнишь? Она мне еще курсовую помогала делать!

– Нет, не помню… А почему помада?

– Так она увязалась за нами вчера, отделаться не могли! И в кафе, и в клубак потом потащилась! Напилась, как свинья. Мне, как самому трезвому, пришлось ее до такси тащить. Представляешь, картинка? Повисла на мне, точно мешок… Вот, еще и помадой умудрилась измазать. А что, рубашка не отстирается, думаешь? Вообще-то я эту рубашку люблю…

– Ну почему же… Отстирается, наверное.

– Так в чем проблема, не понял? Или… А, все, дошло, кажется! Ну да, конечно же, классика жанра, черт побери! Чужая помада и, как следствие, готовенькое обвинительное заключение! Ну, Нинуль, ты даешь…

– А что, что я должна была подумать? – вскинула Нина глаза. Ее обидел короткий язвительный смешок Никиты.

Хотя это была и не обида совсем… Скорее, счастливая легкость души, а не обида. Ура, ура, гордиев узел отменяется! Пой, глупая душа, радуйся. Много ли тебе надо.

– Ну да. А других версий у тебя не было, конечно же. Только классика жанра. Самой не смешно, Нин? Кстати, я сегодня расскажу Светке, вместе поржем.

– Не надо, не рассказывай!

– Что, стыдно, да? Такое утро испортила! Яичницу хоть съешь, я же старался… Ну все, мне пора! Надо еще машину от клуба забрать! И ругай меня где-то в районе одиннадцати, может, зачет спихну! Желательно матом!

– Я не умею, ты же знаешь…

– Так учись! У меня ж сессия впереди! А через год вообще – госэкзамены!

– Да иди, иди уже.

– Пока! До вечера! Я за тобой на работу заеду, по магазинам надо проехаться, мамочке подарок купить! Ты не забыла, что завтра мы едем на дачу мамочку с днем рождения поздравлять? Кстати, пораньше с работы отпроситься не сможешь? А то пока из города по пробкам вырвешься…

– Конечно, отпрошусь, без проблем…

– Ну, все, я ушел!

Хлопнула дверь, что-то упало в прихожей, стукнуло глухо об пол. Нина вздохнула, откинулась на спинку стула, улыбнулась блаженно. Господи, как же она его любит! И готова верить всем объяснениям с радостью. Как за соломинку, схватилась за эту пьяную Светку с ее помадой. Наверное, потому, что очень хотела схватиться. Теперь держи меня, соломинка, держи.

Нина собиралась второпях, мурлыкала вспомнившийся мотивчик, улыбалась сама себе в зеркало. Все хорошо, все отлично! Держи меня, соломинка, держи! Вечером по магазинам поедем, потом поужинаем где-нибудь в кафе. А можно и дома – с вином и свечами…

На работу опоздала, пришлось выдержать на себе досадливый взгляд начальницы Елены Петровны. Нет, не была она вредной начальницей, вполне приличной теткой была, но проверок всяких почему-то боялась до ужаса. И чего их бояться, в самом деле? Вроде документы в порядке, проверяй не хочу.

– Нин, подготовь папку с отчетами за прошлый месяц!

– Так чего ее готовить, Елена Петровна? Там она, в сейфе… А что, они прошлый месяц проверять будут? Вроде годовую отчетность требовали.

– Да кто их знает, может, и будут… Но вроде не должны. Ой, как они задергали меня, эти проверяющие! Которую ночь уже не сплю!

– А когда закончат, не знаете?

– Не знаю… Может, сегодня… Пойду, разведаю обстановку. А вы сидите тихо, чтоб никаких утренних чаепитий с болтовней не было!

– Что вы, Елена Петровна, мы ж понимаем… – пискнула из-за своего монитора Настька.

– Ой, да знаю я вас, двух подружек! – сердито махнула рукой уже от двери Елена Петровна. – Я за порог, и сразу ваши однокашницы из техотдела прибегут! Ишь, как вам повезло, все в одном месте собрались…

А вот в этом она права, действительно, повезло. Так получилось, что Танька первой в их «Автодорстрой» попала, сразу после колледжа. По блату, конечно, – тетка у нее в отделе кадров работала, порадела родному человечку. Потом еще местечко в техотделе образовалось, и Танька к себе Аньку подтянула. А когда Елена Петровна стала себе сотрудника в сметный отдел искать, Танька с Анькой подсуетились, подъехали к ней с рекомендацией – у нас, мол, подружка по колледжу есть, Нина Свешникова, очень толковая… Настька тогда обиделась, конечно, но после и до нее очередь дошла – взяли тоже в сметный, на временное декретное место. В общем, всем повезло! Иначе попробуй устройся на более-менее приличную зарплату со среднетехническим… Все же специалистов с высшим образованием хотят, будто оно панацея, это высшее! Хорошо еще, Елена Петровна в этом смысле нормальной теткой оказалась, выразила свое четкое мнение по этому поводу – сплошные, мол, понты, а не панацея! А ей виднее – через ее отдел много молодняка с институтскими дипломами прошло.

– Ты чего опоздала-то, Нин? – прошуршала из своего угла Настька. – Тоже, нашла время…

– Да я нарочно, что ли? Так получилось!

– Хоть бы позвонила, предупредила… А то меня Елена спрашивает, а я не знаю, о чем врать!

– Да ладно… Обошлось же. Ты Аньку с Танькой видела?

– Таньку видела, вместе в автобусе ехали. Представляешь, ее Денис бросил… Только не говори, что я тебе разболтала, пусть сама расскажет! Может, пойдем на обед в «Палермо»? Закажем с горя бутылку сухенького на четверых… Надо же Таньку поддержать!

– А что? Пойдем… И черт с ним, с Денисом. Мне он никогда не нравился, быдловатый какой-то. Таньке совсем не подходит.

– Да? Ну да… Вообще-то у Таньки на него планы были… Вроде как замуж даже…

Настька вздохнула, с тоской глянула в окно. Потом открыла ящик стола, выудила пудреницу, прищурилась пристально в круглое зеркальце. Сначала одним глазом, потом другим. Потом на губы его нацелила, тоже довольно долго созерцала. Лицо у нее при этом было задумчивое, отрешенно грустное.

– А я, Нин, наверное, никогда замуж не выйду… – вдруг произнесла она со вздохом, продолжая пристально разглядывать себя в зеркальце. – Ну вот что у меня за рожа, скажи? Как говорится, накрашенная страшная и ненакрашенная страшная… Пройдешь мимо шесть раз и не запомнишь.

– Да ладно, не комплексуй… Все мы не Анджелины Джоли и не Оксаны Федоровы.

– Ага, тебе хорошо говорить…

– Тихо, убирай зеркало, Елена идет! Слышишь, каблуками цокает?

Дверь в кабинет распахнулась, явив счастливое лицо начальницы:

– Девочки, они уходят! Уже акт написали, Сергей Василич сказал, хороший! Уф, слава богу… В обед гуляем, девочки!

Нина с Настькой незаметно переглянулись – Елена Петровна никак в планы на обед не вписывалась. Но она, конечно же, в пылу радости не заметила их переглядок.

– Чего-нибудь вкусненького купим, тортик, можно и шампанского по такому случаю… А еще лучше – в кафе! Пойдемте, девчонки, в кафе?

– Да, Елена Петровна, конечно… – промямлила Настька, угодливо улыбнувшись.

– Вот и договорились! А сейчас я на совещание к Платонову ухожу… К обеду, думаю, оно уже закончится! Работайте, девочки, работайте! Не расслабляйтесь!

Схватив со стола пухлый ежедневник, начальница скрылась за дверью, успев глянуть на себя в зеркало и поправить воротничок на блузке.

– Ну вот, взяла и обломала… – виновато проговорила Настька, глядя на дверь. – Плакало наше «Палермо» с Анькой и Танькой…

– Да погоди, еще не вечер… Платонов любит долгие совещания проводить, может, и обед прихватит. Звони девчонкам, пусть на чай приходят! Заодно и придумаем, как переобуться, если Елена таки за нами увяжется!

– Ой, неудобно… А может, черт с ней, Нин? Пусть с нами в «Палермо» идет?

– А Танька? Мы ж вроде для нее все затеяли?.. Чтоб выговорилась.

– Но Елене же тоже не откажешь! Мы сольемся, она обидится!

– Боишься, да?

– Боюсь. Тебе хорошо, у тебя место законное, а я на временном, на декретном. А мне без работы нельзя, меня кормить некому. Ни родителей приличных, ни женихов с приличными родителями.

– На меня намекаешь, что ли?

– Ага. Намекаю.

– Завидуешь?

– А то. Даже скрывать не буду. Шучу, конечно…

– Ладно, разберемся. Давай звони девчонкам!

Настька улыбнулась, сняла трубку внутреннего телефона, автоматически набрала номер.

– Аньк, давайте к нам… – интимно прошелестела в трубку. – Наша Елена только что на совещание слиняла…

Девчонки появились в дверях – чайник не успел закипеть. У Таньки лицо было заплаканное, у Аньки – трагически-сочувствующее. Они с Настькой тоже вздохнули в унисон, засуетились с чашками-ложками, накрывая чайный стол, расположившийся в уютном закутке, за стеллажами. Настька достала из сумки упаковку зефира на подложке, разодрала ногтями целлофан, подвинула нехитрое угощение поближе к Таньке:

– Давай, наворачивай… Говорят, сладкое хорошо нервы успокаивает.

– Не хочу… – слезно сморщила носик Танька. Медленно подняла руку, поправила очки на переносице. – В горло ничего не лезет…

– Да брось, Таньк! – оптимистически произнесла Анька, выцарапывая длинными ногтями с подложки зефирину. Откусив половину, глянула на Таньку с вызовом: – Чего, прямо уж так любила этого Дениса, да? Ни жить, ни быть?

– Да при чем тут любовь… Смешная ты, Аньк, ей-богу. Чуть что – сразу любовь…

– Хм… А с чего тогда куксишься, не понимаю?

– А не с чего, по-твоему? Он же нормальный парень был, между прочим, без этого вот… – неопределенно покрутила Танька пальцами в воздухе, – без придури… В нормальной теме парень. Из нормальной семьи. Я за него, между прочим, замуж собиралась… Я за дурака замуж не хочу. Да и надоело как-то болтаться…

– То есть тоже захотела, как ты говоришь, быть в теме?

– Ну да… А что в этом такого?

– Таньк, а любовь? Любовь-то как? Ведь не любила ты его, сама сколько раз говорила, я помню! – не унималась Анька. – Сама говорила, что он быдловатый!

– Ну, говорила, и что? Замуж бы вышла, перевоспитала…

– Ага, щас… – тихо хмыкнула Анька, глянула на них с Настькой, ища поддержки. – Видите, девки, какая нынче у Таньки беда… Быдловатый Денис ее замуж не взял. Вот беда так беда!

– Кончай, Аньк… – с осуждением глянула на подругу Настька.

– Ой, да мне-то что! – сердито пробурчала Анька, выколупывая еще одну зефирину и прихлебывая чай. – Давайте теперь все вместе по этому поводу плакать начнем! Ах, замуж нас не берут, беда! Нам так хочется в тему пристроиться, а не берут! Мы никого не любим, а проблему решать надо! Чтобы не болтаться, а быть в теме! Ах, как страшно жить, как страшно жить! – закончила Анька свои восклицания, удачно подделав последнюю фразу под интонацию Ренаты Литвиновой.

– Да, страшно! – подняла на нее злые глаза Танька. – А тебе самой не страшно, что ли? Ты сама-то не боишься без темы остаться, в болтающихся?

– Нет, не боюсь.

– Не ври! Все боятся. Да, я была бы Денису хорошей женой! Я очень хочу быть кому-то хорошей женой! Да мне без разницы, кому быть хорошей женой! А он, дурак, не понял… Не поверил…

– А чего сказал-то? Другую, что ль, нашел?

– Нет… Не знаю… Просто сказал – не люблю, и все… И ты, говорит, меня тоже не любишь. Дурак…

– Ну почему же дурак, Тань? – не выдержав, вступила и Нина наконец в разговор. – Совсем даже не дурак. Ведь он прав по сути. Почему он должен обслуживать твое желание быть в теме?

– Ой, Нинк, вечно ты, – раздраженно махнула в ее сторону рукой Настька. – Молчи уж лучше!

– Да уж, Нинк, ты бы помолчала, – неожиданно поддержала Настьку Анька. – У тебя-то все в этом плане тип-топ. Сытый голодного не разумеет!

– Да при чем тут сытые и голодные, девчонки! Не в этом же дело, – обвела она растерянным взглядом лица девчонок. – Ну, сами подумайте… Давайте назовем вещи своими именами! Ведь ты, Тань, хотела схватить то, что плохо лежит? То есть – своровать? Ну, допустим, присвоила бы чужое, своровала. А дальше что? Все равно ж вторая Денисова половинка нашлась бы когда-то. Ведь ходит же по земле девчонка, которая для него предназначена, которую он любить будет! Встретятся они, а он женат… И дети уже есть. И что тогда? С нуля все начинать? С детского горя, с развода? Нет, правильно твой Денис все сделал, ты ему спасибо за это скажи.

– Ну уж… Спасибо, подруга! – зло усмехнулась Танька. – Поддержала в трудную минуту, называется! Ни богу свечка ни черту кочерга…

– Да не слушай ты ее, Таньк! – возмущенно воскликнула Настька. – Знаешь же, как Нинку все время на занудную философию тянет! Хорошо ей философствовать, когда… Будто другого времени не могла выбрать…

– Слушай, Таньк! – вдруг встрепенулась Анька, отодвигая пустую чашку. – А я хороший способ знаю, как можно в твоем случае быстро успокоиться! Надо просто вспомнить о своем парне что-то плохое… Самое что ни на есть такое, о котором раньше и говорить неудобно было! Ну, чтобы у всех рожи относительно него сразу скисли – фу-у-у… Ну, давай, напрягись, вспомни что-нибудь! Выдай страшно позорные откровения!

Танька неуверенно хмыкнула, наморщила лоб. Но вспомнить ничего из «страшно позорного» так и не успела – с шумом распахнулась дверь, в кабинет ворвалась довольная Елена Петровна:

– А-а-а, чаевничаете, кумушки? Думали, я долго на совещании просижу, да? А ну, брысь все по рабочим местам… Кстати, пойдемте с нами в кафе обедать! Мы с девчонками решили себе нынче праздник устроить! Хотя до обеда еще работать и работать. Идите пока к себе.

Так они в обед и заявились в кафе – впятером. Ни о каких Танькиных дополнительных откровениях не могло быть и речи – зачем при Елене Петровне… Зато от нее сама же начальница, выпив бокал красного сухого под белую рыбу, вдруг потребовала откровений:

– Нин, а как у тебя на личном фронте, ну, с этим твоим… С Никитой, кажется?

– Да все нормально, в общем…

– Вы, я так понимаю, вместе живете?

– Да, вместе.

– А где? У родителей?

– Нет. Квартиру снимаем.

– И давно?

– С августа прошлого года…

– У-у-у! Это уже срок, считай! А свадьба когда будет?

Вот привязалась… И нахамить нельзя, начальница все-таки. Хорошая тетка, но надо же уметь управлять своим любопытством!

– Мы пока о свадьбе не думали, Елена Петровна, – проговорила сдержанно, поймав на себе ухмыляющийся Настькин взгляд. Анька с Танькой вообще глядели куда-то в сторону, будто не соотносили себя с навязанным диалогом. Даже они, подруги, никогда ей таких требовательных вопросов не задавали! Чего вдруг Елену-то понесло?

– А вот и зря, что не думали! Вернее, ты зря не думаешь! Всему свое время, Ниночка, милая… Ведь ты любишь его, правда? Ведь любишь?

– Конечно, любит, Елена Петровна, зачем спрашивать? – встряла наконец в их диалог Танька, грустно усмехнувшись и глядя в окно. – Мы их, сволочей, всегда вроде как любим… Ну, или делаем вид, что любим. Это, по-моему, без разницы. И неправда, что Нинка о свадьбе не думает! Еще как думает! А толку? Толку-то что? Ее Никите и без свадьбы хорошо с ней живется! Любят друг друга, этого и достаточно!

– Э, нет, Танюш, не скажи… Любую ситуацию вовремя ломать нужно, и желательно в свою сторону! Тут излишки любви, знаешь, уже и ни к чему…

– В смысле?

– Да в том и смысле, что мужчины в отношении брака больше расчетливы, чем женщины. Они могут запросто любовью попуститься, но чтобы в будущем семейном комфорте ошибиться – это не дай бог! Уж я знаю, что говорю…

– То есть вы хотите сказать, что жен не по любви выбирают? – победно всех оглядев, переспросила Танька.

– Да, Танечка, чаще всего именно так, именно не по любви… Больше на комфортные качества обращают внимание – чтоб хозяйственная была, спокойная, чтоб по подружкам не бегала… Я уж не говорю о явных пороках. На явных пороках действительно только по большой любви женятся, сослепу. Но где ее сейчас увидишь, большую любовь? Разве что в сериалах…

– Что-то не понимаю я вас, Елена Петровна. Вы что, предлагаете Нинке любить своего Никиту поменьше? Чтоб, не дай бог, он ее большую любовь за порок не принял?

– Ну почему же… Пусть она любит на здоровье. Только приоритеты пусть правильно расставляет. Тут, знаешь, как на чаше весов… Ошибешься с граммулькой – без мужа останешься. А без мужа плохо, девочки. Поверьте мне, я знаю, что говорю. Всему свое время дается, и нельзя к нему легкомысленно относиться! Вы же сейчас, в своем возрасте, как по минному полю идете! Если с головой да с осторожностью – все будет хорошо, а если с легкомыслием да напролом…

– Ага! Все понятно! – вдруг рассмеялась Анька, до того молча переводившая взгляд с лица Елены Петровны на Танькино лицо. Обернувшись к ней, проговорила язвительно: – Ты все поняла, Нинк? Давай с нынешнего дня с любовью завязывай! Как Никитка на порог, сразу за пылесос хватайся! И чтоб на плите три кастрюли кипело! Кака така любовь, если борщ не сварен! И с подружками чтоб – ни гугу! Ни слова, ни звука! Поняла?

– Ну зачем же утрировать, Анечка… – растерянно моргнула Елена Петровна, слегка покраснев. – Я же не такие крайности имела в виду… Зачем же так резко, я же от души советы даю…

– Извините, Елена Петровна. Просто я терпеть не могу таких разговоров. Вас послушать, так цели у женщины другой нет, только замуж выйти! Быть хорошей хозяйственной женой для какого-нибудь идиота! А я, например, не хочу быть просто хозяйственной! Я хочу, чтоб меня просто так любили, такую, какая есть, а не за то, что я хорошо борщ умею варить!

– Так ведь все этого хотят, милая Анечка… – пожав плечами, жалко улыбнулась Елена Петровна. – Только не у всех это получается, вот в чем дело…

– Ну, не получится, значит, не получится! Не судьба, значит! А то, что вы предлагаете… Угождать, себя с хорошей стороны демонстрировать… Только женись на мне, пожалуйста, да? Нет уж, увольте, это не для меня! Пусть лучше меня любят, пусть мне угождают! Вот именно такая философия, которую вы проповедуете, мужиков и портит!

– Да при чем здесь философия, Анечка?

– А при том! Вы же их вроде как оправдываете, что они женятся на комфорте! Чтоб не дай бог не влюбиться, нюх не потерять да в комфорте не обмануться! А потом так и живут – маются… И бегают налево, любовь на стороне ищут. Это, по-вашему, нормально, да? Ты его, такая вся из себя хозяйственная, любишь без ума, а он на сторону бегает… Нет уж, от меня этого никто не дождется. Уж как-нибудь без любви обойдусь, пусть лучше меня любят!

– Значит, сама будешь на сторону бегать, ага, Аньк? – хохотнув, тут же припала к бокалу с вином Танька. – Нормальная у тебя концепция, ничего не скажешь…

– И буду, если приспичит… А что такого? И вообще – видела я в гробу эту вашу любовь… Если уж разобраться – вообще лишний элемент в разумном браке.

– Так ведь и я про то же, в общем… – жалко улыбнувшись, пожала плечами Танька.

– Ну вот, до чего договорились, надо же! – рассмеялась Елена Петровна, снисходительно глянув на Аньку. – Уже и любовь как таковую отвергли! Ох, глупые вы, девочки, какие же вы еще глупые… Нет, женщине без любви никак нельзя, что вы…

Анька фыркнула тихо, стрельнула сердитым глазом в сторону Таньки. Потом досадливо уставилась еще и на Нину с Настькой – зачем, мол, свою начальницу сюда притащили.

А Нине вдруг стало жалко Елену Петровну. Всю жалко, вместе с ее неловкими советами, с грустной философией своего одиночества, с нелепостью присутствия в их молодой компании. Наверное, она тоже когда-то кого-то любила. Наверное, ошибалась. Или самоуверенна была, как Анька. И эта ее выразительная метафора чего стоит – идете, как по минному полю… Видать, неудачно в свое время это минное поле прошла.

И, не выдержав затянувшейся неловкой паузы, вдруг тихо заговорила, глядя в бокал, где плескались остатки вина:

– Елена Петровна права, девчонки… Вот вы обиделись на меня утром, что я суюсь не вовремя со своей философией, но ведь так оно и есть… По-моему, без любви женщине никак нельзя. И не в том дело, как ее показывать, в полную силу или не очень… Главное, чтоб она была, вот в чем дело!

Замолчала, обвела взглядом озадаченные лица подруг, улыбнулась Елене Петровне. И продолжила уже более уверенно, даже с некоторой горячностью:

– Ну сами посудите, девчонки! Вот подумайте, что есть такого в нашей жизни, за что можно сердцем и душой зацепиться? Ну, чтоб смысл в жизни был, именно в нашей, среднестатистической и обыкновенной? Что у нас есть-то по большому счету? Может, карьера сногсшибательная светит с нашими дипломами строительного колледжа? Нет, не светит, чего уж там. Может, таланты какие-то особенные есть? Тоже нет! Ни петь, ни свистеть, ни романов писать не умеем. У нас только молодость есть, но и эта данность с годами уйдет. А дальше что? Какие радости обыкновенная женщина себе может придумать? Нет, Елена Петровна права по большому счету… Любить, только любить. И замуж – только с любовью за душой. Чтобы смысл был. Пусть от тебя только комфорта хотят, а ты все равно – люби… Без гордыни, чтоб как внутренний праздник… Нельзя в душе без праздника, девчонки, пусть, как часто бывает, и слегка поруганного…

Выдохлась, замолчала. Надо же, и сама не ожидала от себя такого краснобайства. Девчонки глядели на нее с изумлением, Елена Петровна улыбнулась ободряюще, произнесла тихо:

– Да, Ниночка, да… Ты все правильно говоришь, именно это я имела в виду…

И снова замолчали, глядя, как подошедшая официантка убирает со стола пустые тарелки.

– Счет принесите, пожалуйста… – тихо попросила Елена Петровна. И, обведя их лица улыбчивым взглядом, добавила торопливо: – Я заплачу по счету, девочки, не суетитесь! Будем считать, это был мой праздник, в честь окончания проверки! Сейчас еще и пирожное к чаю закажем, хотите? Или мороженое? Или десерт?

– Ну что вы, Елена Петровна, неудобно… – неловко промямлила Анька, покраснев.

– Да пустяки, Анечка! Я же понимаю свое неловкое присутствие в вашей компании. Вам, наверное, поболтать хотелось, а тут я со своими дурацкими советами! Мне ведь, знаете, особо поговорить не с кем, придешь домой, а там никого… У всех подруг и приятельниц свои семейные заботы, даже по телефону потрепаться нет времени. А с вами – столько эмоций, прямо ух, даже дух захватывает! Вот только наша Настенька почему-то молчала весь обед, ни одной мысли вслух не высказала. Почему, Настенька?

Настька пожала плечами, напряглась, покусывая губу. Потом вдруг заговорила немного сердито, глядя поверх голов:

– Да где уж мне, Елена Петровна, про любовь-то рассуждать… И без нее бы не сгинуть. Не, любовь – это не про меня… Вон, пусть Нинка про любовь рассуждает, она красивая. И вообще, я считаю, это в жизни не главное!

– А что главное, Настенька?

– Что? А главное, чтоб деньги были, вот что! Деньги есть, и любовь есть! Вон, у меня младшая сеструха, она про это еще в десятом классе все правильно сообразила… Взяла и богатого папика себе завела! Пусть старого, но зато щедрого! Мать ругается, а ей хоть бы хны! Не хочу, говорит, жить, как вы, и все тут… Сама решать буду, свой лотерейный билет вытащу! И знаете, я где-то ее понимаю…

Теперь Танька с Анькой глядели в изумлении уже на Настьку. Ей вдруг подумалось – ничего себе, какой обед с откровениями у них получился! Каждая открылась вдруг в новом ракурсе… Но Настька-то, Настька какова! Вот вам и тихоня-подружка!

Первой выскочила из удивления Танька. Хохотнула коротко, подняв брови, произнесла задумчиво:

– Ну, ты и выдала номер, Настька… Нет уж, я лучше в этом вопросе Нинку поддержу… В чем-то она определенно права, уж лучше самой любить, чем покупателя на себя искать! – И, подмигнув Нине заговорщицки, продолжила: – Давай, Нинка, бери своего Никитку в оборот, исхитрись с замужеством! Посмотрим на тебя, как оно, по большой-то любви… Покажи нам, неграмотным дурам, пример! Чего философствовать попусту?

* * *

Как выяснилось, Лариса Борисовна всегда отмечала свой день рождения на даче. Странно, такое неуютное для дачи время – конец марта! Понятно, что свежий воздух и шашлыки, а с другой стороны – сырость, ветер холодный… И в доме, наверное, еще пахнет сыростью после зимы. И не знаешь, как правильно одеться.

– Никит, мне по-спортивному одеваться? Или как?

– Да как хочешь! Вот нашла проблему!

– Но я же в первый раз твою маму с днем рождения поздравляю… Не знаю, как у вас принято…

– Да никак не принято. Полная свобода действий.

– Ага… Я надену спортивный костюм, а вдруг все в вечерних платьях нарисуются? И тебе будет за меня стыдно!

– Ну, тогда надень вечерний спортивный костюм…

– Я же серьезно, Никит!

– Ой, не знаю я, Нин… Надень то, что хочется, и не морочь мне голову. Ты же моих родителей знаешь, им вообще все равно.

– Все равно – на меня?

Никита промолчал. Лишь глянул с досадой, чуть передернув плечами. Знала, знала она эту его манеру – не отвечать на неудобные вопросы… Да и почему, собственно, он должен на них отвечать? Вопрос-то действительно дурацкий, с наивной провокацией в подоплеке. Давай, мол, убеди меня в обратном…

Не будет он ее убеждать. Это же ясно. Теперь как хочешь, так и выходи из неловкого положения. А затянешь паузу – и вовсе будешь глупо выглядеть.

– Тогда я надену джинсы и свитер! Нормально?

– Нормально. Только быстрее, пожалуйста, времени в обрез. Иначе маман может обидеться, что сынок не спешит в такой благостный день к щечке приложиться. Давай, я тебя в машине жду… И подарок не забудь, ага?

– Хорошо… Я сейчас… Мне еще один глаз докрасить надо… – ответила Нина нарочито рассеянно, чтобы окончательно разогнать туман возникшей неловкости, который сама же и нагнала своим дурацким вопросом.

Ехали молча. За городом зима еще и не думала уходить, подползала к дороге с обочин прокисшим снегом. Солнце нещадно било в глаза, ледяной ветер проникал в открытую щель окна. Солнце и холодный ветер – очень раздражающий диссонанс. Его величество март, самый непредсказуемо депрессивный месяц в году! Зря люди радуются – весна, весна… Даже в воздухе ничего обворожительно-весеннего не чувствуется. Сыростью пахнет и грязью, и выхлопной гарью с дороги.

Хотя, когда свернули с большой трассы на проселочную дорогу в Перегудино, стало как-то повеселее. Снег под елками еще беленький лежал, солнце красиво вспыхивало сквозь стволы. Даже небо здесь казалось более чистым. И воздух вкусным.

Въехали в распахнутые настежь ворота, Никита чертыхнулся тихонько – весь асфальтовый пятачок стоянки был занят машинами. Гости, стало быть, уже понаехали. Пришлось оставлять машину на взбухшей проталине с жалким ершиком прошлогоднего газона – к дому уж вовсе нельзя было проехать.

А от дома навстречу им неслась музыка. Между прочим, классическая, «Болеро» Равеля. Нина подумала вдруг с невесть откуда взявшимся сарказмом: ну как же мы без Равеля-то в день рождения! Культурные, черт возьми. Такие, да. Родились под Равеля и умрем под Равеля. Лучше бы дорогу нормальную к крыльцу сделали…

Подумала – и устыдилась нечаянного сарказма. Слишком уж явно от него злобным плебейством попахивало. Вот же! Убегаешь от него всю жизнь, и вдруг, откуда ни возьмись…

Около крыльца замешкалась, попинала кучку рыхлого снега в попытке очистить ботинки от налипшей грязи. Никита легко взбежал на крыльцо, распахнул дверь…

Послышался возглас Ларисы Борисовны, как всегда, немного насмешливый. Вроде того – заявился наконец любимый сынок, а мы тут и ждать устали. Заторопилась следом за Никитой – неловко как-то поздравлять по отдельности. Нина подумала, что он мог бы и подождать ее, между прочим! Придержала рукой дверь…

– Ты один, Ники? А где же твоя молчаливая Пенелопа?

В первую секунду Нина не поняла, о ком это Лариса Борисовна говорит – молчаливая Пенелопа… Потом вдруг озарило – так о ней же! Ничего себе погоняло…

– Я здесь, Лариса Борисовна. Здравствуйте. Поздравляю вас с днем рождения.

– Ой, Ниночка! А я тебя сразу и не заметила! – весело расхохоталась именинница, ничуть, кстати, не смутившись. – Надеюсь, ты не обиделась на Пенелопу? Это я в смысле удивления – как ты нашего обалдуя до сих пор терпишь…

Врет. Не было в ней никакого удивления. А вот насмешливой снисходительности было сколько угодно, ешь полными ложками. Кстати, очень обидной снисходительности. Особенно на фоне «нашего обалдуя», с большой гордостью и любовью произнесенного.

– Раздевайтесь, ребятки, проходите! Все уже собрались, только вас ждем! Ниночка, куртку можно повесить вон там… Кажется, свободный крючок есть… Нет? Ну, пристрой куда-нибудь сама…

Гости. Родственники, друзья. Все лица уже знакомые. Глаза блестят от принятого натощак аперитива, одна из юных кузин выплясывает вокруг накрытого стола что-то невообразимое под Равеля. Взмах рук, излом в тонкой талии, лицо смешливо трагическое. Хохот, аплодисменты.

– Таточка, в тебе пропадает Айседора Дункан! Больше экспрессии, Таточка!

Это отец Таточки, Константин Борисович, младший брат Ларисы Борисовны. Плотный мужчина, вальяжный, с большими залысинами по бокам высокого умного лба. А мама Таточки у окна, вся окутана ажурной сиреневой шалью, как туманом. Очень загадочно смотрится. Даже вдруг всплыло в памяти что-то поэтическое – дыша духами и туманами…

– О, Ник! Привет! – подлетев в безумном танце, картинно закинула ему на плечо руку Таточка и подставила щеку для поцелуя.

– Привет, Татка… Это что у тебя за мазурка с выходом из-за печки? Похоже на весеннее обострение! Дядь Костя, ты ей больше не наливай сегодня, иначе может превратить молитву в фарс!

И опять – общий хохот. Лица доброжелательные, солнце в окно шпарит, от накрытого стола нельзя глаза отвести. Все красиво, культурненько до изнеможения. Тарелки на подтарельниках, салфетки крахмальными домиками, даже шампанское в ведерке со льдом. Фу-ты, ну-ты…

Да что же это, опять в мыслях к плебейскому сарказму потянуло! Ну чего она, в самом деле? Что за мнительность такая, ей-богу? Нельзя же так! Да, может, и не место ей здесь. Да, другого поля ягода, пустили Дуньку в Европу. Но ведь они ей так же радостно улыбаются навстречу, как и Никите! И Татка подлетела, чмокнула в щеку! И дальше – по кругу… Глаза, лица, вежливо сакраментальное «как дела, Ниночка?». Обычные дежурные приветствия… А мама Татки даже комплимент сказала – красиво, мол, похудела, молодец! И это ничего, что вовсе она не худела, а наоборот, слегка поправилась за зиму…

Нет, ничем она от них не отличается. А дурацкий сарказм – это самозащита, результат собственного пугливого уничижения, только и всего!

– К столу, друзья, к столу! – призывно всплеснула маленькими ухоженными ладошками Лариса Борисовна. – Все, больше никого не ждем! Мужчины, открывайте шампанское!

Расселись довольно быстро, наполнили бокалы, застыли в ожидании главного тоста – за дорогую именинницу. Конечно же, первое слово – Льву Аркадьевичу. Он вообще был мастер произносить тосты, а сегодня ждали особенной изюминки в здравице. Как-никак, для любимой жены…

Поднялся со стула, держа бокал с шампанским в руках. Молчит, улыбается задумчиво. Ага, паузу держит… Разглядывает, как поднимаются со дна бокала шустрые пузырьки. Ну, слишком уж долго! И без того торжественности момента нагнал, хватит!

Наконец вздохнул, заговорил тихо, задумчиво, будто рассуждая сам с собою:

– Не помню уже, кто сказал… Кто-то из классиков, наверное. Жена, мол, это или большое зло, или большое благо, кому как повезет. Но дело не в том, друзья… То есть вовсе не в везении тут дело. А дело, как это ни банально звучит, в любви… Если тебя, недостойного и насквозь грешного, продолжает любить жена, значит, ты наполовину уже и не грешен… Да, да, я за годы своей семейной жизни совершенно укрепился в этой мысли – любящей жене, как священнику, дано право отпускать перед богом грехи мужнины! И счастлив тот, у кого есть любящая жена, потому что он живет под крылом ангела!

И замолчал, обвел глазами лица гостей. Все ждали последней фразы – чтобы прозвучало наконец имя дорогого «ангела». Как-то безотносительно получалось, что ли… Но Лев Аркадьевич молчал. Первым не выдержал Константин Борисович, взметнул по-гусарски руку с бокалом вверх:

– Ну, Левушка? За нашу Ларочку, да?

– Погоди… Я не все сказал… – с досадой произнес Лев Аркадьевич, – то есть молитвы еще не закончил…

Тут уж и вовсе повисла над столом торжественная тишина – стало быть, это молитва была, а не здравица! И припылила вдруг неловкость смешливые лица гостей – ну, ты, братец, и загнул, относительно молитвы-то…

Повернувшись все корпусом к Ларисе Борисовне, Лев Аркадьевич наклонил голову, пробубнил дрожащим фальцетом, будто и впрямь завершил молитву:

– И в благодарности к тебе припадаю, спасительнице души и здравия моего физического, к тебе, дарующей мне, грешному и убогому, счастье…

Нине показалось – перекрестится сейчас. Даже голову в плечи втянула. Отчего-то ужасно, ужасно неловко было глядеть на этот фарс. Вот уж не ожидала такого от Льва Аркадьевича!

Нет, креститься не стал, и на том спасибо. Поднял бокал, осушил до дна. Быстро, одним махом.

Зазвенели бокалами, чокаясь за здоровье именинницы, и все остальные. На лицах по-прежнему было написано недоумение, никто и не понял, что это было по большому счету – то ли шутка такая, то ли и впрямь человек на жену молился. Потому звенели бокалами с осторожностью, стараясь не глядеть на Льва Аркадьевича.

Но ему было, похоже, все равно. Сел на свой стул, наклонился к уху Ларисы Борисовны, прошептал что-то коротко. Она улыбнулась, но головы к нему не повернула. И не ответила ничего. Только плечом слегка дрогнула, будто сбрасывая с досадой его шепоток.

– М-да… – тихо вздохнул рядом Никита, вожделенно оглядывая стол с закусками, – видно, здорово нынче отец накосячил. Совсем уж, видать, глобально. Оливье будешь, Нин? Давай я за тобой поухаживаю…

– В смысле, накосячил? – спросила Нина, протягивая ему тарелку. – Чем-то провинился, что ли?

– Хм, провинился. Провинился-помолился… Налево сходил и снова помолился. Так и живут, стало быть.

– Ты что, Никит? С чего ты взял?

– Что я взял?

– Ну, про налево?

– Да ладно, не бери в голову. Так оливье будешь или нет?

– Буду. А Лариса Борисовна?.. Она что, узнала, да?

– Да в том-то и дело, что мама никогда не стремится к лишнему знанию. Она у нас умная тетка… Может, и есть это знание, но для нее оно не имеет никакого значения. Отец-то прав – просто она его очень любит…

– А он ее не любит, что ли?

– Почему же? Любит, еще как любит.

– Тогда… Тогда я вообще ничего не понимаю, Никит!

– А тебе и не надо… С крабами салат будешь?

– Нет…

– А семгу?

– Погоди, Никит… Тогда зачем он… Если любит?

Держа тарелку на весу, Никита глянул на нее насмешливо, чуть приподняв брови:

– Я тебе семги все-таки положу, Нин. Обалденная семга, мама ее сама солит. А за родителей не переживай, малыш… Они сами как-нибудь разберутся. И вообще, не любопытничай больше. Хоть любопытство и не порок, но все-таки… Шампанского еще налить? О, икра! Хочешь икры, Нин?

– Давай…

А застолье меж тем катилось дальше, набирая веселые обороты. Произнес тост Константин Борисович, потом поднялся со своего места Никита, и Лариса Борисовна умилилась почти до слез его сыновним шутливым откровениям. Да, все были ужасно веселы, все шутили, смеялись… Будто боялись остановиться хоть на секунду в своем веселье. Странные, странные люди.

А впрочем – чего тут странного? День рождения все-таки. Но ведь не слепые же они, в самом деле! Одна эта молитва Льва Аркадьевича чего стоит… Действительно, все же ясно как божий день. Ясно, что за этой молитвой стоит… А они – смеются! И Лариса Борисовна – громче всех! «Да что они за люди такие? – думала Нина. – Или она совсем, совсем их не понимает? И не поймет никогда?»

Подступило к самому горлу – что-то вроде отчаяния. Никита глянул на нее несколько раз удивленно, ничего не спросил. Ел, пил, смеялся вместе со всеми, машинально подкладывая ей на тарелку еды. Нине в горло ничего не лезло, а он подкладывал. Будто вежливую обязанность исполнял. Будто по отношению к ней было достаточно одной этой вежливой обязанности. Лишь бы тарелка не опустела, и вся забота? А то, что она себя не в своей тарелке на этом празднике чувствует, это как? Неужели не видит, не замечает, как трудно ей влиться в это веселье? Тем более после такого откровения про родительские дела.

Нина вздохнула, и глазам стало горячо. Не расплакаться бы – это уж совсем будет нехорошо. Не поймут ведь. Будут смотреть высокомерно и насмешливо. И Никите за нее неловко станет.

– Нин… Тебе что, плохо? – наклонился Никита к ее уху.

– Да… Что-то голова вдруг закружилась… Я на воздух выйду, ладно? Постою на крыльце.

– Мне с тобой?

– Нет, оставайся. Я сама.

Нина выскочила на крыльцо, жадно вдохнула звонкого сырого мартовского воздуха. Хотя особенного звона уже и не чувствовалось – солнце торопливо убиралось за верхушки деревьев, унося с собой все прелести весеннего дня. Еще и до сумерек далеко, но уже холодно. Хорошо, догадалась куртку на плечи накинуть.

Вдохнула еще, еще… И отпустило вдруг, и устыдилась своей же глупой обиды. Нет, чего это на нее нашло? Надо же, рассердилась на Льва Аркадьевича! И на Ларису Борисовну заодно! Прав, прав Никита – ей-то какое до всего этого дело? Может, им действительно нравится жить в потворстве-притворстве? Может, это такие интеллигентские штучки особые, ее простоте неведомые? Наоборот, учиться же таким штучкам надо, а не обижаться! Хотя… Как-то не хочется такому учиться… Пусть эти штучки будут сами по себе, а она – сама по себе. Потому что никогда Никите ничего подобного бы не простила! Да ни в жизнь!

Или простила бы? Да, наверное, трудно это… Бедная, бедная Лариса Борисовна. Жалко ее…

Вздохнула, задумалась. Мартовский ветер прошелся по лицу Нины, поднял волосы, бросил прядь на глаза. И вспомнилось вдруг, будто ветер принес с собою тот день из детства…

Ей тогда лет восемь было, кажется. А может, и меньше. Мама готовила на кухне обед, стояла над кастрюлей с бульоном, снимая ложкой мясную накипь. Вошла тетя Ляля, в халатике, с тюрбаном полотенца на голове, с насквозь проплаканным опухшим лицом. Открыла форточку, нервно прикурила сигарету. Мама недовольно повела плечом, но промолчала. Тетя Ляля докурила свою сигарету, вздохнула коротко, принялась чистить картошку, что-то напевая себе под нос. Вот тут маму вдруг и прорвало:

– Ляль! Да как ты можешь-то! После всего! Еще и ужин ему готовишь!

– Ты о чем, Лидочка? – не отрываясь от картошки, тихо спросила тетя Ляля.

– Сама знаешь о чем! Все-таки в одной квартире живем, друг у друга на виду! Я ж слышала вчера, во сколько твой Петр заявился… И как ты его встречала. И вчера, и третьего дня тоже… Что, загулял, да?

– Это не твое дело, Лидочка. Извини.

– Да не мое, конечно, кто ж спорит… А только не понимаю я тебя! Он гуляет, а ты ему картошку на ужин жаришь! Стыд ведь! Грех его покрываешь, значит! С кем он хороводится-то, хоть знаешь?

– Нет. Не знаю и знать не хочу. И вообще, у нас все хорошо, Лид. Спасибо, конечно, за участие, но… лучше не надо.

– Да как же, как же хорошо? Что я, не вижу? Чего хорошего-то, если он после кого-то – к тебе… Не противно, Ляль, нет? До меня доведись, я бы побрезговала…

– Да ну? – вдруг ехидно прозвучал голос тети Ляли, и тюрбан свалился на плечо от резкого поворота головы в мамину сторону. – Правда, что ли?

Мама застыла, не донеся до кастрюли плошку с квашеной капустой. Было что-то в голосе тетя Ляли действительно ужасно непривычное, злобно-уничижительное.

– Ты, Лидуша, уж не рассуждала бы со своей колокольни, ладно? Надо же, побрезговала бы она… Да ты хоть один денек своей жизни жила, как я? Да хоть часок?

И – выразительный кивок в сторону их комнаты, где сидел на тахте папа, уткнувшись в телевизионную новостную программу. Мама молчала, поджав губы. Вмиг лицо ее сделалось удивленно-несчастным, и мелко-мелко задрожали щеки… А тетя Ляля и не думала ее жалеть в своей злобной отповеди:

– Ну же, признайся, Лидуш? Ведь ни дня, ни часа не жила! А если бы ухватила денек или даже часок, тогда бы и поняла, где счастье, а где противно. Не тебе меня учить, Лидочка, ой не тебе… И все, и кончим на этом! Извини, если обидела…

Мама слегка дернулась, будто обжегшись пальцами о кастрюлю, но больше ничего тете Ляле не сказала. Зато долго плакала потом, ночью… Папа громко храпел, а мама плакала. Так горько плакала, что у нее, восьмилетней соплюхи, душа разрывалась. Даже хотела встать со своей кровати, подойти к маме, подластиться, но потом вдруг поняла – нельзя. Слишком уж плотен был вокруг мамы кокон ее несчастья, ее тайного горя-горюшка, ей пока непонятного. Лежала под одеялом, сжавшись в комок, испуганно смотрела в темноту, вспоминая странные тети-Лялины слова – ни дня не жила, ни часа…

За спиной хлопнула дверь. Нина вздрогнула, оглянулась. Никита…

– Ну как ты, Нин? Лучше тебе?

– Да, Никит, уже лучше.

– Тогда пойдем в дом? Холодно.

– Пойдем…

В доме звучало танго. Танцевали Лариса Борисовна и Лев Аркадьевич – очень красиво. Все сидели, глядели на них, как завороженные. Вот зазвучал последний страстный аккорд, и Лариса Борисовна томно прогнулась в спине, поддерживаемая сильной рукой мужа… Браво! Браво, аплодисменты! Гул одобрения! Очень красиво…

И снова застолье, шумное, веселое, и хмельной выкрик-всплеск подруги Ларисы Борисовны – полноватой стареющей красавицы Инны:

– Ой, я же совсем забыла! Вы слышали новость? У Ковальчуков на той неделе свадьба – дочку замуж выдают!

– Да неужели? – подняла бровь Лариса Борисовна. – Надо же… Добились-таки своего. Я помню, какой скандал Ковальчуки бедной девочке закатили, когда она хотела из дому уйти. Ну, чтобы жить со своим парнем…

– А я считаю, правильно закатили! – тряхнула блондинистой головой Инна. – Я бы вообще запретила эти легкомысленные гражданские проживания, будь моя воля! Если любишь своего ребенка, не приветствуй этого легкомыслия! Тем более если у тебя дочь! Ну, если сын, тогда другое дело, конечно…

– А по-моему, ты отстала от жизни, Инночка… – бросила Лариса Борисовна.

– Ничуть! Я вот, например, своим детям этого не позволю… Только через мой труп. Тем более моей Ирке, когда подрастет, не позволю! И не в отсталости тут дело, понимаешь, Лар? Просто в девочках надо с младенчества женское достоинство воспитывать! Чтоб, так сказать, с молоком матери… Чтоб никакого побочного использования, только законный уважаемый статус жены!

– Бедная, бедная Ирка… – нагнувшись к уху Нины, горячо шепнул Никита. – Ей ни то ни другое не грозит, она ж страшная, как вавилонский плен…

Нина кивнула головой, вяло улыбнулась. А на душе от неловкости кошки скребли. Нет, понятно, что ее никто этим разговором обидеть не хотел… А если точнее, ее вообще здесь всерьез не воспринимали. Но оттого еще обиднее было…

Ничего, съела и это. А что оставалось? Возмутиться? Смешно… А под конец, когда чай пили, еще и дорогая кузина Таточка в огонь маслица подлила:

– Ник, у меня день рождения в субботу, ты будешь, надеюсь?

Но, к счастью, кузина опомнилась вовремя, стрельнула глазами в ее сторону:

– Ой… То есть вы с Ниной, конечно же… Будете?

– Будем, Татка. Спасибо.

– Тогда подруливайте к двум на дачу. Я, кстати, половину нашего факультета туда пригласила, весело будет, оторвемся! У нас все девчонки классные, между прочим!

– Таточка, только не как в прошлый раз… – простонал со своего места Константин Борисович, умильно глядя на дочь.

– Не знаю, пап, ничего не могу гарантировать! Но дачу точно не сожжем, не бойся…

И опять – общий смех.

Вот что, что смешного эта разбалованная девчонка сейчас сказала? Что дачу не подожжет? Или это правда – смешно? И надо тоже вовсю смеяться, а не сидеть букой-занудой? – проворчала про себя Нина. Господи!.. Не день рождения, а испытание для человека, лишнего на этом празднике жизни. Скорей бы домой.

После десяти гости начали разъезжаться потихоньку. Выходили в мартовскую темень хмельные, расслабленные, долго прощались на крыльце с хозяевами. Лариса Борисовна выглядела уставшей, с трудом держала лицо в улыбке. Внимательно глянув на сына, произнесла озабоченно:

– Ты какой-то бледненький, Ник… Может, ночевать останетесь?

– Ну, мам, ты даешь… А зачем я тогда за весь вечер малюсенького глотка шампанского не сделал? Я ж за рулем…

– Значит, тебе трезвого вечера жалко? У тебя что, в этом смысле появились проблемы?

– Ой, ну о чем ты, мам. Какие проблемы? Ладно, мы поехали. Пока.

– До свидания, Лариса Борисовна… – тихо проговорила Нина из-за плеча Никиты.

– Да, Ниночка, до свидания… – бросила Лариса Борисовна так, между прочим, и улыбнулась дежурно, по-прежнему с пристрастием разглядывая сына. – Осторожнее за рулем, Ник… Дорога скользкая.

Нине вдруг подумалось – а если бы они с Никитой были женаты? Она так же бросила бы свое «до свидания» – между прочим? Наверняка ведь нет…

Ехали молча, под песенки «Русского радио». Разные были песенки, шустро сменяли одна другую. Никита то покачивал головой в такт, то морщился недовольно. Нина, кстати, давно заметила, что их музыкальные пристрастия часто не совпадали. Нет, по большому счету совпадали, конечно, тут дело в другом… В ее всеядности, наверное. Она любую музыку принимала, а Никита – нет… Когда звучало что-то совсем популярно-простенькое, Никита морщился недовольно, а она ничего, подпевала даже. А отчего не подпеть? Весь народ в большинстве своем подпевает тому, что из каждого утюга слышится, звучит непритязательно популярной мелодией и такими же непритязательными стишатами! А она и есть – народ. По крайней мере, ей понятно, о чем поют… Вот и сейчас – ворвалось в салон бодренькое, счастливо-веселое: «…Я хочу от тебя сына! И я хочу от тебя дочку! И точка! И точка!»

Ну? Чем не песенка? Да, простая. Да, слова глупые. Но ведь от души! Хочет женщина замуж, хочет родить от любимого мужчины сына и дочку… Можно сказать, чаяния миллионов женщин пропела! Эти же чаяния по меньшей мере уважать надо! А Никита опять морщится. Еще и руку протянул, звук убавил до крайности! И прошептал себе под нос:

– Извини, не могу слушать эту пошлость…

Нину вдруг страшно разозлил этот жест. И комментарий разозлил. Захотелось сказать ему что-нибудь… Что-нибудь… Обидное!

– Никит… А почему Лариса Борисовна меня молчаливой Пенелопой называет?

– Откуда я знаю? У нее бы и спросила…

– Потому что я все время молчу, да?

– Не знаю, Нин.

– А еще она сказала, что я тебя терплю… Что она имела в виду, Никит?

– Она пошутила, Нин. Чего тебе от меня терпеть-то? Живем и живем…

– Нет, она не пошутила! Не пошутила!

– Ну, пусть будет не пошутила… Не бери в голову. Чего ты так разнервничалась?

Повернув голову, он глянул на нее мельком, пожал плечами. Уголки губ дрогнули в равнодушной насмешливой улыбке.

А у Нины внутри дернулось что-то, прошлось обиженной судорогой. И взорвалось накопленным напряжением от самоуничижения. И сама не поняла, как из нее это выскочило. Звонко, с вызовом:

– Никит, а когда мы с тобой поженимся, а?

Тишина. Нет ответа на вопрос. Все. Застыл. Замуровался. Даже голову не повернул в ее сторону. Поднял плечо, неловко повел шеей, будто на нее неожиданно удавку накинули.

– Нет, правда, Никит! Зачем тогда мы живем? Ну чего ты молчишь, ответь мне хоть что-нибудь!

– По-моему, это понятно, Нин, – произнес тихо, почти без эмоций. – Нам хорошо вместе. Комфортно. Разве этого мало?

– Комфортно? Хм… Слово-то какое нашел… Да, наверное… Только все дело в том, что это тебе комфортно, Никит. Тебе! Ты думаешь только о своем удобстве, вот в чем дело! А я, знаешь, как-то не задумываюсь, комфортно мне или нет… Я просто люблю тебя, и все. Очень люблю.

– Ой, не усложняй, Ниночка! И никогда не придирайся к словам, не будь занудой! Что ты привязалась к этому – комфортно, некомфортно.

– Да как ты не можешь понять, что не бывает нормальной женщине комфортно в таких отношениях! Она же… Она будто выслуживает себе предложение руки и сердца этими комфортными условиями совместного проживания, понимаешь? Старается, бедная… Может, подсознательно, но изо всех сил старается, чтобы… Чтобы… А, да что объяснять, все равно не поймешь… Просто это очень обидно, Никит…

Нина хлюпнула носом, но постаралась не заплакать. Расправила плечи, отвернулась к окну, гордо вытянув шею. Она и сама понимала, как глупо сейчас выглядела в глазах Никиты. Нет, чего ее вдруг понесло-то?.. Само как-то вырвалось. Бессознательно. Но сказанного назад не воротишь…

– Нин… Ты что, это серьезно говоришь? Ты и в самом деле… так полагаешь? Не ожидал от тебя… Прямо анахронизм какой-то, ей-богу… Я совершенно точно знаю, что все мои знакомые девчонки, которые живут в гражданском браке, и близко никакого штампа в паспорте не хотят…

– А как ты можешь знать совершенно точно? Они что, тебе исповедовались? Точно он знает, главное…

– Ну… Они так говорят по крайней мере!

– Они врут, Никит. Боятся показаться несовременными. А на самом деле все замуж хотят. Все хотят семью, штампа в паспорте, детей! Причем детей от любимого мужчины, заметь… Да, как в той глупой песенке! Я хочу от тебя сына, и я хочу от тебя дочку! И точка! Это такая жизненная женская правда, Никит, никуда от нее не денешься. А штамп в паспорте – это вовсе не анахронизм! Это прежде всего проявление доверия и уважения к любимой женщине… Я очень, очень тебя люблю, Никита. И надеюсь, ты меня тоже любишь… Ведь любишь?

– Да. Люблю. Но…

– А если мы любим друг друга, почему я не могу всего этого хотеть? Это же так просто по сути… Я ничего у тебя не выпрашиваю, просто говорю как есть! Я хочу знать, что дальше со мной будет, чего мне ждать! Или ничего не ждать! Мне правда нужна, Никит… Да, я простая, не богатая и не богемная, я выросла в пролетарской семье, не получила высшего образования и не нравлюсь твоей маме…

– Да с чего ты взяла?! Она что, тебя чем-то обидела?

– Нет! Нет… Но… Я не могу этого тебе объяснить…

Все. Нина почувствовала, выдохлась. Слезный комок победно добрался до горла, сдавил его мертвой хваткой. Теперь все, не отпустит. Сопротивление бесполезно. И плечи уже затряслись, и лицо поехало в слезной судороге…

– Эй, Нинуль… Ты чего… Ты плачешь, что ли?

Никита затормозил резко, свернул на обочину, а потом потянулся к Нине, обхватил за плечи, отер горячей ладонью слезы со щек:

– Ну, ну… Все же хорошо, малыш…

– Я не малыш. Я старше тебя на целый год…

– Да, да. Ну, не плачь, пожалуйста. Я тебя очень, очень люблю. Все будет хорошо, малыш. Все у нас будет… Да у нас и сейчас все есть…

– Что у нас есть? Ничего у нас нет!

– Но как же? У нас есть наш общий дом…

– Это ты съемную квартиру называешь домом?

– Ну да… Знаешь, я иногда думаю, что наша съемная хата мне больше дом, чем родительский… Нет, правда. Мне очень хорошо с тобой, Нин… Только… Как бы это сказать… Я не готов пока к большему. Ну, боюсь, что ли… Одним словом, ты полюбила обалдуя, как выражается моя маман…

– Конечно, ты обалдуй… – пристроив горячую слезную щеку в его ладонь, проговорила Нина, громко всхлипнув. – Заставляешь меня все время мучиться… То исчезаешь, то телефон отключаешь… Знаешь, как я в такие моменты себя чувствую? Сколько раз уже порывалась вещи собрать… Где ты, что с тобой, я же не знаю! А главное – с кем! Тебе же наплевать! Тебе же просто комфортно со мной, и все!

– Ну, прости, прости меня, малыш. Да, согласен, часто поступаю по-свински. Но… Знаешь, как раньше говорила моя бабушка? У нашего Никитки, мол, сердце не злое, но ветреное. Ветер у меня в сердце пока гуляет, понимаешь? Наивный эгоизм… Но ведь ты сама полюбила меня – такого…

– Да. Теперь и расплачиваюсь… – тихо вздохнула Нина, всхлипнув напоследок. – Ладно, ветреное сердце, поехали домой…

– Поехали. А телефон я больше не буду отключать, обещаю. И один, без тебя, больше никуда не пойду. Только вместе. Все будет хорошо, малыш. Ну, успокоилась?

– Да. Поехали. Устала я сегодня, жуть как… Спать хочу.

До дома ехали молча. Никита изредка протягивал руку, крепко и горячо сжимал ее пальцы. А «Русское радио», воркуя голосами ведущих, наяривало свои песенки. Всякие. И сложные композиции, и неприхотливые мотивчики сродни «дочке и точке». А говорят, «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань»! Наверное, еще как можно, если жизнь заставит…

В постели окончательно примирились, досыта насладившись друг другом. Никита был старательно нежен, и это смущало немного Нину, будто она выпросила эту старательность своими слезами… А он будто вину заглаживал. На самом-то деле ведь нет никакой вины! А есть недовольство собою, что не сдержалась, выскочила с обидами. Ох, глупая, ведь так вообще можно все, все испортить!

Никита потом уснул, как младенец, а Нине не спалось. Лежала, смотрела в потолок, думала свою грустную думу. И опять сожалела, что затеяла тот разговор в машине. Нет, смешно же она выглядела со своим сермяжным ханжеством! На, возьми меня в жены, я так этого хочу… Ты не готов, да, милый? Ну что ж, я понимаю, я потерплю, конечно же, потерплю…

Стыдоба. По сути, после такого разговора уважающая себя женщина должна какие-то правильные выводы делать. Или разрывать отношения, если не устраивают, или… А что – или? А вот не знает она – что! Прежней-то легкости уже не будет в их жизни, это ж понятно… Всегда теперь этот разговор между ними будет тенью стоять…

Хотя скорее всего Никита о нем забудет, думала Нина. Или сделает вид, что забыл. Фу, как нехорошо на душе, как неловко…

Наверное, эта неловкость тоже из разряда ханжеских комплексов. Мамины гены, будь они неладны! А куда от них денешься, если с детства тебе внушают эти домостроевские постулаты вроде «нельзя до свадьбы» и «не дай бог в подоле нам с отцом принесешь»! Вот Таточке, например, наверняка ничего такого не внушали… Оттого она такая свободная, раскрепощенная. Ей и в голову не придет заявлять кому-либо – женись на мне…

А раньше Нине казалось, что она тоже свободна. И что ханжеские родительские внушения к ее свободе никакого отношения не имеют. И девственность свою долго сохраняла вовсе не из ханжества, а вопреки… Потому что сама так хотела. А на деле оказалось – не так! Значит, недалеко от материных наставлений ушла…

Нина вздохнула, перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Надо спать, спать, иначе от собственных рефлексий можно с ума сойти! Если долго над этой темой витать страданиями, можно вообще самооценку до нуля опустить! Хотя она у нее и без того, наверное, на нуле. А от нуля решений не принимают… Будет утро, будут и решения. Вот встанут с Никитой утром, и она скажет – ухожу. Люблю тебя до безумия, но ухожу! Потому что другая я, как оказалось. Да, ты прав, анахронизма во мне много, генно-модифицированного маминого ханжества. Что я ним поделать могу? Прости, уж какая есть, другой не буду…

Опять захотелось плакать. И на грани слезного отчаяния вспомнилось вдруг! Выплыла из памяти картинка ни с того ни с сего…

Она тогда еще соплюхой была, кажется, в третьем классе училась. Пришла из школы раньше обычного, открыла своим ключом дверь. И очень удивилась, увидев маму, выскочившую из дверей соседской комнаты. Странная она была, будто виноватая. И будто взъерошенная вся. Волосы растрепаны, глаза горят счастливой неловкостью. А в открытых дверях комнаты, распахнувшихся после мамы на секунду, мелькнула голая спина дяди Пети…

Она тогда, конечно, и не поняла ничего. Да и мама пробормотала какое-то удобоваримое для нее объяснение. А потом и вообще – забылось. А мама долго еще ходила со своим отрешенно-счастливым лицом…

Значит, не права была тогда тетя Ляля, на кухне-то, когда выдала в адрес мамы свой уничижительный вердикт – ты, мол, и часа в любви не жила! Значит, был-таки у мамы этот часок… А может, и не один… Когда соседи в свою Америку уехали, мама долго ходила, как смертельно больная. Похудела, осунулась вся. А однажды она видела, как мама плачет, уткнувшись лицом в забытую дядей Петей рубашку. Под ванной нашлась рубашка, видимо, случайно туда попала… Ох, как мать в эту рубашку выла! Тихо, на одной жалкой ноте, как раненая волчица…

Вот тебе, стало быть, и вся недолга. И весь анахронизм с генно-модифицированным ханжеством – пошел бы он к лешему. Перед любовью самые устоявшиеся устои – ничто. Достойный отлуп всем ее рефлексиям! Радуйся, если любишь, сегодня, сейчас.

Села на постели, поджав под себя ноги, с жадностью уставилась на спящего Никиту. Какое у него в лунном свете лицо… необыкновенное. Любимое. И плечи, и руки… Все, все любимое, до слез, до боли в сердце…

И заплакала тихо от избытка расплавленной внутри нежности. И содрогнулась одновременно от страха – да разве можно представить хоть на секунду, что кто-то другой может спать на ее половине кровати? Это же ужасно, если представить…

Она снова легла, положив по-хозяйски ладонь на теплую грудь Никиты. Ткнулась носом в предплечье, вдохнула запах кожи…

Нет, тетя Ляля была права со своим «хоть часок, хоть денек». Однако лучше не денек и не часок, а лучше всю жизнь, конечно.

А маму жалко… Ох как жалко…

* * *

Нина проснулась рано утром, как обычно. Наверное, тоже из разряда плебейских привычек – ранний подъем? Воскресенье ведь, можно поваляться, понежиться… Но удовольствия пустое лежание-валяние ей почему-то не доставляло. Хотелось активных действий…

Да и настроение было замечательное. Нина встала под прохладный душ, чувствуя бодрость во всем теле и намечая себе хозяйственные планы на утро. Надо блинчиков напечь, Никита любит с утра блинчики. А еще лучше – принести ему завтрак в постель. Почему бы нет, в самом деле?

Блинчики получились – прелесть. Теперь еще чашку с кофе на поднос, и – вперед! Он уже проснулся, кажется…

– Доброе утро, любимый! – Нина выплыла из кухни с подносом. Присела на кровать, устроив поднос на тумбочке перед Никитой, потянулась, чтобы поцеловать его, сонного, в щеку.

– Ни фига себе… – обалдело пробормотал Никита, поднимая голову от подушки. – Это что, мне?

– Тебе, конечно. Кому же еще?

– Кофе в постель, я правильно понимаю?

– Да. Кофе. И еще блинчики. Ешь, а то остынут.

Никита сел, подтянув подушку под спину, пристроил поднос на одеяле перед собой. Потом глянул с улыбкой, как ей показалось, немного настороженной. В глазах вопрос застыл.

– Нин… А ты что, плакала ночью?

– Да прям! С чего бы мне плакать?

– Не знаю… Но мне показалось…

– Зря тебе показалось. Я спала как убитая. И вообще, все хорошо, Никит… Ведь у нас все хорошо, правда?

– Ну, еще бы! Если уж до завтрака в постель дело дошло…

Нина так и не поняла – поблагодарил он ее или отшутился насмешливо. Но блинчики принялся уплетать с аппетитом, глядя на нее безмятежно. Потом, прикрыв глаза, потянулся, изобразив на лице сытое довольство.

– Спасибо, Нинуль. Ублажила меня, недостойного.

– Хм… Почему – недостойного? Я же тебя люблю. Или… Что ты имеешь в виду?

– Опять к словам придираешься, да? Не хмурься, тебе не идет!

– А я и не хмурюсь.

– Легче ко всему надо относиться, Нин. Понимаешь? Легче… Не усложнять ничего.

– А я и не усложняю.

– Ну, вот и молодец. А за блинчики спасибо, очень вкусно.

– Да пожалуйста, – встав с кровати, она потянулась за подносом.

Никита перехватил руку и, быстро отставив поднос на тумбочку, притянул Нину к себе и, подмяв под себя, навис над ней с плотоядной улыбкой:

– Ага, попалась! Будешь теперь знать, чем обычно заканчивается кофе в постель!

– И чем же? – Нина засмеялась счастливо, глядя в его загоревшиеся желанием глаза.

– А вот чем… – Никита потянулся к ее губам горячими губами.

Быстро подсунув к его губам ладонь, Нина спросила, чуть задыхаясь:

– А ты меня любишь, Никит?

– Люблю… Конечно же люблю, дурочка. И не придумывай себе ничего плохого, не беги впереди паровоза, ладно? И все будет хорошо.

О счастье! Какое же это счастье – любить любимого. И пошел он к лешему, этот несчастный паровоз женского озабоченного прагматизма! Никита прав – легче надо жить, легче… Надо научиться быть счастливой без этого проклятого паровоза. Если сегодня ты счастлива, завтра непременно в него запрыгнешь! То есть и запрыгивать не надо, старания прилагать. Само занесет на счастливом вдохе любви, без разговоров, слез и глупых условностей.

Нина весь день летала, будто крылья за спиной выросли. Кучу хозяйственных дел переделала – квартиру прибрала, обед сварила, перестирала и нагладила Никите рубашек на всю неделю. И все тихо, на цыпочках, чтоб ему не мешать. У него ж курсовая горит, полный цейтнот! До сдачи неделя осталась! А еще ни одной строчки не написано, и материал не собран. Через неделю не сдаст – до экзаменов не допустят! Ужас же!

А тут еще она со своим паровозом… Нашла время!

Утро понедельника обрадовало ярким солнцем. Да и погодный прогноз на рабочую неделю был весьма оптимистичный, с плюсовыми температурными показателями. Наконец-то последний снег растает, ура, настоящая весна в городе! И на душе – неожиданная весна. Да, вот так все легко и просто – не надо бежать впереди паровоза! Ах, как солнце хорошо в окно светит, и работать не хочется… А хочется думать о Никите.

– Нинк, чего сияешь как медный таз? Неуж замуж позвали?

Настька оторвалась от круглого зеркальца, глянула быстро. Один глаз она не успела накрасить, и оттого лицо выглядело нелепо обиженным.

– Ну почему сразу замуж, Насть. Подумаешь, великое счастье – замуж.

– Ох ты, как заговорила. А недавно вроде другие песни пела! Помнишь, в кафе?

– Отстань, а? Чего привязалась? Просто у меня с утра настроение хорошее, и все.

– Понятно. Видать, хорошо выходной провела.

– Да, неплохо. В субботу за город с Никитой ездили, к его родителям на дачу. У Ларисы Борисовны день рождения был.

– Ух ты! А фотки покажешь? У тебя же наверняка есть фотки в мобильнике?

– Нет… Нету никак фоток.

– Как так? Почему?

– Да знаешь, у них как-то не принято. По-моему, они эту моду вообще не понимают – каждый свой шаг фотографировать. Да и вообще, есть в этом какая-то плебейская бесцеремонность – в чужой праздник со своим мобильным вторгаться.

– Хм… Ишь как ты рассуждать начала. Плебейская бесцеремонность, главное… А ты-то сама кто, по-твоему?

– Да не обижайся, Насть! Чего ты с утра на меня взъелась?

– Да больно мне надо – обижаться. Просто ты, Нинка, другая стала, вот что я тебе скажу. И вообразила о себе невесть чего! Думаешь, если они все из себя такие культурно-возвышенные, так и тебя ровней признают? Как бы не так… Чего смотришь? В точку попала, да?

– Ну, в точку не в точку. Да, я действительно этими комплексами мучилась, ты права… А потом взяла и прекратила. Потому что все мы люди, Насть. Если люди любят друг друга, все остальное уже не имеет значения. Да и вообще. Родители Никиты очень хорошо ко мне относятся, между прочим! С чего ты взяла, что они какие-то там снобы?

– Кто? Не поняла? Говори яснее, я ж девушка простая, не повезло мне в жизни, в обществах не вращаюсь.

– О господи, Настьк… Хватит нападать, а? В общем, они вполне нормальные люди… Спокойные, интеллигентные…

– Да? Интересно бы поглядеть… Неужели ни одной фотки нет, а? Жуть как интересно! Хоть одним глазком на спокойных да интеллигентных поглядеть, какие они бывают! Моя мать вон тоже, посмотришь на нее со стороны, вся из себя спокойная да интеллигентная. А как хавальник откроет… Все выходные с Ленкой опять собачилась… Слушать противно…

– А, вот в чем дело… Понятно.

– Да чего тебе понятно? Я ей говорю – отстань от Ленки, пусть живет, как хочет! Ну, нашла себе старого мужика, зато он ее одел-обул в бутиках, кольцо с бриллиантом купил! Потом она ему надоест, другую себе дурочку найдет, а кольцо со шмотками останется…

– Фу, Настьк, ну как ты можешь так рассуждать? Не жалко тебе сестру?

– Не-а. Нисколько не жалко. Наоборот. А как еще рассуждать, если перспектив на жизнь нету? Ни у меня, ни у моей разнесчастной сеструхи-малолетки? Не всем же везет, как тебе! Зашорилась в своем счастье, вон, даже фотки показать не хочешь…

– Дались тебе эти фотки!

– Дались! Говорю же, посмотреть хочу на нормальных людей! И вообще, любопытно, с кем ты там общаешься… Покажи, а?

– Ладно… Если уж тебе так любопытно. Есть где-то одна фотка, сейчас поищу…

Нина вздохнула, выудила из сумки телефон. Да, есть там фотография Никитиных родителей, был момент, запечатлела. Случайно получилось, еще осенью… Были у них на даче, чай пили на веранде, и вдруг мама позвонила. Она встрепенулась, пугливо соскочила со стула, вышла в сад… Ну, чтобы не разговаривать с мамой при них. Почему? А бог его знает… Испугалась вдруг. И разговор-то был, собственно, ни о чем, так, обычные вопросы-ответы. Как дела, почему долго не звонишь, мы с папой соскучились. А все равно испугалась, даже самой стыдно стало. Так и стояла за кустом шиповника – насквозь пристыженная своим же испугом. А потом вдруг прицелилась на веранду, поймала на дисплей лица Никитиных родителей… Щелк! И запечатлела. Зачем? А просто так… Чтобы от накатившей неловкости избавиться. А еще – будто отомстила им за свой испуг…

– Вот они, смотри… – найдя снимок, протянула Настьке телефон.

Настька с жадным любопытством уставилась на дисплей. Губы в скобку, глаза щелочками. И вдруг что-то изменилось в ее лице… Будто в него неожиданно водой плеснули.

– Ни фига себе, Нинк… Вот это дела… Нет, но этого не может быть, так не бывает!

– Что случилось, Насть?

– Что, что! Ты знаешь, кто этот мужик?

– Да отчего ж мне не знать? Это отец Никиты, Лев Аркадьевич! Что за дурацкие вопросы, Насть?

– Ну, не знаю, может, они и впрямь дурацкие, конечно… А только это он и есть.

– В смысле? Кто он есть? Не понимаю…

– Ну, он. Хахаль моей сеструхи.

– Насть… Прекрати, а? Чего ты ерунду городишь? Честное слово, не смешно…

– Да. Смешного тут мало. Но это действительно он, Нинка. Знаешь, как она его называет? Мой Лёвик… Лёвик, представляешь? Мороз по коже! Педофил он, а не Лёвик… Старый нимфоман, мать твою… Хотя не такой уж и старый… Но для Ленки-то – все равно старый!

– Нет, не может быть… Ты обозналась, Насть! Наверняка обозналась! Ты что, часто его видела? Он к вам в дом вхож?

– Ну да, еще чего не хватало! Мать бы его в два счета с лестницы спустила…

– Ага, вот видишь! Значит, наверняка обозналась!

– Нет, Нинка, не обозналась я. Сколько раз видела, как он Ленку до дома подвозил. Да и фактурка у него, согласись, слишком заметная, такую не спутаешь… Да, дела…

– Все равно это неправда. Дай мне телефон.

– Да на, возьми… Поглядела я на интеллигентных и культурных, и хватит с меня! – насмешливо проговорила Настька, протягивая ей телефон. – Думала, хоть тебе в этом смысле повезло, ан нет… Слушай, как жить-то на свете, а? Куда взгляд ни кинь – везде вранье и глянцевая показуха. Лучше уж одной…

Настька еще что-то бормотала, она ее уже не слышала. Сердце зашлось болезненными толчками, в голове все перепуталось от страха. И в солнечном сплетении образовался тяжкий комок – не продохнуть… Так и сидела несколько минут, смотрела в окно. Не услышала даже, как в кабинет ворвалась Елена Петровна. Очнулась от ее резкого голоса:

– Нина, хватит мечтать, работать надо! В каком состоянии у тебя смета по тридцать второму объекту?

– Что? А, смета… Я делаю, да… Скоро закончу…

– Да что с тобой, Нин? На тебе же лица нет… Что-то случилось, пока я на оперативке была, да?

– А у нее, Елена Петровна… – насмешливо начала Настька, но тут же и заткнулась, остановленная ее яростным взглядом. И закончила тихо-трусливо: – У нее голова разболелась, Елена Петровна. Критические дни у нее…

– Ну, знаете, девочки! – всплеснула руками начальница. – Тоже, нашли причину для огорчения! Я уж думала, и впрямь что случилось… Хочешь таблетку, Нин?

– Нет, спасибо…

– Чаю горячего попей. С лимоном. Говорят, помогает.

– Да, спасибо…

– Ладно, чего уж… Я тебя сегодня пораньше домой отпущу. А сейчас – работать, девочки, работать! Настя, отправь мне справку по актам выполненных работ!

Настька с готовностью сунулась к монитору, успев таки глянуть в ее сторону. Непонятно было, чего больше в ее коротком взгляде – злорадства или сочувствия. Впрочем, ей было не до Настькиных эмоций…

Интересно, Никита знает про отца или нет? Ведь знает, наверное. Как он тогда, на дне рождения, сказал… Опять отец накосячил? Ничего себе определение. Для такого косяка – слишком уж мягкое. Да и не верится как-то… Нет, всякое в мужской жизни случается, это понятно. Но не с нимфеткой-малолеткой же! Фу, как неприятно… И почему-то обидно. За Никиту обидно. Хотя – при чем тут Никита?.. У него своя жизнь. А может, он поэтому из дома ушел? Чтобы не видеть, как страдает Лариса Борисовна? А вовсе не потому, что в нее влюбился?

Ну, это уж нет… Если так думать, можно с ума сойти. Или наворотить в голове глупых выводов. Как бы там ни было, Никите от этого не легче… Наоборот, его в этой ситуации поддержать надо, одарить еще большей заботой и любовью. Чтобы почувствовал под ногами твердую почву. Бедный, бедный, Никита! И вообще – рассказывать ему про это или нет?

Конечно же нет. Ничего ему не надо рассказывать. Еще чего не хватало – сплетничать про отца.

Цифры на мониторе прыгали перед глазами, не желая укладываться в нужные строчки. Еще и вздох из груди вырвался – довольно болезненный. Будто не вздохнула, а всхлипнула. Елена Петровна подняла голову, посмотрела с досадой, потом произнесла тихо:

– Ладно, не майся, иди домой… Завтра с утра смету доделаешь. Какой с тебя сегодня спрос, еще наляпаешь ошибок, а мне потом разбирайся…

Что ж, грех было не воспользоваться проявленным сочувствием, хоть и прилетело оно нечаянным рикошетом. Собралась быстро, не забыв обернуться от двери со страдальческим лицом:

– До свидания… Спасибо, Елена Петровна…

– Да иди, иди уже, болезная. Завтра чтоб как огурец с утра была. Работы много.

На улице наяривало солнце – било наотмашь по глазам. И не сказать, чтобы это было так уж приятно. Скорее, оторопь вызывало, дезориентацию в пространстве. Не все же любят, например, стоять в свете прожекторов! Да еще и море разливанное под ногами образовалось, потому как от солнечной ярости поплыли последние сугробы, большие и малые, стойко сохранившиеся у тротуарных кромок. Все весенние прелести налицо, в одном флаконе. Глаза слезятся, ноги промокают, в затылок печет. Гуляй не хочу.

И все же Нина решила побродить – домой идти не хотелось. Что – дома? Одной сидеть? Никита все равно в институте…

Ладно, пусть будет весна. И солнце. И дезориентация в пространстве. «Молнию» на куртке расстегнуть, плечи расслабить. Глаза прикрыть, оставив малую полоску для обозрения, чтоб не натыкаться на встречных прохожих, лицо к солнцу поднять, пусть загорит слегка, подрумянится. Может, и хорошо, что солнце так наяривает, прямо в затылок бьет. Может, неприятные мысли выбьет. Растопит недоумение от полученной информации.

А Настька – тоже хороша… Могла бы и промолчать, не делиться своим узнаванием… Зачем оно ей, что теперь с ним делать? Говорить Никите или не говорить? Такая палка о двух концах! Скажешь – лишнюю боль принесешь, не скажешь – вроде как предательницей окажешься…

Нет. Не предательницей, а наоборот, мудрой женщиной. Потому что любимых надо беречь, вот что. Ни к чему любимым лишние знания. Да, решено! Растаяло под солнцем, вытекло из головы, забылось… Я берегу тебя, любимый. Ограждаю. Подстилаю соломки, чтобы не причинить тебе лишней боли. Может, в этом и есть суть настоящей любви? Все – ради любимого? Причем не в заботу, а в удовольствие? Хотя удовольствие, надо признать, то еще… Мазохистское немного. Потому что саму тебя не больно-то берегут и ограждают, если правде в глаза смотреть. Комфортно с тобой, и ладно. А ты давай, люби себе дальше, старайся!

Нет, все-таки нельзя бродить под таким ядовитым солнцем. В голове все путается. Начинаешь мыслить за здравие, кончаешь за упокой. И мечешься в правде, как жужелица неприкаянная. То бежишь от нее, то возвращаешься, обрядившись еще и в мудрость…

Нина устало опустилась на первую же подвернувшуюся скамью, нащупала в кармане куртки гладкое тельце мобильника. Позвонить, не позвонить? Вроде как раз в это время перерыв между лекциями должен быть…

Никита ответил сразу, она растерялась даже.

– Говори быстрее, Нинуль! Я за рулем и на скорости!

– То есть… Как за рулем? Ты же должен быть на лекциях?

– Не, я домой еду… Курсовая огнем горит! Думал, сегодня договорюсь об отсрочке, да не получилось… У нас чего-нибудь дома перекусить есть или нет?

– Ой… Ой, нет, конечно… Но я сейчас прибегу, обед приготовлю!

– Ты ж на работе!

– Нет, я отпросилась! Все, я бегу, Никит, а по пути в магазин заскочу! Будет тебе обед, я быстро!

Нажала на кнопку отбоя, подскочила со скамьи, чувствуя прилив радостных сил. Еще каких – радостных! Спасительно оптимистических! Он в ней нуждается, он голодный! У него курсовая горит! И кидайте камни, кому не лень, упрекайте меня в отсутствии гордости и достоинства, называйте любыми уничижительными словами – да мне плевать! Я только одно знаю сейчас – Никита голодный, у Никиты курсовая горит… Смешно вам, бросающим камни, да? А мне не смешно, нисколечко. Потому что самоотдача – она и есть любовь. Это же счастье, в конце концов, когда есть кому себя отдать! Это – главное! Ты – нужна! Ты – необходима! А Никита… Никита просто не осознал до конца, как она ему нужна и необходима. Он любит, но пока не осознает. Ему действительно нужно дать время…

Открыла своим ключом дверь, ворвалась в квартиру, нагруженная пакетами. Увидев на вешалке Никитину куртку, крикнула в проем комнаты:

– Любимый, я уже дома! Через полчаса будут отбивная и жареная картошка!

– М-м-м… Тихо, Нин… – послышалось Никитино чуть досадливое, – не мешай мне пока, ладно? Позовешь, когда будет готово?

– Все, молчу… Позову, конечно…

Нина закрыла на кухню дверь, быстро принялась за стряпню. Уложилась в полчаса, как и обещала. Накрыла на стол, позвала тихо:

– Все готово, Никит…

Он появился в дверях – голодный и благодарный. Обнял, прижал к себе, коротко поцеловал в губы:

– Что б я без тебя делал, Нинуль…

– Да ничего бы не делал! Умер бы с голоду, и все дела! – отшутилась, высвобождаясь из его рук. – Ты чай будешь или кофе сварить?

– Кофе. И покрепче. А кстати, чего это ты с работы отпросилась?

– Не знаю. Наверное, почувствовала, что ты голодный. А в доме обеда нет.

– Ах ты, моя прелесть… Повезло мне, идиоту.

– Нет уж, давай без перемены статуса обойдемся! Ты не идиот, ты обалдуй!

– Пардон! Значит, повезло мне, обалдую!

– И эгоисту.

– И эгоисту! И… кому там еще? Огласи, пожалуйста, весь список, Нинуль!

– Ой, да чего там оглашать… Лишь бы не бабнику.

– Хм… А остальное, значит, простится и примется?

– Да. Остальное простится и примется. А предательство – никогда.

– О чем ты, Нинуль? Какое предательство? После такой шикарной отбивной? И жареной картошки? М-м-м… Считай, Нинуль, что ты уже добралась до моего сердца пресловутой дорогой – через желудок… Какое предательство, Нинуль, о чем ты…

Он очень красиво ел. Нина всегда любовалась им, когда он ел. Как ловко держал в руках нож и вилку, разделываясь с мясом – у нее так ловко никогда не получалось, всегда присутствовало некое напряжение в пальцах, в локтях. Наверное, его с малолетства так есть приучали… Красиво, с веселой энергией здорового аппетита. А может, не в красоте было дело. Да, скорее всего дело было в ней самой. Просто ей нравится наблюдать за ним, получать удовольствие от процесса… Говорят, совместная трапеза – как лакмусовая бумажка отношений между мужчиной и женщиной. Если любишь человека – сидишь и умиляешься его аппетиту, а если не любишь, то никакая изысканная эстетика от раздражения не спасет…

Насытившись, Никита привычно сложил на тарелке нож и вилку крестом. Что означало – тарелку теперь можно убрать. Нина как-то специально глянула в Интернет, выяснила, что означает этот жест. Ну, чтобы не спрашивать, не позориться лишний раз. У него – привычка, а ее незнание на фоне привычки вроде и впрямь ощущается как позор. Незнание, говорят, не освобождает…

– Спасибо, Нинуль. Очень вкусно. Ну, я дальше пошел мучиться. Сейчас засяду дома на несколько дней, к понедельнику должен успеть.

– Ага, иди… А я на завтра тебе что-нибудь приготовлю. Завтра-то меня уже точно с работы не отпустят. Хочешь, борщ сварю?

– Да мне все равно… Борщ так борщ.

– Все, договорились! Будет тебе борщ!

Нина так и простояла у плиты вечерами всю неделю, обеспечивая любимого нужными калориями. Причем она и сама получала от процесса непередаваемое удовольствие… Нет, все-таки она обыкновенная домашняя клуша! Призвание у нее, наверное, такое – любить и заботиться о любимом! А что? Вполне земное призвание, далеко не каждой женщине дано. Как обязанность – да, а в ипостаси удовольствия – далеко не каждой!

Вечером в четверг Никита выплыл на кухню, уже после ужина. Нина сидела за столом, гречку перебирала.

– Нинуль… У нас есть в доме какая-нибудь шоколадка? Так вдруг сладкого захотелось! Наверное, моя несчастная голова напряжения не выдерживает… – спросил Никита и глянул так неприкаянно, как соседский спаниель Гошка.

У нее сердце зашлось от жалости и сочувствия.

– Так нету у нас шоколадки, Никит… Но ничего, я сейчас сбегаю! Тем более мне все равно в магазин надо!

– Да брось, Нинуль… Время одиннадцатый час, какой магазин? Обойдусь я без шоколадки.

– Так я в круглосуточный сбегаю, подумаешь! Два квартала всего! Заодно и прогуляюсь перед сном! Вон, погода какая хорошая! За несколько дней настоящее лето образовалось!

– Ну, как знаешь.

– Я быстро, Никит!

Схватила сумку, сунула ноги в легкие текстильные кроссовки, накинула на плечи легкую куртку. Выскочила из подъезда, не сразу ощутив на себе, как вдруг переменилось мартовское погодное настроение, какой дует в лицо сильный холодный ветер, как собирается в небе над головой сизая дождевая туча. Вот же досада – днем так тепло было и солнце шпарило… Вот и нагрело, похоже, первый весенний дождь. Что ж, пусть будет дождь, тоже неплохо, пусть зимнюю пыль смоет!

Запахнув куртку, Нина прибавила шагу – успеть бы до дождя домой вернуться – с шоколадкой в зубах. Потом вообще припустила бегом, что есть мочи. Нужно успеть…

Не успела, не успела! Выскочила из круглосуточного супермаркета – дождь вовсю хлестал по голым веткам деревьев, по асфальту, вздуваясь первыми лужами. Нина накинула капюшон на голову, понеслась по лужам бегом… Как смогла, конечно. Если это вообще можно назвать бегом, потому как пакеты в руках мешали. Вот ненормальная, еще и продуктов зачем-то набрала! Но не бросать же пакеты на полдороге…

Можно было, конечно, и под навесом где-нибудь переждать разъярившуюся вдруг непогоду. Да, можно. Но ведь Никите нужна шоколадка… Какое там переждать, если у него голова напряжения не выдерживает? Ничего, не сахарная, не растает! Подумаешь, дождь! Но черт побери, какой он ледяной, однако… И ноги моментально промокли…

Нина выдохлась быстро, бежать уже сил не было. В лужи ступала, не разбирая дороги. Чего уж теперь – все равно даже сухой нитки не осталось. Так и заявилась на порог – дрожащая, мокрая, синяя от холода. Но – с сумками. И – с шоколадкой…

– Нинуль! Ну что ж ты, а? Я ж говорил – не ходи! – с досадой засуетился вокруг нее Никита. – А я смотрю в окно – такой дождь… А ты без зонта… Думал, догадаешься где-нибудь переждать!

Она лишь зубами лязгнула, с трудом стягивая промокшую насквозь куртку. И почему-то мелькнула в голове досадная мысль, короткая, как молния-вспышка, – так мог бы и встретить меня с зонтом, чего в окно-то смотреть! Мелькнула и исчезла на фоне общего дрожания организма. Скорей, скорей под горячий душ!

Не спас ее горячий душ. Уже ночью Нина проснулась в холодном поту, в первом температурном ознобе. Всегда с ней так – простуда не ждет, сразу подкрадывается и нападает. И лекарства, как назло, никакого под рукой нет. Никита спит рядом, тихо посапывая. И очень хочется пить…

Поднявшись, она побрела на кухню, припала к бутылке с минеральной водой. Потом порылась в хозяйской аптечке, нашла градусник. Села на табурет, обхватив себя руками и зажав градусник под мышкой. Озноб гулял по телу нешуточный. Нина глянула на градусник: ого… Тридцать восемь и девять! Хорошо сбегала за шоколадкой для любимого, ничего не скажешь! Результат любви и преданности вот он, налицо! Может, заставить любимого среди ночи в дежурную аптеку сгонять, чтобы по справедливости счет выровнять?

И усмехнулась горько – ладно, что за мысли такие… Любимый спит, ему курсовую в понедельник сдавать. Да и какие такие с любимым счеты? Ладно, пусть спит… И все равно – дура ты, Нина, дура… Сиди теперь, трясись в ознобе. Сама виновата.

Мобильник заверещал сигналом будильника ровно в семь. Нина попыталась поднять голову от подушки – не смогла… Протянула руку, отключила сигнал, снова провалилась в тяжелый горячечный сон. Трудно из него выплывать, хоть и звучит тревогой извне любимый голос:

– Нина, Нин… Проснись, Нинуль… Ты уже на работу здорово проспала…

Открыв глаза, она увидела склоненное над ней лицо Никиты. Почувствовала, как легла на лоб его прохладная ладонь.

– Да ты горишь вся, Нинуль! Надо, наверное, врача из поликлиники вызвать, да? Хотя… мы же здесь не прописаны! Может, тогда «Скорую»?

– Не надо врача, Никит… А уж «Скорую» тем более. Я позвоню на работу, скажу, что заболела… А который час?

Сама не узнала свой голос – хриплый, надтреснутый. В Никитиных глазах тревога и досадливая растерянность.

– Десять уже, Нинуль…

– Десять утра или вечера?

– Ну, ты даешь… Утра, конечно. Ты что, совсем ориентацию в пространстве и времени потеряла?

– Да, что-то я не того… Дай мне мобильник, пожалуйста…

Сев в подушках, Нина кликнула номер начальницы.

– Ниночка, что случилось? Мы тебя потеряли! С тобой все в порядке? – застрочила пулеметной озабоченностью в голосе Елена Петровна.

– Я заболела, встать не могу… Температура высокая… – просипела с трудом Нина, да еще и закашлялась от усилия.

– Понятно… А врача вызвала? Будешь больничный оформлять?

– Нет, Елена Петровна… Я лучше отлежусь три дня, сегодня же пятница… У меня простуда обычно быстро проходит… Можно, я не буду ничего оформлять?

– Ладно, как знаешь. А на сегодня я тебя прикрою, скажу в кадрах, что ты на объекте.

– Ага, спасибо…

– Ну, тогда выздоравливай, Ниночка! Липовый цвет с медом пей! И клюквенный морс! Но сначала температуру сбить надо. Лекарства у тебя есть? Пошли своего Никиту в аптеку, там подскажут, что надо при простуде принимать!

– Хорошо, Елена Петровна, я так и сделаю. Спасибо вам. В понедельник приду.

– Жду тебя, Ниночка. Выздоравливай!

Все-таки хорошая тетка эта Елена Петровна… Повезло с начальницей. Нажав на кнопку отбоя, Нина отдала телефон Никите и потянула на себя одеяло:

– Я посплю еще… Не могу, проваливаюсь куда-то…

– Погоди, Нин! А что мне-то делать?

– В смысле?

– Ну… Как тебя лечить?

– А, да… Сходи в аптеку, пожалуйста. Жаропонижающее возьми и еще что-нибудь… Спроси от простуды, скажи, горло болит, там посоветуют…

Весь день она провалялась в горячей дреме, послушно глотая таблетки, которые принес из аптеки Никита. Ближе к ночи проснулась в холодном липком поту, сглотнула сухим воспаленным горлом:

– Никит, дай попить…

Он сидел на полу, около кровати, пальцы шустро бегали по клавиатуре ноутбука. Живо обернулся на ее голос, подскочил на ноги:

– Да, Нинуль, сейчас… Полегче тебе?

– Да. Температура спала, кажется. Зато слабость напала жуткая.

– Наверное, надо было все-таки «Скорую» вызвать… – пробормотал он тихо, глядя, с какой жадностью она осушила полный стакан воды.

– Зачем? Не надо. Мне обычно три дня на простуду хватает, организм так устроен. Субботу-воскресенье еще поваляюсь, а в понедельник буду резва и здорова. Полежи со мной, Никит, а?

– Нинуль, мне тут немного осталось! Работы еще на пару часиков. Ты пока поспи, а? Не обижайся только…

Глаза виноватые, брови домиком. Протянул руку, дотронулся пальцами до щеки, убрал со лба влажную прядь. Нине вдруг очень захотелось потянуться за его ладонью щекой, мурлыкнуть, как кошка… Едва сдержалась. Лишь усмехнулась миролюбиво:

– Да ладно, чего я буду обижаться? Ты же все равно тут, рядом. Давай занимайся…

Вздохнула, закрыла глаза. И тут же уснула, как провалилась. Будто и ночи не было. Проснулась от назойливых солнечных лучей, гуляющих по лицу и расплывающихся оранжевыми спиралями под веками. Даже глаза открывать не хотелось – ослепнуть же можно! Прикрыла их ладонью, со стоном протянула руку, охлопывая другую половину кровати… Пусто. Никиты нет. Села, открыла глаза, будто сама себе не поверила. Да, его нет! Интересно, а который час?

Из приоткрытой двери кухни несло горелым. А еще слышалась слабая возня. Вот легкое чертыхание донеслось…

Встала на слабых дрожащих ногах, поплелась на кухню. Никита стоял у плиты, согнувшись над кастрюлей, неловко ковырял что-то ложкой. Обернулся, увидел ее:

– Доброе утро, Нинуль… Как ты?

– Да ничего… А сейчас утро, да?

– Ну… Если проснулась, значит, утро. А вообще, время послеобеденное.

– Ух ты… Ничего себе, поспала. А чего так горелым несет?

– Да я решил овсянку тебе сварить, но, понимаешь, технологию так и не освоил… В общем, подгорело у меня все варево. Жалко. Вся забота коту под хвост.

– Ой, он мне овсянку решил сварить!.. Да от одного этого обстоятельства я уже чувствую себя сытой и здоровой, Никит! Спасибо, милый!

– Тебе и правда лучше, Нинуль?

– Да, правда.

– Тогда я сгоняю к Бобу за диском, ладно? Я у него диск с данными в машине оставил… Я быстро, Нин! Одна нога здесь, другая там! Ну, еще к родителям на полчасика заскочу, они обещали сегодня очередным денежным пособием осчастливить… Я на сегодняшний день совсем пустой, за квартиру же пришлось заплатить!

– Езжай, конечно. Чего ты, будто оправдываешься?

– Ага… А ты ложись, Нин… Тебе лежать надо. Хочешь, чаю с бутербродами в постель принесу?

– Нет, я сама… Чем раньше уедешь, тем раньше вернешься. А я ждать буду. Да оставь ты эту подгоревшую кашу в покое! Давай езжай уже! Пойдем, я тебя провожу.

В прихожей Никита приложился к ее щеке торопливо, выскочил за дверь, прихватив ключи от машины, а Нина вернулась на кухню, посмотреть, как он выезжает со двора, помахать вслед рукой. Зря махала, наверное. Все равно не увидел…

Налив себе чаю, она села за стол. И тут же подкралась тоска – плохо здесь без Никиты, в чужом доме… А может, и не в чужом доме дело. А дело в одном только Никите. То есть в любви к нему. То есть в привязке. Попала в привязку, завяз коготок… Не выбраться. Конец птичке. Хорошо это или плохо – не поймешь… Наверное, не очень хорошо, если на душе такая тоска и тревога.

Вздохнув, Нина поднялась и поплелась в комнату, забралась в постель. Солнечные зайчики плясали по стенам, дразня хорошей погодой за окном. Да, обидно болеть… Лучше снова заснуть, время быстрее пройдет.

Нырнула с головой под одеяло, свернулась в позе эмбриона, закрыла глаза. Но сон не шел. Мешало странное ощущение тревоги, неуютные мысли. Что-то было не так… Но что?

«…К родителям на полчасика заскочу, они обещали сегодня очередным денежным пособием осчастливить…» – зазвучал в голове подсказкой голос Никиты. И вздрогнула, как от озноба, выпростав голову из-под одеяла. Какое там, к черту, осчастливить? Очередное пособие, как называет родительскую денежную помощь Никита, ему раз в месяц с завидной регулярностью выдают… Двадцатого числа каждого месяца. А сегодня – двадцать восьмое. Значит, он неделю назад эту помощь получил…

Значит, наврал. Нет, зачем обманывать-то? Мог бы просто сказать, что по родителям соскучился. Что хочет съездить к ним без нее. Она бы поняла, не обиделась.

А может, и про Боба наврал? Что там было про Боба? Диск с данными в машине оставил? А что, эти данные нельзя по электронке переслать? Да, странно все это… Странно и неуютно. И не лежится больше, и тем более не спится.

Нина села в подушках, взяла в руки мобильник, повертела в пальцах задумчиво. Попыталась успокоить себя – вот же дурная ревнивая голова, сама себе покою не дает! Очень уж хочется голове удостовериться, что нет никакого обмана. И кому позвонить, чтобы саму себя успокоить? Родителям? Ну, это уж нет… Лариса Борисовна моментально ее ревнивые потуги распознает. Так и будет разговаривать – с равнодушно-уничижительной иронией в голосе.

Тогда – Бобу надо звонить. А что она ему скажет? Да хоть что можно сказать… Например, что номер Никиты недоступен, а она, мол, забыла ему напомнить, чтоб лекарство в аптеке купил… А телефон Боба можно узнать у Марины, хозяйки съемной квартиры. Она же вместе с Никитой и Бобом в одной институтской группе учится, знает все телефоны. Вот ее номер, в мобильной памяти…

Кликнула. Гудки длинные. Сердце колотится, будто на преступление какое пошла. Такого вранья в голове наворотила – самой бы не запутаться! Ой, Марина ответила…

– Марин, здравствуй, это Нина, подруга Никиты Северцева! – проговорила Нина бодрой скороговоркой. – Ты мне не подскажешь телефон Боба, а, Марин?

– Боба? Хм… А зачем тебе?

– Да Никита к нему уехал, а телефон недоступен… Батарея, наверное, разрядилась. А мне он срочно нужен…

– Так не мог Никита к Бобу уехать, Нин. Его вообще в городе нет. У него бабушка умерла в Смоленске, он с матерью сейчас на похоронах.

– Да? А, ну да… Я же не знала… Я думала, он у Боба… Извини, Марин.

– Да ничего, бывает. Пока.

– Пока…

Нина нажала на кнопку отбоя, больно прикусила губу. Фу, как мерзко все получилось с этим звонком! Да еще и Никита, как выяснилось, про Боба наврал…

Но – зачем? Сказал бы просто – по делам надо! Зачем такие подробности придумывать? Чтобы достовернее звучало, что ли? Или ему… не по делам надо? А зачем тогда? А может, к кому?

Ах, проклятая штука ревность… Беспокойное и неадекватное состояние. Попадешь в него – сразу не выберешься. Дрожит колко под диафрагмой, и поднимается дрожь в голову, ворошит беспокойно память. И вот уже Таткин голосок звучит в голове, там, на дне рождения Ларисы Борисовны, обращенный к Никите… «Ник, у меня день рождения в субботу, ты будешь, надеюсь? Я половину нашего факультета пригласила, у нас все девчонки классные, между прочим…»

Да, так оно и было. Правда, потом Татка поправилась, ее тоже пригласила. Проявила тактичность. А что толку от этой тактичности? Все равно Никита один уехал. Обманул. Прикрылся родителями и Бобом. Оно понятно, что там интереснее, чем с ней, с больной, сидеть… Печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя…

Но ведь обидно же! Так обидно, что, если не выплеснуть обиду в лицо, тут же, немедленно, сердце пополам разорвется!

Нина сглотнула слезный комок, кликнула номер Никиты. «Абонент отключил телефон или находится вне зоны обслуживания, перезвоните позже». Понятно. Что и требовалось доказать, в общем. Абонент уже веселится вовсю на Таткином дне рождения. А чтобы она ему не мешала, телефон отключил.

Нет, ну почему?! Что она не так делает? Почему такое бесцеремонное, неуважительное к ней отношение? Чем она такое отношение заслужила? Разве она бы смогла так поступить?

Вопросы, вопросы. Нет на них ответа. Вместо ответов – душевная боль. И слезы. И зреющий в слезах гневный протест… Еще и голова болит от слабости. Дурная голова, которая ногам покоя не дает. Потому что невыносимо лежать в постели и плакать!

Нина подскочила, сбросив с себя одеяло, решительным жестом отерла слезы со щек. Чего реветь-то? Никитина сестрица, между прочим, ее тоже на свой день рождения приглашала! Вот и надо поехать, поздравить сестрицу, а то неудобно как-то! И Никите пусть будет стыдливый сюрприз! Живой укор совести!

Она встала перед зеркалом в ванной, взвизгнул под руками замок на сумочке-косметичке. Ничего-ничего, сейчас мы синюшную бледность тональным кремом замажем, сверху пудрой пройдемся… И глаза – повыразительнее нарисуем. Все-таки праздник, день рождения. Волосы можно так оставить, хорошо лежат… Что надеть? Так джинсы и нарядную блузку можно надеть, не проблема… И куртку теплую…

Нина собиралась, но у самой задней мыслью в голове звучало: не надо бы… Все неправильно она сейчас делает, не надо никуда ехать. Но разве разбередившуюся обиду и ревность остановить можно? Если все телодвижения уже подчинены их приказам?

Оделась, захлопнула дверь, выскочила на улицу. Голова кружилась слегка. Поймала такси, быстро доехала до вокзала. Даже успела влететь в нужную электричку перед отходом, не купив билета. Электричка тронулась с места, Нина села у окна, перевела дух…

Ехать до дачного местечка Палкино, помнится, минут сорок. Когда-то они с Никитой ехали туда также на электричке… В августе это было, когда квартиру еще не сняли, а машина в ремонте стояла. Дача пустая была, и Никита у Татки ключи аж на два дня выпросил…

По телу прошла волной знобкая лихорадка, капелька пота побежала вниз по спине. Наверное, опять температура поднялась, подумала Нина, таблетку-то в суете сборов она забыла выпить. И горло саднит, и хочется громко закашляться. И заплакать тоже хочется. От жалости к себе, от обиды. От потенциальной несуразности своего появления на Таткином празднике. Да от всего!

Следующая – Палкино. Надо встряхнуться как-то, не раскисать сомнениями. Все равно придется из электрички выходить, не ехать же дальше невесть куда! Хорошо, что идти недалеко, помнится, дача совсем рядом со станцией. Кажется, там одна дорога в поселок… Не заблудиться бы!

Блудить не пришлось. Вышла на станции, пошла в сторону первых домов, сразу узнала ту самую дачу. Веселенькая, бревенчатая, с флюгером-петушком на крыше. А музыка-то как громко играет, а шашлыками на всю округу несет! И куча машин в переулке. Одна из них – Никитина… Нина, когда увидела, не удивилась даже. Только еще больше собралась внутренне.

Открыла калитку, вошла внутрь, осмотрелась. Ага, все тусуются на свежем воздухе, то есть на заднем подворье – кто танцует, кто под навесом сидит. Лица у ребят и девчонок расслабленные, счастливо-хмельные. Гомон, смех, музыка по всему участку. А участок большой, в беспорядке поросший кустами и деревьями. Меж деревьев – цветные тряпки-гамаки… И сумерки уже опускаются, первые, нежно-сиреневые. Идиллическая картинка беззаботного праздника. А вон и рыжая голова Татки мелькает… Обернулась, увидела ее, брови поползли вверх от удивления:

– Ниночка, ты? Но как ты… Ник сказал, что ты болеешь, чуть ли не в бреду лежишь…

– Да, я болею. Но решила-таки приехать, поздравить тебя. С днем рождения, Тат!

– Спасибо… Мне даже неловко как-то… Да проходи, пойдем, я тебя с ребятами познакомлю!

– Потом, Таточка… А где Никита?

– Ой, не знаю… – оглянулась Татка растерянно. – Вроде недавно его видела… А, так он, наверное, в беседке с Алкой! Ей плохо стало, он ее в беседку повел!

– В ту беседку, которая у реки?

– Ну да… У нас тут одна беседка… Да погоди, Нин, куда ты? Они сейчас придут, наверное!

Нина не ответила, шла по участку напролом, как танк. Вот калитка в заборе, тропинка к обрыву. Скользкая, еще не просохшая от весенней грязи. Нина поскользнулась, чуть не упала…

Красивое место – обрыв у реки. И беседка стоит красивая, с ажурными деревянными балясинами. Помнится, сиживали они там с Никитой в те времена, когда… И скамейки там очень удобные, широкие…

Задохнувшись от быстрой ходьбы, Нина схватилась за сердце. Мелькнула в голове трусливо спасительная мысль – может, обратно повернуть? Ведь знала, что сейчас увидеть предстоит! Зачем, зачем это видеть? Самой себе острый ножик в сердце воткнуть?

И все-таки поднялась по ступеням в беседку. На цыпочках. Никита стоял к ней спиной в нелепой позе, трудился вдохновенно над высокой девицей, прижавшейся спиной к колонне и запрокинувшей назад длинноволосую голову. Судя по обоюдным хныкающим звукам, общий и страстный труд приближался к законному апогею…

Нину вдруг передернуло знобко. И затошнило. То ли от температуры, то ли от отвращения. Повернулась, так же тихо спустилась со ступеней, быстро пошла назад. Скользкая тропинка, калитка в заборе, деревья с гамаками. Ноги дрожали от слабости, громкая музыка скручивала спиралью оголенные нервы. Ворвалась тараном в толпу танцующих, чей-то локоть нечаянно прилетел в спину…

– Нин, что с тобой? Тебе плохо, что ли? – выплыло из круговерти лиц, из дымно-сиреневых сумерек лицо Татки.

Нина смотрела на нее, молчала, крепко сжав зубы. Казалось, вся ее суть и держится только на этих сжатых зубах.

– Давай я тебе вина налью, Нин… Пойдем к столу…

Нина не могла сдвинуться с места. Смотрела Татке в лицо, будто не узнавала. И побежала по этому лицу тень догадки…

– А… Кажется, я поняла, Нин. Он там с Алкой, да? Что ж, сочувствую… А вообще, не бери особо в голову, Нин. Эта Алка та еще штучка, кого хочешь заведет на раз-два-три!

– Тат, передай ему… Передай…

– Что? Я не слышу, Нин, говори громче!

Не могла она громче. Голос выходил из груди безжизненным, отрывисто-хриплым.

Вдохнув в себя воздуху, Нина напряглась, и получилось уже чуть погромче:

– Передай ему, что он свободен! Пусть вещи свои заберет! Я чемодан у двери выставлю, пусть забирает!

Странно, откуда в ней это взялось – относительно «чемодан выставлю»… Логичнее, наверно, свои вещи собрать и катиться на все четыре стороны? Она ж ему не жена… Вот и Татка ухмыльнулась, будто поймав за хвост ее последнюю мысль:

– Да ладно тебе, Нин! Ты ж ему не жена, чтобы в такие гневные эмоции впадать! Да погоди, куда ты…

Но Нина уже бежала прочь от нее. Выскочила на улицу, огляделась лихорадочно, соображая, в какой стороне станция. Да, направо, через пустырь… Тут недалеко, минут пятнадцать быстрой ходьбы, лишь бы на последнюю электричку не опоздать! Скорее, скорее…

Колени подгибались, в больном горле клокотал сухой лающий кашель. Воздух входил в легкие с болью, но эта боль была даже приятной. Отвлекала немного от другой боли – на данный момент просто невыносимой…

За спиной – визг тормозов. И незнакомый мужской голос из окна машины:

– Ты ведь Нина, да?

– Да… А вы кто? Что вам нужно?

– Да ничего, собственно… Просто мы в город возвращаемся, и Танька просила тебя подхватить. Садись, поехали.

Открылась задняя дверь, и Нина плюхнулась на мягкое сиденье машины и замерла с перепугу.

– Дверь закрой… – обернулась от переднего сиденья хорошенькая девчачья мордашка. – Меня Наташей зовут, будем знакомы. А это… – кивнула в сторону громоздкого парня за рулем, – это мой парень, Владик. Мы с Танькой в одной группе учимся. И – без всякого перехода, на сочувствующей нотке: – Сволочь эта Алка, конечно. Вечно кому-нибудь неприятность устроит. Знаешь, какое у нее погоняло? Алка-давалка… Но тебе от этого не легче, я понимаю. И я бы тоже не простила. Слышишь, ты? – весело обернулась она к своему парню Владику: – Только попробуй у меня, вылетишь обратно к родителям в два счета!

– Ну, если в два, то запас на один счет у меня есть… – хохотнул Владик, выбираясь из дорожной колдобины. – Черт, ни фига тут еще и не проедешь…

Они тихо забормотали меж собой – слов было не разобрать. Да и неинтересно, впрочем. Дорогу, наверное, ругали. На Нину напала вдруг сонная апатия, навалилась тяжелой плитой – ни рукой, ни ногой не пошевелить… Она смотрела в окно, на черно-белый мир в серых сумерках. Черные поля, белые березовые перелески. Черная лента дороги, серо-белесый горизонт за кромкой чернеющего вдали леса. Наверное, других красок теперь нет. И не будет…

Въехали в город.

– Тебе куда, Нин? – обернулась Наташа. – Мы прямо до подъезда довезем, командуй.

– Мне на Профессорскую… Где бывший студенческий городок, старые такие пятиэтажки…

– А, знаю, – кивнул Владик, не отрывая глаз от дороги. – Нам по пути…

У дома она выбралась из машины и пошла к подъезду, не попрощавшись. Да они и не обиделись, наверное. Поняли ее состояние.

Поднялась в квартиру, прошла в ботинках на кухню, припала к кружке с водой. Стало немного легче, но голова по-прежнему кружилась, слегка подташнивало. Сев на хлипкий кухонный табурет, Нина безвольно сложила руки на коленях. Шевелиться не хотелось. Вообще никаких действий не хотелось. Так бы и сидеть, уставившись на прореху в линолеуме. Странная прореха, в форме кленового листа, будто какой вредитель-умелец специально постарался. Все время она запиналась об эту прореху… Просила Никиту заделать ее как-нибудь, но он плечами пожимал – зачем, мол? Чужое жилье, чужие прорехи…

Да. Чужое жилье. И она ему – чужая. Случайная подружка, малоценная. И неважно, что он для нее чужим не был. И случайным не был. И тем более малоценным. Но это, как говорится, ее проблемы. Не надо себе надумывать ничего. Не надо раздувать свою любовь, как воздушный шар, до полного истончения оболочки. Лопнет с треском, и больно будет.

Ведь знала, что когда-то больно будет! Чувствовала, догадывалась, комплексовала! И все равно верила, дурочка. Каждому его слову верила, каждому объяснению. Блинчики по утрам заворачивала, рубашки стирала. И в постели – всегда пожалуйста, ни разу про головную боль не услышал! Я вся твоя, милый, любимый, от пальцев ног до макушки! А он жил отдельно от нее, как хотел… Спал, с кем хотел… Чего, чего ему не хватало?

Слезный комок внутри набух горько-соленой болью, но слез не было. Надо что-то делать, движения производить руками-ногами, хоть какие-то, иначе этот слезный комок лопнет и обратит ее в соляной столб. Неправильно будет, если Никита придет, а она сидит на кухне горестной мумией. Надо же вещи его собрать… Да, она же передала ему через Татку, чтобы пришел и вещи свои забрал!

Хотя, если по справедливости, – дались ей Никитины вещи… Пусть сам собирает, почему она? Но с другой стороны – есть в этой процедуре что-то гневно-спасительное, вроде последних ошметков поруганной гордости. Можно выплеснуть в чемодан вместе с рубашками свою обиду и ярость. И закрыть чемодан на все замки. И даже на ключ. И поставить на этом точку, как символ. Он позвонит в дверь, а она ее распахнет – на тебе чемодан! Свободен! И ни слова больше, ни звука! Уходи, чтоб глаза мои тебя не видели!

Да, так легче, чем первой отсюда бежать с чемоданом. Глупо звучит, но легче.

Звонок в дверь прозвенел, когда Нина аккурат застегнула «молнию» на чемодане. Кроме того, еще и сумка спортивная набралась, черная, кожаная, на длинном ремне. Нина взвалила ее на плечо, вытянула ручку у чемодана, выволокла все это хозяйство в прихожую. Прежде чем открыть дверь, зачем-то мельком глянула в зеркало. Да, видок еще тот… Лицо бледное, злое, под глазами синева, над верхней губой некрасиво застыли капельки испарины. Смахнула их указательным пальцем, потрясла головой, расправляя по плечам волосы. То есть прихорошилась слегка. Зачем?.. Вещи же только отдать… И все. И никогда его не увидеть больше. С глаз долой, из сердца вон.

Повернула рычажок замка, дернула дверь на себя, глянула Никите в глаза. Как самой показалось, ожгла гневом. Но лицо его вовсе не было виноватым, скорее, гуляло по нему выражение веселой досады. Будто ждал ее улыбки, чтобы рассмеяться наконец, не сдерживаясь.

– Вот твои вещи. Я все собрала. Уходи! – указала на чемодан с сумкой гневным перстом.

Слишком картинно получилось, как в дурном сериале. И с гневом перебрала чуток, но в общем и целом… Лицо сохранила. Так ей показалось по крайней мере. И застыла в надменно-нетерпеливой позе – сейчас, как всегда, объяснения-извинения из него попрут… Знаем, знаем… Интересно, что на этот раз придумает? Когда и придумывать-то, собственно, нечего?

– Вещи собрала, говоришь? – оперся плечом о косяк, задумчиво оглаживая подбородок ладонью. – Что ж, спасибо, конечно. Может, это и к лучшему. В том смысле, если все так получилось…

– А как, как получилось? Ты не ожидал, что я вдруг у Татки нарисуюсь, да? Впервые я такую самостоятельность проявила? А раньше тебя устраивало, что принимаю твое вранье на веру?

– Да. Устраивало.

– Значит, ты меня все время обманывал? Но зачем же, Никит?.. Зачем тогда было вместе жить, не понимаю… Или тебе, как ты говоришь, со мной комфортно было? Хорошая девочка, послушная, да? Любит, всякому вранью верит, ничего взамен не требует…

– Это ты-то – не требуешь?

– А что, требую разве?

– Нет. Ты не требуешь. Ты напролом прешь. Ты назойливо преподносишь себя как самую главную и единственную женщину в жизни. А от этой молчаливой назойливости так устаешь, Нин… От этих горячих завтраков, от идеально постиранных и наглаженных рубашек, от твоей податливости…

Смысл его обидных, ужасных слов доходил до нее будто с опозданием, как эхо. Начало каждой последующей фразы ускользало, чтобы вернуться и уколоть неожиданностью – больнее, еще больнее! Впрочем, боли Нина не чувствовала, было только предчувствие боли, как в первую секунду ожога. Настоящая боль, она знала, потом нахлынет.

– …Ну, я не знаю, как объяснить! – продолжал Никита вполне спокойно. – Куража в тебе нет, Нинуль, понимаешь? И каприза. И стервозной изюминки тоже нет. Прости, конечно. Я не очень сейчас тебя обидел, надеюсь?

– Да я все равно не очень понимаю, что ты говоришь, Никит. Температура у меня, лихорадка. Все туманом перед глазами плывет. В общем, давай проваливай поскорее, больше видеть тебя не могу. Да и устала, если честно. Лечь хочу.

– Что ж, ладно… – шагнул он к чемодану, вытянул из него ручку. Наклонился, подхватил за ремень сумку, набросил на плечо. Глянув ей в глаза, произнес почти с теплотой: – Прощай, Нинуль… И спасибо тебе за все. Чего греха таить, мне и впрямь с тобой хорошо было.

– Да. Я помню. Офигенно комфортно.

– Не злись… Давай будем помнить только хорошее. А в квартире можешь пожить еще, если хочешь. Я за два месяца вперед заплатил, так что…

– Нет, спасибо. Я скоро уеду.

– Ну, как хочешь. Как говорится, здоровья тебе и счастья в личной жизни.

– Спасибо. И тебе не хворать.

– Да, будем стараться…

Не расплакаться, думала Нина, только бы не расплакаться, пока он возится в дверях со своим чемоданом!

Все, можно захлопнуть дверь…

Слез после того, как Никита ушел, не было. Только ужасно больно было в груди, будто там дыра образовалась, и свистел в нее черный ветер. То ледяной, то обжигающе горячий. Нина рухнула в постель, обхватила себя руками, съежилась, застонала. Вот бы уснуть как-то… Говорят, с бедой надо переспать, а утром она уже и не бедой кажется. Просто – переменой в жизни…

* * *

Все воскресенье она провалялась в постели, силой загоняя себя в дремоту. Хотя – какая уж там дремота… Наивный самообман, только и всего. А на самом деле – ждала. Чутко ждала – сейчас, вот сейчас заверещит дверной звонок… Она откроет – а за дверью Никита. Прости, Нинуль, я свинья, обидел тебя.

Нет, она его не впустит, конечно. И не простит. Разве можно такое простить? Да еще после всего сказанного… Как бишь там? Она назойливо себя преподносит? Куража в ней нет? Стервозной изюминки?

Да, и правда, нет. Ни куража, ни стервозности. Зато любви много и преданности. Да и вообще, разве можно эти определения на чаши весов сваливать? И упрекать человека в отсутствии того, чего ему природа не дала? А может, и слава богу, что не дала? Вон их сколько сейчас, этих куражных и стервозных… Куда ни плюнь, обязательно в стерву попадешь. Тоже, нашел чем упрекнуть… Вот придет сейчас, а она скажет – давай выкатывайся! Иди к своим куражным-стервозным!

Никита не пришел. И не позвонил. Кто угодно звонил, только не Никита. Мама звонила, Настька, Танька… И каждый раз она вздрагивала, глядя на экран дисплея. И не пыталась скрыть нотки злого разочарования в голосе:

– Да, мам… Нет, не приеду сегодня. Да почему – не отпускает… Я ж не в тюрьме, чтобы меня не отпускать! Да не злюсь я, мам… Болею просто. Да, немного простыла… Все, пока, я потом тебе перезвоню, позже…

Нина нажала на кнопку отбоя, отругала себя запоздало – мать-то при чем? И тут же поймала себя на мысли – а ведь не хочется возвращаться в родительскую квартиру. Ой как не хочется. Потому что вопросы будут – что да как, да почему. Мама еще туда-сюда, может, и смолчит, а папину грозную бесцеремонность никто не отменял. Обязательно вылезет со своей злой досадой – я ведь предупреждал, мол! Попользуется тобой и бросит! Не умеет папа молча за дочку переживать, не объяснишь ему, что это неправильно. Тоже, наверное, природа. Тоже наивная любовь нараспашку.

Так она и пролежала весь день, то просыпаясь, то снова проваливаясь в тяжелую дрему. Все положенное организму время на сон израсходовала, а ночью – хоть плачь… Такая тоска бессонная навалилась, маета маетная, что и впрямь слезы спасением были. Всю подушку насквозь проплакала. Потому что ясно вдруг стало как божий день – не придет Никита. Это действительно – все. Надо принять. Слезами вылить…

Нина задремала, когда за окном уже послышались голоса первых птиц. А вскоре и будильник заверещал – на работу пора.

Встала, глянула на себя в зеркало, ужаснулась – как с таким лицом на работу? Ночные слезы сделали свое черное дело, веки красные, отечные до неприличия, в глазах-щелочках застыла мука невыразимая. Нос распух, а губы сухие, почти белые, в ознобных трещинках. Как с этой красотой на улицу выходить? Даже на лихорадку не спишешь… Придется на себя чужие жалостливые взгляды поневоле притягивать. Нос и губы хоть как-то можно косметикой завуалировать, но глаза… Глаза не спрячешь. Может, солнцезащитные очки нацепить? Так с утра вроде и солнца нет, вовсе смешно…

Пока пыталась привести себя в порядок, отвлеклась на квартирный вопрос. И в самом деле – зачем торопиться к родителям? Вполне можно и здесь пожить, прийти в себя, залечить в одиночестве душевные раны. А потом и еще можно на продление срока договориться… Не так дорого эта Марина берет за квартиру. Не хочется под родительский кров, хоть убей…

Не повезло – в автобусе свободных сидячих мест не оказалось. Еще бы, утренний час пик. А как бы хорошо было ехать до работы, отвернув неказисто зареванное лицо к окну… Вон тетка сбоку – так и колет из глаз любопытной жалостью. А с другого боку мужичок неказистый, лысоватый, тоже принялся разглядывать в упор. Ну, теткино любопытство еще туда-сюда объяснить можно, а этот чего?

Глянула на него сердито – отвернитесь, мол, это же неприлично, в конце концов, так незнакомого человека рассматривать! А ему – хоть бы хны… Наоборот, еще и улыбнулся нахально. Неприятный тип. Приземистый, как танк, лысо-белобрысый, лопоухий, глаза-буравчики. Наклонился к уху, спросил тихо:

– Девушка, у вас что-то случилось, да?

Нина пожала плечами, едва сдерживаясь, чтобы не нахамить в ответ. Нет, а как он себе ее ответ в принципе представляет? Да, мол, случилось? Ах, вы знаете, меня вчера парень бросил?

– Я могу вам чем-то помочь, девушка?

Вот привязался, чудовище лопоухое! Нет, хамство его только раззадорит. Лучше холодной вежливостью окатить, чтобы отвязался. Сквозь зубы, не поворачивая головы, Нина ответила:

– Благодарю, молодой человек. Вы мне ничем помочь не сможете.

– Ну, не такой уж я молодой. И не такой немощный. Если у вас и впрямь что-то серьезное случилось, то я вполне… Вот, возьмите, может, вам пригодится. Если надумаете, звоните.

И сунул ей в руку какой-то картонный прямоугольник. Она сразу и не догадалась, что это всего лишь визитка, глянула в недоумении. Белый глянцевый фон, фамилия с именем-отчеством. Даже логотип какой-то есть. Пробежала быстро глазами – «Детективное агентство «Секрет». Частный детектив Тряпкин Виктор Иванович».

Хмыкнула, улыбнувшись. Понятно, работает человек. Никаким проявлением сочувствия тут и близко не пахнет.

– Что, Виктор Иванович, с клиентами напряженка, да?

– В смысле? Не понял?.. – моргнул мужчина белесыми ресницами.

– А чего тут понимать? Тяжелые времена, клиентов себе в транспорте ищете? Если у дамочки, мол, заплаканное лицо… Что, на промоутеров и рекламу денег нет, да?

– Ну, зачем вы так… Наоборот, я из самых хороших побуждений…

– Ладно. Спасибо вам за побуждения. Позвольте, я пройду… Мне выходить на следующей остановке.

Вышла, глянула на часы – ого! Надо бы поторопиться, до начала рабочего дня – пять минут!

– На работу опаздываете, да? – услышала рядом тот же вежливо-вкрадчивый голос.

Нина обернулась… Здрасте, приехали. Тряпкин топает рядом, улыбается.

– Послушайте… Как вас там? Послушайте, Виктор Иванович…

– Можно Виктор. Или просто Витя. Я ж молодой, мне тридцать всего.

– Что вам от меня надо, просто Витя? Я не нуждаюсь в услугах частного детектива, вы зря теряете время! Не ходите за мной, пожалуйста!

– Да нам, наверное, по пути просто… Я тоже в этом районе работаю. Офис на углу Гоголя и Менжинского, такое старое здание с колоннами, знаете? Не верите – посмотрите на визитке, там адрес есть! Гоголя, пятьдесят семь, третий этаж, офис триста двенадцать…

– Да верю, верю…

– А я, кстати, видел вас в этих краях, теперь вспомнил! Вы с подругами часто в кафе «Палермо» обедаете, правильно?

– Да. Бывает.

– А как вас зовут? Давайте познакомимся уже, а то как-то неловко. Будто вы от меня удираете, а вас преследую. Да постойте хоть минуту, ну что же вы…

– Вы извините, Виктор, но я уже пришла… Опаздываю, извините! – Нина схватилась за ручку двери родной конторы.

– Погодите, но вы не сказали… Как вас зовут все-таки?

– Нина.

– Очень приятно, Нина! А может, мы?.. Вы до какого часу работаете?

– Ни до какого. Всего доброго, Виктор! Извините, честное слово опаздываю!

И – рванула вовнутрь, через фойе, на лестничную площадку, на ходу расстегивая «молнию» на куртке.

– Нинка! Нинка, погоди! – услышала сзади запыхавшийся Настькин голос.

– Привет… – обернулась к ней Нина на ходу. – Что, тоже опаздываешь?

– Ага… А кто это с тобой был, Нинк?

– Да так… Никто, в общем. Один частный детектив.

– Кто?! А зачем тебе частный детектив? Никиту своего отслеживать собралась? Подозрения какие-то образовались, да?

– Никиты больше нет, Настька… И не спрашивай больше ничего, ладно? Прими как факт.

– Ого… Расстались, что ли? Он бросил тебя, да? Ну, я так и предполагала, в общем…

– Насть, прекрати! Я же просила!

– Ладно, ладно… А этот, с которым я тебя сейчас видела, ничего вроде.

– Хм… Это ты к чему, интересно? Да я вообще его в первый раз вижу! Если честно, даже разглядеть не успела! А ты, выходит, разглядела уже?

Настька не успела ответить – по коридору им навстречу спешила с неизменным пухлым ежедневником под мышкой Елена Петровна.

– Девочки, я на оперативку! Нина, как себя чувствуешь?

– Да ничего, нормально…

– А лицо совсем больное! Я бы даже сказала, несчастное! И глаза красные, опухшие… Ничего не случилось, нет?

– Нет, ничего не случилось. Просто у меня аллергия на лекарства, Елена Петровна. Много всяких препаратов за выходные в себя впихнула, чтобы к понедельнику выздороветь! – соврала Нина на голубом глазу.

Настька злорадно ухмыльнулась. Подруга называется. Чего ухмыляется-то? Сдержать своих счастливых эмоций не может? Ура, у соседа корова сдохла?

Хотя и впрямь, наверное, не может. Наверное, это естественная реакция, у всех такая бывает, даже у самых подруг-подруг. У дважды подруг, у трижды подруг. Особенно если у одной из подруг отродясь никакой коровы не водилось. Некрасиво звучит, конечно, кто ж спорит? Зато честно. Да и разве можно на Настьку в принципе обижаться?

По традиции, пока начальница была на оперативке, конечно же, предполагалось чаепитие. Позвонив девчонкам в техотдел и позвав их на чай, Настька спросила осторожно:

– Нин, а Таньке с Анькой про свое горе расскажешь?

– Если хочешь, сама скажи, если тебе в кайф.

– Ну почему сразу в кайф-то? Зачем ты так…

– Ладно, не злись. Неприятно, конечно, о таких новостях рассказывать, но придется. Надо раз и навсегда закрыть эту тему и забыть. Не было никакого Никиты, и все! Никогда не было!

Дверь в кабинет открылась, явив им улыбающиеся лица подруг. Анька уставилась на нее подозрительно:

– Чего такая морда лица расхлябанная, Нин? Ревела всю ночь, что ли?

– О, не в бровь, а в глаз… – старательно печально рассмеялась Настька, доставая из тумбочки чайные чашки. – Она ж со своим Никитой рассталась, Аньк!

– Да ты что? А почему? Вроде у вас все тип-топ было…

– Девочки, а можно без подробностей? Давайте так – расстались, и все! – через силу улыбнулась Нина. – Ну не могу я это в подробностях обсуждать, извините… Иначе опять реветь начну. А куда еще реветь, сами ж видите!

– Да, жаль… – не унималась Анька, сочувственно качая головой. – Классный был парень, жаль…

– Да ну, чего в нем классного-то? – вступила в диалог хмурая Танька. – Все они классные, особенно на закате, когда лицом к стене спят!

– Все равно жалко. Красивый был у Нинки парень, Тань. С таким хоть где не стыдно показаться.

– Подумаешь, красивый! С лица воды не пить, да и для замужества эта красота – как корове розовый шарфик! Не, девки… Муж должен быть некрасивым, чтобы душе спокойнее было. И чтобы больше тебя ценил, красавицу, и налево не ходил. Правильно я говорю, Настька?

– Ага… Хочешь армянский анекдот про мужскую красоту?

– Давай… И сахар еще передай, пожалуйста…

– Ну, так вот. Относительно анекдота. У армянского радио спрашивают – какой муж лучше, красивый и неверный или некрасивый, но верный? Армянское радио отвечает: а это уж выбор за вами, дорогие женщины! Что вам больше нравится, есть торт сообща или дерьмо в одиночку?

Пока девчонки смеялись, Настька склонилась, шепнула ей в ухо:

– Вообще-то это глупости, Нинк, про дерьмо в одиночку… Да и не такой уж он некрасивый…

– Не поняла?.. Кто некрасивый, Насть?

– Да тот, с которым ты у двери в офис знакомилась. Я ж слышала… Телефончик-то свой дала, надеюсь?

– Нет. Не дала.

– Ну и зря. И специальность у него хорошая – частный детектив. Я слышала, они приличные деньги зарабатывают. Очень приличные.

– Ну, кому до чего, а вшивому до бани… При чем тут его деньги, Насть?

– Это вы о ком? – полюбопытничала Танька, пробежав по их лицам глазами. – Кто очень приличные деньги зарабатывает? Мы с Анькой что-то пропустили, да?

Ответить Нина не успела – в дверь молнией ворвалась Елена Петровна, оглядела сердито честную компанию:

– Так, кончаем чаепитие, работать пора! Нет, что это такое, а? Называется, кошка из дому, мыши в пляс? Настя, дуй в бухгалтерию, мне справка о движении средств нужна! Нина, а ты смету по фундаменту закончи, по третьему объекту! И без того не успеваем ничего, сейчас на оперативке втык получила! Хорошо, хоть премии квартальной не лишили… Работаем, девочки, работаем!

До обеда и впрямь вздохнуть некогда было. Зато обедать решили пойти в «Палермо», в честь получения премиальных. Сели за любимый столик, сделали заказ.

– Привет, Нин… – услышала она за спиной знакомый голос. – А это опять я…

Нина обернулась – да что ж такое, опять «просто Витя»! Действие второе, все те же в лаптях! Караулил ее, что ли? Девчонки уставились заинтересованно, и Танька вдруг предложила ни с того ни с сего:

– А вы садитесь за наш столик, чего уж там! Мы потеснимся, садитесь!

– Спасибо, я с удовольствием. Сейчас, только стул принесу! – расплылся в улыбке «просто Витя».

– Ну зачем, Танька? – прошипела Нина сердитой гусыней.

– Да ладно! – отмахнулась легкомысленно Танька. – А он ничего, прикольный…

Витя устроился со своим стулом меж ней и Настькой, жестом подозвал официантку.

– Девочки, чего будем за знакомство? Вино или шампанское?

– А давайте шампанское! – изгаляясь, широко махнула рукой Танька. – Если уж знакомиться, так с шампанским!

– Да, вы правы… – отчего-то смутился Витя, улыбаясь подошедшей официантке. – Нам шампанского, пожалуйста. Ну, и фруктов еще… И шоколадку… И прибор еще один принесите…

Потом знакомились, девчонки веселились вовсю, ёрничая церемонностью, кокетничали слегка. Пили шампанское. Витя хоть и держался молодцом, но явно чувствовал себя не в своей тарелке. И все взглядывал на Нину сбоку, будто искал поддержки. Потом улучил момент, шепнул на ухо:

– Я тебя после работы увижу, Нин? Ты во сколько заканчиваешь, в шесть? А то мне уходить пора, у меня встреча назначена…

Нина растерялась, пожала плечами. Витя тем временем снова подозвал официантку, попросил принести счет. И не только за шампанское, фрукты и шоколадку, но и за весь заказ. Девчонки были сражены наповал, а Танька прошептала Нине на ухо:

– Надо же, прямо аттракцион неслыханной щедрости… Он явно на тебя запал, Нинк!

Когда Витя, вежливо попрощавшись, ушел, все еще какое-то время молчали, потом Настька тихо произнесла:

– Вот вам еще один плюс относительно армянского анекдота… Плюс в пользу некрасивых. Пожалуйста, сама простота и щедрость!

– И есть их надо, как то дерьмо, в одиночку! – грустно подхватила Анька, но тут же поправилась: – А вообще, зря я так… Наверное, просто завидую тебе, Нинка.

– Да при чем тут я?..

– Ладно, не оправдывайся. Парень действительно хороший. В своей простоте и хорош.

– Хм… А говорят, простота хуже воровства! – завистливо хохотнула Танька, глядя в окно. – Действительно, простота! Подвиньтесь, девочки, я за ваш столик присяду!

– Так ты ж сама его пригласила, Таньк! – искренне возмутилась Настька.

– Да ладно, сама, не сама… Может, я тоже Нинке завидую? Не успела с одним расстаться, а тут уже другое, на тебе, готовенькое… А в принципе нормальный парень, ты с ним обязательно замути, Нинк.

– Да ну… Не смогу я… – Нина вяло махнула ладонью и отвернулась к окну. В горле почему-то защекотало подозрительно, и она втянула носом воздух, чтобы остановить непрошеную слезу.

– Брось! Чего это не сможешь-то? Еще как сможешь! Сама-то помнишь, какие недавно речи толкала? Вроде того, что нам, серым мышам, особого счастья в этом плане не светит…

– Так я же про любовь говорила, Тань! Что нам без любви нельзя! Что любовь для нас – единственное доступное счастье! Любовь, а не абы чего!

– Ну да, я помню, не возникай. Но никто ж не виноват, что у тебя вместо любви вдруг депрессия образовалась. Вот и выходит, что этот Витя на данный момент для тебя самое то, как но-шпа в первый критический день! А иначе тяжело, Нинк, без но-шпы-то. Знаем, проходили…

– Танька права, Нин… – тихо добавила Анька, грустно вздохнув. – В том смысле, что не всем так везет, чтобы сразу – и в новые отношения! Грех же не воспользоваться, как ни цинично это звучит!

– Да какое уж там цинично… – эхом откликнулась Настька. – Можно подумать, эти новые отношения на каждом углу штабелями лежат. Действительно, повезло, по-другому и не скажешь. Дура будешь, Нинка, если такое везение не заценить. Ладно, пойдемте, а то с перерыва опоздаем, Елена ругаться будет.

* * *

Да, она амеба бесхарактерная, придется это признать. Не смогла сама себя по кусочкам собрать, поплыла в растерянности. Все-таки чувство собственного достоинства – ненадежная штука… Сегодня, когда все хорошо, кажется, что оно – скала, кремень! А как обухом неожиданного предательства по голове ударит, сразу плывешь киселем…

Струсила, повелась на уговоры девчонок. А по большому счету – зачем, зачем ей этот Витя сдался? Да, встретил после работы… Да, в кафе пошли, потом в кино на последний сеанс… Все равно она даже не вникла в суть того, что на экране мелькало. Одна мысль в голове билась – а вдруг Никита домой вернулся? Глупая, конечно, мысль. Глупая, как осколок разбитого вдрызг достоинства. Но оттого, наверное, и навязчивая такая!

Хорошо хоть Витя вел себя вполне прилично. За коленку в темноте кинозала не хватал, к попкорну проявил счастливое равнодушие. Бадьи попкорна в его руках она бы точно не перенесла. Хотя Никита любил сиживать в кинозале с попкорном, ее это не раздражало…

Витя проводил ее до дома, на прощание руку поцеловал. И ни намека на пресловутую чашечку кофе! Даже подозрительным это обстоятельство показалось… Да еще и произнес душевно так, с чувством:

– Не переживай, Нин… Все в конце концов образуется. Не надо, не стоит…

– Это ты о чем, интересно?

– Да так… Вспомнил, какое у тебя лицо утром заплаканное было. С парнем рассталась, да?

– Вот еще! С чего ты взял?

– Да тут в принципе не надо быть Шерлоком Холмсом…

– А, ну да. Я же забыла, что ты у нас частный детектив. Без индукции с дедукцией жить не можешь, да? Только я тебя прошу, пожалуйста… Как бы там ни было и какие бы выводы в голову ни напрашивались, это не твое дело, понял?

– Понял. Не злись, Нин. Хотя, если тебе это поможет… Говорят, злость на старые отношения надо разом выбрасывать, пусть даже на того, кто первым под руку подвернется. А еще, говорят, полезно много смеяться. Почти через силу. Хочешь, завтра на концерт Петросяна пойдем?

– Вот чего не хочу, того не хочу. Извини.

– Понял. А на группу «Чайф» хочешь?

– Хм… А какая связь?

– Да никакая… Просто афишу гастрольную сегодня в городе видел. Считай, наугад предложил.

– Да. На «Чайф» я хочу!

– Все, заметано. Завтра я тебя встречу после работы.

И, смешно закатив глаза, пропел отвратительно фальшивым фальцетом:

– Какая боль, какая бо-о-ль! Аргентина – Ямайка, пять – ноль!

Нина через силу улыбнулась – старается человек… Вон, запел даже. Наверное, хороший парень, девчонки правы. И не убудет от нее, если на концерт с ним сходит.

– Ладно, до завтра, Вить. Спасибо тебе.

– За что? Это тебе спасибо. До завтра, Нина…

В съемной квартире было тихо и плохо. И это еще учесть, что время позднее, спать ложиться пора. А если бы она в этой неприкаянности весь вечер провела?

В ванной на полочке стоял флакон с туалетной водой – запах Никиты. Забытый носок нашелся под кроватью. На кухне – его кружка, тяжелая, керамическая. Нина по привычке заглянула в холодильник, проверяя, есть ли молоко и яйца для утренних блинчиков…

И села на кухонный табурет, смахнув слезу. Ну почему, почему все так получилось, нечестно по отношению к ней, несправедливо? Что такое была их совместная жизнь, большое счастье или большая подлость? С ее стороны – счастье, конечно. Да, она была очень счастлива эти полгода. А Никита? Ведь если бы она не поехала к Татке на день рождения… Все бы продолжалось, как раньше? Не лезь, куда тебя не просят, живи себе в радости, не ковыряй коросту своих подозрений? А что? Может, и не надо было?.. Ради продолжения счастья, хоть и обманного…

Нина гордо вскинула голову: нет! Нет и еще раз нет. Надо выбросить из головы эти мысли. Обман есть обман! А гордость есть гордость. При таком жестоком раскладе любовь автоматически выносится за скобки. Просто к этой мысли привыкнуть надо, что любовь – за скобками. Может, и сама отпадет или, как Настька говорит – рассосется?

Вот взять бы и с ходу влюбиться, например, в этого смешного Витю! Или попробовать заставить себя влюбиться! А что, бывают же у других прецеденты… Даже фильм такой есть с Олегом Янковским, его часто по телевизору показывают. Там герой и героиня постарались и начали свою историю с нулевого отсчета… Чем они с Витей хуже? Тем более по всему видно, что он добрый парень. И чуткий. И внимательный. И не богемный обалдуй. И не эгоист. И не обманщик…

Нина так и заснула, рисуя в голове положительный образ нового знакомого. А приснился ей все равно Никита – будто лежал он, посапывая, на другой половине кровати, только руку протянуть… Ощущение, что он здесь, рядом, было необычайно покойным. Она будто взмывала на теплой морской волне, лежа на спине и раскинув руки… Вверх-вниз, вверх-вниз. А когда в сонное сознание врезались ножами звуки будильника, вдруг поняла – не взмывает, а тонет! И нет никакого покоя, а есть страх не выплыть наверх…

Нина села на кровати, хватая ртом воздух. Отдышалась, смахнула испарину со лба. Надо было начинать новый день. Второй день без Никиты. Нет, уже третий. Ого… Не так уж и мало по большому счету. Ничего страшного, и третий день пройдет. А там и четвертый. И пятый. И рассосется в прожитых днях… А там, глядишь, и новое непременно начнется с нулевого отсчета.

Вечером, после концерта, она пригласила Витю подняться в квартиру. Может, и не пригласила бы, если б не дождь. Такой припустил дождина, когда бежали от автобусной остановки! Даже зонт не успели раскрыть, а уже вымокли!

– Черт, простыну теперь… – стоя под козырьком, грустно констатировал Витя. – Такси, что ли, вызвать? Какой номер у дома, а, Нин?

Слишком уж деловито про такси спросил. Она сделала вывод, что вовсе не кроется за его вопросом хитрый посыл напроситься в гости. И потому предложила запросто:

– Может, в квартиру поднимешься? Обсохнешь, чаю горячего выпьешь…

– А можно? – заглянул Витя в глаза с робкой улыбкой. – Нет, ты не подумай чего плохого, я вообще-то не наглый. Я хочу, чтобы все, как говорится, своим чередом…

– Да ничего я такого не думаю! Пойдем быстрее, иначе действительно простуду подхватишь! Я так же вот недавно… Бежала из магазина под дождем…

Фу, зачем вспомнила! Сразу настроение испортилось. Она тут же пожалела о своем добром порыве – ехал бы этот Витя на такси, черт с ним…

– А у меня, главное, как назло, машина в ремонте застряла! – шагая сзади по лестнице, бодро приговаривал Витя. – Но к пятнице обещали сделать! Так что в выходные будем уже на колесах, рванем куда-нибудь. Хочешь на природу, на шашлыки? Правда, в лесу еще не того… Не очень комфортно, сыро еще. Но можно где-нибудь солнечную полянку отыскать… Поедем, Нин?

– Не знаю. Поживем – увидим, – пробормотала Нина себе под нос, открывая дверь. – И обернулась к нему с вежливой улыбкой: – Заходи… Я сейчас чайник поставлю.

Ей показалось, что квартирное пространство даже слегка нахохлилось, принимая в себя энергию чужака. Но Витя освоился довольно быстро – появился на кухне, уперев руки в бока и обежав быстрым глазом незнакомую обстановку.

– А квартирка-то съемная, да? Я правильно понял?

Нина пожала плечами, давая понять, что тему поддерживать не собирается. Какое ему дело, съемная квартира или нет?

– Садись, чайник вскипел… Вот сушки, вот конфеты. Да, где-то мед еще был… Тебе сейчас обязательно надо чай с медом попить, чтобы не заболеть. Да где же он… А, вот, нашла!

Посуетившись, Нина устроилась напротив Виктора со своей чашкой. Подняла голову, поймала его напряженный взгляд…

– Что-то не так, Нин? – спросил он.

– Почему? С чего ты взял?

– Мне показалось, у тебя вдруг настроение испортилось… Если хочешь, я прямо сейчас уйду.

– Вить, все хорошо. Пей чай, пожалуйста.

Он вдруг протянул руку, взял ее ладонь в свои ладони, сжал слегка. И выпалил, глядя на нее исподлобья:

– Он сильно тебя обидел, да, Нин?

Ей ничего не оставалось, как переспросить недовольно:

– Кто?

– Ну, этот твой… бывший.

Нина вздохнула, высвободила из его рук ладонь, проговорила тихо, но слегка раздраженно:

– Давай с тобой раз и навсегда договоримся, Вить… Ты мне не будешь больше задавать подобных вопросов, хорошо? Прояви деликатность, пожалуйста.

– Значит, все-таки сильно… – нахмурив лоб, задумчиво произнес Виктор, качая головой. – Но я постараюсь, Нин… Честное слово, постараюсь…

– Над чем ты постараешься? Я же прошу – давай с тобой договоримся…

– Да понял я, понял. Я вообще-то понятливый. Но ведь ты разрешишь мне… Как бы это сказать… Ну… Поухаживать за тобой?

– По-моему, ты вовсю этим занимаешься. Разве нет?

– Ну да… Но это не то немного. То есть я хотел сказать… Помнишь, как в песне? «Дай мне этот день, дай мне эту ночь»… Или как там, забыл?

– Так сразу и ночь? – хмыкнула Нина саркастически.

– Да нет… Я не это имел в виду! Постой, как там, в песне-то? «Дай мне хоть один шанс, и ты поймешь – я то, что надо…»

Опять сфальшивил. Чего он все время петь пытается? Смешно…

– У тебя со слухом беда, Вить. Не пой больше, ладно?

– Ладно. Зато тебя, вижу, развеселил. Улыбаешься. А хочешь, в театр пойдем? В оперу? На «Лебединое озеро»?

– «Лебединое озеро» – это балет, Витя.

– А, ну да. Пусть будет балет. Хочешь? Или просто на какой-нибудь спектакль драматический? Ну чего ты смеешься, Нин? Я ж серьезно…

А на нее и впрямь смех напал. Неприличный, грустно-гомерический. Так и хотелось на волне этого смеха произнести что-нибудь грубое, вроде того – театралы, мать твою… Культурные, сволочи… Ужасно было неловко, но противный смех разрывал грудь, давил на горло, пытаясь вырваться наружу. Злой смех, похожий на истерику.

Нина вдохнула глубоко и выдохнула. Успокоилась. Махнула рукой:

– Пойдем, Вить. И в оперу, и на балет пойдем, и на спектакль драматический. Куда позовешь, туда и пойдем.

– Ну и отлично. Значит, так и договорились. Я буду за тобой культурно ухаживать, чтобы все было по чесноку.

– В смысле – по чесноку?

– Ну, чтобы ты заценила серьезность моих намерений. Ты мне очень понравилась, Нин… Я как увидел тогда тебя в автобусе, всю зареванную… Так и дал бы твоему бывшему в морду, честное слово! Да кто он такой, чтобы…

– Вить, мы же договорились! – снова взвилась Нина раздраженно.

– Ладно, понял.

Сник, отхлебнул чай из чашки. А ей вдруг ужасно неловко стало за свое раздражение. Подумалось про себя грустно – эй ты, раздраженная… А Никита хоть раз приглашал тебя в театр? Или пел тебе вот это, хоть и фальшиво – дай мне этот день, дай мне эту ночь… Нет, не приглашал. И не пел. Зачем ему петь? Он и без того тобой напропалую пользовался. А этот даже на ночь не претендует, чтобы сразу, без культурных ухаживаний… Может, он и впрямь – то, что надо? Может, она это позже поймет? А вдруг по Сеньке шапка и все должно идеально сложиться?

Да, было бы замечательно. И Никиту забыть… О, как бы это было замечательно!

– Ну, мне пора… Пойду я, Нин, спасибо за чай.

– Ты же хотел такси вызвать!

– Да ладно… Дождь вроде кончился. Выйду со двора, частника поймаю.

В дверях, уже выходя, Виктор обернулся с улыбкой, поднял указательный палец:

– До завтра?! Я тебя с работы встречаю, ага?

– Да. До завтра, Ники… Ой, извини. До завтра, Вить.

И захлопнула быстро дверь, щелкнула замком. Кажется, он не заметил ее оговорку. Нина прислонилась к двери, постояла минуту, опустив плечи. Как-то грустно все… Как-то не так…

Вернувшись на кухню, она глянула в окно. Витя шел по двору, подняв воротник черной кожанки, ступал широко, перешагивая через лужи. Какая у него походка – основательная, медвежья. И одежда простая, ни на какой casual и близко не претендует. Зато уверенности в себе – хоть отбавляй… Молодец, Витя. Так держать. И без casual обойдемся. Ну их к лешему…

У входа в арку Витя обернулся, махнул рукой. Она вяло подняла ладонь, манула ему в ответ. И подумала запоздало – может, и зря его выпроводила? Может, и не надо было тянуть с пресловутым шансом?..

Нина вздрогнула, как от озноба. Нет. Нет! Пусть все идет как идет! Этот парень прав, торопиться не надо. Пусть возникнет сначала духовное единение.

Боже, как звучит смешно… Духовное единение! С этим Витей, что ли, духовное единение?!

Ладно, поживем – увидим… Кто его знает, может, и возникнет? Чего заранее впадать в панику.

* * *

Витя свое слово сдержал. Окликнул ее, когда она вышла из дверей офиса – Нина его и не узнала сразу. Красавец, мать твою! Принаряженный, в костюме и галстуке! И выражение лица немного торжественное, хотя, надо признать, к костюму и галстуку эта торжественность – перебор… Нелепо выглядит, будто вот-вот под венец. Как бы сказала мама – не пришей кобыле хвост.

– Здравствуй, Нин! А я машину наконец из ремонта забрал! Прошу!

Распахнул дверцу старенького «Ситроена», поддержал Нину под локоток, помогая усесться на переднее сиденье. Девчонки стояли в сторонке неприкаянной троицей, и Витя махнул им рукой – привет, мол! Но подвезти не предложил, быстро рванул с места.

– Сейчас поужинаем где-нибудь, а потом… Знаешь, куда я билеты взял? Ни в жизнь не догадаешься!

– В театр?

– Не-а.

– В оперетту?

– Не-а!

– В цирк, что ли?

– Обижаешь, Нин… Мы знаешь куда сегодня пойдем? В консерваторию, во! На эту, как ее… Фортепианную музыку. Мне в кассе сказали, сегодня какой-то особенный концерт…

– Да? И чей же?

– А я не помню… Да ты сама глянь, билеты там, в бардачке! Ты была когда-нибудь в консерватории, Нин?

– Нет, не была.

– И я… Видишь, там написано – концерт фортепианной музыки. В программе… Дай мне, я сам посмотрю… Ого! В программе – Бах, Лист, Дебюсси! А исполнитель – Эдуард Кунц. Наверное, звезда какая-нибудь, я ведь в этом деле профан…

– Аналогично, Вить. И я в этом деле профан. Может, в таком случае не стоило и на билеты тратиться?

– Да ну, брось! Что мы, хуже всех, что ли? Пойдем, послушаем, приобщимся к высокому. Я вон даже костюм надел для солидности…

Нина вздохнула, отвернулась к окну. На душе опять стало муторно, забряцало молоточками раздражение в районе солнечного сплетения. Надо же, костюм он надел… К высокому решил приобщиться. За девушкой он ухаживает – не абы как, в консерваторию пригласил. Карету нам, карету. Шубу под ноги в грязь, морду всмятку. Нет, он в самом деле такая святая простота или придуривается?

За ужином Нина выпила два бокала вина, чтобы снять напряжение. И сразу легче стало, будто отгородилась хмельным облаком и от Вити, и от консерватории. А ничего, даже весело… Фортепианная музыка, говоришь? А и ладно! А подать сюда фортепианную музыку Дебюсси в исполнении Эдуарда Кунца! И впрямь, что мы, хуже всех, что ли?

Если честно, она даже не знала, где в городе размещается консерватория. Оказалось – в самом центре, но здание какое-то неказистое, старое, облезлое, оштукатуренное. Правда, фасад приличный, с колоннами, с двустворчатой арочной дверью. И внутри ничего, тоже весьма торжественно смотрится. Люстра в фойе хрустальная, на лестницах вытертые временем красные ковровые дорожки. В гардеробе строгая, ужасно вежливая старушка приняла у них куртки, выдала один номерок на двоих.

Из распахнутых дверей концертного зала выносились в фойе разрозненные обрывки музыки, будто короткие вскрики. Будто обещали впереди что-то такое, такое…

Нину вдруг охватило волнение – побежали мурашки по спине, по затылку. И мигом отхлынуло напряжение, и раздражение на несуразного Витю… И душа на вдохе как искру высекла – озарилась непонятной радостью сопричастности, предвкушением незнакомого, ранее отвергаемого удовольствия…

– Ниночка, боже мой… Неужели это ты, Ниночка?

Знакомый голос толкнулся в спину насмешливостью, как острием ножа. Казалось, до самого сердца достал, уколол неожиданностью. Нина помедлила, развернулась неуклюже – да, так и есть… Лариса Борисовна.

– Здравствуй, Ниночка!

Ах, какое щебечущее удивление в голосе! Ах, бровки вверх! Вроде того – как же, каким странным ветром тебя, девушку-простушку, сюда занесло? Лицо, как всегда, держится на вежливой полуулыбке, а из глаз издевательская насмешка так и прет! Впрочем, форма у этого издевательства на первый взгляд вполне приличная, завуалированная флером приветливости. Но она-то знает, ее формой не обманешь…

– Добрый вечер, Лариса Борисовна. Рада вас видеть.

Голос прозвучал хрипло, немного растерянно. Никогда она не умела совладать с собой под прицелом этой насмешливости. Ежилась, кукожилась, боролась с желанием втянуть голову в плечи. И сейчас – надо бы еще что-то сказать, но будто онемение напало. А Лариса Борисовна уже скользнула беглым взглядом по Вите, радостно приподняла бровь, обозначив таким образом вопрос – опять же ядовито-насмешливый.

Наверное, надо было представить ей Витю. Но Нина отчего-то не смогла. Стояла молча, сжав зубы.

– А что ты… – и снова короткий взгляд в сторону Вити, – что вы здесь делаете, Ниночка?

– Да в принципе то же, что и все… – неловко пожала она плечами. – Вот, на концерт пришли.

– Ах, кто бы мог подумать!.. Боже, как романтично! С кавалером – на Дебюсси… А я и предположить не могла, что ты у нас тайная любительница классической музыки, Ниночка! Нет, это надо Леве рассказать… – вытянув шею, Лариса Борисовна всмотрелась куда-то поверх голов, потом добавила тихо, будто с трудом сдерживая смех, но с легкой досадой: – Жаль, он в буфете застрял…

А вот это уже перебор, дорогая Лариса Борисовна. Перебор с убийственной насмешливостью. Неужели она не догадывается, как ей сейчас больно? Как плохо?

Сглотнув ком в горле, Нина ухватилась за Витин локоть, потащила его прочь. Невежливо получилось, пусть. Витя глянул на нее, недоумевая, но подчинился беспрекословно.

– Погоди, Ниночка… – прозвучало сзади ласковой удавкой. – Погоди секунду, всего на пару слов.

Лариса Борисовна нежно подхватила ее под локоток, и – шепоток в ухо, ласковый, опять же насмешливый:

– Я относительно твоего кавалера… Это именно то, что тебе нужно, Ниночка. Именно то…

– Вы хотите сказать, по Сеньке шапка, да? – хохотнула грубовато Нина, глянув ей в глаза.

– Ну… – развела руками Лариса Борисовна, по-прежнему улыбаясь. – Ты как угодно можешь это назвать… Если тебе так удобнее. Только не обижайся, пожалуйста. Я правда рада за тебя. Всякому в этой жизни свое место предназначено.

– Ага. И каждой твари по паре. Я в курсе, Лариса Борисовна. Всего вам доброго, прощайте.

– Прощай, милая… Счастья тебе!

– Кто это, Нин? – осторожно спросил Витя, когда отошли от Ларисы Борисовны на безопасное расстояние, в другой конец большого фойе.

– Никто. Знакомая одна.

– А чего ты побледнела так? Из-за нее, да? И рука вон дрожит… Хочешь, в буфет пойдем, шампанского выпьем? Я слышал, в таких местах принято пить шампанское…

– Ничего я не хочу, Вить. Давай лучше уйдем отсюда.

– Что, совсем?

– Да. Совсем. Давай в другой раз… А сейчас я не могу…

– Тебе плохо, да? Голова закружилась? Тебя эта дамочка расстроила? Ты скажи, я разберусь, если что! Просто я не понял…

– С кем ты разберешься? Прекрати, Вить… Говорю же, мне плохо! Мне очень плохо, понимаешь? Пойдем отсюда! Ну, пожалуйста!

Ее уже трясло мелкой дрожью, никак не могла с собой совладать. Витя наверняка подумает – истеричка… Да бог с ним, пусть думает.

– Хорошо, хорошо, Нин… Пойдем… Тебе на воздух надо, здесь очень душно!

На воздухе и впрямь стало лучше, ушла нервная дрожь, в голове прояснилось. И жалко вдруг стало того чувства радостного волнения, самого первого, когда услышала вскрики настраиваемых в оркестре инструментов… Да, не состоялось праздника сопричастности. Жаль. А как хорошо настроилась было…

Витя, будто услышав ее грустные мысли, проговорил бодро, распахивая дверь машины:

– Ничего, Нин! В другой раз обязательно выберемся. И на Дебюсси, и на Баха. Ты, главное, не тушуйся, Нин… Ты нисколько не хуже этой… Ну, из-за которой так разнервничалась. Может, расскажешь, что за дамочка? Чем она тебя так обидела-то, не понял?

– Нет, Вить… Поехали.

– Что ж, поехали… Тебя домой отвезти?

– Да, домой.

– А можно, я в гости зайду?

– Зайди.

– Тогда по дороге в магазин заскочим, что ж я с пустыми руками…

– Ладно, как хочешь.

Нине и впрямь не хотелось, чтоб он исчезал. Странное вдруг возникло к нему чувство… Будто он был товарищем по несчастью, будто их вместе сейчас оскорбили одной общей глумливой насмешливостью. Хотя и глупости все это, наверняка глупости. Ее мнительное преувеличение. Да, наверное, так и есть. Она почти параноик. Но на душе от этого вовсе не легче…

Дома накрыли стол, разложив по тарелкам купленные Витей вкусности. Сели напротив друг друга, держа бокалы с вином.

– Все будет хорошо, Нин… – душевно произнес Витя, потянувшись к ее бокалу. – Давай, за тебя… И не расстраивайся! Как моя мамка говорит: на каждый роток не накинешь платок!

– Ладно, не буду. Спасибо тебе, Вить.

Нина глотнула вина, и вдруг повернулось что-то в голове… Мысль какая-то, тяжелая, каменная.

Она потом не раз воспроизводила в памяти этот момент. Вот черт его знает… Если бы эта черная мысль не заворочалась тогда своей подлостью, может, и сложилось бы ее жизнь по-другому…

– А скажи, Вить… К тебе ведь обращаются за услугами обманутые супруги? Ну, чтобы фотографии, к примеру, сделать… Как доказательства измены…

– Ну да, бывает. И довольно часто. Это ж моя работа… А почему ты спросила, Нин?

– Да так… А для меня ты бы мог сделать такие фотографии?

– Да без проблем! Только я не понял… Кто кому изменяет-то? Ты о ком?

– Да я, в общем, о той женщине, из консерватории… О Ларисе Борисовне.

– А, понятно. Думаешь, она мужу изменяет? За что-то отомстить ей хочешь, да? Мужу фотки подкинуть?

– Нет. Все наоборот, Вить. Это ее муж ей изменяет. А она делает вид, что это неправда… Весело ей над этой неправдой, понимаешь? Ей все очень весело!

– Ну, это уж ее личное дело… Тебе-то что? Пусть веселится на здоровье!

– Да. Пусть веселится. Но я хочу, чтобы она знала… Чтобы своими глазами увидела… Чтобы ей тоже было понятно, как это больно… Пожалуйста, Вить.

– Тебе это так важно, да? Если важно, объясни хотя бы, почему!

– Да, мне это жизненно необходимо, да! Чего ты так на меня смотришь? Прости, не могу тебе объяснить… Не могу! Я и сама себе объяснить этого до конца не могу. Ты мне просто на слово поверь, и все. Иначе я не успокоюсь, так и будут меня ее насмешливые глаза преследовать.

Нина отвернулась, прикусила губу, чтобы не расплакаться. Услышала, как Витя вздохнул тяжело:

– Ладно, давай фотку. Кого там надо фотографировать на измене… И адреса пребывания, и объекты, какие знаешь, давай.

– Ой, а у меня фотография только в телефоне…

– Дай я хоть посмотрю, что за фрукт.

Витя долго разглядывал тот самый снимок, сделанный ею тайно на осенней даче. Лариса Борисовна и Лев Аркадьевич лицом к лицу, смотрят куда-то вдаль, улыбаются. Хорошо получились, фотогенично.

– Значит, этого мужика будем на измене ловить, я правильно понял?

– Да, правильно.

– Он ее муж?

– Да.

– Что ж, понятно… Только, понимаешь, какая штука… Сдается мне, что я этого мужика давно знаю. Ну да, точно… – задумчиво произнес Витя, поднимая на нее глаза. – Точно, это он! У меня в базе на него уже отдельная папка заведена! Тот еще ходок, его и ловить не надо!

– Ты хочешь сказать, что Лариса Борисовна к тебе уже обращалась? – удивленно поползли у нее брови вверх.

– Какая Лариса Борисовна?

– Да жена его! Не тупи, Вить! Лариса Борисовна – та самая женщина, которую мы видели в консерватории! Это же она рядом с ним, на фотографии!

– Нет, эта нет, не обращалась, я бы запомнил…

– Хм, странно… А кто тогда?

– Да ничего странного, Нин. Еще и другие желающие были, охотницы за компроматом. Очень крутые дамочки, скажу я тебе… Ты не удивляйся особо, это часто бывает, когда одна любовница на другую досье собирает. Воюют друг с другом за чужого мужа… Смешно!

– Значит, ты хочешь сказать, что к тебе обращалась любовница этого мужчины, который на фотографии?

– Ну да. И не одна. Смешно, правда? А мне, в общем, без разницы… Лишь бы деньги платили. Но представляешь – убей, не пойму, зачем им это надо! Чтобы повод был морды друг другу расцарапать, что ли? А с какой целью – друг другу-то? Нет, не понимаю…

– Да уж… Ничего себе, какие откровения… А может, одна из них этот компромат Ларисе Борисовне давно уже отправила?

– Это жене-то? Не, я думаю, это исключено… Они ж понимают, с кем дело имеют. Когда у мужика баб на стороне много, он ни в жизнь родную жену не бросит и в обиду не даст! Нет, Нин, я тебе точно говорю, у них там другие разборки, в своем узком кругу. Каждый развлекается, как умеет. А насчет жены – ни-ни… Жена для таких шибко развлекающихся – священная корова, он ее в обиду не даст. И если вдруг узнает, что против жены стрелы направлены, долго чикаться не будет, мигом себе другой круговорот для развлечений организует! Да и по этой дамочке, ну, которую мы в консерватории видели, сразу видно, как она уверенно на своем розовом облаке сидит… Ни сном ни духом.

– Нет, я так не думаю… – тихо произнесла Нина, скорее, сама для себя.

– Да точно я тебе говорю! Я уж всякого повидал на своей работе, знаешь… Когда обманутая жена узнает о подло изменной стороне мужней жизни, она совсем по-другому выглядит! А эта, которую мы видели… Эта надменная слишком. Потому и смешливая такая. Ей в кайф было по тебе смешками пройтись, я ж понял, не дурак… Нет, не пуганая она, не страдающая, это заметно. Мало знает потому что. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. И тем увереннее над другими позволяешь себе надменность всякую. Не, Нин, меня в этом смысле не обманешь. Я на своей работе таким психологом заделался, куда с добром…

Витя вздохнул, сделал большой глоток вина, уставился на Нину преданно. Какой он смешной все-таки… Глядя на него, ни за что не подумаешь, каким ремеслом занимается. Хотя, наверное, неброская внешность ему как раз на руку, чужого внимания не привлекает?

– А скажи, Вить, только честно… Сам-то своей жене изменять будешь?

– Я?! – округлил он и без того круглые совиные глаза в белесых ресничках. – Да ты что, Нин, шутишь, что ли?

– Ну почему же?.. Сам говоришь, всякого насмотрелся…

– Да при чем тут… Нет, что ты, эта песня не про меня. Да и фактурка у меня не ахти, чтобы… Сама видишь, не слепая!

Так он грустно вдруг эти слова про фактурку произнес! Так грустно, что Нине стыдно стало. А Витя продолжил, торопливо перебирая слова и, по всему видно, страшно волнуясь:

– Нет, я своей жене буду предан до идиотизма, Нин! Я сам так хочу, понимаешь? И вовсе не от того, что рожей не вышел, а сам… Очень хочу быть преданным! Знаешь, какой это на самом деле кайф? Послаще любой измены… Когда очень хочется, до температуры, до дрожи в крови быть верным и преданным. И если это на самом деле кому-нибудь нужно… То есть если тебе нужно.

Сбился, покраснел, опустил голову. Нина по-бабьи прижала ладонь ко рту, остановив дыхание. Господи, да что ж она… Какого рожна ей еще нужно? Любви неземной и великой? Не наелась еще такой любовью, до тошноты, до слез, до нервного срыва? Мало наелась насмешек, небрежения и предательства? Да это ж тебе, дорогая, судьбу благодарить надо после всего! Судьбу, явившуюся в облике Вити.

Нет, можно и не благодарить, конечно. Можно высоко вздернуть нос, уверяя себя каждодневно в собственной обаятельности и привлекательности. И нести, нести знамя своей горделиво человеческой значимости, веруя в байки о том, что замужество для современной и уважающей себя женщины – вовсе не панацея счастливой жизни. Да, многие так и делают. Убеждают себя, глядят на мир натужно-веселыми глазами женского одиночества. А у нее не получается почему-то! Ни на мир глядеть, ни глаз веселых делать. И разве это ее вина, что не получается? И бедный Витя – он-то в чем виноват?

Нина встала со стула, подошла к нему сбоку, прижала его голову к груди. Некрасиво, конечно, получилось, немного по-матерински. Зато – от сердца. И почувствовала, как он замер, боясь пошевелиться. Потом, конечно, опомнился, подскочил, обнял истово, принялся осыпать поцелуями лицо, шею, плечи… Она уж и не помнила, в какую секунду он ее на руки подхватил…

Ночью она проснулась, осторожно высвободилась из его сонных цепких объятий. Села на постели, медленно накинула на плечи халат. Отчего-то захотелось курить… Вроде и привычки такой не было, так, баловалась иногда с девчонками за компанию. Даже и не вспомнить, есть ли вообще в доме сигареты… Кажется, где-то валялась пачка в дальнем ящике кухонного стола. Пойти посмотреть, что ли?

Да, осталась одна сигарета. Можно постоять у окна, пуская в форточку дым, посмотреть на грустную глянцевую луну. И отдать наконец себе полный отчет в том, что сейчас произошло…

Значит, все-таки Витя. А что – Витя как Витя… По крайней мере ничего плохого, даже наоборот… Так выложился в проявлении нежности, такие слова говорил! Причем абсолютно серьезно, без куража. Да, именно это ее обижало всегда в Никите – легкое, едва заметное небрежение, кураж. А у Вити все так серьезно, с душевно-горячей старательностью… Причем такой искренней, что берешь ее с радостью, с ответной, хоть и немного вынужденной, но благодарностью! А что… Может, и не зря говорят, что мы любим вовсе не человека, а его любовь к себе?..

Да, может, и так. И пусть с ее стороны это звучит весьма и весьма эгоистично. Да кто, кто посмеет ее в эгоизме обвинить? Она любила без эгоизма, всей душой, но ее предали… Посмеялись, покуражились, выбросили. И пусть они все катятся с их куражами и насмешливостью! А для полноты ощущений можно и поубавить вам смеха в глазах… Так, в назидание.

Нина затянулась глубоко табачным дымом, распаляясь в мыслях. Да, да, можно и поубавить! Мы с Виктором вам смешны, Лариса Борисовна? Простецки забавны? Ах, какой смешной кавалер-белобрысик! Ах, привел вашу несостоявшуюся невестку на Дебюсси! Ну, посмотрим, посмотрим, кто из нас будет смешнее выглядеть.

Конечно, краем сознания Нина понимала, что надо остановиться в злобно-мстительных мыслях. Но не могла. Ее несло и несло… Может, это первородное из нее поперло? Из серии «не троньте дворнягу, у нее свое достоинство есть, пусть и плебейски мстительное»? Да, мы такие, из третьего поколения слесарей-инструментальщиков со второго турбомоторного.

Боже, какой ужас, если так… Но с другой стороны, позвольте и мне постоять с другой стороны баррикады! Уж сколько раз твердили этому миру – не провоцируйте нас, веселые снобы! Обиду в человеческом сознании еще никто не отменял!

Нина докурила сигарету до самого фильтра, щелчком выбросила окурок в форточку. Луна смотрела прямо в лицо, усмехалась. Ладно, надо идти спать… Утром со всеми эмоциями разберемся. Вместе с Витей…

* * *

Утром она проснулась от запаха кофе. Удивилась – откуда вдруг? И вспомнила, и поняла… И потянулась всем телом от удовольствия, которое принесло с собой понимание. Значит, Витя для нее завтрак готовит?.. Вот так вам! Не она подскочила чуть свет, а Витя! Что ж, еще одно новое ощущение в новой жизни… А может, он кофе в постель принесет?

Ой ой, несет, кажется… А у нее голова лохматая! Да и бог с ней, с головой. Наверное, надо притвориться спящей, чтобы совсем все по-настоящему было…

– Нин… Просыпайся, Нин… На работу опоздаешь.

– М-м-м…

Нина прогнулась в спине, потянулась в сонной неге. Открыла глаза, увидела его счастливо-озабоченное лицо. Улыбнулась…

– Я тебе тут кофе сварил… И завтрак приготовил, поешь… Любишь гренки с майонезом?

– Не-а. Я с майонезом не люблю. Я люблю с сыром.

– Ладно, буду знать…

Сев на постели, Нина откинула за спину спутанные волосы. Витя поставил перед ней поднос, передал чашку в руки, одновременно скользнув поцелуем по щеке. Она сморщилась, капризно отстраняясь:

– Ну, Вить…

Да, и это ощущение было новым – позволить себе капризничать. Довольно приятное, между прочим. Еще одна компенсированная прореха пережитого небрежения. Да разве Никите пришло бы в голову ей хоть раз утром кофе в постель принести? Хотя нет… Поначалу вроде было… Или не было? Нет, все-таки было…

Нина потерла ладонью лоб, пытаясь вспомнить. И тут же обозлилась на себя – зачем, зачем теперь-то вспоминать? Или ей никогда уже от тех отношений не отделаться? Да что это такое… Сама себе утро испортила!

– Что, Нин? Сахару мало в кофе положил, да? Так я наугад, две ложки…

– Нет, Вить, кофе отличный, спасибо. Ты мне лучше скажи… Помнишь, мы вчера говорили про фотографии? Те самые, которые у тебя в базе есть? Ну, где муж Ларисы Борисовны…

– Нин… Ну зачем тебе, а? – поморщился Витя, озадаченно поцарапав пальцами подбородок. – Брось, Нин… По-моему, это глупо, то, что ты затеяла. Конечно, я все готов для тебя сделать, но… Ей-богу, не нравится мне это. Чего ж мы нашу жизнь будем с подлости начинать? Оно нам надо?

– Ты понимаешь, Вить… Я не могу тебе сейчас всего объяснить. Но… Ты мне просто поверь на слово. Мне тяжело, понимаешь? А так… Если я это сделаю… Мне легче жить будет, я избавлюсь таким образом от… От… В общем, сделай это для меня, Вить! Ну, пожалуйста! Ну что тебе, трудно?

И опять ее удивили капризные нотки в собственном голосе. Почувствовала – даже губы надула по-детски. Ох, как быстро свою женскую власть распознала! Вон и глаза у Вити уже размякли, поплыли…

– Ладно, уговорила, черт с тобой. Распечатаю я несколько фотографий, возьму грех на душу. Только ты мне должна объяснить логическую связь… Кто эта женщина, которой ты хочешь подкинуть фотографии?

– Так жена твоего клиента, та самая, которую мы в консерватории… Лариса Борисовна…

– Да это я понял! Но я не о том… Что она тебе плохого сделала? За что ты ей хочешь отомстить?

– Это не месть, Вить!

– А что это?

– Я… Я и сама не знаю. В общем… Она мать моего бывшего парня, Вить.

– А… Что ж, теперь мне понятно. Это он тебя обидел, да? Он тебя бросил?

– Вить, я не хочу об этом… Не заросло еще, понимаешь?

– Понимаю… Это называется – перенос, Нин.

– Что?

– Ну, перенос… Обижаешься на одного, переносишь на другого. Все просто, Нин… Седьмой класс, первая четверть. Все до предела просто. У тебя обида болит, а тут я нарисовался со своей любовью, да? И с возможностью этого переноса… Ладно, можешь не отвечать, я-то как раз не обижаюсь.

Помолчали немного, не глядя друг на друга. Потом Витя вздохнул, спросил деловито, будто закрыл неловкую паузу:

– Значит, давай по порядку… Ты хочешь эти фотки просто взять и подкинуть, да? А каким способом? По почте переслать, что ли?

– Ну, я не знаю… Придумаю что-нибудь.

– Нет. Давай уж я тогда сам все сделаю. Я лучше знаю, как это сделать, чтобы на тебя не вышли.

– Кто… не вышел?

– Ну, мало ли… Знаешь, что с женщинами после такого шока бывает? Инсульт хватит, а ты виновата будешь! Значит, так и договоримся – я сам. И сразу забудем об этом, ладно? А то неприятно как-то, прямо мороз по коже. Но если тебе так надо, что ж…

– А когда ты все сделаешь?

– Ну, давай сегодня… Или завтра… Адрес только напиши, куда доставить.

– Спасибо, Вить.

– Ой, не надо меня благодарить, Нин, ради бога! Не будем больше об этом, ни слова, ладно?

– Все, все, не будем. Забыли, ни слова… А который час? На работу не опаздываем?

– Ну, у меня-то график свободный… А ты, по-моему, уже сильно опаздываешь. Если в пробку попадем – пиши пропало, влетит от начальства.

– Да у меня начальница хорошая, я не боюсь! – ответила Нина, весело чмокнув его в щеку. – Чур я первая в душ!.. – вскочила она с постели.

Весь день практически осуществленная подлость не уходила у нее из головы. О чем бы ни думала – рисовались поневоле картины, одна страшнее другой…

Вот Лариса Борисовна открывает почтовый ящик, достает пухлый конверт. Дома, сидя в любимом кресле, аккуратно разрезает сбоку ножницами. Фотографии веером сыплются ей на колени… Интересно, что это за фотографии? Совсем интимного характера или не очень? Надо было у Вити уточнить. Потом всматривается в одну, в другую. Руки начинают дрожать, лицо приобретает бледно-землистый оттенок. И гаснет обычное выражение насмешливости в глазах…

Уфф… Противно вообще-то. Витя прав. А главное, собственных злорадных ощущений – никаких. Зачем, зачем она эту глупость затеяла? Надо Вите срочно звонить, остановить его… Черт, телефон дома впопыхах забыла! Наверное, это судьба? Значит, пусть будет, как будет?

А вдруг ее и впрямь инсульт разобьет? Что тогда? А тогда ты, матушка, будешь пожизненно совестью мучиться. Хотя – как ты об этом узнаешь? Никите вдруг позвонишь и скажешь – не виноватая я? Ничего, мол, такого ужасного не хотела? А хотела только обидную смешливость из глаз убрать? Как будто последствия подлых поступков можно как-то отрегулировать…

К обеду Нина совсем измучилась, побежала искать Витин офис. Нашла, но дверь оказалась закрыта… Уже вернувшись, чертыхнулась про себя досадливо – можно ведь было записку оставить! И наплыли слезы на глаза, все цифры на мониторе слились в единую линию.

Потом приказала себе – все, хватит! Ничего с Ларисой Борисовной не случится. Ну, поплачет немного, зато и снобизма, глядишь, поубавится. А у нее – счастья прибавится волшебным образом. Потому что это закон такой – если где-то убыло, в другом месте обязательно прибыло… Ведь она уже чувствует себя счастливой? Или?.. Или… Опять проклятые слезы наплыли на глаза… Да что ж это за день сумасбродный такой, скорей бы он закончился!

Вечером, после работы, Витя ее поджидал, как обычно. Нина плюхнулась на переднее сиденье, глянула ему в глаза, собираясь спросить, отправил или нет по адресу злополучные фотографии… И не решилась почему-то. Да и чего спрашивать – ясно же, что отправил. Витя – человек слова. Мужик сказал – мужик сделал. Да, он такой… Все, что захочет, то для нее и сделает. Настоящий мужчина. Как там Лариса Борисовна шепнула ей на ухо? Это именно то, что тебе нужно, Ниночка?

Да, Лариса Борисовна. Получается, именно то.

* * *

Постепенно Витя перебрался к Нине. В шкафу появились его рубашки, на письменном столе обосновалось подобие рабочего места с компьютером, сканером, принтером. Как выяснилось, он тоже снимал где-то комнату, но имелись перспективы на собственное жилье – был выплачен вступительный взнос в долевое строительство. Он даже подвез ее однажды к вздыбленной кранами и зияющей пустыми глазницами окон новостройке, проговорил гордо:

– В четвертом квартале этого года по плану в эксплуатацию сдать должны… Но, я думаю, не успеют, как всегда. В лучшем случае к будущей весне. Эх, жаль, что квартира однокомнатная… Надо было сразу на двушку нацеливаться, денег подзанять! Но кто ж знал-то!

Нина не стала поддерживать разговор – еще подумает чего… Но Витя сам посмотрел так, будто сожалел, что она разговор не поддержала. Отвернулся, набычился слегка, потом спросил тихо:

– Нин… А почему ты меня с родителями не знакомишь? Ты думаешь, я им не понравлюсь, да?

– Ну почему сразу не понравишься?

– А что… Вон ты какая красивая! А я кто? Скажут – не пара…

– Да ничего такого они не скажут. Если хочешь, давай познакомлю.

– А когда?

– Ну, я не знаю…

– А прямо сейчас можно?

– Да отчего ж нельзя, можно и сейчас…

На нее вдруг напало странное равнодушие ко всему. Будто дальнейшая дорога судьбы от нее уже мало зависела… Складывается сам собой пазл, и ладно. А какой там будет рисунок… Какой-нибудь все равно будет. При такой Витиной настырности уж точно.

– А они дома? Может, им позвонить, предупредить, что ты не одна приедешь?

– Можно и позвонить.

– Так позвони!

Господи, вот зануда… Легкое раздражение скользко шевельнулось внутри, махнуло рыбьим хвостом. Нина достала из сумки телефон, кликнула номер матери:

– Мам, привет…

– Ой, Ниночка, как ты? Чего-то давно не звонила…

– А папа дома, мам?

– Да дома, дома, куда ж ему деться… Сегодня с ночного дежурства пришел, завтра и послезавтра весь день дома будет. А чего ты спросила, Нин?

– Да ничего. Я сейчас к вам приеду. Вернее, мы приедем…

– Ой… Ой… Да как же, Нин… Да мы ж не готовы, и в квартире не прибрано… Что же твой Никита о нас подумает? Давай, может, завтра? Я в магазин сбегаю, стол накрою, все честь по чести…

– Мы сейчас приедем, мам. С Витей.

– С Витей? С каким Витей?

– Так зовут моего парня, мам.

– А… Так его ж вроде Никитой…

– Он Витя, мам. Ты что, не слышишь меня? И пожалуйста, не надо со столом суетиться! Мы есть не хотим, поужинали в кафе. Мы просто в гости. Мы с Витей, мам… – сделала она еще раз акцент на имени.

– Ага, ага… С Витей… Ну, с Витей так с Витей, поняла. Пойду отцу скажу, чтоб он его ненароком Никитой не назвал. Ну, ты даешь, Нин, вообще-то! Уже с Витей, главное… Хоть бы предупредила!

– А я что делаю? Вот, звоню тебе, предупреждаю. Приедем, говорю.

– Да я не о том… Когда успела кавалера-то поменять? Уж и не знаю, как отцу объявить… Ругаться ведь будет! Скажет, Нинка по рукам пошла…

– Да все нормально, мам… Все, мы уже едем, ждите.

Полуобернувшись к Вите, Нина произнесла чуть насмешливо:

– Ну, чего сидишь? Поехали на Слободскую, они ждут… Это в старой черте города, за мостом, я тебе покажу.

– Ага, ага… – почти с той же интонацией, что и мама, растерянно проговорил Витя. – Только надо, наверное, в супермаркет заехать, шампанского взять… И чего там еще, не знаю… Торт, конфеты? Цветы?

– А ты что, предложение будешь делать – с цветами? Просить моей руки и сердца?

Спросила Нина с усмешкой, а Витя уставился на нее вполне серьезно, взмахнул белесыми поросячьими ресничками.

– А можно, Нин?

– Что можно?

– Ну, предложение…

– О господи, Вить… Ты собираешься во всем у меня разрешения спрашивать?

– Нет, нет… Что ты, я не такой вообще-то. Ну, в смысле, не тряпка и не подкаблучник. Растерялся просто… Я ж первый раз в жизни, чтобы вот так… Чтобы все серьезно, серьезнее некуда… Смотрю на тебя и правильных слов не могу найти. Дурак дураком…

– Ладно, поехали. Родители там ждут. Сам же хотел.

– Да, да…

Наверное, зря она так с ним. Грубо получилось. Нехорошо. Надо срочно исправлять ситуацию.

– Ты им обязательно понравишься, Вить, не переживай! Они у меня люди простые, без особых требований!

– М-м-м… Ладно, успокоила. А то я и впрямь чего-то… Очканул слегка.

– Ты сам напросился!

– Да, конечно… И все равно – не в своей тарелке себя чувствую. Как хоть это бывает, когда с родителями знакомишься? Какие слова надо говорить? Нет, точно, не моя тарелка…

– Да нормальная будет тарелка! И чашечка кофе будет, и какао с чаем. И даже стакан, думаю, найдется, и что в стакан… Говорю же, они у меня люди простые.

Так и заявились на порог родительской квартиры – с тортом, с бутылкой вина, с деликатесной снедью, которую Витя нахватал с перепугу в супермаркете. Хорошо хоть от цветов отговорила, сославшись на мамину якобы аллергию. А то бы уж совсем как писаная картина счастливого сватовства. Так, играючи, и впрямь не заметишь, как замуж выскочишь! Смешно…

А родители-то, видать, готовились, приоделись в спешке. На маме кофта новая, трикотажная, вся в черно-белых загогулинах типа «под зебру» – где она ее только выкопала… На рыночной, наверное, что ни на есть копеечной распродаже. Складки на животе обтянулись, выпучились жирными бугорками. Стоит, улыбается немного растерянно, исподволь разглядывая Витю. А в глазах явное разочарование плещется. Думала, наверное, дочка красавца-молодца приведет! Размечталась…

Зато папа – молодцом! Тоже принарядился, новую клетчатую рубаху надел. Причем неглаженую, с бросающимися в глаза вмятинами от упаковочной картонки. Шагнул вперед, протянул Вите руку:

– Ну, будем знакомы… Меня Владимиром Ильичом кличут, как Ленина. Можно и запросто звать, дядя Вова, я не обижусь.

– Очень приятно… А я Витя! – бросился Витя к папиной руке, как к спасательному кругу.

– А это жена моя, Лидия Васильевна.

– Очень приятно, Витя…

Нина едва сдержала нервный смешок, наблюдая, как Витя пытается расшаркаться перед мамой. То ли книксен неловкий делает, то ли просто приседает от волнения. Не знает, куда пристроить пакеты, и они валятся у него из рук по очереди. И оттого еще больше смущается и суетится лишними телодвижениями.

– Вы извините, Витя, у нас и к столу особо ничего нет… Будний день, я даже пирогов не пекла… – засуетилась мать, отступая назад. – Проходите в комнату, почаевничаем. Нина, что ты встала в дверях? Давай приглашай гостя…

– Ну, чай – это само собой, конечно! – рубанул ладонью воздух отец. – А как ты, Витя, к примеру, относишься к тому, чтобы по сто граммов за знакомство, а? У меня тут калгановая настойка есть на чистом спирту, припасена для лучших времен…

– Очень положительно отношусь, Владимир Ильич. Тем более за знакомство.

– О! Слышь, Лид? Наш человек, без выкрутасов! Лид, а ты сообрази чего-нибудь закусить… – пошевелил пальцами в сторону мамы отец. – А ты как, Вить, капусту квашеную уважаешь?

– Вполне, Владимир Ильич. Моя мама на зиму огромную бочку капусты квасит. Большая мастерица по этому делу, между прочим.

– Ну, уж не зна-а-ю… – хохотнул папа, одобрительно глянув на воспрянувшего от свойского обращения Витю. – Наша-то мать, поди, не шибко ей в мастерстве уступит…

– А вот я приглашу вас к маме в деревню, там и сравним!

– А где живет мама-то?

– В Сидельниково, это семьдесят километров от города, по Сибирскому тракту…

– А, знаем, знаем! – радостным хором подхватили родители. – У нас же садовый участок в тех краях! Если на электричке ехать, как раз после Сидельниково наша остановка! Надо же, как удачно совпало! Слышишь, Нин?

– Слышу… – буркнула она раздраженно, проходя в комнату.

Почему-то стыдно стало за родителей – чего так обрадовались? Подумаешь, какое счастье, дочь парня в дом привела! А мама у парня проживает недалеко от садового участка, надо же, какое счастливое совпадение! У папы лицо образовалось, как у именинника, мама носится с тарелками из кухни в комнату, бормочет извинения без устали:

– Вы уж извините, Витя, у нас все по-простому… Вот картошечка, Витя, вот капустка… Вы маслица, маслица в картошечку, пока не остыла…

А Витя, кстати, в этих половецких плясках быстро освоился. Намахнул с папой по первой рюмахе калгановой, глаза заблестели, плечи расслабились. Мама от калгановой отказалась – «слишком крепка для женского организма», как пояснил папа. Скромно пригубила вина, того самого, что принес Витя. Между прочим, сухого французского, из дорогих… Наклонилась к Нине, шепнула быстро на ухо:

– Не пей, Нинк… Такая кислятина, скулы сводит! Ничего эти французы в выпивке не понимают, едрит твою…

Папа меж тем разлил по второй и по третьей. Он глядел на Витю почти с нежностью, щеки его постепенно наливались пунцовостью, плотная шея взмокла под жестким воротником рубашки. Еще немного, и хвастать начнет замечательным пролетарским происхождением… Но это как раз и не страшно. Витя как раз уважит, будет внимать благодарно. Вот если б Никита…

Снова рыба-раздражение шевельнулась внутри, оцарапала колкими плавниками. Как бы так сделать, чтобы выкинуть из головы файл по имени Никита? Он лишний, он выскакивает, как черт из табакерки, в самое неподходящее время! Одним бы движением курсора – и туда его, в мусорную корзину… Чтоб не мешал жить дальше. Ведь должна же она как-то жить дальше!

На секунду Нина убрала улыбку с лица, прикрыла глаза. Наверное, она просто устала. И потому ее все раздражает. А так, в принципе… Все правильно, конечно. Такое сложившееся стихийное, почти родственное панибратство. Родители рады-радехоньки. Витя – просто счастлив. Надо как-то постараться, чтобы сосредоточиться на общей благожелательности, стать ее частью… Хотя бы прислушаться, о чем они толкуют хмельными веселыми голосами!

– …Эт-то ты, Витек, молодец, конечно, что подсуетился с долевкой… Нынче готовые метры покупать ой как дорого! Вот раньше такого безобразия не было, Витек… Кто хорошо работал, тот и жилье получал вне очереди…

– Отец, да что ты опять – как раньше, как раньше! Совсем окосел, что ли? Витя с тобой по делу толкует, а ты все куда-то в сторону!

– Я в сторону? Не, я не в сторону…

Опьянел папа – не столько от калгановой, сколько от уважения. Давно его Нина таким благодушным не видела. Вот и радуйся, кстати… И сама растекайся в благости. Все по-семейному, рядком да ладком… Чего тебе еще надо?

Наверное, ничего. Только почему-то на Витю смотреть неприятно. Никита никогда бы не стал так сидеть, с красным и распаренным от калгановой настойки лицом, не стал бы с таким подобострастным уважением поддакивать отцу, слушая его замшелые рассуждения о том, как «раньше все было правильно, а теперь…». И холодец бы мамин есть не стал. Вот так, с аппетитом, чуть причавкивая. И вообще, нельзя представить на этом месте Никиту, даже насильственно виртуально нельзя.

Но если нельзя – что в этом хорошего? Вот и радуйся, что на этом месте сейчас Витя сидит! Наверное, так и должно быть по всем законам, смирись, не будь ренегаткой по отношению к своим родителям. Да и к себе тоже. Радуйся!

Но радости, хоть убей, внутри не ощущалось. Раздраженной прагматики – сколько угодно, а радости – нет.

– В общем, так, Витек. Если что, мы тоже свою квартиру разменять готовы, уж выделим кусок для любимой дочери. Нам много метров не надо, так, только зиму в тепле перезимовать… А летом-весной мы в саду спины гнем, урожай в банки закатываем… Ты имей в виду, если что! И на свадьбу Нинкину у нас кое-чего прикоплено… И мать всю жизнь всякое приданое собирает, самой себе отказывает…

Нина вдруг испугалась. Хмельные лица поплыли перед глазами, и снова дернулось внутри раздражение. Захотелось оттолкнуться от этой картинки руками… Слишком быстро покатился с горы снежный ком! Сама виновата, дала повод, отпустила ситуацию плыть по течению! Вот она и приплыла! Следующая остановка – свадьба!

Резво со стула подскочив, Нина потянула Витю за локоть:

– Мам, пап, нам пора! Поздно уже, мы поедем!

– Да что ты, Нин… – испуганно моргнула мама. – Какая муха тебя укусила? Еще и чаю не пили… И не поговорили толком…

– Нам завтра рано на работу вставать, мам. Надо ехать…

– Нинка, цыц! – ласково-пьяно проговорил папа, стукнув ладонью по столу. И, наклонившись к Вите, посоветовал душевно: – Ты, Витек, не больно ей поддавайся, слышь? Мужиком будь, чтоб не выступала! Бабу надо во где держать! Отпустишь – будешь всю жизнь по чужим огородам за ней таскаться, будто она корова блыкастая!

– Ну, загородил ерунду! – одернула мама папу, неловко улыбнувшись и быстро глянув на Витю. И, повернувшись к ней, снова заговорила просительно, суетясь и бестолково переставляя тарелки на столе: – Нин, ну куда, в самом деле? Чего тебя, как вожжой под зад хлестанули? Витя же за рулем, как он выпимши-то поедет, подумала? Оставайтесь, Нин…

– Ничего страшного. Он машину во дворе оставит, завтра заберет. Пошли, Вить. На автобусе доедем.

– Вот же, а? – грустно вздохнул папа, виновато глядя на поднимающегося из-за стола Витю. – И в кого она такая вредная?

– Спасибо вам, Владимир Ильич, Лидия Васильевна… – церемонно-душевно раскланялся Витя в прихожей. – Очень приятно было познакомиться… Надеюсь, скоро увидимся!

– Так и мы тоже, это… Надеемся… – переглянувшись, одинаково закивали головами родители. – Всегда рады, Вить, заходи…

Выйдя из подъезда, Витя с тоской взглянул на припаркованную машину, проговорил нерешительно:

– А может, доедем, Нин? Жалко оставлять…

– Хочешь, чтобы права отобрали?

– Да не отберут… Отмажусь, если что. У меня знакомые есть, я же бывший мент.

– Нет, Вить. Не надо. Я этого страха наелась – во… – провела она ребром ладони по горлу.

– Что, твой бывший пьяным за рулем ездил?

– Давай без вопросов, ладно? Смотри, какой вечер хороший… Можно пешком пройтись.

– Что ж, можно и пешком… Только я не понял, чего ты так быстро от родителей убежала? Обиделась, что ли? Я тороплю события, да?

– Ну… Да, в общем, торопишь.

– Понял. Больше не буду. Только скажи – если в глобальном смысле… В принципе… Ведь ты не против? Ну, когда-нибудь?

– Когда-нибудь – не против. Доживем до этого «когда-нибудь», тогда и увидим.

– А я это хотел… Ну, типа алаверды… Со своей мамкой тебя познакомить. Поедем в выходной, а?

– Отчего ж не поехать? Поедем… Только без этих вот разговоров, ладно? Просто в гости… На природе сейчас хорошо, солнышко светит! Да и в городе уже хорошо. Весна!

Вечер и впрямь выдался нежным не по-апрельски, город размяк в теплых сумерках. Витя взял Нину за руку, проговорил грустно:

– Надо же… И не помню, когда вот так гулял… А правда, хорошо. Мне с тобой рядом все хорошо… Душа поет. Так бы шел и шел, и за руку тебя держал… А ты бы на меня смотрела… Ничего, ты скоро его забудешь, я думаю!

Нина взглянула на него сбоку удивленно, но промолчала. Наверное, нельзя было молчать. Следовало вскинуться обиженно, проговорить хоть что-нибудь. А так получилось, что согласилась. Да, мол, скоро забуду, жди.

Так и дошли в молчании до дома. Она разделась, сразу отправилась в ванную, встала под душ. А когда вышла, Витя уже спал, подложив под голову ладони. Умаялся, бедолага…

В субботу с утра поднялись, поехали к Витиной маме в Сидельниково. Из города выбрались с трудом – хорошая погода выгнала из дома самых рьяных дачников, заклубились на выезде обычные субботние пробки.

Утреннее солнце обещало жаркий денек. Такие деньки вдруг выпадают в середине апреля – можно сказать, ни к селу ни к городу. Высвечивают неумытую после зимы природу, и она будто съеживается стыдливо… На деревьях-то ни одного фигового листочка еще нет!

– Все-таки противный месяц – апрель… – тихо озвучила Нина свои мысли, загораживаясь козырьком от бьющего в ветровое стекло солнца. – Терпеть его не могу…

– Почему? – удивленно спросил Витя, не отрывая глаз от дороги.

– А зачем солнце так хозяйничает, если природа к нему не готова? Вон, еще ни одного листочка не появилось, деревья стоят, как голые стыдливые каракатицы… Некрасиво же, неестественно. И глазам больно. Такое чувство, будто на беззащитный город атомную бомбу сбросили…

Витя хмыкнул, пробурчал что-то себе под нос. Ей показалось, сердито. Повернулась к нему, спросила удивленно:

– Ты чего?

– Да ничего, Нин… Просто… Убей меня, но не люблю таких разговоров шибко поэтических! Сама подумай, чего попусту воду лить? Ну, апрель, ну, солнце… И хорошо, что солнце.

– Надо же… Никогда бы не подумала, что ты можешь на такие пустяки разозлиться…

– Да я не злюсь, Нин. Я парень простой. Но ведь и ты девчонка простая, чего ты лезешь в эту… этот… импрессионизм всякий, или как он там, к лешему, называется?

Нина замолчала обескураженно, будто получила легкую оплеуху. А Витя вдруг встрепенулся испуганно, дотронулся ладонью до ее плеча:

– Я тебя обидел, что ли? Прости…

– Нет, что ты. Я поняла. Мы люди простые, не пристало нам в поэзию ударяться. И в музыку тоже. И в Дебюсси.

– А кто это? Не понял…

– Ты же сам приглашал меня в консерваторию, на Дебюсси!

– А… Так я ж тогда старался, ухаживал за тобой, сама понимаешь. Страшно выпендриться хотел. А ты точно не обиделась?

– Точно.

Нина вздохнула тихо – и впрямь, чего обижаться-то… Тем более на Витю. По крайней мере он честно признался в своей простоте. И даже с некоторой гордостью признался. Наверное, так и надо. Наверное, так легче жить, и не выдумывать себе всякого… импрессионизма.

А Никита бы наверняка про апрель услышал… И разговор – как Витя его обозвал, поэтический – поддержал бы с удовольствием…

Витя протянул руку, включил радиоприемник, настроенный на его любимую волну «Радио Шансон». Даже подпевать начал, смешно вытягивая особо страдальческие нотки. Нина вдруг поймала себя на мысли – и сама раньше бездумно слушала эти незамысловато-надрывные песенки, а теперь они будто не принимаются душой, стыдится она их, отталкивает. Но ведь должно быть наоборот! Не зря же говорят – с кем поведешься, от того и наберешься! Почему же не получается набраться-то ей, такой простой девушке?! Или это в принципе невозможно, пока Никиту из всех уголков души поганой метлой не выметешь, чтобы не осложнял удобную простоту своим присутствием?

Свернули с трассы на проселочную дорогу, вдали показались первые строения.

– Почти приехали, Нин… Я мамке звонил, она нас ждет. Наверное, и баньку уже истопила. Ух, я тебя попарю… Все плохое настроение из тебя веничком выбью.

– У меня нормальное настроение, Вить. А как зовут твою маму?

– Татьяна Семеновна. Но можно просто тетя Таня, ей так удобнее будет. Вон наш дом, видишь, на взгорке?

Остановились, вышли из машины. Дом оказался добротный и на вид ухоженный. Скорее, он походил на крепкую дачу, а не на деревенский дом. Первый этаж кирпичный, второй – надстройка бревенчатая под островерхой крышей.

– Он сначала просто одноэтажный был… Я не стал кирпичом второй этаж достраивать, летом в дереве дышать легче… – пояснил Витя, щурясь на солнце и с любовью оглядывая дом.

– Ты что, сам второй этаж достраивал?

– Да нет, бригаду нанимал… Дорого встало, конечно, а что делать? Зато теперь с мамкой можно разделиться. Первый этаж – ее, второй будет наш. Там даже лестница есть отдельная, потом увидишь. Ну, пойдем…

Витя открыл калитку, пропустил Нину вперед. Она огляделась мельком – довольно широкое подворье, высокое крыльцо с перилами. На крыльце – женщина лет шестидесяти, полноватая, со вздыбленными седыми кудряшками, ощупывает ее любопытным взглядом. Стало быть, Витина мама – Нина кивнула ей, улыбнулась робко. Витина мама будто опомнилась, тоже заулыбалась приветливо:

– Здравствуйте, здравствуйте… Что ж, проходи, гостья дорогая, знакомиться будем. Ишь, кака ты худенька, беленька, как яичко к Пасхе… Витя говорил, тебя Ниной зовут?

– Да, Ниной. А вас Татьяной Семеновной, да?

– Да чего уж – Семеновной… Зови просто тетей Таней. Чай, не чужие мы, чтобы величаться. Ну, проходите в дом, я стол накрыла, пообедаем… Чем богаты, как говорится…

Обед прошел довольно непринужденно, Витина мама оказалась теткой болтливой. Не надо было по крайней мере напрягаться продолжением разговора, вежливо осторожные фразы в себе выискивать. Витя, насытившись мамкиной вкусной едой, встал из-за стола, ушел топить баньку да воды из колодца натаскать – как выяснилось, у мамы с утра «в поясницу вступило».

– Сама хотела с банькой-то к вашему приезду угадать, да вишь, не смогла… – вздохнула мама извинительно, собирая тарелки со стола. – Старость не радость, ой не радость, Ниночка…

– Давайте, я посуду помою, а вы отдохнете? Только расскажите мне, что да как…

– А чего тут рассказывать? Вон кран с холодной водой, вон чан с нагретой… Сначала в чане отмываешь, потом под краном ополаскиваешь. Раньше-то хуже было, пока Витька водопровод в дом не провел. А теперь-то чего, живи да радуйся! Он у меня шибко рукастый, Витька-то. И просить ничего не надо – все сам, все сам… Тем более время свободное появилось, когда из ментовки проклятой ушел. И молодец, правда? Как ты думаешь?

– Ой, я не знаю…

– А чего тут не знать-то? Конечно, молодец! Сразу учуял, что нынче в ментовке шибко далеко не пробьешься, когда всякие строгости завели… Сплошная нервотрепка с этими строгостями! Чуть что – и под зад коленом, да еще и с волчьим билетом в придачу. Хотя, опять же, зарплата… Но всех денег ведь не заработаешь, правда, Ниночка?

– Правда, тетя Таня. А где у вас моющее средство для посуды?

– Да не держу я, баловство это… Вон, мыльцем, если хочешь… Нет, Витька правильно решил, я считаю. Чем на государственную зарплату зариться, лучше самому… Он сызмальства такой был – шибко самостоятельный в решениях! Справный мужик получился, повезло тебе, будешь за ним как за каменной стеной. Ты ведь у него, считай, первая…

– В смысле? – обернулась Нина испуганно, чуть не выронив тарелку из руки. – В каком смысле я первая, не поняла?

– Так в каком смысле, в обыкновенном… Ну не в том, конечно, что он евнухом до тебя жил! Просто у него и девок-то по-серьезному не было. Все говорил – я свою единственную жду, мам… Помню, мне еще крестная Витькина говорила, царствие ей небесное… Где ж та девка, мол, которая ногами к богу спит да об этом пока не знает?

– И где? – спросила Нина рассеянно, окуная тарелку в горячую воду.

– Так ты и есть та самая девка. Не поняла, что ль? Мне Витька по телефону так и сказал – невесту, мама, везу… Когда свадьбу-то наметили? Лучше бы на конец лета, на август, там уже и овоща будет всякого полно, и солений-варений…

– Да мы как-то… Еще не решали ничего, знаете…

– Ну, так решайте быстрее. Свадьба – оно дело такое, с бухты-барахты не провернешь. О, а вот и Витька идет… – произнесла она с любовью, глянув в окно. – Какой он у меня все-таки справный, ладненький весь… Ну, хозяйничайте тут, а я пойду, прилягу, не буду под ногами болтаться.

Ушла, держась за поясницу и постанывая.

– Что, заговорила тебя мамка, да? – вскоре заглянул на кухню Витя.

– Да ничего, терпимо. Только, Вить… Она ведь уже о свадьбе толкует…

– Да ладно, не обращай внимания. Я понял, что мы не торопимся. Да и зачем торопиться, правда? Наше от нас никуда не уйдет… Я подожду, когда ты сама…

– Что – я сама?

– Ну, отмашку мне дашь. Мы же так вроде с тобой договорились?

– Да, так.

– Ну и ладно. Пойдем, я тебе дом покажу, участок… Двадцать две сотки, представляешь? Целая усадьба!

– Пойдем…

На участке задорно пахло оттаявшей весенней землей и навозом. Ветер приносил со стороны сарая еще и запах свежеструганых досок, и вся эта какофония должна была взывать как минимум к душевному оптимизму. У Вити, например, точно взывала. Широко по-крестьянски расставив ноги, Витя оглядывал свои владения, потом сплюнул некрасиво сквозь зубы, проговорил, как показалось Нине, немного злобно:

– Работы, блин… Надо пахать и пахать… Когда, спрашивается?

* * *

Так и пошло с начала мая – каждые выходные Витя уезжал в Сидельниково. Все время звал Нину с собой, и приходилось выдумывать какие-нибудь обстоятельства под лозунгом – прости-прости, никак не получается… Я бы очень хотела, но…

Нет, не боялась она полевых работ. И мама у Вити была милейшая, добрейшая женщина. Просто Нина вдруг полюбила выходные проводить в абсолютном одиночестве. Ничего не делала, бродила по жалкому пространству съемной квартиры, отпускала себя из состояния странного напряжения, накопившегося за неделю. И задавала себе вопросы – откуда оно взялось, это напряжение? Может, Витя ее раздражает, и надо прекратить все, пока не поздно? И отвечала сама себе – ведь нет… Нормально ей с Витей, надежно, тепло, вполне приемлемо. Да, любви к нему нет, конечно. Но, может, ее больше никогда и не будет? Может, весь ресурс на любовь Никита вычерпал, и что ж теперь, вообще от женской жизни отказаться? Да назло Никите и не надо отказываться! Ничего, еще и любовь к Вите проснется, надо лишь подождать немного… Ну, еще чуть-чуть…

Да. Любовь-морковь, редька с хреном. И ну ее, эту любовь, вообще…

Звонок в дверь прозвенел ранним воскресным вечером, короткий, тревожный. Нина вздрогнула – кто? Вите еще наверняка рано… Он обещал после десяти приехать. Подошла к двери на цыпочках, заглянула в глазок, и сердце обмерло…

Никита. Руки затряслись, никак не получалось повернуть рычажок замка. Кроме нахлынувшего волнения, ударило по сердцу еще что-то беспокойное, похожее на предчувствие беды…

Распахнула дверь, в первую секунду с жадностью оглядела его всего, беспокойным жестом отбросив назад свесившиеся на лицо волосы. Потом произнесла хрипло:

– Чего тебе? Зачем ты пришел? Забыл что-нибудь?

– Можно, я пройду, Нин? Дай мне воды… Очень пить хочется.

Голос больной, вымученный какой-то. И выглядит ужасно плохо. Бледный, небритый, под глазами круги…

На кухне вяло опустился на табурет. Нина поставила перед ним стакан с водой, Никита схватил, принялся пить с жадностью. Край стакана звякнул о зубы, вода расплескалась. Подавился, захлебнулся, закашлялся натужно…

– Никит, что-нибудь случилось, да? Ты… Ты сам на себя не похож…

– Да, Нин, случилось. У меня мама умерла.

На секунду Нине показалось, будто чья-то жесткая рука схватила ее за горло. Звук на вдохе получился сначала сипло надорванным, потом дошел до верхней визгливой ноты, застыл… И пошел вниз, и даже удалось на выдохе вытолкнуть из горла хрипло отчаянное:

– Когда?! Когда это случилось, Никита?

– Давно. Еще в начале апреля. А какое сегодня число, Нин?

– Одиннадцатое мая… А… А от чего она…

И снова захрипело в горле, будто невидимая рука пришла в ярость – молчи, не смей спрашивать, от чего умерла его мать! Тебе ли не знать, от чего…

– Врачи сказали, у нее был банальный сердечный приступ. Просто в тот момент никого дома не оказалось. Утром это было, где-то около десяти часов… Она упала, не дотянулась до телефонной трубки… Как все глупо, как ужасно несправедливо, Нин, правда?

– Господи, я не хотела… Никита, господи, я не…

Нина всхлипнула, прижала кулаки ко рту, вцепившись зубами в костяшки пальцев. Тряхнула головой, и волосы упали на лицо, как спасительное покрывало – только бы не глядеть ему в глаза… До уха донесся слабый, чуть досадливый голос Никиты:

– Да при чем тут ты… Слушай, не гони меня, а? Я дома совсем не могу, мне там плохо…

– Конечно, конечно… Живи здесь, сколько надо… А я уйду…

– В смысле – уйдешь? Куда – уйдешь? Я же к тебе пришел…

– Ко мне?! – всхлипнула Нина, снова откинув волосы с лица. – Как это – ко мне?

– Да так… Я за это время многое понял, Нин. Повзрослел, наверное. Ты меня прости, я очень сильно тебя обидел… Думаю о тебе, вспоминаю нашу здесь жизнь… Вел себя, как свинья… А ведь мне очень хорошо было с тобой! Ни с кем и никогда так хорошо и тепло не было…

– Не надо, Никита! Ну, прошу тебя, не надо! – подавшись к нему, прорыдала Нина глухо.

И остановилась с протянутыми руками, не решаясь обнять. В голове прозвенело колоколом – права не имеешь.

Он сам протянул руки, обнял ее за талию, не вставая со стула, притянул к себе, прижался лицом к груди. Обхватила его голову руками, коснулась щекой затылка… И затряслись в общем рыдании, почти в унисон. Никита прижался к ней еще крепче, как прижимается испуганный ребенок к матери. Да если б он знал, если бы знал…

Наконец поднял на нее бледное заплаканное лицо, шмыгнул носом – тоже как ребенок. И произнес немного искательно:

– Ты ведь выйдешь за меня замуж, Нин? Помнишь, ты хотела выйти за меня замуж? Помнишь?

– По… Помню…

– Я совсем, совсем без тебя не могу, ты мне очень нужна… Ну, пожалуйста…

– Тихо, Никитушка, тихо… Тихо, родной… – Нина принялась оглаживать его по затылку, по лицу, по плечам. – Надо, чтобы время прошло… Время все лечит, Никитушка… Ты просто очень устал…

– Да, я устал, Нин. Я последнее время почти не сплю. Да, как маму похоронили… Все меня колбасит, мотает куда-то из стороны в сторону, места себе не могу найти. Выпивка, свинство… Люди какие-то, лица… А тебя сейчас увидел, и все на место встало. С тобой мне так хорошо, так покойно! Можно, я от тебя никуда не уйду, а? Я не могу так больше, честное слово, не могу!

– Может, ты ляжешь, поспишь, Никитушка?

– Да… Я бы поспал, Нин. Очень хочу спать.

– Пойдем…

В комнате, не дойдя до кровати, он долго и удивленно смотрел на Витину рубашку, висящую на спинке стула. Потом обвел пространство непонимающим взглядом… Указав движением подбородка на компьютер, спросил тихо:

– Это чье, Нин? Ты… У тебя кто-то живет, да?

– Да, но… Не обращай на это внимания, Никит. В общем, это не то, что ты думаешь… Ложись, поспи. Ты едва на ногах держишься.

– Да… Я сейчас…

Не лег, а рухнул на кровать поверх шелкового покрывала, свернулся в позе эмбриона, зажав ладони меж коленями. Нина села рядом, подложила ему подушку под голову, осторожно огладила по плечу. Почувствовала, как оно мелко подрагивает под рубашкой. Никогда, никогда в таком жалком состоянии его не видела… Может, он болен? Может, ему врач нужен?

Никита вдруг застонал тихо, напрягаясь лицом в болезненной тревоге, будто силился что-то вспомнить. Потом резко поднял голову от подушки, приоткрыл воспаленные веки, проговорил отрывисто:

– Так я не понял, Нин… Ты не ответила… Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, Никита, да…

– Ты мне очень нужна, Нин!

– Да, да…

– Я умру без тебя, мне больше не к кому… Я… не могу…

И заснул на полуслове, обмяк, задышал ровно. Она сидела, смотрела на него, боясь пошевелиться, боясь дышать…

Странная внутри разливалась боль. Горько-сладкая, замешенная на ужасе раскаяния. Боль-горе, боль-счастье. Да, да, именно счастье, как ни парадоксально это звучит на фоне ужасной вины от содеянного… Но ведь она не хотела таких последствий, чтобы Лариса Борисовна… Господи, прости, совсем не хотела! Или нет ей прощения? И никогда не будет?

Комната плыла перед ней в слезном тумане – шкаф, телевизор на убогой тумбочке, стол с Витиным компьютером, окно… А еще стул с Витиной рубашкой, о которую зацепился взглядом Никита. Да, да… Надо же вещи Витины собрать. Он же должен приехать скоро…

Нина подскочила, засуетилась со сборами. Аккуратно сложила технику в большую клетчатую сумку, в ту самую, в которой Витя сюда эту технику и приволок. Теперь – вещи… Рубашки, брюки, трикотажный домашний костюм, шлепанцы. Да, еще в ванной его вещи надо в пакет собрать… Все, кажется. Ничего не забыла. Надо еще раз проверить…

Мыслей относительно Вити в голове не было никаких. Наверное, она дрянь последняя и бесчувственная. Пустила к себе, дала надежду, принимала его любовь, вылечивала ею свои раны. А теперь что, как в том новомодном сленге? Давай-до-свидания? Но что же делать, раз так… Что же делать… Надо, чтобы он исчез, и следы его пребывания исчезли, пока Никита не проснулся. А объясниться можно потом. Она ему позвонит потом, покается, извинится.

О, вот и звонок в дверь! Тише, ти-ше… Что ж ты звонишь непрерывно, я же слышу, бегу…

Распахнула дверь, прижала палец к губам, зашипела почти злобно:

– Т-с-с..!

Витя отшатнулся, спросил испуганным шепотом:

– Что случилось, Нин?

– Ничего не случилось. Тебе надо уйти.

И – вороватым взглядом на дверь комнаты, застыла, прислушалась…

– Да что такое, Нин? Что случилось? – уже сердито заговорил Витя, ступая через порог.

– Тише, пожалуйста, не кричи, разбудишь… Тебе надо уйти, вот, смотри, я все твои вещи собрала.

– Не понял?.. Кого я разбужу? Кто там у тебя в комнате? А ну, дай я гляну…

– Нет! – Нина вцепилась клещами в рукав его куртки. – Нет, не ходи… Я сама тебе скажу. Там… Там Никита спит… Сын Ларисы Борисовны…

– Какой Ларисы Борисовны? А, ну да, понял… И что? Значит, Никита пришел, ты его впустила, и он сразу спать лег? Ни фига себе, дела… А я? А как же я, Нин?!

– Лариса Борисовна умерла, Вить. От сердечного приступа. Месяц назад.

– Ну да, это жаль, конечно… А только при чем тут…

– Витя?! Вить, да ты что… Неужели ты не понимаешь…

Нина задохнулась, глянула на него дико. Он что, в самом деле ничегошеньки не понимает? Они же оба – преступники! Косвенные убийцы… Они же оба тогда проделали эту подлость с фотографиями! Да, ее вины здесь больше, конечно, но ведь он тоже… участие принимал. Причем самое непосредственное… Да, поддался на ее уговоры, и тем не менее!

Неизвестно, откуда силы взялись – Нина схватила в руки тяжелые сумки, поперла с ними на бедного Витю, почти силой вытолкала за дверь. От растерянности он и не сопротивлялся, лишь смотрел на нее обескураженно, моргая глазами и приоткрыв рот. Наконец проговорил что-то, но она уже не услышала, с силой захлопнула дверь. И перевела дух. Если можно употребить это действие для ужасного состояния духа.

Тихо, на цыпочках, вошла в комнату, села перед кроватью на корточки, глянула в Никитино безмятежное лицо. Дотронулась до щеки – спи, милый. Спи пока. А потом, когда проснешься… Не знаю я, что будет, когда ты проснешься. Вернее, как нам быть, как жить, не знаю… Может, рассказать тебе все, повиниться в грехе? Но будет ли это для тебя поддержкой в несчастье? Может, наоборот, станет последним ударом…

Нет, милый, не смогу я. Не из трусости, нет. От любви не смогу. Я лучше тебе опорой стану, милый… Буду с тобой столько, сколько тебе понадобится. И все от тебя терпеть буду. Делай со мной, что хочешь! Пользуйся, обижай, предавай… Я все, что надо, стерплю, – во искупление…

Слизнула соленую слезу с губы, шмыгнула носом. И вдруг поняла, что произносит свою окаянную исповедь вслух, как молитву… Поднялась на ноги, отерла слезы со щек, скользнула на постель, легла рядом. И странное вдруг спокойствие пришло, будто опустилось сверху легкое одеяло, укутало их обоих. И потянуло в сон…

Уже на грани яви и сна мелькнула беспокойная мысль – надо бы с утра пораньше подняться, блинчиков Никите на завтрак напечь. И в институт его отправить надо, завтра же понедельник. Наверное, учебу совсем запустил, а ведь сессия на носу! Интересно, а злополучную курсовую сдал или нет? Надо будет утром спросить…

* * *

А утром, еще не проснувшись, она ощутила на себе его горячие руки. Сон слетел, а сердце чуть не лопнуло от счастливого взрыва! Боже, она и не знала, как соскучилась… Да уж, воистину, не зря сказано – с любимыми не расставайтесь. И тысячи раз произнесено во всех ипостасях. А настоящей правды этих слов мало кто знает… Наверное, те знают, кто расставался. И они же знают, какое это особенное, изысканное счастье – вновь проснуться рядом с любимым! Даже на фоне чувства вины – все равно счастье…

На блинчики времени не хватило, конечно же. Выскочили из дома вместе, разбежались торопливо в разные стороны. Никита был без машины, сказал – в аварию попал. Нина ойкнула испуганно, а он поморщился, махнул рукой. Потом уточнил вскользь, что только через неделю из сервиса машину заберет, там вся ходовая часть вдребезги…

Перед обедом позвонил Витя. Не поздоровавшись, скомандовал в трубку:

– Выйди, я к твоему офису подъехал!

Нина вздохнула, тоскливо глянула в окно… Да, вон его машина стоит. И Витя стоит, курит. Курит?! Но он же не курил!..

Нина втянула голову в плечи. Довела человека… Стыдно, хоть плачь. Но надо идти, объясняться. Хотя вроде и объяснять больше нечего. Ну, если только выслушать, какая она дрянь бессовестная и легкомысленная. Что ж, это можно. Если Вите от этого легче станет, что ж… Она и сама знает, что дрянь.

Нина накинула ветровку, спустилась вниз, встала перед Витей, уставившись взглядом в землю и крепко сплетя руки под грудью. На, мол, руби повинную голову.

– Нин, он же тебя снова бросит… Думаешь своей головой, что творишь?

По Витиному голосу она поняла, что вовсе он не гневается, но голос все равно страдальческий. Подняла голову, глянула ему в глаза… И глаза тоже невыспавшиеся, страдальческие. Жалко его ей было ужасно. Но на фоне утреннего счастья жалость эта показалась ей какой-то факультативной, второстепенной…

– Вернись, Нин. Одумайся. Прогони его. Не сделает он тебя счастливой, знаю я таких…

– Да откуда знаешь? Ты ж его и не видел ни разу!

– Да тут и видеть не надо. Только посмотреть на тебя, и все понятно. Эка он тебя окрутил… Знаю, знаю таких подлых доходяг! Прикинутся культурненькими, но несчастненькими… А сами – прыг бабе на шею! И за что вы их только любите?

– Не знаю, Вить… Любим, и все.

– Брось его, Нин!

– Не могу, Вить. Прости меня. Тем более – после всего не могу… Ну, ты сам понимаешь. Ведь понимаешь, да? Я ж тебе вчера объяснила – у него мать умерла…

Витя хотел ответить, но не успел – за спиной раздался недовольный запыхавшийся Настькин возглас:

– Нинка! Тебя там начальница потеряла, ты чего тут! Ей справку срочную надо! Я бегаю по всему офису, бегаю, ищу тебя… Ушла, даже телефон с собой не взяла!

– Иду, Насть… – торопливо отступила Нина от Вити, и он сделал невольное движение руками, будто хотел удержать ее.

– Нин, ты позвони как-нибудь! – последнее, что успел он сказать. – Я буду ждать, Нин… При любом раскладе.

Она не обернулась, только сердито махнула рукой – прекрати, мол. Не рви мне сердце, будь мужиком. Хотя Витя наверняка истолковал ее жест по-своему: отстань, надоел… Или что-нибудь в этом духе. Поднявшись в кабинет, Нина выслушала данное сердитым голосом начальницы срочное задание и уткнулась в монитор. Но в окно таки глянуть успела – Витиной машины на прежнем месте не было. Уехал… Прощай, Витя. Хороший ты человек, не держи на меня зла. Хотя правильнее сказать – не держи любви…

И покатились тихие дни, похожие один на другой. Счастливо похожие, когда отступало чувство вины и Нина получала короткую передышку. Никита пропадал в институте, зачищал долги перед сессией. Долгов, судя по его озабоченному лицу, было много. А однажды Нина слышала, как он умолял кого-то в телефонную трубку дать ему еще неделю на пересдачу…

Она ему не мешала. Не лезла под руку. Если засиживался над учебником – подставляла тихонько под руку чашку с чаем. Утром молча подавала чистую рубашку. Готовила вкусную полезную еду, крошила салатики с добавлением грецкого ореха – говорят, там витамины какие-то особенные есть, очень полезные для мозга.

К началу июня вроде бы все устаканилось, Никиту до сессии допустили. А она за это время успела привыкнуть к такой жизни, то есть к отсутствию нервотрепки по поводу его неожиданных исчезновений. Нет, теперь он все время был при ней… И звонил ей на работу по нескольку раз на дню, сердился, когда она по причине занятости не могла сразу ответить. И ходили везде вместе, взявшись за руки, как шерочка с машерочкой…

У нее все время было чувство, что он жмется к ней, как сирота к доброй тетушке. Ночью, проснувшись, ощупывает место рядом с собой. И засыпает снова, притянув ее к себе и оплетя руками-ногами. Однажды подумалось – может, его неврологу показать? Но потом представила вдруг улыбку этого невролога – вы сами не знаете, чего хотите, девушка… Так вам плохо и этак вам плохо, не угодишь вам…

А в разгар сессии возникла небольшая проблема. Или большая – это уж как посмотреть.

– Нин, Маринка просит квартиру освободить… К ней какая-то родня из тьмутаракани едет, она решила их здесь поселить.

– Ой… А когда надо съезжать?

– Маринка говорит – чем скорее, тем лучше.

– Это как? А где мы новую квартиру найдем?

– Не знаю… А может, к нам переедем, Нин?

– Куда это – к нам? – испуганно насторожилась она.

– Ну, к нам в квартиру… Отец все время на даче, она все равно пустая стоит. Как мама умерла…

– Нет! Нет, я не хочу! То есть… я не могу… Я лучше завтра с утра поисками другой квартиры займусь, Никит! Газеты куплю, в агентства позвоню…

Никита глянул удивленно, коротко пожал плечами. Потом проговорил тихо:

– А я думал, ты обрадуешься…

– Да я рада, рада! Только… Не готова пока. Ты как обухом по голове с этой Маринкой! Заранее она не могла предупредить, что ли? Поговори завтра с ней, может, потерпит еще недельку?

– Ладно, поговорю… У нас завтра экзамен, кстати.

– А у меня суббота, выходной.

– Счастливая… Ругай меня завтра, ладно?

– Да уж постараюсь, не привыкать…

И хмыкнули оба, на секунду прижавшись лбами. Другие ладонь в ладонь стучат, а они придумали – лбами. Такая у них стихийная привычка образовалась, символизирующая полное и безоговорочное взаимопонимание.

– Ладно, я пошел заниматься. А ты спать ложись. Только не засыпай, жди меня!

– Хм… Хорошие дела! Спать ложись, но не засыпай! Сам-то подумал, что сказал?

– Ну, спи… Только я все равно тебя разбужу. Я бы сейчас тебя… уже разбудил, да потом мне уже не сесть… А экзамен завтра сдать надо, хоть ты тресни, а надо…

– Тогда иди, занимайся!

– А ты не мельтеши у меня перед глазами, не соблазняй!

– Ладно, не буду… Иди, иди…

Утром, проводив Никиту, какое-то время Нина бесцельно бродила по комнате, выставив ладони вперед и скрестив пальцы согласно известной примете. Потом вдруг подумала – все равно Никита пока до места не доехал, чего с этими ладонями-клешнями время терять! Лучше работу какую поделать, полезно-домашнюю… И время быстрее пройдет. И от волнения можно отвлечься. И от дум виновато ноющих, где-то там, в потаенной глубине засевших и ни на секунду не отпускающих…

Да, всегда найдется тысяча мелких дел, которые откладываешь на потом. Например, надо пуговицу к плащу пришить, уже на одной ниточке держится. Ой, нет… Шить нельзя, примета плохая! Тогда вот, можно сковородку до девственного блеска отдраить. Давно собиралась. А потом на отдраенной, на чистенькой, отбивные для Никиты поджарить…

Так, сделала хорошее дело, молодец. Полчаса убила. В сковородку можно смотреться, как в зеркало. Что еще?.. А, вот! Занавески на кухне постирать! Хотя… Чего их стирать-то, все равно скоро съезжать отсюда…

Да! За газетой же надо в киоск сходить, в которой объявления о сдаче квартир печатают! И прогуляться заодно, и время убить. И погода вроде хорошая!

Нина оделась в спортивный костюм, сунула ноги в кроссовки, на ходу захватила заколкой волосы в хвост, выскочила на улицу. И остановилась на секунду, прищурившись на солнце и вместе с восторженным вздохом вбирая в себя изумительное июньское утро со свеженькими запахами только-только народившегося лета. И толкнулось в грудь счастьем… Все, все будет хорошо! Она будет стараться, будет любящей и преданной Никите, и неважно, в какой ипостаси – жены, любовницы или подруги! Лариса Борисовна увидит ее оттуда, с небес, и простит… И свалится с души этот груз, эта мука мученическая, окаянная…

Купила газету в киоске, уселась в скверике на скамейку, нашла нужные объявления. О, да тут их много! Вот, например, недалеко от места ее работы квартиру сдают… Однокомнатную, с ремонтом, с мебелью… Сейчас позвоним, узнаем!

Длинные гудки вызова оборвались сразу, резкий женский голос гаркнул сердито в ухо:

– Да! Слушаю!

– Здравствуйте, я по объявлению… Вы квартиру сдаете?

– Да, сдаю! Квартира хорошая, свежий ремонт, мебель, вся техника, тысячу двести долларов в месяц, оплата за три месяца вперед!

– Сколько, простите, в месяц?..

– Тысячу двести!

– Ой…

– Хм… А вы как хотели, девушка? За три копейки, что ли?

– Не знаю… Мы сейчас однокомнатную за триста долларов снимаем…

– Ну и поздравляю вас. Снимайте дальше. Чего тогда звоните, людей от дела отрываете?

– Извините…

Гудки. Короткие, сердитые. Так, попробуем еще раз, вот по этому объявлению!

– Слушаю вас…

Ага, на сей раз голос явно мужской, бархатно-вкрадчивый.

– Я по объявлению… Вы квартиру сдаете?

– Сдаю…

– А за сколько?

– Ну… Цена будет зависеть от личной встречи. Приезжайте, договоримся.

– Не поняла… Как это? Ну, хоть примерную цену назовите!

– Я не знаю, девушка… Я же вас не вижу по телефону. Если вы мне подойдете по типажу, я вообще с вас ничего не возьму.

– Как это? Не поняла…

– Ну что вы заладили, милая, – не поняла, не поняла… Судя по голосу, вы не ребенок вроде! Сколько вам лет?

– Двадцать три… А какое это имеет значение?

– Господи, да самое прямое! Я человек занятой, у меня две квартиры на одной лестничной площадке… Очень удобно, правда? От вас требуется только одно – примерно с одиннадцати вечера и до двух ночи быть дома. А в остальное время делайте что хотите. Квартира в полном вашем распоряжении. Согласитесь, по-моему, очень неплохой вариант? Честный и взаимовыгодный?

– Ну, знаете… Да как вам не стыдно вообще!

– Все, девушка, гуд-бай… Не будем отнимать друг у друга драгоценное время.

Гудки… На этот раз досадно-обидные. Что ж, все понятно с этими газетными объявлениями… Век живи, как говорится, век учись. Неудачный опыт – тоже опыт.

Может, по агентствам звонками пройтись, которые посредническими услугами занимаются? И телефонов, вон, в газете полно… Хотя – не стоит… Танька, помнится, делилась подобным опытом. Говорила – та еще морока. Вытягивают из клиента деньги за посредничество в поиске жилья, а на самом деле никто ничего не ищет. А ты ждешь, нервничаешь, надеешься…

Ладно, отложим проблему до вечера. Вечером сядем с Никитой, вместе будем решать квартирный вопрос. Хотя у него-то как раз решение и готово… Только не объяснишь ему, почему оно для нее неприемлемо.

Нина встала со скамьи, поплелась бесцельно вдоль по улице. Утро, выходной, прохожих почти нет, все отсыпаются после трудовой недели. Как там Никита, интересно? Наверное, уже зашел в аудиторию, взял билет, готовится… Надо сунуть руки в карманы штанов, скрестить пальцы на всякий случай.

Да, и в супермаркет надо заглянуть, купить бутылку хорошего вина. На тот случай, чтобы отметить сдачу экзамена… Ой, нет, а вдруг это плохая примета, чтобы заранее? Нет, лучше потом… Господи, какая же это нервотрепка, когда переживаешь за любимого! Ох, Лариса Борисовна, слышите вы меня или нет?! Переживаю…

Надо домой идти, все-таки заняться чем-нибудь. Можно, например, пирог испечь. Обед с вечера приготовлен, а пирог не помешает. С картошкой и грибами. И тесто в морозильнике есть. Да, как она хорошо про пирог вспомнила! Никита любит с картошкой и грибами!

Нина бойко зашагала в сторону дома, по-прежнему держа руки в карманах. Открыла подъездную дверь, лихо отпрыгала первый лестничный пролет… И остановилась на промежуточной площадке, распахнув глаза от удивления. На облупленном подоконнике, качая ногой, сидел Лев Аркадьевич, глядел на нее с улыбкой.

– Ой, здравствуйте, Лев Аркадьевич… А что вы здесь?.. А, ну да… Но Никиты же дома нет, он на экзамене!

– Да я знаю, Ниночка, знаю… Я, собственно, больше тебя хотел увидеть, нам поговорить надо. Проезжал мимо, дай, думаю, зайду! А дверь закрыта… И телефона у меня твоего нет…

Она вдруг поймала себя на мысли, что не узнает его манеру разговаривать. Сквозила в его голосе какая-то жалкая нотка, почти заискивающая. И поза эта… Плечи опущены, пальцы рук сплетены в замок. Пузцо неуправляемое из расстегнутого пиджака вывалилось. Не было у него раньше пузца…

– Кофе не угостишь, Ниночка?

– Ой, да, конечно! Простите, растерялась немного… Пойдемте, Лев Аркадьевич!

– Пойдем… – ухватившись руками за подоконник, спрыгнул он с него немного неловко. Наклонился, поморщился, потер ладонью колено.

Пока она варила кофе, Лев Аркадьевич сидел за кухонным столом, молча глядя в окно. Казалось, забыл о ее присутствии. Она тоже молча суетилась, накрывая на стол, взглядывала на него мельком. Да, и внешне выглядит не ахти… Лицо осунувшееся, мешочки под глазами наметились. И седина какая-то пегая, не промытая, что ли? И ворот рубашки не очень свежий.

Непонятно почему, но вид его вызывал что-то вроде нарастающего внутри неприятия. Не верило нутро его горестному виду, и все тут. Да еще ни с того ни с сего всплыл в памяти старый анекдот о том, как грузин горевал после похорон своей жены… Как там? Совсем одын, совсем одын… Совсем одын? Совсем-совсем одын?! Совсем одын, вах, вах! Совсем одын!!

А впрочем, это не про Льва Аркадьевича. Нет, не про него… Нина убрала с губ злую усмешку и устыдила себя – нельзя так! Человек с горем пришел…

Обернулась от плиты, снимая турку с кофе, спросила тихо:

– А может, вы есть хотите, Лев Аркадьевич? У меня гречка с гуляшом есть… А можно и отбивные по-быстрому сделать, хотите?

– Нет, Ниночка, спасибо. А впрочем… Давай. Давно не ел домашнего.

– Ага, я сейчас… – бросилась она к холодильнику, доставая кастрюльки. – Только разогрею…

Поставила перед ним тарелку с горячей едой, положила с боков вилку с ножом. Подвинула салфетницу. Старалась, стало быть, чтобы все культурно было. Потом вспомнила – подтарельника не поставила, черт возьми! А впрочем, зря вспомнила – не было у них с Никитой в скромном съемном хозяйстве никаких подтарельников…

– М-м-м… Вкусно, Ниночка. Ты сама это готовила, да?

– Конечно, сама… Кто же еще.

– Молодец… Сейчас редкость, если молодая женщина умеет готовить. Времена такие, отвергающие первобытную суть женской природы.

– Да отчего же, Лев Аркадьевич? По-моему, все молодые женщины во все времена одинаковы… Тем более их первобытная суть, как вы говорите.

– Может быть, Ниночка, может быть…

– Послушайте, Лев Аркадьевич! Давайте напрямую… Вы ведь хотите поговорить со мной, да? Так говорите, не стесняйтесь. О Никите, да?

Вздохнул, отодвинул тарелку, нервно сплел перед лицом пальцы рук. Глянул на нее с грустной улыбкой.

– Ну, в общем… Не то чтобы глобально поговорить… Просто хотелось бы прояснить ситуацию, Ниночка. Вернее, чтобы она для тебя прояснилась, вот чего мне бы хотелось на сей момент. Чтобы ты для себя четко уяснила, что есть такое мой сын. И не возникало никаких иллюзий.

– В каком смысле?

– Да в обычном, в человеческом. Чего ты на меня так смотришь, я напугал тебя, да? Не бойся, Ниночка, я ж наоборот… Для твоей же пользы… Нет, не то я сейчас говорю, не в том ключе начал! Погоди, с мыслями соберусь.

– Действительно, вы говорите загадками, Лев Аркадьевич. Я что-то не знаю про Никиту, да? Есть какие-то особые обстоятельства, семейные тайны?

– Нет, нет! Нет ничего такого, никакого тайного рояля в кустах! Никита – обычный парень из благополучной семьи, в меру воспитанный, в меру разбалованный и эгоистичный. Я это подчеркиваю, Ниночка – в меру! Несмотря на инфантильность, в нем все-таки присутствует стремление к самостоятельной материальной составляющей! То есть я хочу сказать, свою семью он всегда сможет содержать вполне достойно, в этом ты можешь не сомневаться!

– А я разве сомневаюсь? Да я вообще не понимаю…

– Погоди, Ниночка, не перебивай. Да, это действительно так. И поверь мне, это весьма и весьма важно, когда мужчина способен достойно содержать свою семью. А Никита способен! Да, я знаю! У него есть будущее. Тем более я всегда помогу… Помогу ему открыть после института свой бизнес или свое дело полностью передам ему в руки… Не знаю, потом увидим. Да, толк из него будет, в материальном плане я за него спокоен. Вернее, я хотел сказать, за вас обоих в этом плане спокоен. Но есть, знаешь, другая проблема… Если честно, я до сих пор сомневаюсь, стоило ли заводить об этой проблеме разговор… Именно с тобой заводить. Может, это и не мое дело, но я же отец ему, Ниночка!

– Говорите, Лев Аркадьевич, говорите. Не бойтесь, я не обижусь. Я пойму.

– Ну, хорошо… В таком случае я хочу… Как это, право, сказать, не знаю! Ну, предостеречь тебя, что ли! Или предупредить… Дело в том, что у Никиты особая мужская природа, Ниночка. Он, если грубо сказать, классический бабник…

Она, сама не заметив, вздохнула облегченно. Надо же, и впрямь напугал! Наворотил грозных предисловий! И впрямь подумалось, что сейчас какую-то ужасную семейную тайну выложит! А это… Этим, дорогой Лев Аркадьевич, как раз и не удивите… Знаем, проходили. Даже своими глазами видели…

Однако Лев Аркадьевич, похоже, ее вздох облегчения принял за муку свалившегося на голову тяжкого откровения. Понурил голову, продолжил тихо:

– Да, Ниночка, именно так, он бабник… Но повторюсь – не по прихоти, а по природе. А с ней, с матушкой, не поспоришь, природа корректировке не поддается! Человек же не может залезть в собственный организм, чтобы отрегулировать избыток ненужных для нормальной жизни гормонов, правда? Это, если хочешь, его личное несчастье, его крест… И я не думаю, что Америку для тебя открыл в этом вопросе, Ниночка. Ты ведь неглупая девушка, мне кажется. Ведь ты догадывалась, да?

– Нет, Америки вы мне не открыли, Лев Аркадьевич. Разве что в деталях. Например, бабник – это уже несовременно звучит. Сейчас таких парней называют пикаперами, если вы не в курсе.

– Да в курсе, Ниночка, в курсе. Только я не совсем это имею в виду. Пикаперство – это так, модное ухарство-баловство, временное явление гормональной юности, с годами благополучно иссякающее. А крест настоящего бабника – это грех первородный, это на всю жизнь, это как печать на мужском естестве, черная метка, которую невозможно избыть, как бы страстно тебе этого ни хотелось…

Лев Аркадьевич вздохнул, провел по лицу ладонями, с тоскливым прищуром глянул в исходящее солнцем окно. Потом усмехнулся, снова заговорил, будто оправдываясь:

– А впрочем, и на женском естестве такая метка тоже не редкость, чего уж греха таить. Некоторые живут годами в семье, в любви и согласии, но при этом с проклятой аккуратностью бегают на сторону. Клянут себя, а бегают! Я думаю, мужчинам в этой ситуации как-то полегче, что ли, в них меньше камней летит. А женщинам – не приведи господь… И благодари бога, Ниночка, что на тебе такой метки нет! Ты – очень цельная натура, чистая, способная любить одного-единственного мужчину, способная к снисходительному пониманию… И к прощению… Это довольно редкое качество для женщины, поверь мне!

– Способная? Хм, как интересно… А я бы сказала по-другому, Лев Аркадьевич, без пафоса. Я бы сказала – обреченная. А кто обречен, тому мало радости от своей чистоты и цельности.

– Нет, не говори так! Это каким-то несчастьем звучит… Хотя, наверное, ты права. У вас, у таких женщин, своя правда. Значит, и моя Ларочка была из породы обреченных… Очень тяжело это понимать и принимать, да приходится. Но тем не менее спасибо тебе, Ниночка.

– Да за что, Лев Аркадьевич?

– Что ты принимаешь моего сына таким, какой он есть… Да, это большой душевный труд, наверное. Но не называй себя обреченной, прошу! Не принимает душа этого слова!

– Да. Я понимаю вас, Лев Аркадьевич.

– Да что ты понимаешь, девочка… Разве ты можешь понять?!

– Представьте, могу. И даже больше, чем вы думаете. Чувство вины – штука довольно невыносимая, да. Понимаю.

Он поднял на нее глаза – больные, тяжелые. Поймал взгляд и будто ухватился за него, как за соломинку. Губы дрогнули в жалкой улыбке. Так и говорил потом – сквозь эту улыбку.

– Понимаешь ли, Ниночка… Существует в природе некое равновесие вещей, характеров, склонностей… Часто именно цельные женские натуры волной причудливой судьбы и прибивает к проклятым бабникам. А может, это обычная физика, как притяжение минуса к плюсу, кто знает… Может, не стоит об этом говорить с позиции обреченности?

– Да как скажете, Лев Аркадьевич. Можно и не говорить, если вам не нравится.

– Хм… Как у тебя все легко. Не нравится – можно и не говорить… Ты и в самом деле так думаешь или просто из вежливости соглашаешься?

– Не пойму я вас, Лев Аркадьевич… Не пойму, чего вы от меня хотите?

– Да только одного, Ниночка, только одного… Не бросай его, ладно? Никогда не бросай! Ты очень ему нужна! Ты даже сама не понимаешь, до какой степени нужна! И Никита тоже до конца не осознает! Не бросай его, пожалуйста!

– Да я и не собираюсь…

– Погоди, не спеши. Это сейчас, когда все хорошо, ты отвечаешь именно так, не подумав и секунды. Но дай мне слово, что ты будешь так же крепка, когда… Когда столкнешься…

– Я поняла вас, Лев Аркадьевич. Я даю вам слово.

– Спасибо, Ниночка. Спасибо. Да, если со стороны послушать – странный у нас разговор получился.

– Да, вы правы. Разговор действительно странный. И давайте его прекратим, потому что уже все решили. Ведь я дала вам слово, Лев Аркадьевич.

– Ты его так любишь, да? Ты хоть понимаешь до конца, о чем я тебя попросил? Или… Или что-то еще стоит за твоей твердостью?

– Н… Нет… Ничего не стоит…

– Ладно, прости, не буду больше мучить тебя. Просто мне показалось в какой-то момент – силы уходят, и надо позаботиться о Никите… Никак не могу принять эту нелепую Ларочкину смерть. Ты права, чувство вины – это такое божье наказание, что… Впрочем, тебе не понять. Не дай бог тебе такого испытать, Ниночка. Никогда. А я виноват, очень виноват…

– А отчего она умерла, Лев Аркадьевич? Простите, что спрашиваю…

Сердце заколотилось в груди страшно, она даже испугалась в какой-то момент, что Лев Аркадьевич услышит.

– Да, в общем, банально все… Было сильнейшее осложнение на сердце после простуды, а она не придала этому серьезного значения. Не хватило сил до лекарства дотянуться, представляешь? Глупо, до ужаса глупо…

Что ж, можно перевести дух. Не думала же она в самом деле, что Лев Аркадьевич скажет ей правду о своих переживаниях, связанных с теми фотографиями! Нет уж, не надо таких откровений!

– Лев Аркадьевич, кофе! Вы же кофе хотели! – подскочила она со стула, ринувшись к плите. – А кофе уже остыл, давайте, я вам новый сварю!

– Что ж, давай…

Замолчал, слава богу. Нина оглянулась, посмотрела на него: водит брезгливым взглядом по кухне.

– Как же вы тут живете, Ниночка? Убогая какая квартиренка… Вы вот что! Давайте-ка собирайтесь и переезжайте к нам в квартиру! Сегодня же!

– Ой, нет, Лев Аркадьевич… Спасибо, конечно…

– Что значит – нет? Почему?

– Ну, я не знаю… Неловко как-то.

– Почему? Она ж все равно пустая стоит! Я там не появляюсь, на даче живу… А в квартире мне тяжело, там все о Ларочке напоминает… Там ее кресло, в котором она умерла… Нет, нет, я не могу… А вы – живите, пожалуйста! Почему нет?

Нина вздохнула, сжала крепко-накрепко зубы – ах-х ты, напоминает тебе! Виноват я, виноват! А не сам ли ты себе в оправдание песню спел? Грехом-то первородным не сына, а сам себя оправдал, так ведь? Особой мужской природой, черной меткой-печатью на мужском естестве?

Но на выдохе сама себя осадила – ты-то сама ничем не лучше… Ты Ларису Борисовну убила, ты. А он – твой соучастник. Ну, может, и наоборот как-то… Разницы все равно никакой. Надо же, а про фотографии так и не рассказал… Хотя – чего ж он будет про них рассказывать, сор из избы выносить. Святое ж семейство, мать твою. Кто без вины виноватый, кто ангел просто так. Просто потому, что захотел быть насмешливым ангелом…

К счастью, в кармане штанов запел знакомую мелодию телефон – Никита звонит! Молодец, избавил от необходимости отвечать на вопрос!

– Да, Никит!

– Нин, можешь поздравить, у меня полный порядок!

– Сдал?!

– Ну да! Получил свой законный трояк!

– Ой… А чего ж трояк-то…

– Да ладно, сама понимаешь, не до жиру. Трояк – тоже оценка. Удовлетворительно, значит. Может, пойдем, отметим где-нибудь такое удовлетворительное для всех счастье?

– Никит, а у нас Лев Аркадьевич…

– Да? Странно, какими судьбами… Ладно, скажи ему, сейчас приеду. Я тут уже недалеко, через пять минут буду.

– Ага…

– Что, Никитушка экзамен сдал? – усмехнулся Лев Аркадьевич, когда она нажала на кнопку отбоя.

– Да. На тройку.

– Ну, слава богу… Я думал, завалит сессию, придется академический отпуск оформлять… А он ничего, выкарабкался. Все благодаря тебе, Ниночка.

– Ну уж…

– Ладно, ладно, не скромничай. Я ж не зря говорю – пропадет он без тебя. Как я сейчас без Ларочки пропадаю…

– Вам сколько ложек сахару в кофе положить, Лев Аркадьевич?

– Нисколько. Я без сахара пью. Да ты не бойся, Ниночка, я больше не буду… Не буду говорить о себе. Вижу, тебе неприятно.

– Ну что вы, я вовсе… Вам показалось, что вы…

Нина засуетилась, подавая ему кофе. Скорей бы Никита приехал! О, вот и звонок в дверь…

Никита обнял ее в прихожей, так и вошли в обнимку на кухню.

– Пап, ты в курсе, что мы с Ниной решили пожениться? – даже не поздоровавшись, заявил с ходу.

– Ну что ж, и правильно, что решили! – расплылся в грустной улыбке Лев Аркадьевич, едва заметно ей подмигнув. – И не тяните со свадьбой, чем скорее, тем лучше. Хотя, говорят, нельзя, надо год подождать… Но Ларочка вам простит, я думаю. Она ведь любила тебя, Ниночка… Очень любила…

А вот это уже называется ниже пояса, Лев Аркадьевич! Чего уж врать-то – любила.

– Я думаю, не надо нам со свадьбой торопиться! – отвернувшись к окну, произнесла тихо, но твердо. – Можно и через год, какая разница. Если положен год, значит, пусть будет год.

– Ну, как знаете… – неловко выдохнул Лев Аркадьевич. – Но переехать к нам вы должны сегодня же, слышишь, Никита?

– И с переездом тоже можно не торопиться! – по-прежнему глядя в окно, ответила за Никиту.

– Нин… – глянул на нее Никита немного удивленно. – Маринка вообще-то просила, чтоб к выходным квартиру освободили…

– Да, я понимаю… Но я не могу… Так быстро – я не могу…

– Но почему? Что нам, собраться долго?

– Не в этом дело.

– А в чем? И вообще, что ты предлагаешь? На улице жить?

Нина пожала плечами, не зная, что ответить. И вообще, она чувствовала себя испуганной мышью, загнанной в угол, переводила взгляд с лица Льва Аркадьевича на лицо Никиты. Как назло, ни одной вменяемой причины не придумывалось. И предложений тоже не было. Откуда им было взяться?

– Никит, ты должен сказать свое мужское слово! – твердо, но чуть насмешливо произнес Лев Аркадьевич. – Когда женщина сомневается, мужчина берет решение на себя!

– Да, пап, ты прав. Мы завтра переедем! – сжав рукой ее плечо и благодарно улыбнувшись отцу, быстро и легко решил проблему Никита. Как ему казалось – быстро. И легко…

– Но я действительно не могу! Не могу! Мне там тяжело! – прошелестела Нина отчаянным шепотом, едва сдерживая слезы.

И не сдержала их, окаянных. Затряслось отчаянием нутро, сдавило железным кольцом горло, вот же натура бабья слезливая! Сквозь горячую пелену вдруг поплыли их лица – неловко удивленные, и голос Никиты поплыл, с нотками легкой досады:

– Нин, ну прекрати… Возьми себя в руки, чего ты, как маленькая, в самом деле! Я понимаю, тебе тяжело. А мне, по-твоему, не тяжело? Это же моя мама там умерла… А отец так вообще – не может и минуты там провести, на дачу окончательно переехал. А ты-то чего уж так… не понимаю? Что за истерика?

– Оставь ее, Никит… Ничего, пусть поплачет. А я пойду, пожалуй. У меня еще дела.

– Ладно, пап… В общем, договорились. Мы завтра переедем.

– Тебе помочь?

– Нет, я сам. Мне как раз машину завтра из сервиса вернут.

И – ей на ухо, горячим шепотом:

– Все, Нин, перестань, неудобно… Все равно другого выхода у нас нет! Иди в комнату, я сам отца провожу…

* * *

Вещей набралось, как ни странно, довольно много – несколько объемистых сумок. Успели обрасти хозяйством, хотя, казалось, жили налегке. В машину и половины сумок не вошло.

– Придется возвращаться… – деловито произнес Никита, плюхаясь на водительское сиденье. – Я тебя там оставлю, Нин, а сам обратно смотаюсь…

– Нет! Нет… Давай я лучше здесь тебя подожду… Я не останусь там одна, без тебя!

– Да что с тобой такое, не понимаю? Рыдала весь вечер, теперь опять капризы какие-то! Садись, поехали! У меня следующий экзамен через три дня, готовиться же надо! А я время теряю!

– Да, едем…

И в самом деле – глупо упираться из-за страха. Надо себя в руки взять. Ладно, будь что будет…

Ехали молча. Уже свернув на улицу, где стоял родительский дом, Никита проговорил осторожно:

– Ты только не пугайся, там, наверное, не прибрано… Я даже не помню, как я там в те окаянные дни жил, что творил… Честное слово, будто в пропасть падал. Помню только поминки на девятый день – народу много пришло… И отец мне напиться не дал. А потом…

– Ничего, я все приберу, не извиняйся.

– Я тебе помогу, хочешь?

– У тебя же экзамен…

– Ну да вообще-то. Придется тебе одной с уборкой справляться. Нин, а когда у тебя отпуск на работе?

– В августе. А что?

– Давай поедем куда-нибудь! Я попрошу отца, он оплатит путевки. Тем более у нас в августе дата!

– Какая?

– Ты что, забыла? Год нашей совместной жизни! Ну, если тот дурацкий месяц не брать в расчет… Год, представляешь? С ума сойти!

– Да, это замечательно, Никит. Но у отца, я думаю, денег просить неловко.

– Почему? По-моему, нормально. Я же пока не работаю… Придет время, и я его буду содержать… Все взаимозаменяемо в этой жизни, Нин, все реки текут. И у нас с тобой будут дети, и мы их будем учить и содержать до определенной поры, разве не так?

– Да, так…

– Ну, и не рефлексируй в таком случае. А хорошую поездку я тебе обещаю. Все, приехали, выходи…

Выскочил из машины, деловито начал выволакивать поклажу из багажника, тащить за ручки сумки с заднего сиденья машины.

– Открой мне дверь в подъезд, подержи, пока я вещи к лифту таскаю!

Нина подчинилась команде, послушно встала у двери, с удивлением разглядывая снующего туда-сюда Никиту. Никогда его таким вертким, деловитым и сосредоточенным не видела! И странным образом именно в эту минуту толкнулось внутри ощущение, то самое, тайно-заповедно желанное… Может, это и есть чувство мужской спины – каменной стены, о котором говорят замужние женщины? Когда тобой так деловито командуют, фактически загоняя в новую жизнь? Хотя, как говорится, ничего личного… Просто сиюминутное ощущение, и все.

Никита внес последнюю сумку, принялся забрасывать вещи в грузовой лифт. Пока поднимались на шестой этаж, снял бейсболку, весело отер пот со лба. Подмигнул ей:

– Говорят, один переезд равен двум пожарам, да?

– Ну, уж и переезд… Ты прямо сейчас поедешь за остальными вещами, Никит?

– Ну да… А чего тянуть?

– А я… Я что буду делать?

– Да что хочешь, Нин! Чего ты у меня спрашиваешь? Что сочтешь нужным, то и будешь делать. Ты теперь в квартире полная хозяйка.

– Кто – я?!

– Ладно, приехали, не выпучивай на меня глаза, вываливайся из лифта. Да куда ты, господи, двери у лифта держи! Что с тобой происходит, не понимаю?

Наверное, она и впрямь в его глазах выглядела странновато – неуклюжая, с вытаращенными от ужаса глазами. А через десять минут осталась одна в квартире – наедине со своим ужасом. И с горой сумок, сваленных на полу в прихожей.

Впрочем, прихожей эту часть квартиры язык не поворачивался назвать. Скорее, это был большой холл, а не прихожая. С огромным окном во всю стену, с пухлыми смешными креслами в углу, с деревом в кадке, напоминающим гигантский фикус. Нина подошла к нему на цыпочках, прикоснулась к листьям, оставляя пыльные полоски от пальцев. Надо бы потом каждый листок тряпочкой протереть… Сердце стучало так испуганно, будто она сюда не хозяйничать, а воровать заявилась. А может, и впрямь?.. Сердцу, ему виднее. А как бы иначе здесь очутилась – хозяйкой…

Она здесь была один раз. Давно, осенью. Даже расположение комнат не помнит… Вон там, кажется, гостиная. Направо – объединенная с кухней столовая. А эта дверь из холла – в Никитину комнату. А спальня где-то там, в самой глубине, за поворотом коридора… Господи, да как здесь жить-то, в таких просторах? Аукаться, как в лесу? Это ж еще привыкнуть надо… А главное – через себя переступить, через свой страх, через виноватое «не могу».

Нина вздохнула и на цыпочках двинулась в сторону гостиной. Заглянула в проем, будто боясь увидеть кого. Тишина, вязкая, тревожная. Полоска солнца пробивается на паркет из щели плохо задернутых тяжелых занавесей. Пересиливая себя, смело прошмыгнула к окну, отдернула одну штору, другую… О солнце, спасибо тебе, уже не так страшно! И пыль столбом! И сразу бросился в глаза беспорядок! Тарелки на журнальном столике с засохшей едой, пустые бутылки, стаканы на полу, на ковре… В углу осколки разбитой напольной вазы, просто сдвинуты ногой в кучу. Так, значит, Никитушка горевал запоем, да не один, видать…

А в самом углу – любимое кресло Ларисы Борисовны. Непонятно, почему она так любила это кресло. Старое, потертое на вид, с высокой гнутой спинкой, капризно не вписывающееся в стильный интерьер гостиной, да еще и вызывающе повернутое к этому интерьеру задом. Никита рассказывал, что она любила там часами сидеть, уткнувшись в книжку, или просто в окно смотреть… Да, вид из окна чудесный, на такой вид можно часами смотреть – кудрявые верхушки деревьев, а из них маковка церквушки выглядывает. И крест на солнце слепит позолотой… Наверное, и колокольный звон по утрам слышен!

Нина остановилась около кресла, дотронулась пальцами до подлокотника. И тут же отдернула руку, будто обожглась. Наверное, она в этом кресле сидела, когда…

Наверное, это было поздним утром, Лариса Борисовна не любила подниматься чуть свет. Позвонила консьержка, сказала – вам тут конверт принесли… А может, не так? Может, в дверь позвонили, она открыла, а конверт на пороге лежит? Подняла, пошла в гостиную, к своему креслу, по пути прихватив ножницы… Устроилась поудобнее, аккуратно отрезала краешек. Вытащила фотографии, всю пачку, поднесла ближе к глазам… Как они ее потом нашли? Наверное, сидящей в этом кресле? А проклятые фотографии рассыпаны по полу веером? Надо у Никиты спросить.

Господи, зачем, зачем! Зачем спрашивать! Все равно уже ничего не изменишь. И придется жить здесь, и ходить, ходить мимо этого кресла… Как тот преступник, которого тянет на место преступления.

Но ведь так жить нельзя. К ощущению вины нельзя привыкнуть. И в себе носить такое долго нельзя – виноватая душа возьмет да пополам разорвется в одночасье. Правда, есть один выход – Никите все рассказать… И пусть он этот гамлетовский вопрос решает, как должно – быть или не быть, жить или не жить! Вот пусть окрепнет немного, сессию сдаст, тогда…

* * *

В суете, в тревогах о Никитиной сессии, в бытовых заботах пробежали торопливостью июньские дни. Все улеглось как-то, сложилось в определенный распорядок. А к распорядку быстро привыкаешь и не замечаешь, как он уже довлеет над ощущениями. Во-первых – ранние утренние подъемы… До офиса приходилось теперь с пересадками ехать, а еще завтрак Никите надо было на столе оставить. И обед в холодильнике. Он же занимается весь день… Во-вторых – заботы всякие. После работы – бегом в магазин. Потом дома – ужин, стирка, уборка…

С этой уборкой – беда. Не успеешь оглянуться, опять пылью все затянуло. Пока пройдешься пылесосом по всем необъятным квадратным метрам…

Когда Нина девчонкам на работе жаловалась, они только плечами пожимали. Настька улыбалась саркастически, объясняя ее жалобы потребностью в зависти, Танька отмахивалась раздраженно – хорош кокетничать, Нин… Лишь Анька вздыхала сочувственно – ты что, в прислуги к своему Никите нанялась, блин?

У нее и самой, бывало, взрывалась внутри коротким возмущением эта мыслишка относительно прислуги. Причем прислуги, сильно провинившейся и старающейся загладить свою оплошность. По крайней мере хозяйкой себя она в этом доме никак не чувствовала. Словно бы не пускала ее Лариса Борисовна в свои владения. Говорила: давай, мол, давай, старайся для моего сына, отрабатывай грешный долг, а там посмотрим, что с тобой делать.

Однажды утром Нина глянула на себя в зеркало, испугалась. Лицо осунувшееся, под глазами круги, ключицы от худобы выпирают. Бледная немочь, а не женщина. По крайней мере следов кокетства и желания искупаться в чужой зависти точно не наблюдалось. Какое уж тут кокетство… Да и завидовать – чему?

Зато Никита будто на глазах ожил. Появилась в нем прежняя холеность, небрежность в жестах, немного снисходительная, немного смешливая по отношению к ней капризность. Всего понемногу, и вот он, прежний Никита… И что самое обидное – опять стал пропадать. Будто выпадал из их общей жизни, причем с теми же самыми атрибутами – неожиданностью этого «выпадения», отключением телефона, искренним враньем-объяснением…

Да и Нина знала, что он врет. Кожей чувствовала. Но не могла возмутиться, будто вставала перед ней в эту гневную секунду Лариса Борисовна, смотрела грозно-насмешливо – терпи, Ниночка, дорогая, терпи, ты на моей территории! Я здесь хозяйка, не ты! Прямо как наваждение какое-то.

А впрочем, какое же наваждение. И в самом деле, терпи. Ты виновата. Тем более и Льву Аркадьевичу обещала.

Да, выходит, все вернулось на круги своя, только на другой территории. Большой, комфортной, бытово обустроенной, но – чужой. Никогда ей здесь хозяйкой не быть. А встать и уйти – воли нет. Чувство вины волю под замком держит. Замкнутый круг получается, и выхода из него нет. Только и остается – всплакнуть иногда, глядя в сумеречное окно на маковку церкви.

В один из таких вечеров позвонила мама, проговорила в трубку обиженно:

– Нин, чего ты совсем нас забыла-то! Как снова связалась с этим своим…

– Мам, прекрати. У него имя есть, его Никитой зовут.

– Да ладно, знаю… Отец, вон, переживает из-за твоей дурости, заболел даже. Сильно ему Витю жалко. Может, приедешь к нам завтра?

– Приеду, мам. После работы. Может, папе лекарства надо купить?

– Да не, какие лекарства… Разве от переживаний за своего единственного ребенка лекарство изобрели? Когда приедешь-то, после работы?

– Ну да… Когда ж еще?

– А я откуда знаю? Может, этот тебя… и не отпустит после работы? Может, потребует, чтобы ты ужин ему вовремя подала? Ты еще с ложечки его не начала кормить, нет?

– Мам, прекрати. Я приеду завтра, после шести, договорились же.

– Ладно, ладно, ждем… У своего-то барина не забудь к родителям отпроситься.

А с утра у нее вдруг страшно голова разболелась. Пришла на работу, плюхнулась на свое место, глянула с тоской на Елену Петровну.

– Ну, чего ты, солнце мое? – вздохнула та, жалостливо улыбнувшись. – Семейная жизнь бьет ключом, и все по голове? Эвона, какие глаза-то разнесчастные…

– Голова страшно болит, Елена Петровна. А вечером еще к родителям ехать. Сил нет.

– Ладно, до обеда поработаешь, потом уйдешь. Только странно ты как-то о родителях… Будто присовокупляешь их к головной боли.

– Да?

– Да. Звучит именно так. Ладно, не суетись с опровержениями, не надо. Бывает, что ж делать. Сама знаю, проходила… Теперь бы вернуть это знание вспять, да не получится.

– Почему?

– Так умерли они…

– Ой, извините, я ж не знала.

– Да ничего… Никогда не сердись на своих родителей, Нин. Лучше перетерпи, подставь свою голову. Потом себе не простишь. Чувство вины – самое мерзейшее из чувств по отношению к близкому человеку. Да и не к близкому…

– Я знаю, Елена Петровна. Я это очень хорошо знаю.

– Да откуда тебе… Молодая ты еще. Ладно, работай… А после обеда иди, отпускаю.

Нина заявилась к родителям со старательно веселым выражением на лице, с настроем «подставить голову». И с полным пакетом гостинцев. Мама глянула в пакет, хмыкнула недовольно:

– Надо же, набрала всего… Будто к чужим идешь! А у меня и не сварено ничего, ты ж сказала, вечером тебя ждать!

– Я не голодна, мам…

– Ишь, как говорить-то культурно научилась! Не голодна… Иди к отцу, посиди с ним, а я пока чайник поставлю. Там он, на диване лежит, около телевизора.

Нина присела на кресло возле дивана, но отец даже головы не повернул в ее сторону. Уставился в телевизор, по-бабьи сплетя руки на груди.

– Ну как ты, пап? Мама говорит, болеешь?

– Заболеешь тут с тобой…

Нина вздохнула, не найдя, что ответить. Думала, так и посидит молча с ним рядом, да не тут-то было. Отец, тяжело покряхтев, принял сидячее положение, дотянулся до пульта, с силой вдавил палец в кнопку отключения. Телевизор испуганно всхлипнул, погас экраном. А отца как прорвало:

– Дура ты, Нинка, дура! Сама хоть понимаешь, чего своей дуростью натворила? Такого мужика упустила, надежного, свойского! Теперь вот носись со своим прынцем, посади его к себе на шею и носись! Нанялась к нему в служанки и рада… Неуж думаешь, он женится на тебе? Да ни в жизнь! Такие сроду не женятся!

– Вообще-то он давно мне предложение сделал, пап…

– Ну да? И чего? Когда ж свадьба?

– Не знаю.

– Ну, это как раз понятно! Такие хлыщи тыщу раз предложение сделают, а свадьбы ни одной не сыграют! Понятно!

– Пап… Не надо, а? – проговорила она тихо, смиренно опустив голову. – Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

– Да как, как! Видать, твоими молитвами, доченька! Удружила отцу, спасибо! Эх, такой парень хороший был… Рукастый, головастый, домик нам в саду обещал подлатать… Вот, гляди теперь, как отец из-за твой дурости мается! Не совестно тебе? Гляди, гляди!

И задышал сипло, отрывисто, сердито глядя в потолок. А у Нины не хватило вдруг запаса смирения, вырвалось обвинение вместе со слезой:

– Пап, ну зачем ты… Мне и так плохо, и вы с мамой еще…

– Плохо, говоришь? – живо повернул голову отец. – А ты как думала, хорошо будет, да? Сама виновата, не слушаешь никого!

– Да не в том дело, пап… Ну почему вы с мамой не чувствуете, когда мне плохо? Просто – плохо? И никогда не спросите – отчего? Почему я вам все время вру, изворачиваюсь, боюсь, делаю хорошую мину на лице…

– Так не врала бы. Вышла бы замуж за Витю, жила бы себе припеваючи. Он же весь на ладони, Витя-то. Простой, свойский. А тебя, вишь, в сложности да в любовь поперло, куда там с добром…

– Да, всегда надо знать свое место, Нинк… – проговорила из-за плеча незаметно подкравшаяся мама. – Пойдем на кухню, там чайник вскипел. А папа пусть отдохнет…

На кухне, усевшись за стол, мать продолжила торопливо, будто боясь, что Нина рассердится, остановит ее:

– Да, да, всегда надо знать свое место, не шибко искушаться на любовь-то. Кто мы такие, чтобы больших праздников от жизни требовать? Всяк бы хотел праздников-то… Нет, наша бабья задача по жизни такая – скрепиться да правильно замуж выйти, вот что я тебе скажу, Нинка. А может, есть еще возможность Витю вернуть, а? Ты ему не звонила, как он?

– Не буду я ему звонить, мам! Оставьте вы с папой свою досаду, не люблю я его! И хватит об этом!

– Эвона, люблю, не люблю. Опять хоть в лоб, хоть по лбу. Какая тебе любовь, что за нежности при нашей бедности! А ну, завтра твой Никита выставит тебя из своих хором, что, к нам обратно вернешься? Нет, если хочешь, то конечно… Просто жалко будет, нынче хорошие мужики на дороге не валяются, кругом одни наркоманы да пьяницы. Пойди потом, поищи себе такого Витю! А ты все – любовь, любовь… Да кто ж спорит, что с любовью лучше? А только надо еще и жить как-то, дочка, обустраиваться, гнездо свое вить, собственное… А не чужое прибирать-надраивать… Чужое, оно и есть чужое, Нин. От него одна боль, от чужого-то. Оторвешь от него кусочек, порадуешься, а потом живи с этой болью всю жизнь… Нет, лучше и не знать совсем…

– Мам, ты о чем сейчас? Какой кусочек, не понимаю?

– Ой, да это я так… Не обращай внимания! – встрепенулась мама испуганно, смахнув набежавшую в уголки глаз неожиданную слезу.

– Это ты сейчас… о дяде Пете, да? Ты любила его, мам?

– Да ты… Ты чего мелешь-то?.. О каком таком?..

Мать со свистом втянула в себя воздух, им же сипло поперхнувшись. Закашлялась, выпучив испуганные, подернутые влагой глаза, воровато оглянулась на дверь. Потом долго смотрела на нее, настороженно, как на чужую. Складки на лбу собрались нервными бугорками, на виске, под кожей, влажной и тонкой, как мятая полиэтиленовая пленка, билась и билась в тревоге синяя жилка.

– Мам… Прости, я не подумав спросила.

– Да нет, отчего ж… Если спросила, значит, и на уме есть, и на памяти… Это ж все мы так – думаем, что наш грех вместе с нами помрет. А оно вон как! Раз – и по башке молотком! И живи дальше, как хочешь!

– Да кто говорит про грех, мам! Какой же это грех – любить?

– Так ведь и радости тоже мало, Нинк, если на то пошло! Вот здесь, здесь осталось… – подсунула она ладонь под вялую полную грудь, – осталось и болит болью… А зачем бы мне эта боль, скажи? На кой леший она мне сдалась? Чтобы всю жизнь виноватой перед отцом себя чувствовать? Он-то меня одну всю жизнь любит…

– А ты хочешь, чтобы и я с этой болью всю жизнь жила, да? Скрепя сердце? Нет, мам, я так не могу. Я люблю и буду любить столько, сколько у меня получится. Не хочу любовь по кусочкам отрывать где придется.

– Ну, смотри не ошибись…

– Не ошибусь, мам…

Потом, вечером, когда в автобусе домой ехала, Нина все время мысленно возвращалась к этому разговору. И слезы наворачивались на глаза, и жалко было до ужаса бедную маму, и себя жалко. Еще и номер Никиты отзывался знакомым до боли автоматически вежливым голосом – «…абонент отключил телефон или находится вне зоны обслуживания…»

Интересные они там вообще-то, на автоответчике. Могли без этого расплывчатого «или» обойтись. Или одно, или другое, разделили бы как-то. Потому что «вне зоны» – это уважительная причина. А «отключил телефон» – это уже форменное издевательство. Лучше бы двинули прямо в лоб – не звоните этому абоненту, не хочет он с вами разговаривать, сами не понимаете, что ли? Так бы честнее было…

Нина открыла дверь квартиры, застыла на пороге. Потом проблеяла жалко в сумеречное пространство:

– Никит, ты дома?

Ага, дома, как же… Все повторяется в сотый раз. Или в сто первый. Скинула с ног босоножки, прошлепала в гостиную, встала у окна. Да, и у окна так же стоишь сотый раз. Или сто первый. Сплела руки под грудью. Ну, жди…

Сумерки быстро заполонили комнату, рассеялись по углам. Тоска. Покурить надо…

Вернувшись в прихожую, Нина выудила из сумки пачку сигарет и зажигалку. Вспомнилось вдруг – давно уже не курила, забыла даже, когда в последний раз… Привычка как таковая в дурную зависимость не сложилась, но когда тоска…

Она прошла в гостиную, распахнула окно и прикурила. Оглянулась воровато на кресло Ларисы Борисовны и… вдруг села в него, по-хозяйски сложила руки на подлокотники. Впервые себе такую наглость позволила. От собственной решимости, а может, с перепугу сильно затянулась сигаретой.

А ничего… Гром небесный над головой не грянул. Лариса Борисовна, между прочим, тоже покуривала иногда. Когда сильно нервничала. Наверное, когда Льва Аркадьевича вот так же ждала…

И вздрогнула от легкого шума в прихожей. Кажется, дверь хлопнула… Пришел, значит, Никитушка. Слышно, как по телефону говорит с кем-то. Ну, пусть говорит. А она будет сидеть в этом кресле, как изваяние, сигаретную горечь в себя вдыхать.

Ага, в холле-прихожей свет зажег… И в гостиной тоже… Не видит ее, что ли? Ах да, спинка же у кресла высокая… А голос, голос какой в трубку елейно ласковый!

– Ну что ты, зайка… Все было отлично… Завтра? Я еще не думал насчет завтра… Нет, не звони, я сам тебе позвоню. А что, что в прошлый раз? Ну какая твоя подруга, зай… Юлька? Нет, не помню такую…

Голос уже у кресла, над самым ее ухом. Наверное, к окну шел, портьеру задернуть. Вздрогнул, остановился на полуслове…

– Ой, Нинуль… Ты дома, что ли? Напугала… Сидишь, молчишь…

– Извини. Я не хотела тебе мешать с зайкой беседовать. Ты в цирке был, что ли?

– Почему… в цирке?

– А где еще учат по телефону с зайцами разговаривать?

– Да с какими… Перестань, Нин. Глупая шутка.

– Ну да. Глупая. Согласна. Еще скажи, что я сама виновата – не вовремя дома оказалась.

– Да, кстати. Ты же говорила, сегодня у родителей будешь! Хотя прости… Я, кажется, какую-то ерунду несу…

– Я мешаю, да? Ну, извини. Скажи своей зайке, скоро место освобожу. Прямо сейчас могу, хочешь? Нищему собраться – только подпоясаться.

Зло говорила, отрывисто, щурясь от яркого света и сильно затягиваясь дымом. Сигарета быстро истаяла, и Нина выщелкнула окурок в окно. Подняла голову, глянула Никите в глаза. Ой, а глаза-то какие испуганные, как у провинившегося перед мамкой подростка!

– Нин… Ну что ты, в самом деле! Нет, ну ерунда какая-то… Подумаешь, позвонила девчонка, я ее сто лет не видел! Да я даже имени ее не помню, потому и назвал зайкой! Ну глупости же, Нин! Ну, прости…

– Это у тебя с ней все было отлично, да? Сто лет назад, как ты говоришь? А может, всего час назад все было отлично? Я вот одного не понимаю, Никит… Ты что, и впрямь меня за дурочку держишь? Или ты думаешь, если я молчу, не возмущаюсь на это осточертевшее «абонент отключил телефон»…

– Нин… Но я же в конечном итоге домой иду, к тебе… Ты моя жена, Нин! Да, кстати! Когда мы до загса дойдем наконец? Сколько можно тянуть? Давай завтра! Нет, завтра пятница, наверняка там короткий день! Давай тогда в понедельник! Ты можешь в понедельник пораньше отпроситься с работы? А чего тянуть, правда? Потом у меня весь июль практика, а в августе мы в отпуск собирались…

Как он говорит быстро, взахлеб, словно боясь сбиться… Еще и на колени перед креслом опустился, схватил ее за руки. Не протолкнуться через это спешное защитное многословие!

– Никит… Погоди… Послушай меня, Никита! Ну зачем, зачем я тебе нужна? То есть… Зачем тебе в принципе жена, скажи? Чтобы от нее по зайкам бегать? Лишний адреналинчик так проще словить, да?

– Нин, да какой адреналинчик! Какие зайки! Не придумывай себе ничего…

– Не ври, Никит. Если сам себе не веришь, давай в твой телефон заглянем, хочешь? Ну же, давай… – Нина потянулась к его телефону, уютно устроившемуся в кармане рубашки.

– Нет… – Пугливым жестом Никита прижал руку к груди, закрывая ладонью тельце телефона. Помотал головой, потом уставился на нее озадаченно: – Да что с тобой, Нин? Ты же никогда до такого не опускалась, чтобы в телефоне шнырять…

– Да, не опускалась. Только, наверное, зря. А тебя это устраивает, да? Ты мне не ответил, Никит… Зачем я тебе нужна? Хотя это понятно… Как дурочка, да, я тебя вполне устаиваю. Дурочка, которая молчит, по телефонам не шныряет. Но в качестве жены – зачем?

– Ну… Во-первых, я люблю тебя… А во-вторых, ты же сама замуж за меня хотела, помнишь?

– Да, хотела. Хотела-перехотела. Ты вообще-то понимаешь, Никит, как это невыносимо? Как с этим жить? С твоим враньем, с твоими зайками, которым, похоже, нет числа… Откуда ты их берешь – столько? А главное – зачем? Что это, Никит? Последствия буйной пикаперской юности? Давай хотя бы раз на эту тему честно поговорим!

– Ну, я не знаю… Я не готов как-то. А вообще… Может, ты и права насчет последствий. Это трудно, Нин, объяснить…

– Отчего же трудно? Наоборот, все очень просто. Если ты это считаешь проблемой – надо с ней как-то бороться. А если не считаешь… Тогда что ж…

– Нет, это не проблема. Это, скорее, сила неизжитой привычки… Вот скажи – ты ведь тоже не можешь бросить курить? Сколько раз я просил тебя, чтобы ты бросила?

И сморщился недовольно, разгоняя ладонью остатки дыма. Нина лишь усмехнулась горько – да разве в этом дело…

– Все равно хоть одну сигарету в три дня, но выкуришь, ведь так?

– Ну, сравнил…

– Да в принципе то же самое, Нин! Ты бы и рада окончательно бросить дурную привычку, а не получается! Так и я… Ой, не смотри на меня так, глупости говорю, конечно. В общем… Я пока и впрямь не готов к этому разговору. Но ты знай – я очень люблю тебя. Тебя одну. И я тебе обещаю… Обещаю.

– Да не обещай, Никит. Ладно. Я тебя услышала.

– Так ты меня простила, я не понял?

– А когда я тебя не прощала? По-моему, я только этим и занимаюсь, сколько с тобой живу… Привыкла уже – прощать. Тоже дурная привычка, кстати. Надоело…

– Нет, не говори так. Я люблю тебя, я правда тебя люблю. Давай завтра вечером поедем на дачу к отцу, а? Завтра пятница, останемся на выходные. Отдохнем, выспимся на воздухе, шашлыков нажарим. А потом сядем и поговорим, если захочешь. На свежую голову. Я тебе обещаю, что… Ладно, не буду сейчас ничего обещать, ты права. Глупо звучит. Тут и впрямь долгий разговор нужен… А сейчас ты не в себе, понимаю. Тебе отойти от стресса надо.

– Да. Я не в себе. Я очень устала. Я от тебя устала, Никит. Может, ты один к отцу съездишь?

– Нет. Он же нас обоих звал, что ж я… Поедем, он же там один, бедолага, одичал совсем!

– Один? Ты уверен?

– Ну да… Он мне сегодня звонил, очень просил, чтобы мы приехали. И голос у него такой был… В общем, надо ехать, Нин. Ему наша помощь нужна.

– Хорошо, поедем.

– Ну и отлично! Ты собери с вечера все, что нужно, ладно? Купальник, плавки мои… На озеро искупаться сходим! Значит, завтра я у твоего офиса в пять часов как штык… И сразу рванем на природу, ага? Не опаздывай!

– Да я-то никогда к тебе не опаздывала… Иди спать, Никит.

– А ты?

– А я еще посижу, подумаю.

– Нин…

– Иди, Никита! Ну, пожалуйста! Мне хочется одной побыть!

Прежде чем встать с колен, Никита сунулся еще раз лицом в ее ладони, прорычал себе под нос что-то досадливое. Ушел нехотя…

А она осталась одна. Сама ж на одиночество напросилась. Странное у нее было чувство внутри – облегчение с примесью злой на себя досады. Если можно его так назвать – счастливое бездостоинство. Будто стояла у края пропасти, да испугалась прыгнуть. Будто вздохнула – спаслась… И впрямь – куда прыгать-то? В черную дыру, в другую жизнь, в которой не будет любимого? В собственное несчастье прыгать?

Да. Наверное, это неправильно. Наверное, нельзя быть счастливой в бездостоинстве. Интересно, насколько еще ресурса этого бездостоинства хватит? От Никиты зависит, наверное… Вот и поговорим завтра. Обо всем поговорим. Она ведь тоже о той своей подлости должна рассказать… Пора, наверное.

* * *

Утро пятницы плескалось из окна чистым голубым небом, не обещающим никакого подвоха. Да и какие подвохи – конец июня на дворе! Замечательно, наверное, сейчас на природе…

Нина выскочила из дому, нацепив на себя майку-безрукавку и легкомысленную джинсовую юбчонку, и съежилась от холодного ветра. Еще и дождем пахнет… И зонт не взяла! А возвращаться – плохая примета. Ну, подумаешь, капнут небеса дождиком… Все равно ж к обеду распогодится, как всегда!

Не распогодилось. Наоборот, нанесло к обеду синие тучи, загрохотала в небе подступающая гроза. И настроение испортилось – вот тебе и купание в озере, и шашлыки…

– Может, еще распогодится к вечеру? – произнесла Нина тоскливо, глядя в окно.

– Не, не распогодится! – уверенно ответила Настька, не отрывая взгляда от монитора. – Ты что, прогноза не слышала? Какой-то циклон жутко холодный идет.

– Да? А мы с Никитой на дачу собрались…

Настька оторвалась от монитора, кольнула быстрым взглядом из-под опущенных ресниц. Наверняка бы выдала что-то в привычной своей манере, беззлобное, но завистливое, да вовремя была остановлена Еленой Петровной:

– Насть, не отвлекайся, мне срочно справка нужна…

Гроза так и не собралась, зато после обеда обрушился на город ураганный ветер с дождем. Швыряло, мотало за окном ветки деревьев, хлестало ливнем. Потом дождь иссяк, принялся нудить моросью, потом снова припустил основательно, плотно закрыв небо серой пеленой. Посмотришь в окно – зябко…

– Ты что, так и поедешь на дачу, в этой маечке? Не замерзнешь? – спросила Настька, насмешливо ее оглядев. – Или рядом с милым все нипочем?

– Ладно, разберусь как-нибудь… – проворчала Нина, сердито отвернувшись.

– А на меня-то чего злишься? На погоду злись!

Да, она злилась. Но вовсе не на Настьку. Злилась на голос в мобильнике, который исправно отзывался на клик Никитиного номера – «…абонент отключил телефон или…»

Что ж, будем надеяться на «или». То есть на то, что абонент все-таки находится вне зоны обслуживания. Не может абонент ее обмануть. Абонент обещал… И не обещал даже, а сам настаивал! В пять часов как штык… Наверное, сам догадается, что нужно для нее теплые вещички захватить! И джинсы, и кроссовки, и курточку с капюшоном, и зонтик!

А на душе все равно было тревожно-маетно. Как ни уговаривала себя Нина, к концу рабочего дня ее нервы были на пределе. Нет, ну не может он! Не может! Иначе уж совсем… Телефон, наверное, просто заглючил!

Ровно в пять выскочила под дождь, обхватив себя руками, огляделась лихорадочно в поисках припаркованной машины. Машины не было. Никиты, соответственно, тоже. А дождь все лил, хлестал по голым рукам-ногам ледяными розгами. И по сердцу, казалось, тоже хлестал.

Странно, но холода она совсем не ощущала. Тело содрогалось, но не от холода. Обида, отчаяние, недоумение сплелись под диафрагмой в твердый слезный комок, не давали дышать… И все ей не верилось в эту ледяную, как дождь, правду. Да, он прекрасно знает, что она стоит и ждет. Под ледяным дождем. Да, он отключил телефон. Да, ему наплевать. Какая тебе еще правда нужна, глупая женщина? Тебе мало, да? Что ж, вот тебе, получи добавку… Он наверняка занят очередной заей, у него, понимаете ли, привычка такая. Неизжитая. Надо же, как смешно звучит – занят заей… До слез смешно, до истерики.

Надо бы сбежать в какое-то укрытие, хотя бы под козырек офисного крыльца… Но будто ноги приросли к залитому водой асфальту, с места не сдвинуться! Пусть все смотрят, пусть все видят, какая она идиотка, идиотка доверчивая! Пусть все смеются над ее любовью! Да, она будет стоять под холодным дождем, будет икать и выть от слезной истерики… Потом простынет и умрет. Пусть.

И вдруг – отпустило, накрыло странным спокойствием. Даже дрожать от холода перестала. Чувствовала, как стекают по лицу ледяные капли – то ли дождь, то ли слезы. Все-таки дождь, наверное. Слезы же горячие должны быть. Закрыла глаза, растянула губы в жалкой дрожащей улыбке… И услышала вдруг оттуда, из дождливой холодной мороси:

– Нина! Нин!

Нетерпеливый автомобильный гудок, и снова:

– Нина! Ни-на!

Неужели?.. А, ей уже все равно… Нина шагнула на голос, увидела перед глазами открытую дверцу машины… А почему она черная? У Никиты же белый «Рено»…

– Садись же, садись быстрее! Здесь нельзя под знаком стоять!

А чей это голос? Это не Никита…

Плюхнулась на сиденье, продолжая сжимать предплечья и без того вмерзшими в них ладонями. С трудом повернула голову, узнала, прикрыла в изнеможении глаза… Да, так оно и должно быть, конечно же. Это Витя. Это надежный друг Витя. Супергерой. Бэтмен, всегда прилетающий на помощь.

– Что с тобой, Нин? Я еду мимо, смотрю, стоишь…

– Да. Стою. И что?

– Да ничего… Просто жалко тебя стало. Куда везти-то? – спросил холодно, немного обиженно.

– Не знаю… В том-то и дело, что я не знаю, Вить.

– Ладно. Тогда я хоть в сторонку отъеду. А ты отогревайся пока, я печку включил.

– Не надо, зачем…

– Да как – зачем? Ты дрожишь вся, зуб на зуб не попадает!

Через минуту Нина почувствовала, как дотянулся до плеч теплый воздух. Еще, еще. Вот уже по лицу веет, осторожно, будто оглаживает. И слезный комок внутри тоже начал оттаивать, потекли по лицу слезы теплой влагой. Шмыгнула носом раз, другой…

– Это ты из-за него плачешь, Нин? И под дождем из-за него стояла, да? Обидел, да?

– Сли… Слишком много вопросов, Вить… – некрасиво икнула Нина, утирая щеки тыльной стороной ладоней.

– На, возьми…

– Что это?

– Салфетка чистая. У тебя из глаз чернота течет. Тушь, наверное, размазалась.

– Спа… Спасибо…

– Нин… Ну скажи честно – тебе ведь плохо с ним, да?

– Да, Вить. Мне плохо. Мне сейчас очень плохо. Ты даже не представляешь, как мне плохо.

– Ну, так а чего… Давай тогда, это… Возвращайся. Чего тут долго рассуждать-то. Я ж это… Люблю тебя, все по-прежнему. Запала ты мне в душу, что ж делать, ничего не сделаешь. Раз попал, значит, попал.

Нина повернулась к нему резко, дернулась вперед корпусом, так, что он отшатнулся испуганно.

– Вить… А скажи мне… Как ты отправил тогда фотографии? Ну, те самые, помнишь? Ты их в почтовый ящик положил или у порога оставил?

– Что?! Какие фотографии? Ты вообще о чем, Нин? Я не понимаю.

– Вить, ответь мне, пожалуйста! – Нина смяла в пальцах лацкан его куртки. – Как, как ты их отправил? Ведь ты их как-то передал, да?! Ну, пожалуйста!

– Да кому, Нин? Что я кому передал?

– Фотографии! Я же тебя просила тогда, помнишь? И ты обещал!

– А! А, ну да… Я и забыл… Я ж ничего и не передавал, Нин. Я даже их распечатывать не стал. Да и не собирался…

– Да? А почему? Ты же мне обещал!

– Ну да, обещал, чтобы ты это… Успокоилась как-то.

– Правда?!

– Конечно, правда. Чего мне врать? Я вообще никогда не вру.

– Значит… Значит… Лариса Борисовна умерла вовсе не из-за фотографий?!

– О господи Нин! А ты что, выходит, связала одно с другим… Ты решила, что она из-за этих фотографий умерла, что ли? Ну, ты даешь…

– Да… Да! Я так решила!

– Бедная ты моя… Да как же так? Представляю, что в твоей несчастной головушке творилось!

– Да… Именно так, Вить… Я же мучилась, я думала, мне всю жизнь эту вину не избыть! Я… Я же чуть с ума не сошла… О господи…

Согнувшись пополам, она то ли захохотала, то ли зарыдала в голос – и сама не могла понять, что это было. Наверное, это была обычная истерика. Но она сразу умолкла, ощутив на плечах сильные Витины руки. Она выпрямила спину, сунулась в его теплое объятие и только в этот момент поняла, как сильно замерзла. Тело исходило крупной дрожью, зубы выбивали звонкую дробь.

– Ну, все, все, успокойся… – говорил Витя, с силой прижимая ее к себе. – Все прошло, все уже позади, Нин… Погоди, куртку сниму, наденешь! Вон как тебя колотит!

Лихорадочно извернувшись, он быстро снял с себя куртку, накинул Нине на плечи, зачем-то связал на груди рукава и снова прижал ее к себе. Она не сопротивлялась, чувствуя себя будто в смирительной рубашке, лишь всхлипывала изредка. Потом проскулила тихонько:

– А почему ты мне не сказал, Вить? Ну, что ты эти фотографии не отправлял?

– Да я ж говорю, забыл… Я думал, ты тоже забыла. А потом, ты же мне ни слова сказать не дала, просто выставила за дверь, и все, помнишь?

– Помню…

– И когда я к офису на другой день подъезжал… Тоже слова сказать не дала!

– Извини, Вить…

– Да ладно, я ж не о том. Я и не обижаюсь вовсе. Говорю ж, люблю тебя, дуру такую.

– Да, ты прав, Вить. Я дура. Я идиотка, я неврастеничка, у меня натуральная паранойя образовалась… Так измучилась за это время, если б ты знал! Я же решила, что должна вину свою искупить… Молчать и терпеть, терпеть и молчать…

– Не понял… Кого терпеть-то? Этого маменькиного сынка, который сначала тебя обидел, а потом к тебе же приполз, будто под мамкину юбку спрятался?

– Не говори так, Вить… Не надо. Нехорошо. Все-таки у него мать умерла…

– И что? Он не мужик, что ли? Раскисать надо, за бабу прятаться? Баба не может быть каменной стеной, Нин… Бабе слабой быть положено, по ее бабьему закону и положено. Вот как ты сейчас, приткнуться к груди и греться о мужика, а не наоборот… – Он опять нежно коснулся губами ее затылка, еще сильнее притиснул к себе. Потом прошептал на ухо: – Ну же, решайся, Нинок… Я ведь тоже весь без тебя измаялся, запала ты мне в душу, холера ясная…

– Кто? – переспросила Нина, хохотнув нервно.

– А кто ж ты еще после всего? Да разве я думал, какая это маета, когда сердцу своему не хозяин? Ну, не молчи, Нинок, не томи душу…

– Я согласна, Вить. Только… Давай честно, хорошо?

– Тихо, молчи… Оставь при себе свою честность, не нужна она мне. Я и без честности знаю, что ты меня не любишь. Ну, чтоб как этого своего… Видно, не бывает ни у кого так, чтобы… Чтобы…

– Чтоб два горошка на ложку?

– Это как? Не понял…

– Да это мне мама так в детстве говорила, когда я хотела всего и сразу – не два тебе горошка на ложку. Всегда почему-то один горошек выбирать надо.

– Да… Вот мы и выбрали, выходит… Каждый – свой…

Она вздохнула, соглашаясь. Потом закопошилась, высвобождаясь из его рук:

– Ладно, Вить, поехали! Поехали, я вещи свои соберу! И все, и точка… Я свободна, Вить. Я свободна! Я ни в чем и ни перед кем не виновата! Я ничего никому не должна! Я – свободна! Понимаешь ты это или нет? Свободна!

– Ага… А куда ехать-то? Ты ж вроде с той съемной квартиры съехала…

– А ты откуда знаешь?

– Так я был. Представляешь, напился однажды вдрызг и пошел отношения выяснять… Хотел твоему малахольному морду набить хорошенько. Ломлюсь в дверь, а оттуда старушечий голос мне полицией грозит… Ой, думаю, мать честная, этого мне только не хватало для полного счастья! Так куда ехать, командуй!

Нина назвала адрес, будто прочитала последнюю строчку в обвинительном заключении. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. И молчала всю дорогу, пока ехали к дому Никиты. Дождь ломко стекал по ветровому стеклу, шарахался брызгами под скрежетом дворников. И на душе у нее все подтекало и ломалось, скрежетало, шарахалось… Наверное, от того, что слишком быстро судьба решилась. Не привыкла пока душа к новому состоянию. Но решение уже принято, что ж… Такой перепад судьбы. От унизительной любви – к надежной нелюбви. От несвободы – к свободе. Или… Наоборот, черт возьми? Ох, с ума бы не сойти…

Нина поднялась в квартиру, оставив Витю в машине, начала торопливо собирать вещи. Суетилась, руки дрожали, где-то под диафрагмой болью билось ощущение неправильности, тревожности происходящего. И голова соображала плохо, маетно как-то. И тоже билась в ней недосказанность – самой себе… Нет, а чего так биться-тревожиться, может, хватит? Все же ясно, отныне и навсегда. Она здесь оставаться не может, не может!

Все, сумки кое-как собраны, стоят горкой в прихожей. Надо Витю звать, чтобы поднялся, забрал. Да, еще ключи от брелока отцепить, оставить у зеркала… И записку Никите написать… Или не надо записку? Сам все поймет, тем более после сегодняшней очередной «заячьей» подлости? Нет, все-таки надо оставить, хотя бы два слова. Каких, интересно: «Ненавижу, прощай!» или «Люблю, прощай!»?

И упала без сил в кресло, будто толкнуло в грудь это «люблю». Еще и за горло схватило дрожащей рукой – остановись, что ж ты делаешь! Да, трудно со мной, с любовью, я всякой бываю! Уж прости, такая невыносимая тебе досталась! Именно тебе, никому больше! А без меня, запомни, еще хуже будет!

Выпрямилась, потрясла головой, пытаясь избыть наваждение. Но где там… Выплыло вдруг из памяти лицо Ларисы Борисовны – улыбающееся, с насмешливой отстраненностью в глазах. И через улыбку, через насмешливость – да, Ниночка, без любви еще хуже, это так, Ниночка…

А правда, что бы Лариса Борисовна ей сказала? Сейчас, в эту минуту? Наверное – «…не бойся меня, Ниночка… Почему ты меня боялась всегда? Ну, была у меня отстраненность в глазах, была насмешливость. А что это, ты не догадываешься разве? Ведь я тоже – любила… И никуда не бежала от своей обманной любви, несла ее в себе смиренно, как божий подарок. И это была моя правда. С любовью и правдой всегда легче жить, Ниночка. Но надо уметь защищаться. А насмешливость – это и есть маска защитная… Все же кругом знали, что я терплю за свою любовь, и осуждали, и презирали мое терпение. Но что делать, если без любви нельзя жить? Кто-то может жить, а мы с тобой – нет… Такое вот счастье-несчастье…»

Встряхнула головой, отгоняя наваждение, застыла в кресле, прислушиваясь к себе. Что-то она хотела сделать… Да, надо же Вите позвонить, чтобы за вещами поднимался, телефон там, в сумке. Сделала попытку встать, но растеклась по телу странная вялость, будто сзади удерживал кто за плечи… Обернулась – никого, конечно же. И вздохнула испуганно – дожила, глюки начались. Но вставать из кресла и впрямь не хочется. Не хочется, и все! И Вите звонить – тоже не хочется! Да, да, черт возьми, не хочется! Надо правду себе сказать! Да, надо жить с правдой в самой себе и… и с любовью. И как там говорила незабвенная тетя Ляля? Ты, Лидуша, и дня в любви не жила, и не смей меня осуждать? Да, так оно и есть. Именно – не смей…

Поднялась на ноги, поискала глазами сумку. Добрела до нее, как сомнамбула, выудила из кармашка телефон.

– Нин, ну чего, собралась? Мне подниматься за вещами? – бодро зазвенел в трубке Витин голос.

– Нет, Вить. Прости, я… Я передумала. Не могу, прости…

– Ну и дура. А это уже диагноз, между прочим.

– Да знаю, Вить… Это даже не диагноз, это приговор. Но у меня есть смягчающее обстоятельство – я люблю его… А тебя, Вить, не люблю. Прости. Ну, прости! Все равно бы у тебя со мной ничего путного не вышло! Жила бы с тобой, а о нем бы думала! Оно тебе надо?

– Да ладно, понятно. Значит, выбрала свой горошек…

– Что?

– Да сама же сейчас говорила – не два горошка на ложку!

– Ну… Пусть будет так. Да, я выбрала, Вить.

– А на моей ложке, выходит, ни одного горошка не осталось? Как-то несправедливо, Нин… Обидно как-то…

– Да, обидно. Но любовь не раздают по принципу справедливости. О, если б это было так, Витенька! Если бы!

– А как ее раздают?

– Не знаю. Наверное, вопреки справедливости. Всему вопреки…

– Ладно, понял. Счастья тебе, Нинок. Давай, управляйся со своим «вопреки», плыви против течения, сколько сил хватит, мешать не буду. Но и спасать больше не буду, учти.

– Да… Прощай, Вить.

– Прощай…

Нажала на кнопку отбоя, вздохнула легко. Но телефон снова ожил в руке, глянула на дисплей с досадой – ну, что еще? Вроде попрощались…

Какой-то незнакомый номер высветился. Кто это может быть?

– Нина! Нинуль, это я, не пугайся! Ты где, Нин?

И зашлось сердце острой гневливой радостью – Никита! Но голос таки прозвучал злобно и с раздражением, как и полагается ему звучать в такой ситуации:

– Это ты у меня спрашиваешь, Никит, где я? То есть… Ты еще и спрашиваешь?!

– Нин, погоди, дай объяснить… Понимаешь, я тут в пробке застрял, на въезде в город. Ехал к твоему офису и застрял…

– Ты опять врешь, Никита!

– Да не вру я, честное слово! Мне Татка еще утром позвонила, попросила на дачу отвезти! Ну, я отвез… А обратно поехал, и тут вдруг такой ураган с дождем, всю дорогу деревьями завалило! А что, в городе урагана не было?

– Ну, был вроде… А откуда ты звонишь?

– Да говорю же, в пробке стою! Не проехать! Вот, товарищ по несчастью дал свой телефон…

– А твой где?

– Так я дома его оставил! Ты сейчас дома, Нин?

– Да…

– Ну, так сама посмотри, кажется, он в гостиной, на подоконнике! О, Нин, сдвинулись, кажется… Я потом еще позвоню…

Гудки. Хмыкнула, пожала плечами, потом вздохнула глубоко, впуская в себя жизнь… Да, жизнь. Вот она, из самого сердца растет. Много ли ей надо – всего лишь любимый голос услышать!

Кликнула Никитин номер, пошла на звук знакомой мелодии. Точно, вот он, его телефон, на подоконнике. А вызовов, вызовов сколько! И все – ее… Те самые, дневные, окаянно-гневливые. Ни одного подозрительного и постороннего вызова нет.

Вернулась в прихожую, встала над горой сумок, уперев руки в бока. Да, задала себе работу – одежку туда-сюда по шкафам развешивать… Подняла голову и вдруг увидела себя в большом зеркале. Воинственную, ужасно счастливую. И взгляд… Изменилось во взгляде что-то.

Подошла ближе, всмотрелась в свое отражение. Да, точно, другой взгляд. Что-то в нем появилось… более смелое. Может, отсутствие виноватости? Требование к уважению своей любви? Может, надо любить, но как-то по-другому? Со скалкой, например? Соврал, накосячил, а ты его скалкой, скалкой? А что – тоже путь… Хотя и смешной. Нет, и впрямь же смешно…

Улыбнулась и вдруг увидела, что появилось во взгляде. Отстраненная насмешливость, вот что. Здравствуйте, Лариса Борисовна… Да, теперь я вас понимаю! Понимаю, что стоит за этой отстраненностью и насмешливостью! И у меня… Да, и у меня будет такой муж. Как сказал недавно Лев Аркадьевич – с грехом первородным. С греховной печатью на мужском естестве, с черной меткой. И мне с этим грехом жить, избывать его – мне… Уж как сумею. Может, со скалкой в руке, может, с пряником. И никто не смеет бросить в меня камнем презрения, потому что я сама сделала свой выбор! Потому что – люблю! Потому что не хочу, чтобы кто-нибудь меня пожалел в одночасье – ни дня, мол, в счастье не жила, бедненькая!

Снова зазвонил телефон, вздрогнула, отвернулась от зеркала.

– Да, слушаю!

О, и голос прозвучал по-другому! Так, будто у нее уже скалка в руке!

– Але… Простите… Кажется, я ошибся номером…

– Нет, не ошибся, Никит. Это я.

– Нина?

– Нет. Это не Нина. Это твоя жена Пенелопа. Правда, уже не молчаливая.

– Хм… Смешно. А почему я тебя не узнал? Что у тебя с голосом? Нет, я и впрямь тебя не узнал…

– Придется узнать. Я и сама себя пока не узнаю. Где ты, из пробки вырвался?

– Да…

– Давай быстро домой, я тебя жду. Полчаса хватит доехать?

– Полчаса? Ну, хватит, наверное… Так на дачу к отцу едем или нет?

– А знаешь, нет, пожалуй… Мы к нему в следующий выходной поедем. А в этот – к моим родителям на дачу. То есть в сад. В коллективный! Им там надо избушку на курьих ножках подремонтировать и навоз по теплицам растаскать! И выпить с папой калгановой водки! И съесть мамин холодец! Как тебе такой выходной? Или слабо – к моим? Они давно хотят с тобой познакомиться!

– Да нет… Ты же сама меня от них всегда отстраняла… Кстати, почему, Нин?

– Я… Я их стеснялась, Никит. И мне теперь стыдно за это.

– Конечно, стыдно. А я – что? Я с удовольствием! Давай, поехали!

– Правда? Ты это серьезно говоришь?

– А то! Можно сказать, до свадьбы договорились, а я еще с тещей и тестем не знаком… Все, поехали! Приготовь мне там из одежды что-нибудь соответствующее для… для навоза! А калгановая водка с холодцом – это интересно… В общем, жди, скоро подъеду! И все-таки у тебя действительно другой голос, Нин…

– Да брось. Нормальный голос уверенной в себе женщины. Ведь я люблю, я выхожу замуж за любимого мужчину, отчего мне не быть уверенной?

– И я тебя люблю, Нин… Ты – моя единственная…

И это было правдой. По крайней мере на сегодняшний день. Но ведь жизнь и состоит из таких дней, счастливых и несчастливых, честных и лживых, старательно нанизываемых на ниточку… И тебе с этими бусами жить, сама выбираешь, какими они будут. Или вериги на шее – все же счастливые, или жемчуга – хуже удавки.

Да, похоже, она себе именно вериги выбрала. И надо уметь их нести – с достоинством. И с отстраненной насмешливостью в глазах. Ничего, между прочим, особенного… Обыкновенная защитная реакция любящей, сильной и уверенной в себе женщины.

Content

Вера Колочкова
Твоя жена Пенелопа