Кирилл Казанцев

Сломанная роза

Часть первая

Любовью шутит Сатана.

А. С. Пушкин

— Вадик, просыпайся, в садик пора! — послышался сквозь сон насмешливый голос мамы. — Ты забыл, дорогой, кто рано встает…

Тот весь день блуждает сонной мухой! Вадим зарылся в подушку. Зачем вставать? Рано ведь еще. Подождут детский садик, школа, которую он окончил около семи лет назад. Он взрослый, состоявшийся мужчина, он имеет право немного поспать…

— Вадик, вставай, — упорствовала мама, заглядывая в приоткрытую дверь. Она забавно морщила нос, чтобы не рассмеяться. — Я принесла тебе благую весть.

Он решительно не выспался, ведь вчера сильно устал.

— Вадик, поднимайся, ты сегодня женишься! Давно пора, дорогой, не век же тебе по мальчишникам водку пить…

Вздрогнули стены, на первом этаже отец включил на полную громкость музыку, и дом огласили слова песни: «А эта свадьба, свадьба…» Пели и плясали стены, Вадим, ошарашенный, вылетел из кровати и с ужасом уставился на смеющуюся маму.

— Я сильно загулял вчера, мам? — прохрипел он.

— Не сильно, — успокоила женщина. — Мы с твоим отцом держали ситуацию под контролем. Постоянно звонили в «Гнездо глухаря», где вы с друзьями бурно отмечали твой последний день холостяцкой жизни. Как ни странно, ты вел себя прилично, хотя ваш мальчишник несколько раз порывался перейти в девичник. Драк и разборок не было. Ты вовремя покинул компанию, вернулся домой, а твои друзья продолжали веселье в дамском обществе, но это уже их проблемы. Главное, чтобы твой свидетель вспомнил, какой сегодня день. Просыпайся, Вадик. О, ты уже проснулся… — с усмешкой констатировала мама и закрыла дверь с обратной стороны.

Вадим попытался сосредоточиться, ведь сегодня очень важный день. Он женится на самой красивой девушке Карагола и окрестностей. «Положительный пацан» Вадим Платов завязывает с холостяцкой жизнью. Он метнулся к окну, за которым был нормальный летний день, потом к кровати, чтобы заправить ее, но передумал — мама заправит, так и быть, в последний раз, в качестве исключения. В добротном доме на западной окраине Карагола гремела музыка, уж если отец что затеял, то на полную катушку. Парень метался в смятенных чувствах, не зная, за что хвататься. Кинулся к зеркалу — выглядит неплохо, вчера не перебрал, хотя голова немного побаливала. Из зазеркалья таращился взъерошенный парень с ладной спортивной фигурой, скуластой физиономией. У Вадима засосало под ложечкой от переполняющих эмоций. Дождался заветного дня…

И даже мальчишник в «Гнезде глухаря» не смог его испортить. Память воскрешала эпизоды вчерашнего веселья. Лучшее заведение Карагола, избранная мужская компания. Поначалу все чинно, выпивали, закусывали, рассыпались в комплиментах его невесте, мол, респект и уважуха, дорогой товарищ, твоя девушка так хорошо на тебе сидит. Разглагольствовал худосочный Шершень: «Такой важный день, приятель, ты должен хорошенько его запомнить, поэтому давайте напьемся. Господа, для начала грамм по триста, чисто для подвига…» Какие-то люди примыкали к компании — знакомые и не очень, гремела музыка, носились официанты. Исполнительница «экзотических» танцев, скинув одежды, извивалась вокруг шеста. Ржал толстяк Борька Шустов по кличке Портос — он тоже недавно стоял перед выбором: жениться или нет? И не женился… Шершень неугомонно подкалывал, мол, зачем тащиться в медовый отпуск на какое-то Бали, где Вадим никого не знает? Есть отличная возможность недорого отдохнуть в постели — как Джон Леннон и Йоко Оно. В разгар веселья «дружок» жениха Максим Горелов привел двух развязных девиц с толстым слоем макияжа, заявив, что это не для Вадима, но в принципе, глядя на них, он может мысленно осуществить свои самые смелые фантазии. На подходе еще парочка, они уже здесь, и движутся по залу…

Вадим покинул мальчишник, пока тот не перерос в свальной грех. И был этому страшно рад. Он выдержал испытание, вынес из сражения свой чистый образ. Чем не выгодный жених? Пять лет назад был «проклят» приказом министра обороны — от армии не косил, не изворачивался, достойно отслужил в десантно-штурмовой роте. Обаятелен, привлекателен, твердо стоит на ногах, деньжата водятся. Достойный резидент небольшого сибирского городка, расположенного на стыке Хакасии и Кемеровской области в жутко красивых предгорьях Саян. Имеет небольшую собственную фирму, занимающуюся грузоперевозками, десяток технически исправных «Газелей», добрососедские отношения с коммерсантами района. Имеется пара собственных магазинов, пивные точки, где все по-честному. Кругом друзья, никаких врагов…

Наступили часы большого волнения и долгих сборов. Ведь он обязан достойно подчеркнуть ослепительный блеск своей невесты. Белоснежная рубашка, галстук, элегантный костюм за полторы тонны бакинских, маска уверенности и торжественности на сведенном судорогой лице… В десять утра он скатился вниз при полном параде. Боевым конем на сегодня был «лобастенький» шестисотый. Нормальная центровая тачка. И пара черных «бэх» дружеской огневой поддержки… Вадим был неотразим в непривычном образе. Волновались родители, уже переодевшиеся к торжеству. Глубоко дышала мама Елизавета Петровна, она отлично выглядела в свои сорок восемь, фигура такая, что молодые нервно курят. Отец возбужденно подмигивал, хлопал отпрыска по плечу — для Федора Ильича и его благоверной это тоже был ответственный и волнительный день. Сбредались похмельные друзья.

— Не могу… — стонал толстяк Борька Шустов — его качало, как неваляшку, пиджак расползался на пузе. — Чего мы так надубасились? Мой организм ругается матом, а еще целая свадьба впереди…

Ухмылялся стройный Максим Горелов — самый ответственный друг, он выглядел так, словно и не было бурной ночи, галантный, отутюженный, со скорбной миной на загорелом лице, дескать, отправляем такого парня в последний путь…

— Как я выгляжу? — взволнованно шептал Вадим, теребя огромный букет роз.

— С пивом — нормально, — ухмылялся Максим. — Лепень — ништяк, коцы — сияют. Да не парься ты, Вадим, справимся, прорвемся. Друзья с тобой.

— Какие, к дьяволу, друзья? — шипел Вадим, проглатывая слова, он действительно безбожно волновался. — Где Шершень, так его растак?

— Да, действительно, Шершня не видно, — монотонно бухтел Максим. — Вы не в курсе, пацаны, он сова или жаворонок?

— Он дятел, блин… — усмехнулся Шустов.

Ожидаемый гость примчался, когда компания рассаживалась по машинам — долговязый, нескладный, блаженно щурился. Коноплев Роман Сергеевич, школьный друг Вадима, балагур и любитель вечеринок. А Шершень — просто погоняло. Прицепилось к парню после драки двухлетней давности, когда шпана из Камышинского района по скудости мозгов пыталась наехать на рыбачью артель Федора Ильича Платова. Бились дружно всей ватагой, вставили недоумкам по первое число. Не сказать, что все прошло гладко — кровь текла, кости трещали. Исчерпав «приличные» аргументы, Ромка вцепился зубами в сплющившего его братка. Вереща от боли, тот пустился наутек, а через час у пострадавшего высыпала на роже аллергическая сыпь, его увезли в больницу, долго лечили. Ромка ходил гоголем, пацаны ржали, кто-то вспомнил, что у него была такая же сыпь после укуса шершня — в общем, приклеилось прозвище…

Все было чинно, не скучно, пока без куража. Невесту выкупали с размахом, соря деньгами. Жених со свидетелем рвались через заградительные барьеры, отвоевывая пяди земли у каких-то хихикающих девчонок, у наряженных баб бальзаковского веса и возраста. Их не пускали, предъявляли претензии и завышенные требования. Встала грудью разбитная девица по имени Настя и прозвищу Фрикаделька, с лихвой характеризующему особенности ее фигуры — не обидчивая, резка на язык. Она трудилась диспетчером в фирме Вадима и не теряла надежды выйти однажды замуж, причем не по приколу, а по любви. Именно она была сегодня подружкой невесты, что очень не нравилось кисло улыбающемуся Максиму. Носился с аппаратурой приглашенный фотограф, кто-то вел любительскую видеосъемку. Родители невесты пытливо разглядывали жениха, будто первый раз увидели. Он уже решил, что будет называть их «мамой» и «папой». Тестя звали Валерий Леонидович, тещу — Алевтиной Валентиновной. Язык сломаешь, пока научишься выговаривать без запинки.

— Девчонки, разбегайтесь! — визжала Фрикаделька, глядя, как Вадим готовится к последнему броску на крыльцо. — Этого парня ничто не остановит, зашибет же!

Он прорвался в опрятный домик, окруженный фруктовым садом, захлопнул дверь перед носом улюлюкающей толпы. Из комнаты показалась невеста в белоснежном платье — взволнованная, румяная, утонула в его объятиях. Наипрекраснейшая Надежда… Еще одно солнце взошло и засияло над планетой! Сердце колотилось, ведь он по уши влюблен и не может без этой девчонки, теперь он никому ее не отдаст, они обязаны быть вместе до гробовой доски.

— Вадик, я тоже рада тебя видеть… — бормотала Надюша, отвечая на поцелуи, а он заводился, уже тащил ее в пустую комнату, путаясь в рюшках и оборках. — Но не здесь же, подожди, давай дождемся вечера… Вадик, ты мне все платье помнешь… — она сдавленно смеялась.

Он опомнился, действительно, не самое подходящее время и место. Толпа страждущих ломится в дом, все одетые, такие красивые. Они привыкли заниматься ЭТИМ в самых неожиданных местах, на грани фола и провала, но чтобы так вызывающе…

— Наденька, я так тебя люблю… — шептал Вадим срывающимся голосом.

Он вывел взволнованную невесту на крыльцо, и толпа восторженно взвыла. А жених уже будто не понимал, кто все эти люди, чего им надо… Амур всадил в него из гранатомета четыре месяца назад, в Международный женский день, когда он заехал к Насте Фрикадельке, чтобы лично ее поздравить. А у той сидела подружка, в гости к которой приехала еще одна подружка, и он оторопел, когда увидел ту, последнюю… Умница, красавица, практически комсомолка — год отработала волонтером в столичной «богоспасаемой» организации, хотя имела обеспеченных родителей, могла кататься как сыр в масле и ничего не делать. Он прекрасно помнил холодный «пробный» взгляд, брошенный в его сторону, — в нем имелась чуточка интереса… Впрочем, Наденька долго не вела оборонительные войны, пала под напором и обаянием, подписала акт о безоговорочной капитуляции. «Я такая порочная и ветреная, просто ужас… — шептала она умирающей лебедицей после первой ночи любви. — Я так бестолково потеряла свою девственность…» А ближе к лету он поражался: «И что бы я делал без тебя, Надюша?» Она смеялась: «Все то же самое, милый. Но только с другой…»

События неслись по сценарию. Загс славного города Карагола не блистал изяществом интерьера и вычурной мебелью. Но кого это волновало? Жених с невестой входили в зал под торжественного Вагнера. Расписались в документе строгой отчетности с гербовой печатью… «Сегодня самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни… С этого дня вы пойдете по жизни рука об руку, вместе переживая и радость счастливых дней, и огорчения…» — гнула заученный текст регистраторша. Стояли, как на параде, по стойке смирно, даже не пытаясь понять, чего она там бухтит. Временами пробивало на ржач. «Подойдите к столу регистрации и своими подписями скрепите ваш союз… Прошу вас в знак любви и преданности обменяться обручальными кольцами…»

Разразился хриплый Мендельсон, качество аппаратуры оставляло желать лучшего. Дыхание перехватило, что-то сладкое побежало по телу. Ну, вот и все, промчались светлые денечки…

— Слышь, Плата, а ты в курсе, что невеста и жена — это совершенно разные люди? — сипел в затылок толстяк Борька. — Хотя и зовут их примерно одинаково.

— А ты доверяешь своей второй половинке? — шипел в ухо Максим, перехватывая укоризненный взгляд работницы загса. — Я имею в виду, конечно, основную — нижнюю, а не ту, которая симметричная. Ей теперь придется пахать, как таджику…

Разбирал смех, Вадим насилу сдерживался.

— Максим, заткнись… — процедила сквозь зубы Надюша и судорожно вздрогнула.

— А ты помнишь, Вадим, — спохватился тоскующий в тылу Шершень, — что возврат можно делать только в течение четырнадцати дней? Если больше, то могут возникнуть непредвиденные сложности.

Засмеялись почти в открытую, включая невесту, и чуть не запороли такую ответственную процедуру. Но все обошлось, никто со смеха не умер. Потом по плану были слезы, трогательные поздравления, пожелания, все лезли обниматься, а Вадим терпеть не мог обниматься с мужиками. Он мечтал, чтобы все это кончилось, настал вечер, и он остался наедине со своей женой, от которой не мог оторвать глаз… Но шансов на попадание во временную дыру не было. Все эти ненужные глупые процедуры, национальные обычаи, обряды, ритуалы. До ресторана с бурными возлияниями оставалось несколько часов. С шиком проехали двести метров от загса до пристани, где свадебную компанию уже поджидал арендованный водный «трамвайчик», быстроходное судно на воздушной подушке, с двумя палубами, застекленным кокпитом и весьма оригинальным названием «Чайка». «Семь мостов искать будем!» — смеялись гости. «Да на нашей Кащеевке и одного-то не найти!» Загрузилась приличная компания — порядка двадцати персон: жених с невестой, близкие родственники, самые верные друзья. «Активисты», возглавляемые Фрикаделькой, побежали в ресторан наряжать банкетный зал к возвращению виновников торжества. На палубе гремела музыка, рекой лилось шампанское. Снисходительно поглядывал на веселье капитан из рубки. Судно мчалось по касательной на стремнину под хохот и удалой шансон. Места в окрестностях Карагола были очень красивые. Широкая Кащеевка петляла в бурной зелени среди пологих холмов. Развесистые ивы клонились к воде, в отдельных местах обнажались причудливые меловые скалы. На востоке в сиреневой дымке высились горы — седые, рослые, монументальные. «Чайка» двигалась на восток против течения. На верхней палубе толпились люди, веселье не унималось ни на минуту. Трещал, как из пулемета, фотограф, хохотали молодые люди. Оживленно общались сваты — у них нашлись общие темы. Родители невесты оценивающе поглядывали на жениха, родители жениха — на невесту. Ветер свистел в ушах, развевалось свадебное платье. Надюша смеялась, как колокольчик, хотя не все шутки, отпускаемые друзьями Вадима, были приличными. Оживший Шершень носился с шампанским, разливая на брюки всем желающим, и уже дозрел до актуального вопроса: нет ли в этом доме чего покрепче? Вадим не налегал — впереди еще много испытаний. Ему и так было безумно хорошо. Судно покоряло речные просторы, красиво разрезая воду за кормой. Он держал за руку невесту, не отступал ни на шаг — сомнительно, что ее стырят на этой «подводной лодке», но от греха, как говорится…

— И вдруг человеку без видимых причин стало хорошо, — подтрунивал над ним Максим. — Ты глупо выглядишь, Вадим.

— Не утоните в море счастья, — брюзжал Шершень, получивший информацию, что на судне нет ни одного «приличного» напитка и придется терпеть до ресторана.

— А давайте поедем к «тройняшкам»? — вдруг встрепенулась Надя и вопросительно посмотрела на Вадима. — Милый, это ведь рядом. Представляешь, какую фотосессию мы там проведем? Это лучшее место в районе! Мы ведь не спешим на пожар, верно?

Желание невесты — закон. Вадим проорал капитану соответствующее приказание — тот пожал плечами, мол, любой каприз за ваши деньги. Судно прижалось к правому берегу и минут через десять повернуло в безымянный приток Кащеевки. Красивые ивы склонились над притоком в гостеприимном поклоне. Карагол остался на западе, они находились в самом сердце живописной природы. «Чайка», сбросив скорость, втягивалась в приток. Двести метров — и взорам разгоряченных игристым напитком людей предстали три монументальных столба. Они казались практически одинаковыми — усеченные пирамиды, похожие на творения инопланетян. Скалы окружали густые заросли тальника, а на переднем плане простиралась каменистая площадка, обрывающаяся в воду — просто идеальная пристань, сочиненная природой…

Глубина у берега позволяла встать впритирку к камням. Капитану было не в диковинку — многих сюда возил. Перебросили трап. Кто-то спрыгнул на берег, кто-то остался на палубе. Ворковала Наденька, устремившись к «тройняшкам». Вадим не отставал. Смеялись люди, вновь звенели бокалы. Хихикала, немного причитая, что ее укачало, полноватая теща Алевтина Валентиновна.

— И нас не забудьте щелкнуть! — кричала мама Вадима, повисая на руке у отца.

Фотосессия удалась, хотя, с точки зрения Вадима, места здесь были несколько мрачноватые. Впрочем, невеста в белоснежном платье их украшала наилучшим образом. Фотограф усиленно бегал вокруг гостей и новобрачных, с бедняги ручьями струился пот. Каждый счел своим долгом сняться с женихом и невестой. Порисовавшись перед объективом, гости возвращались на судно, распечатывали новые бутылки. Позевывал в кулак капитан в своей рубке. Сокрушалась теща, что невеста испачкала платье — но это не беда, она взяла с собой некое новомодное чистящее средство, отличный повод его испытать…

— Это несправедливо! — кричал захмелевший Борька. — Вадиму досталась самая красивая невеста! Вы только посмотрите на нее!

— Справедливо! — смеялся Вадим. — Всем поровну, а мне — чуть больше! В этом и состоит вселенская справедливость!

— Слушайте, кончайте, а? — гундел Шершень. — Ну, сфоткались — и ладно. Поплыли обратно, скоро в кабак, чо вас так растаращило на эту природу?

— Шершень, успеешь напиться! — смеялась Надя. — Вадик, подсади меня на этот камень, здесь такой хороший вид…

Вадим тоже не спешил. Отличный повод полюбоваться на свою жену… И вдруг закралось в душу беспокойство. Просто так, на ровном месте, заноза застряла в горле. Что за фигня? Он замешкался, завертел головой. Вроде все нормально. Фотограф что-то переводил на своем аппарате. Гости толпились у трапа — уже немного подуставшие. Оживленно общались сваты — темы для беседы оказались не только общими, но и наболевшими. Хохотали девчонки, приближалось время ловить букет невесты, этот вопрос они усиленно и обсуждали. «Шершня берите в компанию, — беззлобно язвил Максим. — Пусть ловит». «Не буду я ловить никаких букетов, — испуганно бубнил Шершень. — Вам надо, вы и ловите». «Фрикаделька пусть ловит, — пролепетал потеющий Борька. — И за Шершня замуж выходит, вот похохочем…»

— Ну, Вадим, ну, подсади же, — игриво водила бедрами Надюша. — Чего ты завис, Вадим?

Неожиданно в дебрях тальника за «тройняшками» прогремела автоматная очередь.

Поначалу никто не понял, что за дела? Послышался резкий, отрывистый, лающий звук. За ним еще один, третий, четвертый. Вадим онемел, в горле пересохло. Это же реально автомат Калашникова… Никакая не трещотка местных вымирающих народностей… И снова разразилась вакханалия. Слышались крики, хлестали лающие очереди. Кто-то прорывался через кусты к побережью и палил из автоматов. Вадим впал в ступор. Люди тоже вели себя неправильно, застыли, охваченные столбняком. Он перехватил испуганный взгляд мамы, настороженный взгляд отца. Озадаченно сморщился Максим, не донесший сигарету до рта.

— Это чо, уже салют? — тупо брякнул Шершень.

Через какое-то время Вадим опомнился, срочно приказал всем забраться на судно. Схватил в охапку растерявшуюся Надю. Платье хрустело, девушка извивалась. Но поздно было что-то предпринимать. События стали развиваться стремительно. Стрельба нарастала, приближалась, от нее уже закладывало уши. Над зарослями тальника стояла отборная матерщина. С сиплым воплем:

— Братва, шевели ходулями, шмыри на хвосте!!! — из куста левее скалы вывалился небритый тип с воспаленными глазами — в оборванной фуфайке, кирзовых сапогах, с автоматом — весь такой характерный, дальше некуда.

Завизжали девчонки, возмущенно загалдела мужская часть собрания. «Зэки сбежали из колонии!» — пронзила мысль Вадима. Здесь зона строгого режима в восьми верстах — за деревней Клюевкой. Как быстро все сменилось, воцарился ад. Различался отдаленный собачий лай — охрана с зоны висела у беглецов на хвосте.

— Алмазно, братва! — уродливая гримаса пересекла небритую физиономию. — Здесь свадьба, пля… Гы-гы, многие лета! И транспорт! Гуляем, пацаны!

Мужчина бросился вперед с автоматом наперевес. А из кустов выпрыгивали еще двое — потные, запыхавшиеся. Топали по каменной площадке, лыбясь от уха до уха. Вадим непростительно тормозил, все это было бредом, какой-то вздорной, извращенной постановкой. Он машинально прикрыл собой перепуганную Надю, стиснул кулаки. А двое уже протопали мимо. От них разило потом, возбуждением, страхом.

— Секи, Кирпич, какая бикса! — гоготал «флагман», похабно подмигивая Вадиму. — Чо, брателло, упал на нее?

— Ага, шедевральная чувиха, Череп… — хрипел бегущий следом. — Эх, щас бы времени чуток, мы бы ей скормили шведский бутерброд…

Вадим опомнился, начал отступать, отталкивая Надю, заслонял ее собой. Она испуганно ойкнула, скатилась в какую-то яму, цепляясь за склон свежеокрашенными ногтями, жалобно взирала на Вадима. А события разворачивались как в кино. Тот, что вылупился первым, уже махал автоматом перед оцепеневшими людьми, рычал, как бензопила:

— А ну, кыш, бакланы, расступись! Не задалась сегодня свадьба, ну, бывает! Эй, рулило, заводи мотор, да живо, пока не замочили!

— Вы кто такие? Что вы хотите?! А ну, уходите немедленно! — визжала теща, махая кулаками под носом у зэка.

— А мы как диарея! — хохотал зэк. — Приходим внезапно!

Люди столпились у трапа, никто не расступался. Доходило трудно, никто не верил, что может произойти что-то страшное. Зэки рвались к судну, грубо отшвырнули обозленную Алевтину Валентиновну, кто-то врезал по глазу Валерию Леонидовичу. Он схватился за голову, упал на колени. Убедившись, что Надя в яме, Вадим помчался к трапу, горя от негодования, но что-то не заладилось, зацепился за шероховатость лакированным носком и рухнул на каменную поверхность, отбив весь левый бок — от плеча до колена. Возмущенно взревел Максим, заголосил толстяк Борька. Еще кому-то из гостей все происходящее крайне не понравилось.

— А ну, пшли на… отсюда! — проорал Максим и мастерски засадил зэку промеж глаз. Того отбросило на товарища, и началось…

Разъяренные беглецы открыли огонь на поражение. Разбегались обезумевшие от страха люди, хлестала кровь. Зэки поливали свинцом направо и налево, орали в возбуждении, истошно голосил тот, кто первым начал, теперь с фингалом между глаз:

— А ну, брысь, народ!!! Есть еще желающие загреметь в деревянный макинтош?!

Зверски болел отбитый бок, кружилась голова. Вадим поднялся на колено, круги плясали перед глазами, онемели конечности. В кустах еще кто-то был, сдерживал натиск погони. Творилось что-то невозможное. Кому-то удалось спастись, трещали кусты. Метнул увесистую каменюку Шершень. Валялись люди, залитые кровью. Стонали раненые. Максим попытался привстать, опираясь на колено, харкал кровью. Борька Шустов плавал кверху пузом рядом с трапом, глаза его были открыты, а вода вокруг становилась подозрительно красной… Стонала теща, тянулась к неподвижному тестю. Не шевелился отец Вадима, кровь толчками выходила из горла. Дрожала в конвульсиях мама Елизавета Петровна — она неловко лежала на боку, глаза ее блуждали, такое ощущение, что женщина кого-то искала… Вадим что-то кричал, куда-то ковылял — оглохший, наполовину ослепший. А зэки уже гремели по трапу, прыгали на «Чайку».

— Череп, в рубку! — орал громоподобным басом плечистый зэк с тяжелым взглядом, вращаясь с автоматом.

Жилистый тип в разодранной фуфайке метнулся на капитанский мостик, треснул прикладом остолбеневшего капитана, вдавил автомат ему в живот и что-то прокричал. Капитан бросился к своим приборам, задергал рукоятки. Вспенилась вода за кормой. Звонкая затрещина, отпущенная отморозком по кличке Кирпич, — и пожилой дядя Вадима Иннокентий Иванович, спрятавшийся за рундуком на палубе, с жалобным криком полетел за борт. Выпал сотовый телефон, запрыгал по настилу, видимо, дядюшка собрался позвонить в милицию (а может, и позвонил).

— Лютый, здесь бухло есть! — радостно заголосил Кирпич. — Правда, шнапса ни хрена не вижу, один шампунь! Это чо, блин, безалкогольная свадьба?!

— Забудь про бухло, Кирпич! — рычал Лютый. — Держать оборону, ложись! Педаль подними, пригодится! — махнул он подбородком на упавший мобильник. — Где эти двое, мать их?!

В кустах продолжали надрываться автоматы. Вадим не успел доковылять до трапа, споткнулся о распростертое тело отца, поднялся, давясь слезами. А из кустов показались еще двое — оба тощие, щетинистые, отнюдь не секс-символы. Первый проорал:

— Братва, атас, мусора ливер давят!!! Мылим отсюда, щас амба будет!!! — и промчался мимо Вадима, перепрыгнул на «Чайку», которая уже отходила от скалы.

Вадим метнулся из последних сил, выставил ногу, и зэк, замыкающий бегство, покатился по площадке, теряя автомат. Впрочем, он быстро подскочил, растопырив пальцы, ноздри хищно раздувались. В воспаленных глазах плясало безумие. Вадим тоже терял рассудок от обуявшего его бешенства. Оба одновременно метнулись за автоматом, Вадим опередил на долю секунды, одновременно выбрасывая локоть, дал коленом под дых. А когда небритый тип слегка офонарел, сцапал его за шиворот, встряхнул, одновременно вскидывая левой рукой автомат. Стрелять с такой позиции скверно, он бы ни в кого не попал. Но прикрылся неплохо. Судно уже отходило, разворачивало нос на Кащеевку. Чертова «воздушная подушка»! Зэки, распластавшись за бортом, открыли огонь. Они вопили, надрывали луженые глотки. Ублюдок, которого Вадим держал перед собой, активно насыщался свинцом. Закатились глаза, алая жижа текла из разверзшейся зловонной пасти. Он оттолкнул его от себя, рухнул под скалу, принялся стрелять, почти не целясь, по убегающей «Чайке». Но патронов в автомате было совсем мало. Сухой щелчок — вот и они закончились. В ответ захлопали разрозненные выстрелы — пришлось перекатиться.

— Вшивый, придурок, ты Шизу грохнул! — хрипел Кирпич. — Ты чего такой кипишный, в натуре?!

— Да и бес на него! — вопил зэк. — Байду не гони, Кирпич! Чо, мы без Шизы не проживем?! Это просто женишок нам сегодня расторопный попался.

— Эй, братан, не обижайся! — хохотал в адрес Вадима Лютый. — Ну, не задалась сегодня свадьба, в другой раз задастся. Порадуйся лучше за нас! Прощай, казенка! На этой хреновине мы теперь далеко уйдем, никакая милиция не остановит!

Зэки дружно ржали, а «Чайка» уносилась прочь. Капитану, в чей затылок упирался ствол, очень хотелось жить. Напоследок бандиты разразились по кустам, из которых их вынесла нелегкая. А там уже надрывались собаки, орала погоня. И вновь Вадим оглох, звон в ушах стоял безбожный. Он спотыкался, куда-то брел. Где-то за кадром кричали и плакали выжившие и раненые. Он был полностью дезориентирован. Рухнул на колени перед матерью — она не шевелилась, пронзительно смотрела в ноги сыну. Жалобный стон послышался за спиной, из ямы выбралась потрясенная Надя, платье порвано, все в грязи, прическа растрепалась. В глазах застыло что-то скорбное, библейское. Вадим метнулся к ней, схватил за руки.

— Ты в порядке? — он мог лишь хрипеть.

— Вадим, послушай… — она шептала, а из глаз потоком хлестали слезы. — Вадим… Вот это все… Это ведь не по-настоящему, да?

— Конечно, милая, ничего такого, все образуется… — он нес какую-то ахинею, отталкивал ее к скале. Но она вырвалась, испустив душераздирающий стон, двинулась к берегу ломающейся походкой. Застыла над окровавленными телами, не понимая, что делать дальше. Взялась за виски, крепко их сжала. Затем повернулась, устремив на Вадима пронзительный взгляд. Он навсегда его запомнит…

А пассажиры на «Чайке» отдалились, они продолжали что-то кричать, хлопали выстрелы, но уже не причиняли вреда. Те, что их преследовали, не стали рисковать. Они еще не вышли из кустов, а уже открыли беспорядочный огонь, хотя не видели, что творится на берегу. Засвистели шальные пули.

— Не стрелять, здесь люди!!! — завопил Вадим, падая на колени.

А из тальника уже вываливались взмыленные солдаты в ободранном камуфляже с перекошенными лицами и перегревшимися автоматами в руках. Их бледные физиономии плясали перед глазами, тряслись челюсти. Молодые необстрелянные парни…

Вадим бросился к Наде. И застыл, как вкопанный. В девушку попала шальная пуля, выпущенная солдатом российской армии… Она стояла на коленях в своем некогда красивом подвенечном платье, в рваной фате. Держалась за простреленный живот, смотрела на Вадима большими глазами, испуганно, недоверчиво, натужно сглатывала и пыталась что-то прошептать. Лицо ее помертвело. Девушка качнулась, упала на бок, кровь потекла из горла, она задрожала и вдруг замерла, глаза превратились в застывшие стекляшки…

— Надя, ты что? — Вадим опустился перед девушкой на корточки. Как-то опасливо коснулся ее плеча, потряс. Она не шевелилась…

Вадим начал понимать случившееся, вскочил, заорал, надрывая глотку. Развернулся в прыжке. Да будьте вы прокляты, нелюди! И такая тьма исходила от несостоявшегося жениха и мужа, такая ненависть теснилась в искаженном лице, что попятились солдаты. Побелел и задрожал лопоухий конопатый паренек, стоящий ближе всех. Он, защищаясь, поднял автомат, отступил, облизнул пересохшие губы.

— Слышь, мужик… Ты, это самое… прекращай… это не я… Ты чего так взбесился?..

Аффект, исступление, все разом, помноженное на пронзительную душевную боль, обуяло Вадима. Он орал благим матом, брызгал слюной, кровью, бросился на солдата, бил его по морде — смачно, выбивал душу железным кулаком. Орали однополчане, кинулись его оттаскивать. А он уже вырвал у солдата автомат, передернул зачем-то затвор — и те отшатнулись, не успев открыть огонь первыми. Стальная бандура тряслась у Вадима в руках, изрыгая пламя и свинец, он орал во все стороны, приплясывал. Какие-то личности метались перед глазами, надрывно лаяли собаки. Он бил на поражение, окончательно лишившись контроля над разумом — за любимую девушку, за свою уничтоженную жизнь, за ВСЕ! Пусть горят в своем аду! Ополоумевшие лица метались перед глазами, вот отбросило какого-то сержанта, напичканного свинцом, вот смазливый чернявый парень лихорадочно рвал заклинивший затвор — и его туда же! Кричал и полз, подволакивая ногу, раненый. Скулила подстреленная овчарка…

Бойцы опомнились и открыли шквальный огонь, а Вадим уже, выбросив автомат, летел в воду с каменного обрыва. Пули оторвали полу от свадебного пиджака, едва не срезали скальп, но он уже прорезал пласты на всю глубину, поплыл широкими размашками ко дну. Свинец чертил пунктиры в воде, сзади, спереди. Он ни о чем не думал, ни одной завалящей мысли в голове. Просто уходил от опасности, в чем уже не было никакого смысла… У Вадима были сильные легкие, он передвигался по дну, хватаясь за вросшие в ил коряги. Стрельба стихала, возможно, автоматчики решили, что он убит. Но вновь разразились крики, когда на середине речушки всплыла голова — всплыла и пропала. Бойцы строчили, мстя за своих товарищей, но никто не бросился в воду. И не было такого приказа. Они не видели, как мокрый измученный человек выполз на противоположный берег — листва деревьев, пьющих влагу из реки, заслоняла его от ищущих взоров. Он стонал, подтягивался на руках. Тело превратилось в раскаленный синяк. Сил практически не было. Он встал на четвереньки, куда-то пополз, не замечая, как ветки и корни протыкают ладони почти насквозь. Потом поднялся, побрел куда глаза глядят…

Вадим очнулся в тайге, на неведомой территории, в холодной яме. Вокруг него громоздились черные ели с мощными лапами. Темнело небо, вечер растекался по району. Тело было облеплено листвой и хвойными иглами. Трясла лихорадка. Парень никак не мог понять, почему он здесь, ведь он должен находиться в ресторане на собственной свадьбе. Ныли мышцы, Вадим выполз из ямы, абсолютно не помня, при каких обстоятельствах в нее свалился, поднялся, держась за дерево. Он был похож на зомби — кожа бледная, как у мертвеца, глаза пустые, нарядный дорогой костюм превратился в зловонное отрепье. Зубы отбивали чечетку. Он вознамерился куда-то двинуться, начал ориентироваться по сторонам света. Но что-то провернулось в голове, человек обмяк, сполз под ель, хватаясь за мягкие ветки. Это вздор, чушь, бред и околесица… Он тяжело дышал, пытаясь что-то вспомнить. Но лучше бы не пытался — тоска обуяла беспросветная, хуже смертельной удавки, он ткнулся лбом в пахучий прелый мох, задыхаясь, хватал себя за горло. Сжало грудь, и сердце вроде остановилось, но потом снова неохотно забилось. Ремиссия не наступала, он рухнул на спину, начал извиваться, чтобы продохнуть. Потом снова закопался носом в землю, плакал, давился землей, шептал какие-то слова, адресуя их разным людям, которые никогда уже не будут рядом…

Ясность сознания не наступала. Он понимал лишь, что лишился ВСЕГО в этой жизни и обеспечил себя неразрешимыми проблемами. Но что-то сработало в раздавленном рассудке, он различил посторонние звуки. Замер, прислушался. Порывы ветра доносили крики — перекликались мужчины, лаяли собаки. Вполне возможно, что искали ЕГО. Пусть не видели, как он выбрался из реки, но он мог попасться на глаза в дальнейшем, кому-нибудь из местных, а те в порыве законопослушания стукнули в соответствующую инстанцию…

Вадим поднялся и побрел в другую сторону от криков и лая. Падал, вставал, хватаясь за деревья. В какой-то момент он обнаружил, что облава прошла стороной, в лесу тихо, а ночь уже не за горами. Одежда высохла, стояла колом. Он в бессилии опустился на землю. И вновь его крутило и рвало. Жить не стоило, НЕЗАЧЕМ. «Уйди из жизни! — пронеслась «светлая» мысль. — Уйди, тебе от этого станет легче! Там темно, там нет никого, можно ни о чем не думать…» От этой мысли он приободрился, даже настроение вернулось. Теперь Вадим понимал, какое облегчение испытывают самоубийцы, уходя из жизни. Такая тяжесть с плеч долой! Он поднял полуметровую заостренную коряжину, воткнул ее в землю тупым концом и рухнул на нее животом, стиснув зубы, исключая раздумья и взвешивания. Плохой оказался из него специалист по харакири. Мог хотя бы рубашку расстегнуть. Он упал под неправильным углом, режущая боль вспорола тело, переломилась сухая коряжина, словно спичка. Вадим завыл от боли, катаясь по земле и проклиная свой дилетантский подход к делу. Повторять попытку было глупо, но желание покинуть этот мир стало лишь острее. Под ногами хлюпало, он опускался в заболоченную низину. Бледная видимость еще сохранялась. Он понял, что находится рядом с гиблой Машкиной трясиной. Плохое место — непроходимая территория площадью в несколько гектаров к северу от Карагола. Низменность посреди тайги, в двух шагах — Волчья гряда, отпочковывающаяся от Стрелецкого кряжа. Под ногами чавкало и прогибалось, мох пружинил, но в начальное положение не возвращался. Вадим опустился на корточки, переползал с кочки на кочку, теряя последние силы. Все сильнее клонило ко сну. Блеснуло что-то в зарослях — «окно», гиблая топь, замаскированная болотной травкой. Вот она, «кладовая солнца», именно то, что ему сейчас нужно. Только так и следует уйти — чтобы ни тела, ни следов, ничего! Ни гроба, ни панихиды, чтобы медики из бюро медэкспертизы не ковырялись в его бренных останках. Пусть думают, что он живой, ищут, сбивают ноги. И снова он не думал о последствиях, смело шагнул в топь…

Вадим погрузился почти мгновенно по пояс. Вязкая субстанция облепила, он погружался в трясину, но уже не так быстро, со скоростью сонного дождевого червя. Он закрыл глаза, старался ни о чем не думать. Но в памяти помимо воли всплывали ржущие физиономии зэков, разбегающиеся беззащитные люди, мертвые тела… Существует вероятность, что они ушли — на быстроходном судне с полным баком бензина. Две минуты — и они уже на Кащеевке, промчатся по течению мимо Карагола, а там на многие версты безлюдная местность, горы, скалы, река дает крутые изгибы, и возможностей укрыться от погони больше чем достаточно. Их будут искать, но найдут ли? Не помогут быстроходные катера и вертолеты. Если есть мозги, то они могут бегать достаточно долго, будут радоваться жизни, мучить и убивать людей. А поймают, снова на зону, возможно, на пожизненное, а зона им — мать родна. Это никакое не наказание.

Парень погрузился по грудь и вдруг опомнился. Что ты вытворяешь, кретин?! Он распахнул глаза, встрепенулся. Подался влево, вправо, попытался вытащить из трясины хотя бы ногу, но лишь быстрее начал тонуть. Главное, без паники! Вадим подался вперед, развел руки, принимая относительно горизонтальное положение, и слегка замедлил процесс утопления. Отдышался, начал грести, зацепился правой рукой за сухую ветку произрастающего на кочке куста. Сердце застучало, он схватился за ветку двумя пальцами, только не обломай этот дохлый сухостой! Подался вправо, перехватил «соломинку» — ближе к основанию. И начал подтягиваться, превозмогая сопротивление топи — по каплям, пядь за пядью… Резко бросился, вцепился в стебель, имевший запас прочности, привлек вторую руку, начал выползать на сухое…

Приступы кашля рвали горло. Физическое состояние было мерзким, о моральном — лучше и не говорить. Он выбрался из низины, оглашая округу хрипами и кашлем. Пополз на брюхе, потом поднялся на корточки…

Была глубокая ночь, когда измученный человек, одетый непонятно во что, выбрался в нормальную сухую местность — метрах в семистах восточнее болота. Лесная флора в этом месте произрастала не очень густо. Но баррикады из бурелома и мертвых деревьев вздымались волнами, ходить здесь в ночное время было невозможно в принципе. В узком промежутке между завалами он чуть не сверзился в яму, напоминающую по форме свежевырытую могилу. Это было символично. Он нарвал еловых лап, бросил на дно. Спустился в яму, дотянулся до сушняка и трухлявых коряжин, сгреб груду, навалил ее на себя, чтобы не думали, что в яме кто-то есть, и под этим гнетом провалился в состояние, немного похожее на сон…

Вадим пробыл в этом состоянии без малого сутки. Очнулся от хруста валежин, от гула голосов. Он весь закоченел, голова была пустая, как дырявый таз. В прорехах между гнилушками темнело небо. По лесу шла цепь — слава богу, что без собак! Военные глухо кашляли, позвякивали металлические антабки, скрепляющие ремни с автоматами. Беглец не испугался — закончились времена, когда он чего-то боялся. Он затаил дыхание, ждал. По щеке ползла какая-то тварь божья, но он не обратил на нее внимания. Хруст нарастал, превращался в активную возню — солдаты, глухо выражаясь, покоряли завалы. Кто-то в сердцах ударил по коряге и охнул от боли, когда она осталась на месте, вместо того чтобы отправиться в красивый полет. Усмехнулся однополчанин, идущий рядом.

— Чо шизуешь, Губа? Впервые, что ли, работа в лес убежала?

— Ничего, — огрызнулся пострадавший. — Зла уже не хватает. В натуре, Колян, поймаем этого стрелка, я его лично за пацанов на фарш пущу. А ну, не отставать! — хрипло гаркнул он. — Приходько, ты чего там, грибы собираешь? — похоже, этот тип был не просто безвестным рядовым, а носил высокое звание сержанта.

Крякнула толстая ветка над головой. Сержант ругнулся, нога провалилась в яму, в которой лежал разыскиваемый субъект. Он не стал выяснять, что за полость таится под ветками, потащился дальше, раскуривая сигарету, беглец почувствовал прогорклый запах второсортного табака.

Облава удалялась. Незадачливого жениха по-прежнему искали. Значит, было за что. Вояк из воинской части бросили на подмогу ментам, у которых не хватает людей, чтобы прочесать все окрестности… Он обливался холодным потом, скрипел зубами. В памяти всплывали ошеломленные, изъеденные страхом лица мальчишек из внутренних войск. Лопоухий парень в конопушках, которого он забил до полусмерти, пока остальные хлопали ушами. Напичканный пулями сержант, еще какой-то паренек со смазливой внешностью — из тех, что нравятся женщинам, неужели он всех их убил в состоянии аффекта? Глухая безысходность давила к земле, он плакал и не мог остановиться. Лица истинных виновников несчастья вставали перед глазами — теперь он никогда их не забудет… Относительно молодые, до сорока еще не добрались. У внушительного субъекта с погонялом Лютый был тяжелый взгляд, пикническое сложение, альфа-самец зональной закваски, явно центровой в этой вшивой компании. Череп — повыше, жилистый, отменная реакция, взгляд с ухмылкой, физиономия откровенно матерная. Кирпич — тот вроде попроще, рожа как рожа, беспрекословно слушался Лютого, но глазки подленькие, с подковыркой. Вшивый — типичный блатарь, но отчаян и шустер, не побоялся прикрыть отход «старших товарищей». Кто там еще? Шиза? С этим вопросов нет, уже горит на сковородке — такие долго не задерживаются в небесном приемнике-распределителе… Будьте вы прокляты, суки! Он отомстит, достанет их, он даже в аду не даст им покоя! Пусть не завтра, через десять лет, пятнадцать, двадцать, он их достанет и приговорит…

Городок Карагол отходил ко сну, гасли окна в домах, когда в свете недобитого фонаря возникла обтрепанная личность. Смертельно уставший человек оперся на трансформаторную будку, обозрел пустую окраинную улицу. Перевел дыхание и заковылял по обочине. Свалился под оградой, оторвал штакетину от горизонтальной перекладины и перелез на участок. Он постучал в окно бревенчатого домика, за которым поблескивал электрический огонек. Распахнулась створка, кто-то ахнул от удивления. Его схватили сильные женские руки, заволокли в комнату. Нескладная девица с немытой головой захлопнула фрамугу, задернула штору.

— Господи, Вадим, я чуть в обморок с тобой не упала… — Она подхватила его под мышки, доволокла до кровати. Но он не стал ложиться, сел на пол, прислонившись к кровати спиной. Она свалилась перед ним на колени, стала ощупывать, осматривать.

— Ты в порядке, не ранен? Боже, на кого ты похож… Горе ты мое Федорино…

— Все в порядке, Настюха, просто дико устал… Такое состояние, словно в меня КамАЗ с прицепом врезался. — Он уперся ладонями в пол, хотел подняться, но передумал.

Настя по прозвищу Фрикаделька продолжала охать над ним, порывалась куда-то оттащить, шуршала аптечкой, выискивая непонятно что. Она не спала до появления Вадима, решила подкрепиться перед сном: на столе рядом с компьютером обретались разорванный пакет с кефиром и надкусанный багет.

— Как дела, Настеныш? — просипел Вадим.

— Фигово, — она печально развела руками. — Вот грущу… под хруст французской булки… — и смутилась. — Прости, Вадим, но ничего упоительного в этом вечере нет… Все потрясены, весь город только об одном и говорит, просто в голове не умещается, дичь какая-то. Тебя менты ищут и целая рота солдат с Клюевской зоны…

— Я знаю… Слушай… — Он напрягся. — Я не сильно тебя подставляю?

— Не обижай, Вадим, — она опять присела рядом, обняла, зашмыгала носом. — Мы все тебя так любим, господи. Ты только не волнуйся, с чего бы они стали следить за моим домом? Кто я такая? Банальная Фрикаделька, никому не нужная… Отец в командировке в Н-ске, он ни о чем пока не знает, одна живу. Всех допросили, трясли вчера весь вечер, еще и сегодня приходили, выспрашивали, куда ты мог податься. Я им популярно объяснила, что не имею представления, куда ты мог податься. Полагаю, поверили, больше не придут, не бойся! Вадим, я не могу… — девушка заревела, стала размазывать слезы по щекам. — Вы все там мучились, страдали, а я с девчонками банкетный зал наряжала, шарики надувала, ленточки вешала, пропади они пропадом… Лучше бы я с вами поехала, не было бы сейчас так хреново. Мы ждали вас, дорожку ковровую постелили, пацаны аппаратуру отладили, тамаду опохмелили. Потом Сенька Пчелкин прибежал весь белый, стал такое рассказывать…

— Кто выжил? — он погладил ревущую девушку по волосам.

— Господи, так ты не знаешь… — ее лихорадило от рыданий, она едва не грызла ему плечо. — Вадим, я не могу об этом говорить… Нади больше нет… Твоих родителей больше нет — все погибли у этих проклятых «тройняшек»… Борька Шустов погиб… Максим Горелов пока жив, он в коме, в Новокузнецк увезли, врачи сомневаются, что выживет… Твой дядя погиб, Иннокентий Иванович — его в воду бросили, а он плавать не умел… Девчонки погибли — Тамарка Ходасевич и твоя двоюродная Зойка… Вовка Куделкин, Иван Петрович Муромский… Семеро раненых, их по больницам развезли… Илья, кузен Нади, уже в больнице скончался, а у его Машки пуля в челюсти застряла, вытащить не могут…

— Что с родителями Нади?

— Все плохо, Вадим. Оба живы, но такие тяжелые… Алевтина Валентиновна в себя не приходит, возможно, и не придет — у нее две пули из живота удалили. Валерий Леонидович в сознании, но говорить не может — пуля пробила позвоночник, он парализован…

Она ревела так, что Вадиму приходилось ее успокаивать. У множества людей сломалась жизнь после этой проклятой свадьбы…

— Ты ведь голодный, — вспомнила девушка и вытерла глаза. — Ты хоть что-нибудь ел за эти дни?

— Нет, Настя… — отозвался Вадим.

— Я сейчас соображу покушать…

— Не надо, — он схватил ее за руку. — Не могу я есть, Настюха, кусок в горло не лезет, не переводи добро.

— Но как же так? — Она растерялась.

— Нормально все. Ты же не хочешь, чтобы меня тут стошнило на пол? Лучше водички принеси…

— Да, да, я сейчас. — Она засуетилась. — Заодно звоночек один сделаю…

Девушка вернулась через пару минут. Вадим уже поднялся, сидел на кровати, сжимая голову. Она загрузила ему в рот горсть таблеток, сунула ковшик с колодезной водой. Он жадно пил, давился, вода стекала на колени.

— В ментуру звонила? — пошутил Вадим.

— Спасибо, дорогой, — обиделась Настя. — И это за то добро, что я…

— Шучу я, Настеныш… Прости, это даже не шутка, это тупость какая-то…

— Я Шершню звонила. Сейчас примчится.

— С Шершнем все в порядке? — встрепенулся Вадим.

— Да чего с ним сделается, — отмахнулась Фрикаделька. — Живой он, по башке прикладом получил, небольшое сотрясение мозга, только на пользу. Люди рассказывали, — она пыталась улыбнуться, — что Шершень успел в кого-то камнем засадить, а потом ему так засадили, что он под скалу брыкнулся…

Шершень примчался минут через пять — влез в окно, наспех одетый, бледный, с трясущейся губой. Кинулся к Вадиму, тоже стал его щупать, словно тот был каким-то раритетом, способным принести удачу.

— Фу, живой… — в изнеможении опустился рядом. — Ну, ни хрена себе кунштюк, жили не тужили, называется… Слушай, Вадим, ну, это трэш какой-то, до сих пор не могу это дело в башку затолкать.

— Ты в курсе, что творится? — спросил Вадим.

— Весь Карагол, блин, в курсе… — зачастил Шершень. — Трижды на допрос приглашали — дважды по беглым зэкам, а в третий — по тебе и местам, где изволит отсиживаться ваше высочество. Могут за домом наблюдать, но я как будто проверился, огородами шел, на рожон не лез. Здесь глухо, Вадим, тебе отсюда надо ноги делать. Знаю, что все у тебя хреново, но ты помни, приятель, что выхода нет только из гроба. Зэки драпанули с зоны под Клюевкой — на шару ломанулись, внаглую, воспользовались внезапностью и неурочным временем. Полдень ведь — какие, на хрен, побеги? Напали на караулку, когда там только четверо было, забрали оружие, двоих прирезали, двоих — с собой, типа заложники, грузовиком пробили ворота, и в бега… Цирики аж облезли от такого нахальства. Снарядили погоню, а те в лесу машину бросили, заложников прикончили и давай пешим порядком на запад пробиваться… Их бы в натуре взяли, Вадим, кабы не наша «Чайка». Уплыли из-под самого носа. Мимо Карагола пролетели — эта посудина такая быстрая… А дальше — куча извилин… тьфу, излучин, места глухие, только туристы изредка. Их гнали на полном серьезе — с вертолетами, с катерами, вояк согнали сотни три. Бесполезно. Как корова языком слизала. Сегодня днем нашли нашу «Чайку» — стоит, пришвартованная в бухточке, с вертолета не видно, потому что скала нависает, на судне только труп капитана Черняги — хомут на беднягу надели… Это километрах в сорока от Карагола. Дальше по течению — палаточный лагерь и восемь трупов… Студенты из Барнаула отдохнуть приехали. Всех постреляли, а девчонок еще и снасильничали перед этим. Парней раздели — так что теперь они в гражданской одежде щеголяют. Это звери какие-то, Вадим. Просто звери — убивают, что водку пьют… Еще и умные звери, головы у них работают. Помяни мое слово, Вадим, — разгоряченно шептал Шершень, — если их сразу не поймали, то теперь уж точно не поймают. Растворятся на просторах, уйдут на дно, отсидятся у вольных корешей, ищи их теперь, свищи… Может, они здесь в соседнем районе, а может, уже в Белокаменной, или в Н-ске, например. Слушай, Вадим, я понимаю, что эти зверюги натворили и что ты к ним испытываешь… — как-то оробел приятель. — Блин, у тебя такая рожа, ты бы видел свои глаза… Забудь о мести, дружище — это не ты, это ТЕБЯ сейчас с собаками по всей России искать будут. Да что нашло на тебя, на фига ты стал пулять по тем воякам? Нет, я понимаю… — сокрушенно вздохнул Шершень. — Мне Дуська с кассы рассказала — подружка Надина, она сбежала при первых выстрелах, из кустов все видела, что это солдаты твою Надю… — Шершень напрягся и замолчал.

Несколько минут стояла тоскливая тишина. Всхлипывала Фрикаделька. Шершень не знал, куда деть свои руки. Вадим тоскливо проницал пространство вблизи занавешенного простыней зеркала.

— Послезавтра всех погибших хоронить будут… — потрясенно прошептала Настя. — Восемь человек, боже мой… А ведь их больше станет, не выживут многие… По-хорошему надо завтра хоронить, на третий день, но там какие-то следственные действия, экспертиза, еще какая-то хрень… В общем, послезавтра всем городом будем ныть и в истерике биться.

— Ты, главное, не высовывайся, Вадим, — начал убеждать Шершень. — Ну, я имею в виду похороны, все такое… От этого ведь ничего не изменится, верно? Спрячься, не лезь на люди, я шепну тебе адресок — охотник знакомый, у него заимка в Чуруханском бору, там отсидишься, пока не утрясется. Сейчас помойся, Фрикаделька тебя переоденет, у ее отца примерно твой размер, не обидится человек. Я дам тебе телефон для связи… Настюха, пожрать собери человеку. Не хочет сейчас — потом пожрет. А я начну вентилировать проблему, ведь должны быть какие-то решения.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь, все трое вздрогнули, со страхом уставились друг на друга. Вернее, Фрикаделька и Шершень уставились на Вадима, а ему приходилось смотреть то на Фрикадельку, то на Шершня…

— Горбунова Анастасия, откройте дверь, мы знаем, что вы дома! — прогремел командный голос. — Открывайте живее, это милиция!

— Твою дивизию… — убитым голосом поведал Шершень и побледнел. Нервно дернулся, зашептал: — Слушай, Вадим, это не я, зуб даю, мамой клянусь, памятью друзей, ты же знаешь меня… Я никогда на такое западло…

— И не я… — спотыкаясь, бормотала Фрикаделька. — Вадимчик, я же не такая подлая стерва!

— Горбунова, открывайте, сколько можно ждать? — в дверь долбили со всего размаху.

— Успокойтесь, ребята, — устало улыбнулся Вадим, поднимаясь с кровати, ноги практически не держали. — Все в порядке, я знаю, что это не вы. Вы просто лажанулись — либо телефоны на прослушке, либо Шершню хвост подпалили, когда он из дома линял. Открывай, Настюха. Они не знают, что я здесь, могут только догадываться… Шершень, а ты раздевайся догола и ныряй в койку — пусть прикалываются хоть до посинения. А заметут меня — вы не виноваты, я сам пришел, угрожал, требовал достать деньги…

Вадим шагнул к окну, а Настя уже орала на весь дом, что сейчас она откроет. Она бы и рада это сделать быстро, но не может, поскольку немного не одета, и вообще, она не одна. А дверь уже тряслась, выступал хор из прокуренных голосов. Вадим ударил по выключателю настольной лампы, погрузив комнату в темноту, поволок на себя фрамугу окна. Но разум у обложивших его ментов, к сожалению, имелся. Распахнулась вторая створка, и с улицы на подоконник с хриплым лаем: «На месте, урод, стрелять буду!» — обрушилось грузное тело в милицейской форме.

Но спрыгнуть в комнату оно не успело. Адреналин плеснул в изможденный организм, конечности наполнились силой. Вадим схватил за спинку стоящий рядом стул, обвешанный различной одеждой, и треснул этим стулом мента по морде, нанеся ему непоправимые «физиономические» увечья. На улицу спустя мгновение вывалились трое — мент, остатки стула и Вадим. Служитель правопорядка что-то блеял, хватаясь за лицо, сучил ногами, обломки мебели полетели в куст, третий «предмет» покатился за ними, круша ни в чем не повинную вишню, на которой уже наливались мелкие розовые ягодки. Все вокруг пришло в движение, взорвалась округа, послышались вопли, выстрелы. Верещала Фрикаделька, которую чуть не затоптали бегущие по дому милиционеры. Сипло хлопали «макаровы» — уму непостижимо, в кого они стреляли… Виновник торжества пробежал лишь несколько метров, после чего подкосились ноги, он повалился между клумбами. И очень кстати, в этот момент в сад нагрянули люди в форме, они подбадривали себя матерными словами, светили вокруг, метались туда-сюда. Но никому из них не пришло в голову посветить у себя под ногами. Вадим полз между грядками, ему едва не оттоптали ноги! Они промчались мимо, а парень благополучно заполз за сарай, втиснулся в крапиву и начал выламывать штакетник. Не судьба ему сегодня помыться, переодеться, запастись провизией и обрести адресок верного человека. Ну, что ж, эта «не судьба» вполне тянула на конкретную судьбу. Дом сотрясался от топота и матюгов, тряслись кусты в саду, загорались окна в окрестных домах, граждане едва уснули, пришлось просыпаться. Вадим вывалился в переулок, заросший лопушиными листьями, куда-то брел, держась за заборы и примыкающие к ним гаражи. Организм отдал последнее, чтобы провести рывок. Теперь он чувствовал себя деревцем, способным упасть от любого дуновения. В эту ночь ему сияла счастливая звезда. Он добрел до ближайшего переулка, залез в кусты за колодцем и не меньше часа лежал на холодной земле. Вдалеке еще кричали, гудели машины. Мимо колодца пробежали несколько взбудораженных мужчин. Он ни на что не реагировал, силы иссякли. Настала тишина, он выполз из кустов, потащился по переулку к околице. Вадим брел к опушке по зеленому лугу, заросшему одуванчиками, глядя на луну, озарившую округу мертвенно-бледным сиянием. В самые дебри он не полез. Рухнул на траву за первыми деревьями, завыл, стиснув зубы, он переживал такую душевную ломку, по сравнению с которой ломка наркомана была ничем. Затравленный, загнанный, он вновь не видел смысла в своих попытках пережить случившееся…

Наутро оборванный человек выбрался из леса и шатко побрел к дороге. Ноги подкашивались, каждый шаг был чреват. Но он не падал. Несколько раз останавливался, позволял себе передышку, подставлял землистое лицо восходящему светилу и двигался дальше. От нарядного костюма остались унылые воспоминания. Модные туфли превратились в облепленные грязью калоши. Рубашка почернела, галстук он выбросил после того, как убедился, что это не самое подходящее для комфортного повешения приспособление. Глаза запали, лицо казалось перекошенной маской. Оно не выражало НИЧЕГО. Он медленно шел к дороге, временами массируя грудную клетку — вдохи полной грудью доставляли болезненные ощущения.

На обочине стоял подержанный микроавтобус с залепленными грязью номерами. Принадлежность транспортного средства к войсковой части не вызывала сомнений — белые символы на черном фоне регистрационного знака. Рядом с машиной мялись автоматчики в камуфляже. В последние дни удивить такими постами местных жителей было невозможно. Вадим стал медленно к ним подходить. Автоматчики удивленно на него уставились, не сразу разглядев лица. Потом заволновались, стали стаскивать с плеч автоматы. Двинулись навстречу, передергивая затворы. А парень их не видел — брел, словно по колено в воде, тяжело отдувался. Он остановился лишь после того, как уперся в цепочку озадаченных вояк.

— Офигеть, — сказал один. — Вот он, падла, сам пришел. Что, сударь, прогуливаемся в окрестностях родового поместья? Пообносился ты чего-то, мать твою…

Взлетел приклад «АК-74», ударил плашмя по виску, и Вадим повалился на землю, не изменившись в лице. Его глаза смотрели в небо, кровь сочилась из лопнувшей кожи.

— Иваненко, зачем? — неодобрительно поинтересовался однополчанин.

— А что с ним прикажешь делать, сержант? — боец презрительно сплюнул на кряхтящее тело, оно пыталось приподняться. Имелось в этой безжизненной позе что-то унизительное. — Он ведь наших пацанов поубивал, двоих покалечил, сука…

— Подожди, — задумался сержант. — Мне рассказывали, что у этого кренделя наши парни невесту убили — случайно, но все-таки. А зэки, что сбежали, — родных, друзей…

— Да мне плевать, сержант, — озлобился обладатель приклада. — Вовка Писемский мне лучшим друганом был, мы с ним вместе призывались. Я как теперь перед его Кирой отчитываться должен? Почему не сберег пацана? Да она мне башку оторвет! У них же типа любовь до гроба, его девчонка на той неделе в часть приезжала, Вовке даже увольнительную выписали, чтобы с девкой покувыркаться. Он потом счастливый ходил, как дурачок. Говорил, что женится осенью, как дембельнется. Вот же судьба-злодейка… Пять месяцев до дембеля — а он уже «двухсотый», и ни хрена ему не надо, вчера на родину похоронку отправили. А все из-за этого кренделя.

— А ну, стоять, Иваненко! — обозлившийся боец собрался вторично отоварить беглеца, но сержант перехватил автомат. — Прекращай, говорю, кретин! В дисбат захотелось? Так ты уверенно движешься в этом направлении! Эй, пацаны, хватайте этого перца, тащите в машину, а я пока с Клюевкой свяжусь…

Все последующее время смешалось в голове у Вадима, он был словно в тумане. Его почти не били, он и так на ладан дышал. Парня доставили в следственный изолятор в райцентре, провели первичный допрос, на котором арестант сполз на пол и облился собственной рвотой. «Клиент» попался не вредный, выгораживать себя не стал, признал вину, за что и был снисходительно отправлен под конвоем в больницу. Он понятия не имел, что в него кололи, чем поили и кормили. Временами возникали пытливые люди в белых халатах, а в коридоре дежурила милиция, посматривая на больного с взаимоисключающей смесью злости, уважения и сочувствия. Наутро снова был допрос, он чувствовал себя гораздо лучше, оказалось, что не был ранен, просто измотан и потрясен. Вадим ответил на все вопросы, и впервые в его глазах мелькнуло что-то адекватное. Он лишь попросил: «Будьте людьми, граждане милиционеры, сегодня похороны, хоронят мою жену, моих родителей, друзей. Я должен присутствовать, окажите последнюю милость, а я, в свою очередь, обязуюсь все подписать, во всем признаться и на суде вести себя паинькой…»

Смущенные милиционеры не нашли причины отказать заключенному. Вернее, причины-то были, но сверху поступило распоряжение: пусть будет так, как он хочет. Но чтобы никаких попыток к бегству. И не засиживаться на поминках.

На поминки его не пустили. И браслеты не снимали весь день. Четверо типов в форме постоянно торчали рядом и чувствовали себя крайне неловко под уничтожающими взглядами горожан, пришедших проститься с погибшими. На кладбище собралась половина Карагола. Был приятный солнечный день, березки шелестели листвой, любопытные вороны с веток взирали на происходящее. Люди плакали, говорили какие-то слова. Потом бросали землю на крышки гробов. Обливалась слезами Настя Фрикаделька. Ромка Коноплев по кличке Шершень снова не знал, куда деть руки — то засовывал их в карманы, то прятал за спину. Он с жалким видом таращился на Вадима, к которому его не подпускали. Вадим стоял окаменевший, со скованными руками, ни на что не реагировал. Только ветерок шевелил непричесанные русые волосы. Он стоял особняком, людей к нему не подпускали, лишь выжившую тетушку по материнской линии (она не была на свадьбе, поскольку ездила на похороны подруги), которая разревелась у Вадима на плече. Работники ППС, их здесь собрали на всякий случай, украдкой пошучивали: «Это кто такой? Иисус из Назарета?» — «Да нет, это Платов из лазарета».

И только в камере он дал волю слезам. Парень метался по шконке, бился головой о матрац, рычал, как бульдозер, вызывая недоумение у соседей за стенкой и неспящих контролеров. А по истечении бессонной ночи поклялся сам себе, что никогда больше не даст волю эмоциям. И больше этого не делал. С каменным лицом он ходил на прогулки, посещал помещения для допросов. Со следователями общался сдержанно, чистосердечно признал свою вину в содеянном, но категорично отказывался брать на себя что-то большее. Его не били, с этим парнем все было понятно. Работники милиции старались не смотреть ему в глаза — там была глухая бездна, насыщенная безысходностью. Никто не понимал, о чем он думает, и думает ли вообще. Несколько раз к нему приходил адвокат, нанятый выжившими друзьями, доходчиво намекал, что имеется возможность скостить срок. Ведь было состояние аффекта, первая судимость, чистосердечное признание. Ему было до лампочки. Вадим не хамил защитнику, но и не рвался с ним сотрудничать. Зачем? Он совершил тяжкое преступление и должен ответить. В свободное время он лежал, скрестив руки на груди, смотрел в потолок. По лицу арестанта носились тени, временами вселенская тоска подступала к горлу, и тогда в его глазах поселялись яркие светлячки. Его нормально кормили, не терзали допросами. Претензий к правоохранительным органам у заключенного не возникало. Лишь однажды по завершении допроса он обратился к следователю с вопросом в качестве исключения. Пойманы ли те самые беглые зэки, убившие при побеге конвоиров, расстрелявшие свадьбу под Караголом, умертвившие капитана «Чайки», восьмерых студентов на Кащеевке?.. «Их ищут», — лаконично ответствовал следователь и помрачнел. Он заметил, что в лице арестанта при этих словах мелькнуло некое выражение, заблестели глаза, хищно раздулись ноздри…

На суде Вадим сидел неподвижно, созерцал лица зрителей, участников процесса. От присяжных заседателей решили отказаться — слишком много «соплей» в этом деле, требуется решение беспристрастного специалиста. Прошли допросы свидетелей со стороны защиты и обвинения. При прении сторон принципиальный прокурор (явно спевшийся с военными) давил на тяжесть содеянного обвиняемым, адвокат — на отличные характеристики подзащитного. Тяжесть деяний сомнений не вызывала. Да, подсудимый действовал в состоянии аффекта — на его глазах расстреляли родных и друзей. А потом солдаты российской армии по чистой случайности, отрицать было глупо — многие это видели, — его невесту. И тем не менее явно грозила статья 105, пункт второй: убийство двух или более лиц в связи с осуществлением данными лицами служебной деятельности. Лишение свободы от восьми до двадцати лет, либо пожизненное заключение. Статья 111, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, с особой жестокостью, в отношении двух или более лиц, исполняющих свои служебные обязанности — лишение свободы от пяти до двенадцати лет. Его судили не только за убийство и избиение солдат — судили также за глумление посредством стула над сотрудником полиции (а челюсть бедолаге он раздробил основательно), та же самая 111-я — и уже никакой надежды, что спасет состояние аффекта. Не было в ту ночь никакого аффекта, обвиняемый прекрасно знал, что он делает.

По совокупности преступлений, предусмотренных статьями, учитывая все смягчающие и отягчающие обстоятельства, суд рассмотрел и постановил — назначить наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима. Дали две недели на обжалование приговора, если есть к тому расположение. Но что это даст?

И на нары, брат, на нары. В не столь уж и далекий Красноярский край.

Часть вторая

Где-то в Красноярском крае. Десять лет спустя

Колония общего режима, расположенная в глуши Хазаровского района, взбунтовалась 22 сентября. Дозрело и прорвало — с мощным выбросом отрицательной энергии. На зоне бунт, над нами чайки реют! Даже старожилы не могли припомнить чего-то подобного в этих скорбных стенах. Повод был банальный — как на броненосце «Потемкин»: тухлая еда. Реальные причины залегали гораздо глубже. Зона относилась к разряду «красных» или «козлиных» — на замкнутой территории площадью несколько гектаров главенствовал режим. Жесткий, суровый, не позволяющий блатным не то что развернуться, но даже вспомнить, что у них имеются в этой жизни какие-то права. Активисты и персонал безжалостно давили любые позывы к свободомыслию и попытки жить по понятиям. Двери карцеров всегда были открыты для блатарей. Над ворами издевались, не считали за людей, создавали невыносимые условия для обитания. Могли часами строем гонять по плацу, как каких-то «духов»-новобранцев. «Кумовья» из оперчасти копали под каждого, знали наизусть все слабые стороны заключенных и умели ими ловко манипулировать. За малейшую провинность — карцер. За попытку взбунтоваться, качнуть права — жестокое избиение. «Суки», науськанные администрацией, наваливались толпой, учиняли «темную», и провинившийся зэк потом неделю харкал кровью и глотал таблетки от головной боли. Сучьи отряды регулярно проводили облавы и рейды в «блатных» бараках, изымали все, что формально считалось запрещенным, подвергали зэков бесконечным унижениям, получая от этого колоссальное удовольствие. Вот и вчера не успели замордованные зэки закрыть глаза, как нагрянула ватага из козлиной секции с красными повязками. Шмон великий — повальный обыск. Изымали все, попутно унижали и отпускали затрещины, вскрывали потаенные нычки, глумились по полной программе, а потом ушли, довольно похохатывая, оставив после себя вселенский разгром. Зэки скрипели зубами, зализывали раны, проклиная «барина» — майора Долгопятова, начальника колонии. Падла высшего разряда, целиком и полностью отмороженная.

Терпение лопнуло. Взбунтовалась ярко выраженная серость. Вначале было слово. Неприличное. Потом кому-то дали в морду. И понеслась гулять волна по блатным баракам, забродило болото, пошла коллективная вонь — сила корпоративного духа. На баррикады, блин! Взметнулся лес заточек и шаберов — все не конфискуете, суки! Выплеснулась из бараков разъяренная лавина в серых бушлатах, пошла куролесить по зоне. Избивали контролеров, не успевших смыться, заперли бедолаг в карцере, чтобы не мешались. Показывали неприличные жесты часовым на вышках, которые остолбенело наблюдали за происходящим. Помчалась толпа, вооруженная железками, на бараки с козлиными секциями, активисты орали от страха, пытались оказать сопротивление, но их буквально смели. Били, вымещая зло, калечили, пускали «кагор». Впечатление стихийности происходящего было налицо, а так ли это на самом деле, не стоит ли за происходящим некий изворотливый ум — никого пока не волновало. Начальника колонии, имевшего в этот день законный выходной, истошный телефонный звонок вытряхнул из постели. Он поразился, мол, какой, к лешему, бунт? У вас что там, грибы на завтрак?! Срочно вызвал ОМОН, помчался на работу. А там такой «день десантника»… Зона бурлила, взрывалась. Никогда блатные не представляли какой-то силы — разобщенные, униженные, а тут вдруг выяснилось, что это не так. Несколько сотен заключенных, истекающих адреналином, правили бал. На какое-то время зона перешла под их полный контроль. Бараки, мастерские, клуб, подсобные строения… Корчились в пыли истекающие кровью «козлиные» тела. Уцелевшие активисты бежали в котельную, набились в нее под завязку, заперлись и пока не представляли реальной угрозы — слишком были деморализованы. А вокруг зоны уже кипели события. Из поселка Засино прибыла «тревожная» рота внутренних войск, заняла позицию у запертых ворот, через которые летели кирпичи, бутылки с зажигательной смесью. Вертолет барражировал над территорией. Из райцентра, расположенного на востоке, спешили грузовики с ОМОНом. Разворачивалась спецоперация «Вулкан-3» — пресечение массовых беспорядков в местах лишения свободы. Было приказано немедленно оцепить зону, чтобы мышь не проскочила.

Но зэки не дремали. Взбудораженные, впавшие в неистовство, пока еще не отдающие отчета своим поступкам, они подперли ворота грузовиком, занимали позиции на стенах, крышах бараков. Неслись в эфир из отобранных телефонов воззвания к помощи родным, адвокатам, друзьям на воле — помогите, поддержите, янычары лютуют и беспредел творят! Просили, чтобы не замяли это дело, не создали информационный вакуум вокруг событий в колонии. Пусть весь мир знает, как обращаются с бесправными российскими заключенными!

— Братва, из шайтан-трубы шмаляют! — истошно завопил какой-то зэк, слетая со стены.

И вот уже разразилась пальба из гранатометов, омоновцы швыряли через стену дымовые, световые гранаты. Зэки, толпящиеся под воротами, затыкали глаза, уши, метались, натыкаясь друг на друга, кашляли в дыму. А на прорыв уже вставали крепко сбитые мужчины в полной амуниции, с пластиковыми забралами на шлемах, забирались по веревкам на стены, готовились подорвать ворота.

— Мочи астронавтов, братва!!! — ревели зэки с отчаянием обреченных.

И никто не видел, как из-за склада с цементом на западной стороне огороженной территории выбрались четыре фигуры в серых бушлатах, кирзовых сапогах, в натянутых на уши форменных шапках. Они по одному перебежали пустырь, украшенный застывшей бетономешалкой, ввалились в пустой деревообрабатывающий цех.

— Гы-гы, наше вам с кисточкой… — хохотнул жилистый, сравнительно молодой зэк с белесым шрамом, повторяющим изгиб скулы. — Прикольно барнаулят пацаны. А мы тут, понимаешь, тю-тю…

— Не говори гоп, Полосатый, мы еще никуда не ушли! — просипел плечистый, плотно сложенный субъект с кирпичным лицом и неласковым взором. Он поедал глазами полумрак, в котором проступало станочное оборудование, складированные доски, деревянная тара.

— Так пошли, Кот, чего мы тут зависли? — шипел сиделец со шрамом, нетерпеливо газуя. — Эти космонавты сейчас прорвутся, дождемся, что «портал» закроется…

— Не баламуть, Полосатый, — отрезал плечистый и хмуро покосился на двух других, застывших в ожидании.

Один из зэков был откровенно толстоват, что, впрочем, не сказывалось на его мобильности. Мясистый, с рыхлыми щеками, он размеренно дышал, выражая всем видом невозмутимость и сдержанность. Другой нервничал — молодой, гладкий, весь какой-то вылизанный, до неприличия лощеный, насколько это возможно в данном месте и в данной компании. Впрочем, последние несколько дней он не брился — на щеках и подбородке топорщился рыжеватый пушок, отнюдь не придающий ему мужественности.

— Килька, Тюлень, вы готовы? — проворчал зэк с погонялом Кот. — Учтите, сладкой жизни не обещаю. Будет хреново, но если кто-то из вас хоть раз вякнет…

— Да, да, Кот, я готов… — отчаянно моргая, закивал молодой. Он дрожал от волнения, гладкая физиономия лоснилась от пота.

— Кот, не тащи дохляка по асфальту… — поморщился рыхлый Тюлень. — Пошли уже…

Кот прислушался. В восточной части зоны гремело настоящее сражение. Отрывисто гавкали автоматы, бурлила и гомонила человеческая масса. Трещали ворота, прогремели несколько взрывов. Пора. Делать в цехе, в общем-то, было нечего. Цепочка беглецов обогнула стационарный распилочный станок и втянулась в коридор с помещением для охраны. В этот час здесь никого не было, все служивые разбежались — событие уникальное, в этих стенах постоянно толкутся и отдыхают работники охраны. Все шло по плану. Узкая дверь в глубине помещения между топчанами, тесный коридор, лестница вниз, царство котлов, канализационных труб, пронзительный запах сырости и цемента. Ремонт канализации еще не завершили, прервали неделю назад в связи с недостатком финансирования, и старый коллектор временно заморозили. А для нужд цеха использовался резервный, менее мощный по пропускной способности. Два удара ломом, и разрушилась кирпичная кладка, взору возбужденных зэков предстала обросшая плесенью труба диаметром не меньше полуметра. Вот она, пахучая тропинка к свободе, не обманули «вольные каменщики», ковырявшиеся в подвале…

— Куда поперед батьки? — ухмыльнулся Кот, хватая за шиворот разогнавшегося Полосатого. Он оттащил его, разочарованно пыхтящего, полез первым. — Килька — за мной, потом Тюлень. А ты, Полосатый, будешь в заднице, на шухере, и не трындеть!

Они ползли по зловонной трубе, надрывно дышали, изнывали от нетерпения. Темнота царила кромешная, воздуха практически не было.

— Кот, долго еще? — сипел Тюлень, испытывающий вполне понятные неудобства. Дыхание срывалось, сиплый кашель рвался из груди.

— Заткнись, Тюлень… — хрипел ползущий в авангарде Кот. — Сколько надо, столько и будешь, сука, ползти…

— Тюлень, че за ноги хватаешь? — возмущался тоненьким голоском Килька. — Я на буксире тебя тащить должен?

— Э, в натуре, чо за хрень? — вдруг возмутился замыкающий процессию Полосатый. — Слышь, братва, за мной, кажется, кто-то увязался. Вроде за ноги хватают…

— С дуба рухнул, Полосатый? — заржал Тюлень. — Рановато еще для глюков.

— Да не, в натуре, братаны… — Полосатый норовил изогнуться. — Ползет какой-то фуфел, в задницу дышит. Щас я его пяткой… Вот сука, увернулся… Слышь, Кот, я не шизую… — Полосатый уже всерьез нервничал. — Тут реально кто-то есть! Дышит, зараза, помалкивает…

— Да кто там может быть? — забеспокоился Кот и невольно пополз быстрее. — Кабы вертухаи, чего бы они там молчали и пыхтели?

— А я знаю, Кот, что это за кекс? Подпись неразборчива, млин… Слушай, мне тут реально как-то шухерно, давайте по-пырому…

Волнение замыкающего передалось всей компании. Отдувался Тюлень, двигая коленями, заохал разогнавшийся Килька, которому «бригадир» засадил пяткой в лоб. Впереди уже мерцала вертикальная шахта, выложенная кирпичами, что-то вроде трубосборника, куда сходились трубы разного диаметра. Тоннель в этом месте был разобран, и компания могла передохнуть, отдышаться. Кот выбрался в шахту первым, зафиксировав в дальней стене продолжение нужной трубы, а над головой, метрах в восьми, стальную решетку, выломать которую смог бы только бульдозер. Виднелось пасмурное сентябрьское небо, зону оглашали отдаленные крики, грохот — еще не стихли разборки. В колодце сохранялась незначительная видимость, нужды в фонаре не было. Кот привалился к стене, закрыв спиной трубу, сунул руку под бушлат, нащупав рукоятку ножа. Вывалился Килька, скорчился под стальной скобой, со страхом уставился на кряхтящего Тюленя, который выбирался с такой натугой, словно был поршнем в гидравлическом цилиндре. Четвертым вылупился психованный Полосатый, скакнул к стене, выхватил заточку из сапога.

И тут появился пятый — темная лошадка, не предусмотренная сценарием. В таком же бушлате, в стоптанных кирзовых сапогах, он выполз из трубы и привалился к ней, не делая агрессивных движений. Ладно сбитый, не рослый, но и не шпендик. Щетина отливала свинцом, глаза лучились изумрудным блеском. Он молчал, исподлобья разглядывая остолбеневшую компанию. Полосатый что-то прорычал, метнулся, занося заточку, но тот не шевелился, словно не чувствовал нависшей опасности. Полосатый растерялся, решил повременить с ударом, что-то фыркнул, отполз к стене.

— А это что за Василий Алибабаевич? — нарушил тревожное молчание Тюлень. Новоприбывший усмехнулся, давая понять, что знаком с советскими комедиями.

— Не вкурил… — сглотнул Полосатый. — Чо за пассажир такой?

— Он не наш, он в натуре не наш… — заегозил Килька. — Полосатый, замочи его, чего он тут…

— А ну ша! — прорычал Кот и смерил незнакомца сложным взглядом. — Ну, давай, мил-человек, бухти, кто такой, какими судьбами, кто еще за тобой тянется…

— Больше никого, — бесцветно улыбнулся зэк. — Не бойтесь, мужики, не зашухарили вашу малину. Только я. От поезда отстал — вот и не местный.

Он не лез на рожон, но держался с достоинством, знал себе цену.

— Вроде не из нашей кошары… — всмотрелся в незнакомца Полосатый. — И не похоже, что из Абвера. Нема там таких… Но что-то бухтит этот фуфел не по тексту, братва, тухлый он какой-то.

— В компанию примете? — простодушно осведомился зеленоглазый зэк. — Глядишь, и пригодимся друг другу. Платов моя фамилия. Вадим Платов. Четвертый отряд.

— Ну, точно, — проворчал Тюлень. — То-то я смотрю, рожа знакомая. Из корчаков он, пацаны, мужицкая секция, имеется там такой фраер. Из тех, которых труд облагораживает.

— Ага, весь такой благородный, — фыркнул Полосатый. — Чо, брателло, облагородился, теперь можно и в бега?

— Будут пирожки — будут и дружки, Плата? — язвительно спросил Кот, пожирая глазами нового человека в компании. — А ты, я погляжу, не промах? Знал, что когти рвать будем, хитро на хвост упал. На готовенькое потянуло, дружбан? А вот если мы в натуре щас тебя замочим, как ты к этому отнесешься? На хрена ты нам сдался, нам что, головняка не хватает? Чем докажешь, что от тебя не только морока?

— В деле хочешь проверить? — усмехнулся Вадим. — Послушай, Кот, — его лицо приобрело серьезность, покрылось тенью, — я знаю, ты мужик серьезный, авторитетный, если что-то делаешь, то звякалом не гремишь и понтами не лязгаешь. Я — без подлости, зуб даю. Плата не козел, может постоять за себя и окружающих — вот он вспомнит, — кивнул он на Тюленя, — если память напряжет. А то, что понятий ваших блатных не признаю и в компании вашей в куличики не играю… Скажи, оно тебе сейчас очень важно? Тебе бойцы нужны или родные по духу блатари? Еще раз говорю — поможем друг другу, а как уйдем с кичи, окажемся в безопасном месте — так разойдемся краями, вполне довольные друг другом. Принимай решение, Кот, не тяни, двигать надо.

— Он, кстати, прав, — проворчал Тюлень. — Ничего худого за этого паренька не скажу. Это он по ходу отвалтузил Пельменя и Лохидзе, когда они какого-то мозгляка из корчаков пристроились опустить. Две недели потом недоумки кровью мочились, а этот ловкач недельку на кичме посидел, и хоть бы хны.

— Вот я и говорю, тухлый он какой-то, — процедил Полосатый, вертя заточку между пальцами.

— Господи, Кот, да пусть идет с нами… — с бабьей жеманностью заныл Килька и заткнулся, не выдержав испепеляющего взгляда.

— Ладно, не время терки чинить, — проворчал Кот. — Потом разберемся. Полосатый, следи за этим фраером. Если что, ты знаешь, что делать.

И снова они ползли по заброшенной трубе. Уход из зоны был действительно неплохо продуман. Ответвление от тоннеля, горизонтальная шахта квадратного профиля, под ногами хлюпала жижа, но здесь уже можно было подняться. Они брели по щиколотку в зловонной жиже. Впереди уже что-то мерцало, разливался тусклый свет. В былые времена нечистоты из трубы сливались в овраг, по дну которого бежала речка. Она и сейчас бежала — мутная, шириной в метр, испускающая гнилостный дух. Но из трубы уже давно ничего не выливалось.

Люди попадали в овраг, сдавленно выражаясь. Оступился Килька, чуть не покатился в воду, но Вадим схватил его за шиворот, швырнул обратно — уберег котенка от утопления. Ухмыльнулся Кот, наблюдавший за этой сценой. Затем вся бригада кралась по склону оврага, залегла за обрывом. Всех трясло от возбуждения. Зона была как на ладони. Задворки, «задняя дверь». Завалившиеся хибары за пределами запретной территории, ржавеющая автомобильная техника, с которой давно сняли все полезное. В двух шагах — кладбище колонии: мшелые кресты, могильные холмики, заросшие бурьяном. Здесь, как правило, погребали тех, кто не имел родственников, либо тех, кого родня отказывалась забирать…

За хибарами виднелся забор, опутанный колючей проволокой, фрагмент запретки. Торчала, как минарет, караульная вышка с часовым. Служивый отвернулся, глазел на зону, там по-прежнему протекали события, вопили люди, отрывисто гавкали выстрелы. Мятеж еще не подавили. Клубился дым — примерно в тех краях, где находилось здание администрации. Все обернулись как по команде. За спиной, на западе — спасительная, глухая, растянувшаяся на многие версты чаща, прорезаемая лишь проселочной дорогой на севере. Махнуть через «переплюйку», взобраться на противоположный склон оврага — и шустро в тайгу. Каких-то полтораста метров, и хрен найдут! Если часовой, конечно, не обернется…

— Шмырь стоит, падла… — скрипнув зубами, процедил Тюлень.

— Замочить бы цирика, — размечтался Полосатый. — И готовая дырявая аллея.

— Может, не оглянется? — жалобно размечтался Килька.

— Оглянется, зараза, — скривившись, вымолвил Тюлень. — Как пить дать оглянется. Будем тут торчать — ни хрена не оглянется. А как рванем — так сразу оглянется. Закон подлости называется.

Вадим украдкой покосился на Кота. Главарь сосредоточенно размышлял, грызя какой-то корешок. Он колебался, то косился через плечо на тайгу, то гипнотизировал спину военнослужащего.

— Пошли, — на выдохе бросил Кот, смерив Вадима неласковым взглядом. — Прорвемся. Да не спать мне тут, шевелите колесами.

И первым скатился к речушке, перемахнул через нее и стал карабкаться на противоположный склон.

Заключенные неслись по лугу так, словно за ними гнались голодные львы. Полосатый, закусив губу, гнал страусиными прыжками, то и дело оборачивался. Кот сосредоточенно сопел, он был в отличной физической форме. Отдувался и хватался за бок полноватый Тюлень, физиономия багровела, тряслись щеки, но ноги работали. Прыгал, как козлик, Килька и стонал при этом, словно ему шприц в задницу засовывали. Вадим бежал, не оборачиваясь, берег дыхание. Но случился конфуз, нога у Кильки провалилась в кочку, он покатился, как полено, издавая жалобные причитания. Бегущий следом Кот отвесил ему смачного пинка — молодой подпрыгнул, выпучив глаза, помчался дальше, набирая обороты, и первым ввалился в лес…

— Вот гаденыш, лидировал с большим отрывом… — ворчал на бегу Тюлень. — Да неужто мы ушли, так-растак… А ну, поднажали!

Но закон подлости все же сработал как часы. Остальные не успели добежать до леса, как с вышки прогремела автоматная очередь. Что-то надоумило охранника обернуться, и далеко внизу он разглядел бегущие по лугу фигуры. Пули засвистели над головой. Он сменил магазин — снова разразился возмущенной очередью. Пули сбивали ветки с осин, трясли желтеющую листву. Взвизгнул Полосатый, обнаружив продырявленный бушлат, грянул с разгона животом на кочку.

— Спалили, суки… — хрипел Кот, вбегая в лес. — А ну, не тормозить, пошли, пошли…

Страх подгонял. Зэки прыгали по кочкам, топтали мелкие кустарники. Иллюзий не было — сигнал о побеге уже дошел по адресу, скоро предпримут надлежащие меры. Чаща, прилегающая к зоне, была сравнительно проходимой. Осинник, смешанный с березняком, поваленные деревья, покатые косогоры, низины, заросшие жухлой крапивой. Они прорвались через одну из таких низин, исколов о крапиву открытые участки тела, растянулись по холму, испещренному буераками и островками сваляной травы. Люди задыхались, заплетались ноги. Тюлень обнял осинку, тяжело дышал, плевался. Рухнул Килька, но не остановился, продолжал бежать на четвереньках, оттопырив костлявый зад. Выносливый Кот пыхтел, как локомотив, упорно осваивая подъем. Свалился Полосатый, он дышал, как загнанная собака, свесив язык.

— Плата, а ну стой… — прохрипел он, обнаружив пробегающего рядом Вадима. — Палку дай, сука, помоги подняться.

— Я похож на казачка? — удивился Вадим, невольно притормаживая. Он с усмешкой смотрел, как тужится беглый вор, хватается за живот.

— Кишки болят… — пожаловался Полосатый. Напрягся, вздулся шрам на скуле, меняя цвет нижней половины лица, и стало понятно, откуда взялась такая кличка.

— Ладно, держи. — Вадим поднял с земли относительно не искривленную жердину, сунул зэку, помог ему подняться, сделать первые шаги.

Поднявшись на пригорок, они обнаружили разреженный сосняк, по которому можно было пронестись со свистом. Да вот незадача, проселочная дорога, что была на севере, теперь оказалась рядом, метрах в тридцати по правую руку. Она прорезала сосняк, уносилась на запад. Рычал мотор, от зоны шла большая грузовая машина. Пока ее закрывали кусты, но этот рев уже становился все ближе.

— Ну, вилы… — зашипел Полосатый, округляя глаза.

Заскулил от страха Килька, дергаясь в припадочном танце.

— Вперед, братва, вперед… — сипел перекошенный Кот. — Какая ни есть, а воля. Балдейте, сейчас и ту отнимут…

Они помчались дальше, даже Полосатый забыл о своих продырявленных кишках. Группа людей скатилась в пологую низину, оккупированную вездесущей крапивой, залегли. Как вовремя, черт возьми! По дороге уже прыгал затянутый брезентом «Урал», рычал, как взбесившийся мастодонт. Прокатил немного вперед, остановился. Действительно, с чего они взяли, что погоня потопает пешим порядком? Отвалился задний борт, посыпались солдаты в утепленном серо-зеленом камуфляже. Выгрузились пятеро — трое рядовых, сержант и младший офицер с пушком усов под носом. Он что-то крикнул, махнул рукой, машина, надсадно рыча, запылила дальше. Прикрепить обратно борт никто не удосужился, он болтался, пронзительно завывал. В машине находился кто-то еще. В целом логично, никто не знает, как далеко ушли зэки. Следующую группу выбросят через двести метров, затем через пятьсот… Солдаты сняли с плеч «АК-74», вторглись в сосняк, растянулись цепью. Словно чувствовали, что здесь им что-то обломится. По-видимому, это были контрактники, не такие уж юные, безусые и не подготовленные. Они умело блокировали участок леса, вот уже топали рядом с низиной. Забавно, похоже, именно в ней они собрались устроить засаду…

Округу огласил разухабистый индейский вопль в исполнении Полосатого, и озверевшие зэки, которым уже нечего было терять, бросились врукопашную. Расстояние минимальное, огнестрельное оружие применить затруднительно. Солдаты впали в секундный ступор — его и хватило, чтобы завладеть инициативой. Бились кулаками, палками. Вадим вооружился сучковатой корягой, подброшенной «провидением». Пятился перепуганный офицер, щеточка усов от волнения встала дыбом, растопорщилась, как зубная щетка, он передергивал затвор. Западло офицеру биться на кулаках. Вадим швырнул корягу, угодил в живот, служивого согнуло пополам, а когда он разогнулся, в живот уже летел бронебойный кулак. И с минимальной задержкой второй — в челюсть. Парня унесло, как будто метеоритом огрело… А вокруг происходило что-то жуткое, непотребное. Месились жестко, брызгаясь кровью, кипя от бешенства. У солдат вырывали автоматы, лупили чем попало. Даже Килька впал в азарт. Плохо представляя, что такое кулачный бой, он с истошным визгом налетел на ошеломленного бойца, едва не уселся ему на шею, оба покатились в крапиву. У Полосатого был пониженный порог жалости к людям. Он хохотал, хлеща своего соперника по лицу — боеспособной единицей оказался блатарь. Вывел того из равновесия, сбил с толку, внезапно оказался сбоку, подпрыгнул, и «калмычка» на сладкое — рубящий удар ребром ладони по шее. Тюлень с громким криком уже выбивал дух из своего спарринг-партнера — держал его за шиворот обеими руками, давил массой и колотил затылком по земле. Последовал тяжелый удар чугунной «кувалдой», злобно ощерился Кот, а его противник с раздробленной челюстью повалился навзничь, раскинув руки. Кот размял кулаки, он не видел, как из низины вырастает еще один солдат с разбитой в кровь губой. У бойца бессмысленно блуждали глаза, мгновение назад он разделался с Килькой, отправив того в нокдаун. Но вместо того чтобы бежать, решил продолжить поиск приключений. Он поднял лежащий без дела автомат, передернул затвор, прицелился в Кота и рухнул без сознания, получив от Вадима корягой по кепке.

Кот повернулся. Кустистые брови изумленно поползли вверх.

— Удружил, Плата… — пробормотал он недоверчиво. — Не ожидал…

— Так вышло, — огрызнулся Вадим. — Не бери в голову, Кот.

— Да я и не беру… — уголовник придирчиво обозрел подтянутую личность своего спасителя. — Удобная штука, да? — кивнул он на корягу, с которой Вадим не думал расставаться.

— Почти профессиональная, — буркнул Вадим и подался к Полосатому, которого потянуло на самодеятельность. Его противник кряхтел от боли, держался за отбитую шею и тоскливо смотрел, как уголовник, сидящий на нем верхом, с подлой ухмылкой достает заточку, чтобы вонзить в горло.

— Чо, кентуха, балабас? — промурлыкал он. — Обломчик, стало быть, небольшой?

— Румпель убери, — проворчал Вадим, нагибаясь над ними обоими. — И кесаря тоже. — Полосатый машинально отстранился. Просвистел кулак, и молодой контрактник забылся беспробудным сном.

— Эй, Плата, чо за фигня? — разочарованно протянул Полосатый. — Чего ты лезешь, в натуре?

— Без трупов, господа, — пояснил Вадим. — Тормоза включай, Полосатый, и башкой начинай думать. Завалить вояку — то же, что завалить мента. Хочешь, чтобы все волки Красноярского края на тебя охотились?

— Кот, а чего он тут распоряжается? — обиженно надулся Полосатый. — Скажи, Кот, он чо тут, самый крутой? Может, покалякать с этим Кирюхой?

— Да нет, парнишка прав, — пробурчал Тюлень, слезая со своего обездвиженного противника. — За трупешники нас по головке не погладят. А чо, и так нормально, — он обозрел поле побоища и плотоядно оскалился. — Размялись, все такое. Пусть солдаты немного поспят, как говорится.

Кот молчал, пристально разглядывал Вадима, и оставалось лишь догадываться, что творится под черепной коробкой авторитетного зэка.

— За что сидишь, Плата?

Лицо Вадима немного дрогнуло. Он помолчал, сглотнул и кивнул на бесчувственные тела.

— За убийство вот этих…

— В натуре? Ты их реально грохнул?

— Мне по барабану, Кот, веришь или нет… — отозвался Вадим.

— А чо тогда этих не хочешь мочкануть? — заржал Полосатый. — Тебе же вроде привычно.

— Ну, ты, ей-богу, Бельмондо, Полосатый, — раздраженно покачал головой Вадим. — Дурак ты отмороженный.

— Не, брателло, я не дурак, — членораздельно пробормотал Полосатый, делая мысленные зарубки. — А ты когда-нибудь добазаришься, что ляжешь в рюкзак и на два метра под землю…

— Ну, хватит, — злобно прикрикнул Кот. — Никаких разборок, пока не разрешу. А тебе, Плата, лучше действительно присмиреть и не кичиться тут своей незалежностью — не в той ты компании, Кеша. Ладно, забираем барахло и валим отсюда.

Заржал Тюлень. Все повернулись и тоже не сдержались от смеха. Из зарослей крапивы выбирался прибывший из нокаута Килька. Он улыбался блуждающей улыбочкой, парня качало, из разбитого носа двумя струйками сочилась кровь.

— Ништяк, Килька, — выразил общее мнение Полосатый. — Наш цыпленок превращается в чистопородного петушка.

В округе было тихо. Подозрительные личности в камуфляже и с автоматами между деревьями не бродили. Пятеро военных пребывали без сознания, во всяком случае, демонстрировать обратное никто из них не спешил. Герои тут не водились.

— Ну что, братва, операция с недвижимостью? — в предвкушении потер ладошки Полосатый и принялся обыскивать военных. Отсортировывал сигареты, зажигалки, оружие с боеприпасами, вытащил из карманов денежную мелочь, брезгливо кривясь — разве это деньги? У офицера позаимствовал кожаный портмоне, распахнул с алчно заблестевшими глазами. — А вот и кожа с бабками… Блин, бабок почти ни хрена… — перехватил насмешливый взгляд Кота и, смутившись, бросил худенькую пачку на траву в общую кассу. Но нет вещей, которые нельзя украсть профессиональному вору — он извлек из дополнительного карманчика в бумажнике цветное фото — оно изображало молодую женщину в купальнике на берегу моря, критично поцокал и сунул в карман.

Зэки торопливо вооружались, забрасывали за спины автоматы, рассовывали по карманам запасные магазины со «свистульками» и «бананчиками».

— А вот и квочка с цыплятами… — одобрительно гудел Кот, извлекая из кобуры офицера двадцатизарядный «стечкин». Подбросил его в руке, оттянул затвор, поставил пистолет на предохранитель. Сунул трофей во внутренний карман, как-то зловеще подмигнув Вадиму. — Пусть покоится в тепле Мария Ивановна…

— Ну, в натуре, полный отстой… — недовольно бухтел Полосатый, завершая шмон. — Ни пожрать у этой публики, ни швыркнуть чего, только курево и волыны. Словно и не люди, пля… А вот кемпель у него прикольный, — он почесал бородавку за ухом, созерцая добротную верхнюю куртку офицера. — И кепчик у стиляги канолевый, и сапожки нулевые… Не-е, западло, — фыркнул он, передумав. — Чтобы я после ментов и цириков их шмотки донашивал — да ни в жизнь…

— Слушай, Кот, я, конечно, не претендую на верховное главнокомандование, — с усмешкой пробормотал Вадим, — но полагаю, нам следовало слинять отсюда еще пять минут назад. И лучше туда — через дорогу, — он показал на северо-запад. — Пара верст — и повернем налево, пойдем на запад. Возвращаться в райцентр глупо, там вертухаев будет больше, чем штатских. А в тайге нас не найдут, хреновое это дело — искать иголку в стоге сена.

— Давай, Кот, прислушивайся к словам умного человека, — ревниво фыркнул Полосатый. — А чо, назначь его замом по умным ответам…

Вся компания тащилась на северо-запад не меньше часа, делая короткие перекуры. Тайга уплотнялась, дичала, все чаще вставали стеной непролазные ельники, колючий кустарник топорщился волнами. Погони не было, искать иголку в стоге сена — занятие неблагодарное. Их могли нагнать с собаками, хорошо натасканные овчарки взяли бы след. Но зэки надеялись на хорошую фору, и повсеместный бардак еще никто не отменял. Временами они делали «минуты молчания», прислушивались. Где-то в отдалении барражировал вертолет. Пустая трата бензина — засечь их с воздуха было практически невозможно, леса еще не облетели. А спрятаться под пышной хвойной юбочкой можно и зимой.

— Шабаш, торчим по зелени… — хрипло возвестил Кот, сползая в травянистую ложбину. — Десять минут, и топаем дальше.

Зэки валились без задних ног, швыряли автоматы, кашляли хриплым лаем. Полосатый свернулся кренделем, плевался мокротой. Обрюзгший, одутловатый Тюлень со скорбной миной массировал грудную клетку. Килька натянул на затылок воротник бушлата, украдкой косился на товарищей, временами в его глазах вспыхивал страх. Вадим присел на склоне, в стороне от компании, пристроил автомат под рукой, стащил с головы тюремную шапку и вытер пот. Он выглядел наименее уставшим в почтенной компании.

— Ну, что, дорогие друзья и дешевые враги… — отдышавшись, обозрел аудиторию Кот. — Рамсы точить будем?

— Да фуфлово все… — прокашлявшись, бросил Полосатый и сел, обняв колени. — Подохнем тут… Я ваще без понятия, где мы… Жрачку не взяли, воду не взяли. Про бухло вообще молчу. Кот, мне кажется, ты был неправ, когда сказал, что лишнее барахло будет нас тормозить. Главное — слинять с зоны, а там добудем. Ну, слиняли — и чо? Не вижу я тут ни жрачки, ни воды, ни баб, ни бухла…

— Радуйся, Полосатый, что комары извелись, — буркнул Тюлень и, чертыхнувшись, хлопнул себя по щеке и принялся неприязненно разглядывать размазанного по ладони кровососа.

— Вот и я про то же, — фыркнул Полосатый. — Ладно, чо, в натуре, мы не жалуемся. Слышь, братва, а тут жестянки в округе нет? — он с надеждой покрутил головой.

— Нет тут жестянки, — подал голос Вадим. — До ближайшей железной дороги тысяча верст с гаком. Тридцать верст на запад — большое село Теплый Луг, вокруг него разбросаны деревни и хутора, там бегают междугородние автобусы в соседние райцентры. А до Теплого Луга — полный ноль, тайга, никакой жизни. Но идти нужно только туда. На востоке нас обложат, как два пальца. На юге болота, на севере вплоть до Эвенкии — вообще пустота…

— Ты издеваешься, тридцать верст… — у Кильки задрожала челюсть. — Мы жрать-то что будем? Мы эти тридцать верст неделю будем идти, тут же никакой тропы, сплошная засада.

Он опустил голову и не заметил, как вся компания с неким подозрительным интересом воззрилась на Вадима. Кашлянул Кот.

— А ты по ходу, Плата, неплохо подготовился. Знал, что мы костыли щупаем и концы вяжем. Решил присоседиться? Шансовый ты чувачок. Как лихо у тебя все вышло, горазд ты, Кеша, на изворотливые движения.

— Я же говорю, Кот, давно пора об этом фраере позаботиться, — проворчал Полосатый. — На хрена нам безбилетные пассажиры? Зуб даю, он и про нас информашку надыбал, полный расклад имеет, а нам оно надо?

— А ты, Полосатый, тайный агент, особо засекреченная персона? — оскалился Тюлень. — Да про тебя всему миру известно. Таких, как ты, на наших зонах хоть в отвалы сгружай.

— А реально, Плата, что ты про нас знаешь? — Кот выпятил нижнюю челюсть и с большим предубеждением уставился на «безбилетного пассажира».

— Полагаю, это не секретная информация, Кот? — усмехнулся Вадим. — Краткосрочников тут нет, все тяжеловозы, все парятся по увесистым статьям. Ты тут типа центровой — Котов Егор Петрович, не сказать, что потомственный блатарь, но фигура явно в авторитете. Отбываешь за грабеж и убийство. Ты хапнул с корешами дом одного зарвавшегося барыги, но вышел ляпсус, пришлось пристрелить двух охранников. А потом кореша тебя вломили, но на пользу им это не пошло, давно уже сгнили в земле. А ты жив. Срок получился не большой и не маленький — шестнадцать лет, но, по ходу, Егор Петрович, у тебя был толковый адвокат, раз загремел ты на зону общего, а не строгого режима. Я не обидел тебя, нет?

Кот усмехнулся. Этот парень явно превышал свои «полномочия», но что-то в нем было, и Кот не спешил принимать меры из разряда «позаботиться».

— Тюлень — Авдеев Герман Константинович, опытный фармазон, погорел при сбыте фальшивого бабла в особо крупном размере, — продолжал Вадим. — Блатарь поневоле, так сказать. Судья был не в духе, впаял тебе червонец, хотя мог бы и поменьше. А в принципе у тебя, Герман Константинович, имеется высшее экономическое образование, о котором ты давно забыл, и обильные нычки, иначе чего бы ты оказался в этой компании? У тебя хороший покровитель был на зоне. Неохота досиживать оставшийся пятерик, верно? Жизнь ведь, как ни крути, одна, другой не будет.

— Глянь-ка, натасканный, — ухмыльнулся Тюлень, но было видно, что он не в восторге.

— Полосатый, как там тебя… Чухонцев Николай Васильевич — обычный беспонтовый вор, во всяком случае, в начале своей карьеры. «Юриком» работал в Тюмени, шнифером домашним, в общем, щипачом. Потом каталой стал, шулерил на поездах. Освоил азы, так сказать…

— А чо, в натуре, кайфовые были денечки, — внезапно засмеялся Полосатый. Он не обиделся, напротив, вспомнил былое, загорелись глаза. — Блатная романтика, итить ее… Помню, как лоха на лимон целковых развел, аж сам не поверил. Он, бедолага, потом на коленях за мной ползал, но что поделаешь, пришлось терпиле квартиру продавать, я ведь не один был, за мной пацаны влиятельные стояли.

— А погорел на цветняке, — хмыкнул Вадим.

— Ну, было дело, — не стал возражать Полосатый. — Рыжая змейка подвела, не успел барыге толкнуть, опера повязали, теплого купили, падлы…

— А убийство ты совершил уже на киче — ты в Якмундии отбывал, на зоне под Мирным. Перестарался, когда крысу в бараке вычислили. Хотя непонятно, чего ты так разъярился, он тиснул-то у тебя всего лишь пачку чая. Не обидно, Полосатый, за кирпич «чайковского» загудеть на дополнительные восемь лет? Нервный ты какой-то, с мозгами не дружишь…

Полосатый собрался что-то возразить, но Вадима несло дальше. Он вцепился едким взглядом в съежившегося молодого зэка, а тот покрылся пунцовыми пятнами.

— Килька, Кильченко Виталий Максимович, двадцать три года, жизнь только начинается… Шнырь — опущенный, запомоенный. Но чем-то ты Коту приглянулся, верно? Я думаю, сильными душевными качествами, чем же еще? Хороший воспитанный мальчик, разбирался в компьютерах, слушался маму. Но получил девять лет лишения свободы по статье 132 УК РФ — насильственные действия сексуального характера в отношении малолетних. А также части второй статьи 135 — совершение развратных действий в отношении малолетних.

— Я болел… — жалобно пискнул Килька. — Кот, скажи, чего он.

— Разумеется, Виталик. — Вадим брезгливо поморщился. — И стал ты, болезный, на зоне именно тем, чем полагается. По первости пытался косить на вольтанутого, припадочки делал, но тебя быстро раскусили. Заметь, это не я сформировал твой негативный образ, ты сам это сделал. Кстати, с чего ты решил, что добрые дяди оказали тебе услугу, забрав с собой в побег? Ты свой человек в компании? Сомневаюсь. Сам же сокрушался — тридцать верст, неделю месить по бездорожью, а жратвы в помине нет. Ты будешь смеяться, Килька, но жратва — это ТЫ. Вполне распространенный прием при побеге с зоны в малонаселенной местности. Так что не обольщайся, ты не партнер, а что-то вроде обоза с провизией. Представляешь исключительно гастрономический интерес.

— Нет! — взвизгнул Килька, покрываясь пятнами. — Кот, что он несет? Пристрели его!

— Да, в натуре, Кот! — снова разъярился Полосатый и схватился за автомат. — Не много ли ты позволяешь болтать этому фраеру? У него же язык как помело, сам не ведает, что базарит! Не хочешь сам — я лично его уделаю.

Полосатый передернул затвор и направил ствол на Вадима. Автомат дрожал, зубы зэка заскрипели. Вадим не шевелился, лишь демонстративно зевнул. Блестели его глаза, в них бесилось что-то злорадное, мстительное, бесшабашное.

— Полосатый, остынь! — прорычал Кот.

— Это он у меня остынет! Через часок…

— Ша, говорю! Опусти волыну!

Полосатый поколебался и неохотно опустил автомат. Сплюнул в сторону, да неудачно, слюна потекла по щетинистому подбородку.

— Чо звякала свои разнуздали? — процедил Кот. — Хорош уже кашпырить, достали… — и внезапно засмеялся отрывистым лающим смехом, смерив взглядом синеющий от страха «обоз с провизией». — Не мандражься, Килька, этот фраер на понт тебя берет. Черняшку кинул, а ты и купился. Не резон нам тебя жрать, невкусный ты. Ладно, если бы этого не было, — он выразительно погладил затворную раму «АК-74». — А так мы любую живность пристрелим, на костре сжарим, да без соли стопчем. Успокойся, говорю, не судьба тебе стать обедом.

Но Килька не мог успокоиться, он дрожал как осиновый лист, обнимая себя за плечи, неприязненно поглядывал на Вадима.

— Твоя очередь, земеля, — обратил на него царапающий взгляд Кот. — Повествуй, кто такой, какими судьбами угораздило на наш курорт. Раз уж вывернул нас наизнанку, так давай заодно и себя.

Вадим не возражал, он немного побледнел и начал тихо повествовать. История его жизни не относилась к разряду секретных. А самые деликатные места можно и опустить. Зэки не перебивали, даже Полосатый помалкивал, только недоверчиво фыркал и гримасничал. Вадим закончил. Он побледнел, любые воспоминания о прошлой жизни давались с трудом.

— Ну, подумаешь, наплел, — фыркнул Полосатый. — Не один он такой, у всех тут мелодрамы. А может, он кружева плетет, Кот? Все равно ведь не проверим.

— Да нет, — отмахнулся Тюлень. — Не восьмерит он, реально вояк замочил. Не позавидуешь парню. Полтора червонца — в расстроенных чувствах, при недостатке витаминов…

— Чудной ты какой-то, Плата, — усмехнулся Кот. — Вроде катушка на размотке, пятерик остался — вон, как Тюленю. Чего бежал-то? Досидел бы спокойно — и занимайся своими делами.

— Не могу уже сидеть, — отозвался Вадим. — Насиделся. Через «не могу» — и то не могу…

— Ба… — прозрел Кот. Он был по жизни неплохим психологом. — Да ты у нас, по ходу, великий мститель, парень. В натуре, ты же добраться до этой компании решил. Думаешь, живы еще эти спринтеры? Где же ты их искать-то собрался? Ну-ка, напомни — Череп, Лютый, кто там еще… Не знаю таких, — пожал он плечами. — Ходовые погремухи. На каждой зоне, будет тебе известно, имеются свои Лютые, Черепа, Кирпичи… — он не дождался внятного ответа, оскалился. — А ведь тебе, бродяга, что-то про них известно, верно? По глазам вижу, что не пустая у тебя башка, не испытываешь ты… этого… информационного голода. Наши зоны наполнили информацией, тот же Интернет, верно? Всегда можно что-то узнать, если есть к тому расположение. Не напрасно ты, похоже, свой чирик провел, успел пообщаться с нужными людьми.

Вадим молчал. Это уже не их собачье дело. Кот не стал настаивать, пожал плечами.

— Кривую ты дорожку выбрал, парень. Держу пари, что ничего у тебя не выйдет. Впрочем, сам решай… Эй, народ, поднялись и пошли, чего вы тут сплющились?

Зэки уходили в глубь тайги — голодные, уставшие. Одна отрада — засекли под скалой веселый ручеек, напились до отвала, освежились. Полосатый, ведомый чувством голода, чуть не подстрелил какого-то хорька, да Кот вовремя вырвал у него автомат, а потом подверг действия «подчиненного» уничижительной критике, мол, нельзя стрелять, день еще не кончился, облаву никто не отменял. Не такие уж они голодные, потерпят! И снова компания тащилась на запад по необитаемой земле. Вязли в липкой уснее — причудливом таежном мху, сдирали с себя паутину. Килька провалился в нору — ее хозяин чуть не откусил ему лодыжку, а Полосатый злобно подтрунивал: это, мол, фигня, главное, что задница осталась целой. День клонился к вечеру, солнце еще не село, но уже опускалось над тайгой, временами оно выбегало из-за туч и мелькало в прорехах листвы и хвои. Двигались черепашьей рысью, неустанно воюя с буреломом и ворохом ветвей, и на втором километре окончательно скисли.

— Цирики тоже не пройдут. Мелочь, а приятно… — пробормотал на оптимистической ноте Тюлень и свалился замертво.

Остальные тоже упали без сил, обняли автоматы и заснули. Проспали не меньше часа, стали ворочаться, когда холод от земли начал потряхивать организмы.

— Ну, в натуре, начало ледникового периода… — хрипел Тюлень, садясь на колени и обозревая стонущие тела. — Хреново я что-то спал…

— Совесть грехи выискивала? — заржал продирающий глаза Полосатый. — Да ты, Тюлень, по сравнению с нами просто дева Мария непорочная.

— Кого-то нет, — обнаружил Тюлень и принялся заново пересчитывать разлегшихся в живописных позах «странников».

— Бога? — не въехал Полосатый.

— Ну, бога-то, понятно… Эй, подъем, заспанцы! — заволновался Тюлень. — Килька, мать его, сбежал!

Все вскочили, осоловело уставились друг на друга. Выглядели они не очень, рожи черные, бушлаты колом, под глазами мешки. Килька пропал. Сбежал, мерзавец! Хорошо, что отобрали у него автомат, что ему мешало нашпиговать всю компанию свинцом, пока они спали?

— Сука, это ты виноват! — взвизгнул Полосатый, выстреливая в Вадима пальцем с обкусанным ногтем. — Трещал тут, как сорока, нес пургу! Вот он и перебздел, навострился в свободный полет! — Полосатый замахнулся прикладом, но бить не стал, передумал.

— Кот, у тебя, похоже, опять шнурок развязался, — усмехнулся Вадим. — Может, заложишь ему основы этики, чтобы поменьше быковал? Надо же, какая потеря — Килька сбежал… Ну, и пусть бегает. Косулю пристрелите — на неделю хватит. Западло это, Кот, человечиной питаться. Не поймут нормальные пацаны.

— Да нам плевать на Кильку, — насупился Кот. — Но нас по нему вычислят, он и подохнуть в тайге не успеет! В натуре лажанулся ты, Плата… — он заскрипел зубами и, похоже, собрался пересмотреть свое отношение к пятому члену компании.

— Какие вы беспомощные, граждане заключенные, — посетовал Вадим. Он поднялся, забросил автомат за спину и начал осматриваться. Затем присел, отодвинул сломанную ветку, изучил следы, сместился на корточках. Поднялся, хрустнув коленями. — Просьба следовать за мной и не растягиваться, граждане воры. Будет вам Килька. Этот умный человек бежит как раз в ту сторону, куда нам надо…

Они догнали Кильку минут через пятнадцать — тот пытался осилить склон, усеянный паданцами, но только и делал, что запинался и падал. Он уже разбил губу, оцарапал нос, щеку, порвал рукав на бушлате. Обнаружив погоню, заскулил от страха, засучил конечностями и полез на склон, но снова сорвался, ободрал живот.

— Да он уже в томате! — захохотал Полосатый, вырываясь в лидеры и хватая Кильку за шиворот. Ударил под печенку, бросил на землю. — Куда это мы намылились, земеля? Бегай не бегай, а от счастья не убежишь! Эй, братва, заделаем козу петушку? — он размахнулся ногой, пнул по заднице. Килька заныл, слезы брызнули из глаз. Он лежал на животе, не помышляя о побеге, что-то жалобно скулил.

— Кот, прости, Кот, я не подумал… — лепетал он.

Бить его было тошно и противно. Кот поднял ногу, чтобы поставить печать на заднице, но передумал. Только плюнул на несостоявшегося беглеца.

— Какая прелесть… — бухтел Тюлень, с кряхтением пристраиваясь на холодную землю. — Наш Килька решил сделать сольную карьеру, какая хитрая у него попа. Ладно, братва, оставьте его в покое, он и так весь покоцанный да мешком пуганный. Не съедим мы тебя, Килька, не съедим. Может быть…

— Если будешь нам жрачку добывать — без единого гвоздя и автомата, — захохотал Полосатый.

У зэков поднималось настроение. Они решили отдохнуть, пока бежали за этим чмырем, запыхались и промокли. Впрочем, беседа не клеилась, она теперь сводилась только к одному.

— А на зоне сейчас ужин… — меланхолично пробормотал Тюлень. Он как-то странно дышал, словно с опаской, не в полные легкие, и при этом делал вид, что все в порядке. — Братва на кишкодром потянулась… Чего там у нас на ужин нынче? Шрапнель, картечь?

Заржал Полосатый. Шрапнелью на блатном арго величали гороховую кашу, картечью — перловую.

— А у кого-то мясо! — Он не удержался, хлопнул по заднице Кильку, предпочитающего не менять позу. Задергались ноги, и Полосатого это крайне развеселило. Он шлепнул вторично. — Ты как, боец? Попка нашего малыша уже дышит свободно? Что, дорогая? — обернулся он, когда на ветке каркнула ворона, и засмеялся.

— Фуфло это все, — проворчал Кот. — Не будет на зоне нынче ужина. Разборы там. Следаки уже шуршат, братву по мешкам разгоняют, раненых в лазарет увозят. Козлы уже братву метелят, очухались, падлы…

— Только не говори, Кот, что весь этот бунт был затеян ради того, чтобы вы четверо сбежали, — подал голос Вадим. — Я понимаю, что у вас дела на воле, паханы и смотрящие в курсе, но не до такой же степени?

— Ну, с масштабом, конечно, переборщили, — усмехнулся Кот. — Небольшой затевался кипиш, локальный, так сказать, — чтобы цех от вертухаев освободить.

— А вышло с размахом, — сказал Тюлень, повернувшись к Вадиму. Зэк действительно неважно себя чувствовал, сбивалось дыхание. Временами казалось, что он задыхается, впрочем, он быстро справлялся с напастью, и одутловатое лицо расслаблялось.

— Что-то неровно ты дышишь, Тюлень, — с опаской заметил Вадим.

— Понравился ты ему, — фыркнул Полосатый.

— Астма, — скупо пояснил Тюлень, и по лицу Вадима скользнуло удивление.

— Ладно, кончаем базарить, — хлопнул по коленям Кот. — Скоро балдоха закатится, а мы еще никуда не ходили…

До темноты они спешили уйти подальше. Теперь уже не гнали лошадей, двигались размеренно. Килька не повторял попыток отправиться на вольные хлеба, но на всякий случай его поместили во главу колонны, чтобы все его видели. И теперь этот бедолага протаптывал дорожку. Он постоянно падал, разбрасывал жалобные флюиды, а однажды так испортил воздух, что его чуть не отлупили всем коллективом! Закатился «блатной шарик», уже темнело, ощущалась прохлада. За очередной возвышенностью ландшафт изменился кардинально. Тайга разредилась, люди угрюмо озирали безрадостные перспективы. Местность поднялась — тайгу пересекал замысловатый горный кряж. Вздымались скалы — ничего причудливого, но в целом живописно. Метров триста пересеченного каменного царства — а далее опять, вплоть до горизонта, тянулась угрюмая тайга. Мерцала крутая расщелина, по дну которой протекал небольшой ручеек. Скалы обрывались почти отвесно, толпились в хаотичном беспорядке, где-то острозубые, где-то плоские, и по их вершинам какое-то время можно было передвигаться. Так и сделали, а только выбрались из кустов, защищающих от ветра, как попали под пронзительные сквозняки. Заныл Полосатый: мол, в какую сторону ни плюнь, а все равно окажется против ветра. Кот схватил за шиворот Кильку, отшвырнул с дороги — впередсмотрящий в этой местности должен быть с головой. В колонну по одному тянулись вдоль круч. Охнул Кот, едва не сверзившись с обрыва. И вновь Вадим по случайности оказался рядом, успел его схватить. В словах благодарности не нуждался, да их и не было. Далеко под ногами журчал ручеек, дул пронизывающий ветер. Ни одной живой души в округе. Самое прекрасное в природе — отсутствие человека. Еще не стемнело окончательно, зэки опасливо поглядывали на небо, в случае явления вертолета им бы не поздоровилось. Нервы были на пределе, нужно было срочно переправляться через пропасть, а тропа и не думала сглаживаться. В довершение пошел дождь, замолотил внезапно, крупными каплями, похожими на градины.

— Прыгаем здесь, — хрипел Кот, сползая на каменистую площадку. В сущности, ерунда, два метра — кабы не ветер, дождь и головокружительная бездна под ногами!

— Технику безопасности будем соблюдать? — мрачно пошутил Тюлень. — Кот, ты все рассчитал, уверен, что не сверзимся?

— А он никак не считал, Кот — гуманитарий, мать его… — стучал зубами и отчаянно волновался Полосатый. — Слушай, Кот, а ты в курсе, что надо задницей чувствовать грань, где кончается экстрим и начинается трындец? Ты уверен, что чувствуешь ее?

Вместе с мандражом просыпалось чувство юмора.

— Прыгайте, вашу мать… — рычал Кот, вскидывая автомат. — Прыгайте, пока пинком не спровадил…

— Ой, как страшно… — начал кривляться Полосатый. — Ну, прямо очко играет.

Вадим оттолкнулся от обрыва, почти не разбегаясь. Ветер засвистел в ушах, мелькнул полудохлый ручеек далеко внизу. Каменная глыба неслась в глаза. Он изогнулся в полете, сделал изворотливое движение и приземлился на обе ноги, пробежав по инерции еще немного…

И только встал, за спиной отчаянно завопили. Полосатого несло через бездну, он болтал ногами, разверзал желтозубую пасть и с воплем: «Опля!» — приземлился на противоположной стороне, едва не припечатав Вадима к скале.

— Чо, Плата, не один ты такой! — глаза вора блестели, шапка слетела с головы, но он даже не заметил.

— Килька, прыгай! — прохрипел Кот.

— Не надо, Кот! — завизжал малодушный парень. — Я боюсь, не надо, давай найдем обход! — у него от страха подкашивались ноги, он рухнул на колени, взмолился. — Ну, в натуре, Кот, я боюсь, не допрыгну… Ну, давай, я последним прыгну, после вас…

— Хорошо, оставайся, — брезгливая гримаса искорежила физиономию авторитетного зэка, он вскинул автомат, упер его пареньку в висок. — Дважды не повторяю, Килька, считаю до одного…

Мучительный вопль огласил темнеющий ландшафт, снедаемый страхом насильник малолетних летел через бездну. Толчок у него был просто никакой, а возможно, поскользнулся на голом камне, когда отталкивался. По траектории полета было видно, что не долетит. Он сам это чувствовал, взвыл предсмертным воем, обнаружив, что в грудь несется перегиб обрыва. Зэк треснулся об него грудной клеткой и имел все шансы загреметь в пропасть, если бы Вадим не схватил его за шкирку и за локоть. И тут он почувствовал, что сам выходит из равновесия, смещается в пропасть центр тяжести тела, а еще этот гаденыш в руках извивается и пищит. Потемнело в глазах, чего это с ним? Ради кого?! И не успел он прочувствовать свое плачевное положение, как в хлястик вцепился Полосатый, поволок от обрыва. Так и выбирались из пропасти один за другим. Вадим отшвырнул скулящего Кильку, тот свернулся калачиком у стены, хрипел, как недорезанный поросенок, а сам в недоумении воззрился на Полосатого.

Зэк казался смущенным, прятал глаза.

— Чо пялишься? — проворчал он. — Ну, вышло так. Машинально получилось, доволен?

— Ну, вы даете, — прокомментировал с другой стороны Тюлень. — То есть я могу быть спокоен?

— Да шиш тебе, — осклабился Полосатый. — Твою тушу, Тюлень, точно вытаскивать не буду. Ты разбегись получше…

Он не закончил, Вадим с Полосатым едва успели отпрянуть в разные стороны, как Тюлень уже шлепнулся на площадку. Поднялся, недоверчиво ковырнув в ухе, кинул взгляд на пропасть. Разбежался и прыгнул Кот — без эксцессов, словно каждый день только тем и занимался. Демонстративно фыркнул, мол, стоило проблему городить… Когда решили взяться за свернувшегося кренделем Кильку, тот внезапно заголосил, забился в припадке, умоляя его не трогать. Парень не прикидывался, он ушиб грудину и, возможно, сломал несколько ребер. Причем последние вдавились в органы и доставляли нестерпимую боль. Он надрывно кричал, когда его поднимали и волокли, умолял оставить в покое, уверял, что сам пойдет. И действительно, какое-то время передвигался самостоятельно, прижимаясь к камню. Но боль была такая, что парня рвало, и люди усовестились. Уже стемнело, дождь пошел на спад, но продолжал моросить. Двигаться дальше было глупо. В сотне метров к югу нашлась подходящая ниша под скалой — фактически пещера, отрезанная от внешней среды. Напротив выхода красовался отвесный обрыв, за пещерой громоздились кусты и мелкая хвойная поросль, напоминающая камчатский стланик. Килька заполз в пещеру, свернулся у стены и развлекал людей душераздирающими стонами. Дождь почти прекратился, в воздухе висела стылая изморось. Людей трясло от холода — не сговариваясь, они отправились на добычу растопки и хвойных лап, способных даровать хоть немного тепла. Кромсали сучья и ветки, тащили охапки в пещеру. Сырая растопка густо дымила, зэки кашляли, проклиная погоду. Тюлень, перебарывая спазмы в горле, признал, что на воле хреново, в зоне вольная жизнь представлялась иначе — и все согласились. Растопка подсохла, костер принимал нормальный вид. Все легли вокруг него, нагребая на себя хвою. Килька стонал все громче. Помочь ему было нечем — ни лекарств, ни перевязки. Не сказку же на ночь ему рассказывать.

— Вот же расстонался, мозгляк хренов… — брюзжал Полосатый. — Слышь, братва, а что в мире-то хоть делается? Я слышал, прижимают нашего брата на воле, вроде как менты и чекисты теперь за главную мафию, а воров теперь и за людей не считают, под корень изводят? Япончика хлопнули, Хасана хлопнули… Это что же выходит, теперь все наоборот?

— А хрен его знает, — проворчал Тюлень. — Люди сказывают, что власть сошла с ума — от самой верхушки и до самой низушки. Время куда-то переводят, уменьшают количество часовых поясов…

— Тьфу ты, — сплюнул Кот. — Лучше бы уменьшили количество часовых на вышках…

Гоготнул Полосатый. Тихо стало, не хотелось вести доверительные беседы. Любая беседа свелась бы к проклятому голоду, который всех уже достал. Килька снова выматывал душу своими стенаниями. Полосатый проворчал, что, если этот потерпевший не заткнется, он ему горящую головню в пасть забьет. Килька вряд ли это слышал, но убавил громкость, а потом и вовсе замолчал. Люди недоверчиво прислушивались.

— Полосатый, метнись-ка, — распорядился Кот. — Глянь, как он там.

Полосатый поворчал, но поднялся, включив фонарь, реквизированный у солдата внутренних войск, подался в путь.

— Ну, что он там? — нетерпеливо прикрикнул Кот.

— Уже лучше, умер… — отозвался зэк.

Новость заслуживала того, чтобы встать с лежанок и собраться у бренных мощей. Килька скончался от внутреннего кровотечения. Физиономия побагровела, он был похож на воздушный шар, такой же одутловатый, струйка крови вытекала изо рта. Зэки озадаченно переминались, никто не ожидал, что все закончится вот так. Тюлень забормотал молитву, звучащую из уст бывалого зэка примерно так же, как звучал бы государственный гимн в исполнении блатного шансонье. Полосатый проворчал, что ничего страшного, все там будем. Все умирают. «Но не все живут», — с претензией на философию возразил Тюлень. Схватили покойного за руки, за ноги, поволокли из пещеры и затолкали в подвернувшуюся расщелину — не дело мертвому соседствовать с живыми. Постояли с обнаженными головами, вроде не таким уж и гаденышем теперь казался Килька. Дело, собственно, житейское, определенным категориям населения свойственна минимальная продолжительность жизни. Снова легли, и Полосатый выразил надежду, что уснет до того, как захочется жрать. Он оставил фонарь включенным, позабыв про него, и свирепеющий Кот, которому лень было подняться, шипел:

— Полосатый, так твою растак, светило выруби… Ты что, оглох, чучело храпелое? Клопа, говорю, дави, по фазе дай, пока я сам тебе не дал… Ты чо, нормального языка не понимаешь?

Вадим, зарывшись в хвою, насилу сдерживал смех — велик и могуч лагерный русский язык…

Костер прогорел за несколько часов, под утро земля остыла. Вадим проснулся от холода, когда в пещеру уже просачивался бледный свет. Сделал несколько разогревающих движений, потом насторожился. Один из зэков, закопавшихся в хвойные ветки, подозрительно дышал. Он определил на слух, откуда доносится звук, подполз к очередному страдальцу. Со лба Тюленя градом катился пот, глаза блестели, их окружала дряблая потемневшая кожа. Он задыхался, воздух в легкие почти не попадал — похоже, горло до упора воспалилось. Зэк вонзился ногтями в свои штаны, продрал их насквозь, вместе с кожей на ноге. А когда над ним склонился Вадим, в глазах Тюленя заблестели слезы.

— Астма? — посочувствовал Вадим.

— Да, Плата… — Тюлень еще мог извлекать из себя звуки и даже шутить. — Бронхиальная астма, аристократическое проклятье нашего рода… Думал, что победил эту заразу…

— Дурында ты, Тюлень, — покачал головой Вадим. — Кто же с астмой из зоны бежит? Ты башкой хоть думал, когда к побегу склонялся? У тебя же ни лекарств, ни ингалятора, ты на что вообще рассчитывал?

Действительно, поступок зэка казался, мягко говоря, непродуманным. Подобные больные должны постоянно находиться вблизи медицинских учреждений. А холод, физическое и нервное напряжение — факторы, лишь способствующие приступам удушья.

— Говорю же, считал, что убил эту хворь. Еще удивлялся — айболиты говорили, что астма не лечится. А у меня три года — никаких симптомов, воспаление в горле подавилось, зона лечит, мать ее… Я же поначалу только растительную пищу потреблял, никакого мяса, только углеводы, клетчатка, все пучком было. А вон как вышло. Пролетел, как фанера, меж двух остался наголо. Днем еще почувствовал — что-то не то, то ли переволновался, то ли набегался. Думал, обойдется. А чем дальше, тем хуже, дышать не могу…

— Тюлень, чем помочь? — заволновался Вадим.

— Да чем ты поможешь, Плата? — глаза Тюленя тоскливо блестели. — Ну, помолись за грешную душу, может, полегчает. Кончился Тюлень, братан… Был бы на зоне, братва бы живо меня к эскулапам доставила, вытащили бы.

— Слушай, ты держись… — смог только произнести Вадим.

— Держусь, Плата, держусь. А смысл-то какой, пипец наступает.

Заворошились двое у прогоревшего костра, приподнялись, стали всматриваться.

— Помоги подняться, — простонал Тюлень, хватая Вадима за руку.

— Ты куда это собрался? — насторожился Вадим.

— Куда надо, туда и собрался! Не хочу подохнуть, как Килька. Не хочу, чтобы вы трое таращились на меня и острили. Помоги, говорю.

Он оперся на руку Вадима, поднимался с таким усилием, словно тащил экскаватор. Жилы набухли, пульсировал висок.

— Все, спасибо, Плата, дальше сам…

Не было смысла останавливать этого человека. Вадим угрюмо смотрел, как зэк, держась за горло, шатаясь, будто пьяный, выходит из пещеры. А там уже практически рассвело. По серому небу дрейфовали фиолетовые тучи, похожие на дирижабли. Зэк без остановок брел по каменистой террасе, затем просто шагнул за обрыв, словно не заметил его! Он падал без крика…

Вадим вышел из пещеры, перегнулся через край, начал всматриваться. Самоубийца пролетел метров восемь и разбился в двух шагах от жизнерадостного ручейка. Он лежал, неловко извернувшись, раскинув руки. Смерть была мгновенной, он ударился головой о камень, раскроил череп, из трещины в голове вытекала малосимпатичная жижа…

Подошли остальные, встали рядом и вытянули шеи.

— Аут, — мрачно заключил опухший ото сна Кот.

Нервно передернул плечами Полосатый.

— Утечка мозгов, в натуре. Смотри, как утекают… — он расстроенно покачал несимметричной головой. — Жалко, шкрабы у Тюленя знатные были, он их почти и не стоптал. А как достать? Ладно. Слушай, Кот, — встревожился Полосатый, — а как мы без него теперь? Мы же не знаем, где его нычки.

— Справимся, — поморщился Кот. — Знаю, к кому и куда податься… — он пристально и оценивающе глянул на Вадима. — Ну, что, Плата, как тебе такой расклад? Двоих потеряли за одну ночку — ну, нормально, мля…

— Собираемся, Кот, — тяжело вздохнул Вадим. — Выступать надо. У нас еще есть шанс сделать какую-нибудь фигню…

И снова поредевшая группа брела по сгущающемуся лесу. Скалистые недоразумения остались за спиной, чаща засасывала. Зэки уже сутки обходились без еды, зато энергии выделили на целый батальон. Настроение было скверное, нервы натянуты. Полосатого просквозило — он кашлял, как туберкулезник, временами разражался такими приступами кашля, что чуть не выворачивался наизнанку. А прокашлявшись, злобно таращился на попутчиков — чего, мол, зенки вылупили? Не подохну, не дождетесь, не на того напали. «Трахома хренова», — бормотал Кот, брезгливо поджимал губу и тащился дальше.

На привале Полосатый хватался за живот, давил на жалость.

— Эх, не канает наша масть… Шины сбил, шнифт чуть не продырявил. Слышь, кенты, вы не могли бы идти помедленнее?

— Полосатый, прекращай, — морщился Кот. — Чего ты нищего по мосту тащишь? Ты, зараза, здоровее меня. Мечтал на волю вырваться? Так чего скулишь? Ладно, поднимаемся, горемычные, половину пути уже прошли.

Будущее рисовалось в мрачных красках. Вадим украдкой посматривал на спутников. Каковы их планы? Какими бы ни были, они определенно идут вразрез с его планами. Он зэкам, как пятое колесо. Можно, конечно, расстаться по-доброму, разбежаться, пожав руки, а можно и по-другому. Полосатый — заурядная шавка, без приказа Кота серьезный поступок не совершит. А что творится в башке у Кота, он, хоть тресни, не понимал. Зэк был мрачен, с небритой физиономии не сходило выражение брезгливости. Возможно, до определенной точки на карте он портить отношения не хотел. Вадим постоянно держал автомат под рукой, предпочитал тащиться сзади, чтобы не наложили «шейный пластырь» рубящим ударом под загривок…

— Чего отъезжаешь? — мрачно косился на него Кот, и приходилось изображать уставшего, хотя особо притворяться и не приходилось…

Пот заливал глаза, деревья кружились в хороводе. Замерцала полянка. Полосатый остался на опушке, обнаружив малинник, жадно набросился на дряблые потемневшие ягоды, горстями засовывал их в рот, давился. От такой еды пользы не было, она могла лишь раздразнить желудок, еще сильнее обозлить. Вадим шагнул на поляну, по колено заросшую травой, и среагировал, когда в траве что-то завозилось, метнул автомат крученым броском. Стрелять не хотелось, опасно… Упитанные туши, грузно махая крыльями, взмыли в воздух, но одной не удалось. Она бултыхалась в траве, оглушенная и перебитая. Вадим набросился на нее, как ястреб, накрыл собой, свернул шею. Внушительный попался экземпляр — трехцветный, с округленным хвостом, с бородкой из перьев на горле. Он плохо разбирался в этих дарах природы — глухарь, тетерев, куропатка… Неважно, жирная курица! Целый гусь! Уже ломился к нему с завидущими глазами Полосатый, готовый сожрать эту птицу в живом агонизирующем виде, недоверчиво поглядывал из кустов Кот.

— Ай да Плата, кормилец ты наш, добытчик, блин… — бормотал Полосатый, вырывая у Вадима добычу.

В овраге развели костер, распотрошили, стали жарить дичь, стуча зубами от нетерпения. Выдержки не хватало, вгрызлись зубами в теплое сырое мясо, покрытое горелой корочкой, жадно проглатывали. Сок и кровь текли на одежду. Обсосали все косточки, потом рыгали, хватались за животы, стонали, снедаемые режущей болью. Но вроде усвоилось. Вполне довольные, мечтая о продолжении банкета, двинулись дальше.

А ближе к вечеру Кот не выдержал, обнаружив на поляне аналогичную стаю птиц, вскинул автомат, срезал пару экземпляров. Налетел, улюлюкая, Полосатый, сцапал добычу за тонкие шейки, и вся компания довольная бросилась в лес. Бежали километра полтора, уходя из квадрата, в котором их могли услышать. А потом был снова жадный пир, рвали, как голодные каннибалы, едва обжаренную плоть, давились водой из прозрачного ручейка, вытекающего из-под каменной глыбы.

И снова сутки прочь. На ночлег расположились под скалой, каждый за себя, в обнимку с автоматом. Утром, чуть свет, бодрой рысью засеменили на запад по разреженному сосняку. Чувствовали, что осталось немного.

Цивилизация приближалась, она оказалась ближе, чем думали. Похоже, зэки где-то сбились, сомнительно, что они прошли тридцать километров. Лес оборвался, они узрели себя на краю внушительного плато. Лес подступал к обрыву, они лежали у самого края, недоверчиво вглядываясь в представшую их взору картину. Склон ступенями сползал к проселочной дороге. Транспортная артерия петляла по полю в оба конца, терялась за перелесками. Напротив, через дорогу, чернела узкая полоска ельника, а за ней вздымались волнообразные покатые холмы, напоминающие горбы верблюдов. Вычерчивалась линия электропередач. В седловине между холмами можно было разглядеть крыши небольшой деревушки. Ветер дул оттуда, доносил слабый крик петуха. Занервничал Полосатый, стал яростно чесать горло.

— Жрать хочу, — признался он.

— Ну, ты и кашалот, — усмехнулся Кот.

— Ложись… — зашипел Вадим.

По дороге с юга на север месил грязь пассажирский автобус — вездесущий «ПАЗ» Павловского автозавода. Водитель объезжал колдобины, побуксовал в луже и помчался дальше. За грязными стеклами чернели головы пассажиров, автобус был наполовину заполнен. Он неспешно протащился под обрывом, выбрался на относительно твердое покрытие и побежал резвее в поля и сизую дымку.

— Лоховозка, ни хрена себе… — недоверчиво вымолвил Полосатый. — Цивилизация, мужики, мля буду, цивилизация!

— Ты бы не хрюкал раньше времени, — проворчал Кот. — Нам в таком виде только в цивилизацию и тащиться… — он повернул к Вадиму опухшую физиономию, изрытую мелкими оспинами. — Идеи имеются, Плата?

— Два больших села в округе, — подумав, сообщил Вадим. — На юге, вероятно, Теплый Луг, на севере еще какое-то, между ними налажено автобусное сообщение. Нельзя нам в эти села. Власти догадываются, что мы пошли на запад. Армию, понятно, не соберут, но самые видные лазейки перекроют. Прямо нужно идти. В обход деревни, дальше. Ты пойми, Кот, чем дальше мы уйдем, тем меньше цириков встретим на пути.

— Да ладно, будет объяснять, мы и сами с усами, — сплюнул Полосатый и начал подниматься.

— Лежать… — взорвались Кот с Вадимом одновременно, и Полосатый, струхнув, шмякнулся обратно. Зэки напряглись, сплющились. С севера показались еще две машины. Они уверенно покоряли бездорожье, грязь летела из-под колес. Впереди катил полицейский «УАЗ», затянутый брезентом, за ним, на дистанции примерно пятидесяти метров, грузовой «Урал» с черными номерными знаками.

— Смотри-ка, бабон… — сдавленно вякнул Полосатый и заткнулся, со злостью начал вглядываться в очертания полицейской машины.

Автомобили следовали без остановки, только снизили скорость, когда проезжали мимо. К окнам «уазика» прилипли физиономии, люди вглядывались в нагромождения камней и глиняных глыб. Отогнулся брезент на «Урале», возникла фигура офицера. Он держался за скобу внутри кузова, пристально сканировал очертания обрывистого склона. Зэки затаили дыхание. Вряд ли их могли разглядеть на приличной дистанции, но стоит пошевелиться.

Машины скрылись за осиновым редколесьем. Вероятно, их путь лежал к селению Теплый Луг, а перекрыть все выходы из тайги власти были не в состоянии.

— Что-то шухерно мне, — поежился Полосатый. — Ищут нас, шныри позорные, надеются на что-то. Нашли себе занятие, блин…

— Пошли, — облизнув губы, приказал Кот. — Пока никого. Мухой через дорогу!

Компания поторопилась. Даже Полосатый сообразил, что лучше не мерцать на открытом пространстве. Зэки скатывались с обрыва, прыгали с расколовшихся глиняных изваяний. У самого подножия закопались в расщелины, шныряя глазами. Все спокойно в тихом городе Багдаде… Затем помчались через дорогу семимильными прыжками, ворвались в траву, пробороздили луг и только в ельнике отдышались. Проскочили. Существует же Дьявол на белом свете… И вскоре уже лежали на опушке с обратной стороны ельника, наблюдая за деревней в седловине. По сути, никакая не деревня: хутор из двух домохозяйств, разделенных земляным валом, обросшим бурьяном. Приземистые избы, дощатые сараи, амбары, курятники. Тянуло навозом. Из трубы над избушкой, что справа, вился сизый дымок. В том же хозяйстве на краю участка имелся двухъярусный сеновал.

— Эх, сейчас бы камбалу двуглазую… — размечтался Полосатый, имея в виду, видимо, полевой бинокль. Заурчал желудок у зэка в предчувствии здоровой домашней пищи.

На участке слева распахнулась дверь, выбралась колченогая старушенция в платочке, заковыляла под навес, где лежали дрова. Из дома выкатился малолетний оболтус лет шести в дырявой куртке, закрутился на крыльце, согнал с перил ободранную кошку, та шмыгнула под дом. Видимо, знала, кто в этом доме страшное чудовище. Старушенция ковыляла обратно, прижимая к впалой груди сосновые поленья. Шикнула на баламута, и тот послушно убрался в избу, вероятно, бабушка в этом доме была в беспрекословном авторитете.

— Нужен нам этот зародыш? — рассуждал сам с собой Полосатый. — Не, нам этот потрох ни хрена не нужен… И баба-яга еще не приступала к приготовлению пищи. Слышь, братва, давайте на шуршанку переберемся? Оттуда хоть чо-то увидим. Там же нет ни вертухаев, ни ментов — только местные…

— Кот, уйми своего проглота, — заволновался Вадим. — Нельзя нам заходить в деревню. Объедем краем — и дальше в лес. В лесу добудем хавчика.

Но и у Кота уже зудело, не мог он пройти мимо ТАКОГО. Он кусал губы, со злостью глянул на Вадима, мол, не лезь, ты тут не старший. Махнул рукой и первым пополз вперед, волоча за собой автомат. Полосатый похабно оскалился и заспешил за главарем, виляя задом. Вадим досадливо поморщился. Он мог бы плюнуть на эту парочку, отколоться от компании и работать в почетном одиночестве. Но эти двое же там таких дел наворотят… Он сплюнул и пополз за ними. Зэки крались, пригнувшись, мимо земляного вала, пролезли под покосившимся плетнем. Домохозяйство слева уже не просматривалось. За сараями мерцала бревенчатая закопченная избушка, сохнущее белье, мохнатый щенок на цепи в конуре — добродушная душа и никакой не защитник. Дверь в курятник была приоткрыта. Полосатый зачем-то сунулся туда, видно, из простого человеческого любопытства. Остальные присели, настороженно озирались. Чутье у зэков выработалось отменное — засадой в этой местности не пахло. Из курятника выбрался ухмыляющийся Полосатый.

— Яйца обратно в курицу запихивал? — процедил Кот.

— Вроде того, — ощерился Полосатый. — Мы на эту кухню еще зайдем…

Они лежали на сеновале в пахучей соломе, наблюдая за домом. Хлопнула дверь, вышла полная молодуха в цветастом сарафане, сапогах и наброшенной сверху фуфайке. Маленькие глазки, курносый нос — королевой красоты в этой местности барышня определенно не являлась. К тому же она немного прихрамывала. Она спустилась с крыльца с ведрами помойной воды — подрагивали толстые бедра под обтягивающим сарафаном. Полосатый с шумом втянул воздух, напрягся, алчно загорелись глаза.

— Какая шмара, е-мое… — он сделал такое глупое лицо, словно узрел всех девственниц мусульманского рая. — Секите, чуваки, в натуре, бикса широкого профиля…

Подозрительно занервничал Кот, и у этого типа в желудке что-то забурлило, но явно не от голода. «Партнеры» напряглись. А пышная молодка добралась до отхожей ямы на краю двора, избавила ведра от содержимого и возвращалась обратно. Поднялась на крыльцо, виляя монументальными бедрами, ногой открыла дверь и исчезла в чреве дома. Поднял голову и сладко зевнул лохматый щенок, прикованный к будке.

— Вот это да… — завороженно протянул Полосатый. У него от вожделения челюсть ходила ходуном. Он покосился на пыхтящего Кота. — Чё, Кот, и тебя эта милашка приятно удивила своими булками? Кинем деваху на бригаду? Блин, да я уже лет восемь, почитай, толком бабу не видел…

Кот колебался. Оно и понятно — хочется ласки, но не хочется огласки. Но и его пронзило семяизвержение в мозг, он хищно оскалился, стукнул стершимися зубами.

— Будешь, Плата? — пихнул Полосатый Вадима в плечо. — Или тебе, как и Тюленю, жирного нельзя? — и пошленько захихикал. — А чо, в натуре, раскинем партейку на троих, это так отвратительно, давайте наслаждаться…

— Кот, ты башку теряешь, — заметил Вадим. — Ну, развлечешься, а последствия?

— Не трусь, Плата, — сглотнул Кот. — Здесь же никого, только эти аборигены, мать их, у них ведь даже телефонов нет. Ладно, посмотрим, — скрипнул он зубами. — Провизию соберем, а там будет видно, что с этой шалавой делать…

— Ну, чо бузу тереть? — ныл Полосатый. — Кот, не буксуй, я уже тухну, не могу. Ладно, я пошел. — Полосатый подпрыгнул и, согнувшись в три погибели, засеменил к избушке — вкушать незатейливые радости жизни.

— Вот же неудержимый, мать его за ногу… — ругнулся Кот. — Ладно, Плата, пошли, только шепотом. И не лезь не в свое дело, понял?

Топая сапогами, под заливистый лай молодой дворняги зэки ворвались в дом. Словно гром среди ясного неба для всех проживающих. Дородная молодуха, ставшая вблизи совсем некрасивой, испуганно попятилась. Она мешала что-то поварешкой в кастрюле, стоящей на печи. По кухоньке плавал аппетитный запах наваристых щей. Она задела коротконогую скамейку, опрокинула ее, сама чуть не упала. Дикари, ворвавшиеся в дом, представляли ужасное зрелище — чумазые, оборванные, с горящими глазами, со страшными автоматами в руках. Она испуганно вскричала, зажала рот ладошкой. А Полосатый, похабно скалясь, уже шагал вперед.

— Приветствую, красавица! Гостям всегда рады, нет?

— Подождите… — попятилась девушка в угол, забитый оцинкованными ведрами, скомканными картофельными мешками. — Подождите, вы кто, сюда нельзя… — она споткнулась о неровность между половицами, села, задрался сарафан, обнажив прыщавое бедро. Зрелище повергло Полосатого в новый приступ безудержного веселья.

— Вот там и сиди, дорогая, — погрозил он пальцем и двинулся к печи. Сбросил крышку с кастрюли, зачерпнул поварешкой густую массу с капустой и картошкой, подул и загрузил в свою бездонную пасть.

— Ну, ты точно кашалот, — сдержанно прокомментировал Кот.

— А чо, в натуре, всесторонний одобрямс, — засмеялся зэк. — Вкуснотища, братва! Восемь лет ничего похожего не едал! Эй, красавица, ты тут одна живешь?

Послышалось постукивание, отогнулась застиранная шторка, и на кухне объявился одноногий дед на примитивном протезе в стареньком пиджаке, наполовину лысый, наполовину седой. Куцая бородка тряслась от страха, подрагивал глаз, обведенный сеточкой морщин, а второй был незрячий — поблескивал мутноватым стеклом. У старика дрожали руки.

— Вы кто такие, черт вас побери? — выводил он дряблым голосом. — Кто вас звал, уходите отсюда.

— Привет, папаша! — воскликнул Полосатый. — Да ты, в натуре, пират! Попугая на плече не хватает… — Он подвалил к старику, взялся за пуговицу на пиджаке. — А чо, вполне еще приличный клифт у тебя, папаша, по ходу, мой размер… Кот, мы же не пойдем в своей рванине, нет? — покосился он на старшего товарища. — По-любому новая одежонка нужна?

— Вон отсюда, уркаганы поганые! — визгливо выкрикнул старик, и зрячий глаз налился кровью.

— Во как, — изумился Полосатый. — А крюк под ложечку осилишь, папаша? — сжатые костяшки вонзились в живот, и старик согнулся пополам, натужился, стеклянный глаз чуть не выпал. Вадиму стало дурно, он шагнул, чтобы что-то предпринять, и наткнулся, словно на барьер, на тяжелый взгляд Кота.

— Убью, скотина! — прохрипел старик, разгибая спину. Он собрался схватить обидчика за ворот, но Кот, обретавшийся сбоку, повел локтем, и старика отнесло к дверному проему. Он ударился затылком об косяк, завопил от кошмарной боли, сполз. Оторвался от культяпки костыль, запрыгал по полу. Завизжала женщина.

— Папа!!! Не трогайте отца, сволочи! — а старик уже полз, подтягиваясь на руках, в свою каморку за шторкой, стонал, давился кровью.

— Шикарно, Кот! — восторженно вскричал Полосатый. — А то, в натуре, непонятно, что мы тут метаем, икру или гранату. Будешь первым, или я ее испытаю, если позволишь? Ну, что, крошка, начнем заново? — склонился он над умирающей от страха молодухой. — Привет, красотка, ты в отношениях? Хочешь познакомиться с моей «царь-пушкой»? — и залился меленьким смехом. Упал на колени, принялся задирать ей сарафан, одновременно расстегивая себе штаны. Криво усмехнулся Кот. Забилась девица в жилистых лапах, извернулась, чуть не хлестнула Полосатого по физиономии. Тот перехватил ее руку, с силой вывернул ее, девчонка изогнулась спиралью.

— Серьезная заявочка, серьезная… — похотливо урчал зэк, воюя с застежкой на штанах. — Давай, крошка, дрожи, обожаю, когда вы такие подвижные… Ты не бойся, тебе понравится, Полосатый — тот еще шмарогон…

— Ну, все, отстань от нее! — прорычал Вадим и шагнул вперед, чтобы схватить зэка за шиворот.

Он готов был многое стерпеть, сам недалеко ушел от этой публики, но оставались еще какие-то запреты. Вадим не ожидал от Полосатого такого проворства — зэк возмущенно что-то проговорил, прыгнул на руки и стремительно выбросил назад пятку. Она ударила Вадима по животу — не сказать что больно, но сильно, — его отнесло к печке, он чуть не вылил на себя кипящую кастрюлю со щами. Покатился, спасаясь, когда она запрыгала за ним по полу, расплескивая бурлящее варево. А Полосатый вскочил со спущенными штанами, развернулся в прыжке, выхватив заточку из сапога.

— Плата, мать твою, не лезь! Не хочешь на х… идти, так уйди хоть куда-нибудь! Кот, держи этого кренделя, чего он лезет!!! — он плевался слюной, глаза горели.

Послышался трескучий грохот, про старика забыли, а зря. Он стоял, привалившись к косяку, на одной ноге, дряблая физиономия была белее яичной скорлупы. Он упирал в живот приклад двуствольного ружья, из которого мгновением назад выпалил дуплетом. Свинцовая дробь хлестнула Полосатого по нижней части живота, по паховой области, он так идеально подставился! Лишили орудия незаконного промысла! Зэк повалился, как подкошенный, взревел благим матом, начал извиваться, как змея, насаженная на копье. Захохотал старик демоническим смехом. Истошно голосила женщина, судорожно возвращая на место сарафан. Взревел рассвирепевший Кот, набросился на старика, а тот обреченно дожидался смерти, смеялся в перекошенную рожу зэка. А вот теперь Вадим успел — метнулся, оттащил от старика разбушевавшегося «старшого». Зашипел в искореженную рожу:

— Кот, ведь ты не кретин, проснись… Хочешь схлестнуться? Давай — по-честному, пока не замочим друг дружку. Ты хоть и крут, а придется попотеть, обещаю. Заметь, я тебя не пристрелил, хотя была возможность. Думай башкой, усмири свою дурацкую гордыню… Старик защищает дочь — ты бы не стал защищать свою дочь, когда ее насилует вонючий зэк? Очнись, Кот, оставь в покое этих людей, Полосатый получил по заслугам. Берем жратву, одежду и валим отсюда!

Кот отчасти был разумным существом — насколько допустимо уголовнику с его стажем. Он багровел от бешенства, но старика не трогал. Тот расслабился, с благодарностью смотрел на Вадима. Женщина забилась в угол, обняла колени. А Полосатый был не в лучшем состоянии. Дробь была, как видно, на медведя, разворотила все хозяйство, распорола живот. Кровь хлестала как из ведра, у которого отвалилось донышко. Он пытался привстать, зажимал рану на животе, пучил глаза и страстно хотел что-то вымолвить. Наконец удалось — и непонятно, зачем старался: слово оказалось банальным, нецензурным, характеризующим крайнюю степень досады и разочарования. После этого Полосатый расслабился, успокоился, выпученные глаза затянулись поволокой — с такими ранами долго не живут…

— Старик, исчезни, — зашипел Вадим, подхватывая с пола двустволку. Он двинулся к женщине, не решился подходить слишком близко, та, видимо, решила, что хрен редьки не слаще, — забормотал миролюбиво: — Все, барышня, успокойся, ничего вам с отцом не будет. Прости, набезобразничали мы тут, напачкали, уберете после нас, хорошо? Пошевелись — пулей собери покушать в дорожку и одежонки нагреби — ненужной какой-нибудь, мужской, шкуры нам менять нужно. И не трясись ты, ради бога, всем страшно, нам тоже страшно.

Вадим ненавидел себя в эту минуту. Но что-то не давало разрядить в Кота магазин, избавив землю от еще одного опасного типа. Они убегали с какими-то мешками, бросив Полосатого в луже крови, оставив в покое потрясенных обитателей избушки. За околицей была тропа, она тянулась в скалы мимо чахлых кустов. По тропе и вбежали в лес, снова стали прорываться на запад. Кот пыхтел: Вадим оказался прав, время провели впустую, потеряли человека и обзавелись дополнительными неприятностями. Можно не сомневаться, что эти люди сообщат о беглых зэках куда надо — у них же на лбу написано, кто они! Но когда? Что для этого нужно? Достать из-под подушки сотовый телефон и позвонить оператору экстренной службы? Но есть ли в этой местности сотовая связь, завалялся ли мобильник под подушкой? Или нужно бежать в соседнюю деревню за тридевять земель, где имеется стационарный телефон, чтобы сделать один важный звонок?

Запыхавшись, они сделали минутную остановку, вытряхивали из мешков залатанные, засаленные штаны, мятые кофты, пахнущие нафталином штормовки. Торопливо переоблачались, а свою одежду зарыли под сырой мох. Туда же прятали «лишние» автоматы, рассовывали по карманам боеприпасы. Вадим первым привел себя в порядок, вскинул «АК» на плечо и зашагал в лес.

— Не боишься, что пристрелю? — прозвучал в спину угрюмый голос.

В горле пересохло, но он не дернулся. Медленно повернулся, решив не стряхивать автомат с плеча. Кот стоял, расставив ноги, держал «АК» обеими руками, опустив ствол в землю. Но вскинуть недолго, палец уже поглаживал спусковой крючок. Он смотрел исподлобья, тяжело, предвзято. Кот смертельно устал. И не таким уж бесчувственным он оказался: потеря трех товарищей не оставила его равнодушным, он переживал — глубоко в душе, возможно, сам об этом не догадываясь. Оставшись в одиночестве, он растерялся. Трещали планы, он был один во враждебном мире и уже не чувствовал себя истиной в последней инстанции. Но Кот об этом не признался бы даже под пытками.

— Не боюсь, — сказал Вадим. — Отбоялся за столько-то лет. Хочешь стрелять — флаг тебе в руки. Но какой тебе с этого понт? Спорим, не выстрелишь, Кот? Ты, конечно, крут, могуч и все такое, авторитетный уголовник, бывалый бандит, человеческую жизнь в грош не ставишь. Но что-то мне подсказывает, что имеется в тебе некий кодекс, не платишь ты пакостью за добро…

«И вообще ты мужик довольно странный», — хотел добавить Вадим, но передумал.

— Пошли, Кот, чего резину тянешь? — сказал он миролюбиво.

— Да иду, мать твою… — проворчал уголовник, пряча глаза и забрасывая автомат за плечо…

Их ничто не тормозило, никто не ныл, не плакался. Не было нужды вести «дорожные» разговоры. Они шагали по каким-то козьим тропкам между скал, погружались в тайгу, обогнули крупное село с белой маковкой церкви на пригорке. Временами прорывался дождик, но не злобствовал, как прошлой ночью. Примет цивилизации становилось больше. По опушкам тянулись какие-то фермы, воздвиглась над холмом геофизическая вышка. Снова скалы, подпирающие черничный бор, они крутили петли по лабиринтам. А только вышли из каменного мракобесия, как обнаружили еще одну грунтовую дорогу, и по ней ездили машины. Попятились обратно, усевшись за булыжником размером со здоровую стиральную машину, стали осматриваться. Дорога пользовалась популярностью. За несколько минут в обоих направлениях проследовали долговязая фура, несколько грязных легковушек «сельскохозяйственного» вида и один приличный джип, волокущий прицеп с коробками.

— Тачку надо брать, — выдал в пространство умную мысль Кот. — Деньжата нужны, прикид получше нынешнего. Не знаю, как ты, Плата, а я двину лапти на юг. Не отсиживаться — выбираться надо в люди, а на севере, я так понимаю, полный голяк. Или у тебя особые виды? Разбегаемся?

— Успеем разбежаться, — подумав, сказал Вадим. — Согласен, пора обзаводиться транспортом, в ногах правды нет. Но только без трупов, Кот.

— Гуманист ты, Плата, — ухмыльнулся Кот. — Чалишься за убийство «двух или более лиц», а сам такой неисправимый гуманист… Ладно, без трупов так без трупов.

От скал до дороги было метров семьдесят. Перед проезжей частью громоздилась вереница камней. Вид у зэков был не такой уже страшный, как вчера. Приличные штормовки, штаны, с сапог оттерли грязь, кепки, надвинутые на уши, прикрывали безобразия на головах. Щетина смотрелась нормально — чай, не по Большому Кремлевскому дворцу гуляли. Осмотрелись — никого. Сунули автоматы под верхнюю одежду и, воровато озираясь, припустили к дороге.

— Спрячься за камень и не отсвечивай, — бросил Вадим, когда они миновали вереницу булыжников, их словно специально расставили вдоль дороги, чтобы было где отсидеться. — Сам проголосую. У меня хоть рожа не такая страшная…

Кот не возражал, скрючился за камнем. Вадим остановился на обочине, сунул руки в карманы. Приходилось торчать штыком — с автоматом под одеждой особо не посутулишься. Из-за скалы на севере показалась очередная громоздкая фура, неторопливо пыхтела, объезжая ухабы. Водитель проигнорировал поднятую руку, надменно глянул на «автостопщика» со своей верхотуры. В обратном направлении проследовал юркий внедорожник, гремящий, как колесница. Вадим не успел среагировать. Вынул тысячную купюру из полиэтиленового пакета, поместил ее между пальцев, чтобы водители не ошиблись. Люди говорили, что с инфляцией в стране все в порядке, и за десять лет магическое очарование данной купюры резко уменьшилось. Но все равно она представлялась не таким уж бледным денежным знаком, чтобы не остановить машину. Из-за северной скалы выбрался потрепанный «народный» универсал со значком «Тойоты» на капоте, устремился навстречу. В салоне сидел один водитель — то, что надо. Вадим невольно покосился на камень за спиной и поднял руку с денежным знаком.

И тут же опустил. Тревожно екнуло сердце… Из-за той же скалы выбрался громоздкий армейский «Урал» с задраенным кузовом.

Сердце завелось, забилось, как ошпаренное. Водитель универсала хотел остановиться, но растерялся, обнаружив, что человек на обочине уже не голосует. На всякий случай он сбросил скорость и медленно проехал мимо. Голова водителя поворачивалась по мере следования мимо небритого мужчины. Возможно, Вадим допустил ошибку, нужно было тупо тормозить универсал. Но замешательство переросло в оцепенение, машина проехала мимо. Приближался «Урал», уже читалась ушастая физиономии водителя, каменный лик сидящего рядом офицера. Он шел по намеченному маршруту, и одинокие штатские воякам были неинтересны, но Вадима пригвоздило к земле.

— Плата, ну, ты даешь… — шипел из-за камня Кот. — Заморозило там тебя, или чо?

Плохо дышалось, и все же он сподобился на добродушную улыбку, когда машина проезжала мимо. Чего она еле тащится? Офицер равнодушно скользнул по нему взглядом, а водиле и вовсе до пеших не было дела… «Урал» уже проехал, хлынул пот со лба. Он облегченно перевел дыхание. И вдруг сработали тормоза, и громоздкий грузовик начал останавливаться. Заскрипели борта, заныли расхлябанные рессоры. Час от часу не легче… Вадим предпочел не оборачиваться, медленно двинулся по своей обочине, нащупывая автомат. Пот катился по лицу. Какого черта они остановились? Тут даже укрыться толком негде!

— Эй, мужик! — послышалось за спиной.

Вадим понимал, что надо обернуться. Из «мужиков» в этой местности только он, за исключением Кота за камнем. Но вряд ли данный позыв адресовался Коту. Он медленно повернулся, изобразив крайнюю степень удивления. Из кабины «Урала» высовывалась ушастая рожица шофера. Юный паренек, обычный «годичник». С тех пор как в армию стали призывать на год, боеспособность вооруженных сил, видимо, шагнула в заоблачные высоты. Водила яростно махал рукой.

— Эй, мужик, иди сюда!

— Я? — изумился Вадим.

— Нет, бабушка моя! Сюда иди, говорю! Что неясно?!

Отогнулся тент над задним бортом, высунулись любопытствующие физиономии солдат доблестных внутренних войск…

А далее все понятно. Щелкнуло под черепом у офицера. Имелась ориентировка на беглых заключенных. Полагали, что пойдут толпой, но что им мешает разделиться, раздобыть другую одежду. Не факт, что этот парень, имеющий смутное сходство с фото, из той компании, но разве трудно проверить?

Вадим попятился и вдруг сорвался и понесся по диагонали к скалам. И сразу суматоха воцарилась за спиной, загалдели солдаты, хлопнула дверца, офицер вышел из кабины, выкрикивая четкие и понятные команды. Посыпалась солдатня на землю! Захлопали выстрелы, а Вадим уже катился за единственный камень на всем обозримом пространстве. От дороги он ушел, до скал еще далеко, надо же так попасть! Он распластался за сомнительной шишкой, перевернулся на спину, передернул затвор. Дьявол, с мальчишками воевать?! А по камню уже стучали пули, вырывали землю с клочками дерна, рикошетили и выли. Он высунулся, солдат было не меньше дюжины, они уже растягивались в цепь на обочине, палили короткими очередями. Пронзительно взревел проезжающий мимо ржавый пикап, водитель со страха слетел в обочину, машина виляла, уносясь в «поля». Перебежали несколько солдат. Поднялась целая кучка, ведомая ревом офицера. Вадим ударил над головами. Не убивать же этих молокососов! И едва успел закатиться за камень, когда на него обрушился град свинца. Солдаты перебегали под прикрытием огня. Через минуту прибудут, и останутся от Вадима Платова рожки да ножки!

— Плата, тикай, прикрываю!!! — внезапно проревел знакомый голос. И над камнем в стороне воздвиглась кряжистая фигура.

Кот ударил солдатам во фланг, плотно, поливал, как из шланга, не щадя патронов. В рядах противника вспыхнуло замешательство, такого свинства не ожидали. Упали несколько солдат, остальные залегли, кто-то бросился обратно, обуянный страхом. Вадим ужаснулся, что он делает, бьет на поражение! А как еще выжить… Эх, грехи наши тяжкие… Он подлетел, помчался, пригибая голову, к скалам. Воякам было не до него. Вдогонку прогремела лишь пара беспорядочных очередей. Он влетел в просвет между глыбами, сильно удивляясь, что еще жив. Рухнул за какую-то плиту — в ней имелась подходящая выемка под амбразуру. Кот уже не стрелял, корячился за своим камнем, плевался от злости, дергая заклинивший затвор. Вроде справился, бывает, и на «калашникова» бывает проруха, вставил новый магазин. А солдаты уже поднимались, поливая камень, за которым он сидел, — страх разъедал молодые лица, чертыхался офицер, подвернувший ногу.

— Плата, прикрывай! — вскричал в отчаянии Кот. И Вадим открыл беглый огонь! Он еще не расстался со своими «гуманистическими» убеждениями, старался не бить по корпусу, брал ниже по земле, в крайнем случае по ногам. И снова откатилась волна, разбегались, залегали бойцы, впустую разорялся офицер, стращал трибуналом, дисциплинарным батальоном. Кончился магазин, Вадим вколотил новый, стал лупить без пауз. Раскисшая земля взрывалась фонтанами, стонал какой-то солдатик, жалуясь на простреленную ногу. А Кот уже мчался зигзагами, сделав сосредоточенную мину. Откуда ни возьмись объявился второй «Урал», загородил дорогу — с него слетала публика посерьезнее, уже не такая сопливая, с ходу открывала огонь. Но Кот уже нырял за камень, физиономия раскраснелась, он криво усмехался — и чему можно радоваться в этой жизни?

— Порядок в танковых войсках, Плата, — проговорил он, гнездясь за соседним камнем. — Адреналинчик туда-сюда. Хотя, знаешь, ковбой. — Кот красиво сплюнул в сторону. — Вот ни хрена мне неохота за тебя подыхать.

— Солидарен, Кот, — отозвался Вадим. — Мне тоже за тебя не резон, знаешь ли, на тот свет. Мне вообще помирать пока рано. Дела остались в этой жизни.

— Ну, тогда мы поняли друг друга, — грубо хохотнул Кот. Дружно привстали, хлестнули очередями, повалились обратно. Вояки лупили из всех стволов — как у них там уши не закладывало?

— Пошли, — сказал Вадим. — Не ждать же, пока обойдут.

— Пошли, — прокряхтел, откатываясь, Кот. — Прикрываем друг дружку…

Между скалами имелся проход шириной под два метра. По этой пади и помчались, игнорируя симпатичные расщелины и бойницы, за которыми можно долго обороняться. В спину не стреляли, воякам требовалось время, чтобы собраться с духом и добежать до скал. А когда они возникли в тылу, зэки уже разлетелись по разные стороны распадка, засели за зазубренными выступами. Проходы в боковых направлениях имелись, но вызывали резонные опасения. Большинство из них могли оказаться тупиками, чреватыми категоричным расстрелом «при попытке к задержанию». Самоубийц в погонах больше не было, солдаты на рожон не лезли, прижимались к скалам, прятались за выступами, перебегали. У Вадима оставался последний магазин, приходилось экономить, он высовывался, стрелял одиночными. Наступление застряло, похоже, военные совещались. Возможно, отправили кого-то в обход, но это долгая песня. Вадим поглядывал на Кота. Тот развалился за куском скалы, застыл, прищурив левый глаз. Плавно потянул за спуск, гавкнул одиночный выстрел. Закричал раненый, разразились возмущенные выкрики. Вадим поморщился. А Кот словно видел прищуренным глазом, посмотрел на Вадима, застывшего напротив.

— Чего пялишься, Плата?

— Странный ты тип, Кот, — сказал Вадим.

— Чего это я странный? — не понял зэк.

— Да не похож ты на блатного, уж извини. Вернее, был похож, еще вчера, а сегодня уж нет. В военном деле разбираешься, удовольствие получаешь от реального боя, убивать тебе не в диковинку. Мне почудилось, Кот?

Зэк скорчил задумчивую гримасу, глянул на напарника как-то оценивающе.

— Ты в армии служил, Плата? Видно же, что служил, вбили в тебя эту науку.

— Служил, — кивнул Вадим. — В 106-й воздушно-десантной дивизии, что в Туле стоит. 137-й парашютно-десантный полк. И, знаешь, Кот, вот ни разу не стыжусь.

— Совпало… — недоверчиво мотнул подбородком Кот. — Бывает же… Та самая дивизия, Плата, 51-й гвардейский парашютно-десантный полк. Командир батальона капитан Котов, мать его…

— Ты что несешь? — изумился Вадим. — Ты же блатной, Кот, блатарям западло служить в армии.

— Я бандит, Плата, — наставительно изрек зэк. — Мне блатная жизнь чисто поровну, так, типа время провести. Меня уже не было в тех войсках, когда ты служил, первый срок на зоне тянул. А до этого девять лет в дивизии. В Сумгаите айзеров усмиряли в 88-м — я тогда еще ротой командовал, в первую чеченскую воевал — уже комбатом. Жена имелась, двое детишек… В 97-м под Асиновской трудный бой был, наших до хренища полегло. Сука нашлась при штабе — информацию «чехам» сливала. Я лично накрыл эту падлу в станице, когда он с местными перетирал. Ворвались с парнями в дом, а выпили перед делом, злые были, да как давай эту публику свинцом кандагарить… Ну, переусердствовали слегка. Впоследствии выяснилось, что там трое невиновных было, а один втихушку поставлял ФСБ информацию — считался особо ценным агентом. В общем, буза, арест, превышение должностных полномочий, вся фигня. «Мирные» чеченцы на ушах. Стал я вроде Буданова, но только про Буданова вся страна трещала, а про меня — ни звука. На зоне крутанул бабочку — извернулся, уважать себя заставил. В общем, перековался, втянулся в тюремную жизнь. Несколько пересылок, терок, разборок — вот и стал Котом. Жена, естественно, бросила, убыла с хахалем за бугор. Первый срок отбарабанил, пару лет на воле погулял — в новом, так сказать, качестве. Снова зона… Никто уже и не припомнит, парень, что был на свете такой персонаж — капитан Котов. Я сам об этом с удивлением вспоминаю.

— Такого не бывает, Кот, — не верил Вадим. — Да ты у нас в натуре вымышленный персонаж…

— Бывает, Плата, бывает. В жизни и не такое бывает. Ты еще про офицерскую честь вспомни, которая не продается… — Кот расслабился, перевернулся на спину и устремил на небо исполненный меланхолии взгляд. Для образа отпетого зэка это было что-то новенькое. А наступательный порыв охотников пока не иссяк. Они продолжали подбираться, но внаглую не лезли, прятались за скалами. Каркал на задворках офицер, младшие командиры дублировали приказы.

— Нет, эти вопли не сойдут за крики чаек… — раздраженно дернулся Кот и покосился на Вадима. — Чем они там страдают, Плата?

— Обкатывают новые позы, — усмехнулся Вадим, выглянув из-за укрытия. — Через пару минут будут здесь.

— Работаем так, — процедил Кот. — Ты первым катишь колеса, я за тобой. Ныряешь в любую щель и уноси ноги, а я уведу их за собой. Глядишь, прорвемся. — Кот скабрезно подмигнул. — С клеймом будем, но хоть не за решкой.

— Не получится, Кот, — подумав, возразил Вадим. — Оба в дерьме, так давай вдвоем и выпутываться.

— Спорить будешь, Плата? — прожег его злобным взглядом зэк. И немного смягчился. — Не по пути нам с тобой, Плата. Уходи, я же вижу, ты не хочешь убивать — и бьешь куда угодно, только не по корпусу. Какой мне понт с такого напарника? А я уж сам развлекусь, вспомню былое, по душе мне это. Думаешь, подыхать собрался? — Кот презрительно выставил свою ортогональную челюсть. — Да ни в жизнь. Обую молокососов, да подамся на свою делянку. Не один ты, Плата, такой деловой, и у меня дела на воле… Держи шпалер, — он перебросил через проход изъятый у офицера «стечкин». — Глядишь, пригодится. А мне магазин кидай — тот, что в автомате. Тебе уже без пользы, а мне подспорье. Ну, пошли, пошли, Плата, контора на хвосте, перед смертью не надышишься…

Вадим понесся по пади, «просверленной» когда-то грунтовыми водами, отлетал, как мячик, от стен, а в затылок свирепо дышал Кот, наступал на пятки. Вояки всполошились, с задержкой стали палить, и появился реальный шанс отправиться в ад либо в медсанчасть на зону. Распадок изгибался, Вадим «дрифтом» вписался в поворот, а затылок уже вибрировал от злобного рычания:

— Уходи на хрен, Плата, проваливай к той-то матери, ты мне мешаешь…

Вадим нырнул в щель по правую руку, куда-то провалился, пополз, оказавшись в темноте. Выбросил руку со «стечкиным», чтобы отбиваться, пока не укокошили… А Кот снаружи уже развлекался — ржал, стегал свинцом. Хрустели камни, он тоже решился куда-то нырнуть. Но перед этим в полный рост отметился. Мимо ниши, в которой скорчился Вадим, протопало будто стадо слонов — злые, матерились. И снова он различал удаляющиеся вопли, треск «калашей». А ведь этот «вымышленный персонаж» реально уводил вояк в глубь скал. Вадим недоверчиво осмотрелся, привстал, треснулся затылком и схватился за отбитое место. Такое ощущение, что лежал в гробу. Вмятину в земле придавила плита. Впрочем, в стороне мерцал просвет. Он подался туда по-пластунски, выволок себя наружу — и сполз в какую-то ямку. Лежать можно было только боком — каменные махины почти соприкасались. Он умудрился встать на корточки, подался в зазор. В сплющенном виде Вадим протискивался между скал, не забывая держать в голове ориентир на дорогу. А в отдалении гремели выстрелы — Кот неплохо отжигал. Вот уж неисповедимы пути Господни… Он обнаружил плоскую выбоину в скале, вскарабкался на нее, дотянувшись до выпуклой шишки в камне. Пополз по верху, огибая острые углы. Скатился со скалы, оказавшись на тропе, которую они с Котом уже покоряли, когда выбирались к дороге. Рановато туда выходить — дорога перекрыта. Он развернулся, чтобы углубиться в каменные дебри, отлежаться где-нибудь в норе — и всполошился, когда над головой прозвучал молодецкий свист и молодой голос восторженно проорал:

— Он здесь, вижу его!!!

Отдельная группа шла верхом, резонно полагая, что вид в плане лучше. Видно, кто-то зафиксировал, что беглецы разделились. Вадим нырнул за ближайший отросток — простучала очередь, но он уже убрался с линии огня. Покатился за соседнюю глыбу, метнулся с низкого старта в прореху между скалами. Он петлял, как заяц, выскочил на открытое пространство, завертел головой. Вот же непруха, неужели попался?! Голяк, пустырь, впереди дорога, за дорогой лес, но пока он туда добежит, его солдаты свинцом накачают и покурить успеют. Правее — два знакомых «КамАЗа», встали посреди дороги и не дают проехать нормальным людям — всем приходится объезжать по обочине… Он помчался по диагонали влево, больше некуда! Пот прошиб, слезы навернулись, неужели все напрасно, и сейчас его прошьет прицельная очередь? А солдаты уже выбегали из скал, кричали, у Вадима не было никакого желания оборачиваться. Пули вспороли землю, он предугадал это дело, сменил направление. Бежал по пустырю, не имея возможности укрыться, а автоматчики аккуратно целились, чтобы сбить его, как кеглю… Глаза щипало от пота. Но он видел, как с юга к «месту происшествия» приближалась невзрачная серая «Нива», водитель сбрасывал скорость. Вадим замахал руками, что-то кричал, но из горла вылетали лишь свистящие и шипящие. «Нива» вдруг как-то странно дернулась, он не поверил своим глазам, проворно сменила направление, съехала с обочины и покатилась к нему. Может, в ней такие же люди в погонах? Или это шанс? Он помчался наперерез, болтаясь из стороны в сторону. А машина, оказавшись на пустыре, стала разворачиваться — резкими рывками: вперед, назад. Солдаты, спохватившись, открыли огонь, но он уже нырнул за задний бампер. Правая дверь была открыта, а переднее сиденье выдвинуто вперед.

— Пролезай назад, быстрее… — возбужденно прокричала женщина, сидящая за баранкой.

Женщина? Впору призадуматься, протереть глаза, но некогда. Он пролез в салон, обдирая бока, рухнул на продавленное сиденье, и только пригнулся, как с треском разлетелось заднее стекло. Основная часть осколков вывалилась наружу. Женщина ругнулась, взревел мотор, затрясся салон российского внедорожника. Машина прыгала через препятствия, рухнула в канаву водостока, вылетела, словно с трамплина, на проезжую часть. Ее потащило юзом, женщина яростно вертела баранку, справляясь с управлением. Пальба не унималась, пули стучали по обшивке. «Какого хрена она рискует ради незнакомца?» — мелькнула мысль. «Нива» мчалась по дороге в южном направлении. Солдаты прекратили стрелять, навстречу двигался автобус с пассажирами. Вираж вправо, автобус тоже отпрянул — и прикрыл собой машину. Трясло безбожно, Вадим схватился за спинку переднего сиденья, обернулся. Декорации менялись, машина входила в поворот, огибая мохнатый ельник. В тылу царила суета — солдаты бежали к «КамАЗам», в один из этих монстров уже запрыгивал шофер, сейчас начнется погоня… Он откинулся на спинку, перевел дыхание. Дама за рулем, похоже, прекрасно сознавала, что творит. Лес закрыл машину. Дорога впереди была пуста — извивалась между холмами. Но вместо того чтобы мчаться вперед на полном газу, дама вдруг резко закрутила баранку влево, и снова многострадальная машина запрыгала по буеракам — съехала с обочины, подалась к лесу. Хорошо, что машина с полным приводом, — земля, напоенная влагой, упорно сопротивлялась, прокручивались колеса, но мощности хватало. Она направила капот в просвет между елями. Расступились деревья, но не сильно, царапали машину ветками. Мелькали пышные лесные красавицы, они росли на этом участке не очень густо. Снова просвет, ямка, затрещал бампер — и юркая машина запрыгала по лесной дороге, приближаясь к скалам. Но не уперлась в них, отправилась краем по заросшей чертополохом колее. Вот уж воистину неисповедимы пути Господни в Сибири… Вадим прислушался, за спиной ревел мотор, тряслись борта, погоня промчалась мимо. Самое время пораскинуть мозгами. Женщина не вымолвила ни слова, сосредоточенно крутила баранку. Он видел лишь ухоженные руки, какую-то серую немаркую куртку. Темные волосы собраны под вязаную шапочку. Она подняла глаза, посмотрела на него в зеркало, он разглядел только эти глаза, глубокие, карие, с прищуром… Налетели на ухаб, машину тряхнуло, но с дороги не сбросило, водительница успела принять меры.

— Прошу прощения, — пробормотала она сквозь сжатые губы.

— Ничего страшного, — пошутил Вадим. — Просто входим в зону сильной турбулентности… Послушайте, я вам крайне признателен, — решился он начать разговор. — Вы так вовремя и быстро возникли, но это довольно странно.

Клацнули зубы, она свернула с дороги. «Нива» совершила последний бросок, трещали ветки, и кусты сомкнулись за спиной. Дама надавила на тормоз, и машина встала, съехав с кочки. Вадима швырнуло вперед, потом назад, кратковременная невесомость, комок в горле… Дама испустила мучительный вздох, откинула голову. Она дрожала. Но вот дыхание восстановилось, она подняла глаза к зеркалу, глянула на него продолжительным взглядом. Что-то странное ему почудилось в этом взгляде.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Кира… — у нее был приятный, немного хрипловатый голос. — А вас?

— Вадим.

— Это хорошо… — проговорила незнакомка.

Что в этом хорошего, она предпочла не расшифровывать. Она обернулась, предстала во плоти — серьезная, худощавая, с уставшим сероватым лицом. На впалой щеке чернела родинка, вполне отличительная примета. Он мог поклясться, что никогда в жизни не видел этой женщины. Почему она так на него смотрит?

— Вадим Платов? — уточнила она. Он вздрогнул, что-то непростительно он сегодня тормозил. Утвердительно кивнул. Дама сухо рассмеялась.

— Расслабьтесь, Вадим. Вы смотрите на меня, как на пачку пельменей, которую негде приготовить…

— Мы знакомы? — сглотнул он.

— В одностороннем порядке, — кивнула дама. — Но у нас, Вадим, еще будет время познакомиться ближе.

В лицо Вадима плеснула тугая струя. Он дернулся, перехватило дыхание, защипало глаза. Он вытянул руку, чтобы вырвать баллончик, какого она творит?! Но рука не слушалась, лютая боль скрутила лицевые мышцы, его парализовало, реальность куда-то покатилась…

Он ожидал всего, но только не этого. Почему бы просто не сдать его работникам пенитенциарной системы? Его тошнило, голова кружилась и раскалывалась. Он выплывал из бессознательного состояния, картинка перед глазами искривлялась и дрожала. Вадим находился в помещении. Над головой громоздились деревянные балки, у стены возвышались строительные леса в аварийном состоянии, на полу валялся какой-то мусор, груды досок. Покосившись влево, он обнаружил дверной проем — в нем определенно не хватало двери, рамы и десятка кирпичей в кладке. За порогом колосился бурьян, просматривалось серое небо, из которого проливались умеренные осадки. Болели суставы. Руки и ноги были вывернуты и к чему-то привязаны. Извернувшись, он обнаружил, что прикован спиной к банальному поддону для кирпичей — причем весьма качественно, не одним рулоном скотча. Подняться невозможно, ноги имели какую-то степень свободы, ниже бедер их ничто не держало, но упирались икрами в края поддона — что полностью исключало принятие вертикали. Он натужился, чтобы отодрать себя от поддона. Затрещали гниющие доски, мир завертелся, череп чуть не треснул от дикой боли…

— Не вертись, дорогой, у тебя нарушена система перемещения в пространственном континууме, — прозвучал ехидный голос, и Вадим обнаружил, что он здесь не один. Темноволосая зараза выплывала из рябящего пространства — нерезкая, плохо читаемая, но по голосу та же самая. Она приблизилась, села сбоку рядом с ним на корточки и задумчиво на него воззрилась. Он взбрыкнул ногами и снова испытал пронзительную боль. Пришлось признать, что стреножили его надежно. Он расслабился — только так имелась возможность терпеть боль. Способность видеть возвращалась. Женщине, сидящей на корточках, было лет тридцать. Или больше. Она поигрывала пистолетом (это был его «стечкин»!) и задумчиво, с какой-то недоброй иронией созерцала свою жертву. Молчание затягивалось.

— Многообещающее начало… Ничего не хочешь сказать? — прошептал Вадим.

Она молчала, смотрела на него, как смотрят на пойманную крупную рыбу. Сдобной плюшкой эта особа определенно не была. Возможно, она и не страдала болезненной худобой, но чуток поправиться ей не мешало. Как она скрутила его, притащила в этот «странноприимный» дом? Его ощупывали колючие глаза — явно обыскивали, а не гладили. Возможно, в иной ситуации ее лицо показалось бы Вадиму привлекательным, но сейчас он в гробу видал ее «возможную» привлекательность.

— У тебя проблемы? — поинтересовался он.

Она шевельнулась. Произнесла с расстановкой:

— Да, Вадим Платов. Вся моя жизнь — чудовищная проблема. И ты — часть этой проблемы. Тебе нехорошо? — она подошла ближе, но все равно у него не было возможности засадить ей ногой! — Крутится-вертится шар голубой, Вадим Платов? — издевательские чертенята заплясали в глазах.

— Крутится… вертится… — согласился Вадим, переводя дыхание. — Ты, главное, продолжай, не останавливайся, раз начала. Позволишь несколько вопросов?

— Давай, — кивнула женщина.

— Ты кто?

— Меня зовут Кира, — она устроилась удобнее, достала из куртки пачку недорогих сигарет, прикурила, щелкнув зажигалкой, и окутала свою жертву дымом. — Кира Владимировна Строева, — выдала она более развернутую информацию, которая ни о чем Вадиму не говорила.

— Кто-то еще здесь есть? — поинтересовался Вадим.

— Никого, — покачала она головой. — Работаю одна, но не обольщайся.

— Где мы?

— Понятия не имею. — Кира пожала плечами. — Главное не место, а процесс, дорогой… Усыпив тебя, я какое-то время плутала по проселочным дорогам, ушла подальше от цивилизации и отыскала это место недалеко от грунтовки. Тут рядом ферма, поросшая быльем, а здесь, возможно, был гараж или что-то еще… Неважно. Люди здесь не ходят, от дороги это несчастье не видать. Тебя, возможно, ищут, но не здесь.

— Что ты собираешься делать?

— Хороший вопрос, — она иезуитски усмехнулась. — Я поступлю с тобой, Вадим, прямо скажем, жестоко. Я тебя убью. Без вариантов. Но для начала помучаю — мы с тобой поиграем в добрые и поучительные ролевые игры. Мы оба никуда не спешим, и этот процесс затянется, обещаю. Я обязана получить сатисфакцию.

— Ты садистка? — в горле пересохло. До Вадима дошло, что ей ничто не мешает осуществить угрозу — он беззащитен, как беременная женщина! И стоило ради этого сбегать с зоны?

— Я не садистка… — женщина зашептала со зловещим придыханием. — Я обычная баба. Но больше всего на свете, гражданин Платов, я ненавижу тебя — как источник и составную часть моей неудавшейся жизни.

— Ты ничего не путаешь? Я впервые тебя вижу…

— И я впервые тебя вижу — в реале, так сказать. Извини, что в первые минуты знакомства польстила твоему самолюбию. Это не в моих привычках — способствовать побегу заключенных. Я рада, что ты, наконец, прервал победную серию, завершил свой жизненный этап под названием «увидеть зону и не умереть»… — и он взревел от боли, затряс ногой, когда в обнаженную лодыжку вонзился горящий окурок! Она держала его ногу и прижимала к ней «бычок», пока он не потух. Глаза от боли лезли на лоб, пот заливал глаза.

— А говоришь, что не садистка… Слушай, ты, сука… — он бы рад был сохранять спокойствие, но чтобы в таких условиях…

— Спокойствие, Вадим, спокойствие… — монотонно бурчала мучительница. — Обойдемся без взаимных оскорблений. Оскорблять буду я, договорились?

— Ты уже закончила прелюдию? — задыхаясь, прохрипел он. — Может, прежде чем продолжишь свои упражнения, объяснишь, в чем тут изюминка?

— Разумеется, Вадим, это непреложная часть наших ролевых игр, будем считать, что сегодня у тебя — день знаний. Посмотри, пожалуйста, сюда…

И перед глазами Вадима закачалась цветная фотография с помятыми полями. Он навел резкость, задрожал, комок подполз к горлу… С фотографии смотрел солдат российской армии, снятый крупным планом в парадной форме. Видный чернявый парень, правильные черты лица, дружелюбный взгляд с задумчивой поволокой, весь такой лихой, независимый, форменная кепка набекрень, он знал, что снимается для девушки, и очень старался произвести на нее впечатление. Вадим прекрасно помнил это лицо, оно снилось ему много лет в кошмарных снах… Ну, бред, прошлое не должно вернуться подобным образом, он представлял возврат к нему несколько иначе.

— Вижу, ты узнал этого человека… — продирался сквозь набат женский голос. Его обладательница отдалилась вместе с фотографией, пристроилась на груду досок, откуда прекрасно видела дверной проем и жертву. Ее голос настойчиво вкрадывался в мозг. — Этого парня призвали из Н-ска одиннадцать лет назад. Тогда служили два года, и данное событие выглядело крайне драматично. В строительном институте, который он закончил, не было военной кафедры, поэтому его забрали на обычную срочную службу. Парня звали Вовка Писемский, к моменту призыва ему уже исполнилось двадцать три года. У Вовки была девушка, они учились вместе, даже прожили пару месяцев в гражданском браке, планируя дальнейшую совместную жизнь. Оба страстно любили друг друга — так любили, что даже расставание в несколько часов воспринималось ими крайне нервозно… — голос женщины задрожал, но она совладала с собой. — Лазеек уклониться не нашлось, и Вовке пришлось идти в армию. Его забрили во внутренние войска и отправили на юг Кузбасса — охранять места, где традиционно содержится всякая мразь. Девушка поклялась, что дождется, и ждала, считала каждый день, отмечая их зарубками над своей кроватью… Служить ее любимому оставалось четыре месяца, он писал ей почти каждый день, она копила деньги, сняла квартиру, где они смогли бы свить свое любовное гнездышко. Они томились в предчувствии долгожданного счастья, несколько раз девушка ездила к парню в часть. Потом произошло то самое страшное событие… — она помолчала, собираясь с духом. — И рухнул весь мир. Девушке рассказали, что солдаты преследовали сбежавших заключенных, которые отобрали катер у подвернувшейся им по дороге свадьбы. Но убили ее любимого не зэки, убил его впавший в буйство жених с той самой свадьбы — он был пьяный, схватил автомат, начал стрелять по солдатам…

— Солдаты на его глазах убили его невесту! — хрипло перебил Вадим. — Женщину, которую он любил больше жизни.

— Помолчи, пожалуйста, — строго сказала Кира. — Закончится вступительная часть — начнутся прения. Вовка Писемский не убивал твою невесту, это сделал кто-то другой. Как показало следствие, он вообще в тот день не произвел ни одного выстрела. Заклинило затвор, он бежал вместе со всеми, на бегу пытался его передернуть, но ничего не вышло. Это видели многие. Магазин в его автомате оказался нетронутым. Двое запасных в подсумке — тоже. Тем не менее ты его убил. Жизнь у девушки после этого события превратилась в полосу препятствий и страданий. Когда пришло известие, она не поверила — рассмеялась. В это невозможно было поверить. Ее парень не такой, чтобы умереть. Потом у нее случилась продолжительная истерика, она пришла в неистовство, бросалась на стены, на людей. Разум помутился, период буйства сменился обширной депрессией, вызванной трагическим событием. У девушки зафиксировали психическое расстройство, поместили в психиатрическую лечебницу. Она провалялась там почти полгода — ее кормили таблетками, ставили уколы, после выписки с ней долгое время работал психотерапевт. У матери, навещавшей ее в больнице практически каждый день, тоже случился нервный срыв, вызвавший расстройство зрения — она попала под несущуюся машину, погибла до приезда медиков… Девушка осталась одна, поскольку отца у нее не было. У мамы убитого рядового Писемского случился инфаркт — в тот день, когда ей сообщили пренеприятное известие. Женщина не выдержала — сердце остановилось в тот же день. Отца рядового Писемского от череды трагических событий разбил паралич — отнялась правая часть тела. Его положили в больницу, где он и погиб через полтора месяца, свалившись вместе с коляской с лестницы. У милиционеров, проводивших расследование, возникло подозрение, что человек покончил с собой, не видя смысла в дальнейшем «растительном» существовании… Таким образом, поступок Вадима Платова повлек за собой смерть четырех людей и сломал жизнь той самой девушке… Несколько раз она пыталась покончить с собой — резала вены, дважды ее вынимали из петли. Она не могла забыть своего Вовку, продолжала ждать, любить, да, собственно, и сейчас занимается тем же самым. Жизнь девушки превратилась в ад, стимулов не было. Душевная рана не зарастала. За все эти годы у нее не было ни одного относительно устойчивого романа, хотя несколько раз она пыталась вступать в отношения. Она просто не воспринимала кого-то другого. Она меняла место работы, проживания, но в итоге все равно возвращалась в Н-ск — в свой родной город, где все напоминало ее любимого. Девушка зачерствела, превратилась в безразличное и бесчувственное существо. Она неплохо питалась, посещала спортзал, освоила и отточила технику вьетнамского единоборства Вовинам Вьет Во Дао. Ушла с «гражданской» службы, устроившись на работу в частное охранное предприятие, где трудится и по сей день. Она неплохо зарабатывает, имеет друзей, связи, проживает в хорошей двухкомнатной квартире. Но вся ее жизнь — это черное беспросветное существование. За годы ничего не изменилось. Девушка живет воспоминаниями. Каждое воскресенье она ездит на кладбище, где похоронены ее близкие, постоянно что-то переживает в памяти, представляет, фантазирует. Прошлое не отпускает, какие бы меры она ни принимала. Психологические тренинги не помогают. Возвращаются мысли о суициде, сильно ее пугая. Случай редкий и тяжелый, но психологи утверждают, что такое случается. Она должна отпустить свое прошлое, дать ему уйти, продолжать жить, ведь ей только тридцать три…

— Тебя зацепило, как и меня… — прохрипел Вадим. — Прошлое держит на привязи суровой нитью. Не возражаешь, если я продолжу за тебя? Дипломированный психолог такого не посоветует, но маг, колдун, экстрасенс, а ты наверняка обращалась к этим людям, посоветует запросто, хотя потом в этом не признается. Прошлое уйдет, если уйдет виновник всех твоих несчастий, верно? В тебя вбили эту установку, и ты уверилась. Ты не убийца, ты никому не желаешь смерти, ты знаешь, при каких обстоятельствах Вадим Платов нажимал на курок. Ты же не дура, нет? Но ты заставила себя его ненавидеть. При этом отдаешь себе отчет, что не виновны ни солдаты, ни Платов, это несчастный случай. Главные виновники — беглые зэки, устроившие переполох и причинившие горе такому количеству людей… Подсознательно ты это понимаешь, но убедила себя в обратном. Возможно, ты и не хочешь убивать некоего парня по фамилии Платов, но ты поклялась это сделать. Ты убедила себя, что после этого станет легче, все наладится, призраки оставят в покое твою многострадальную голову. Конечно, ты убьешь этого проклятого зэка — ради памяти Вовки Писемского, его родителей, своей мамы… Одного я не пойму — как тебе удалось осуществить задуманное?

Он разбередил душевные раны. Подколодная змея издала сдавленное шипение, слетела с досок, и цепкие пальцы обвили горло жертвы, принялись душить! Вадим захлебывался, радужные круги плясали перед глазами. Сознание уже бледнело, когда она опомнилась, отпрянула от него — слишком рано доводить до греха. Он кашлял, плевался, долго приходил в себя. А ведьма убралась на свои доски, откуда и поведала:

— Возможно, в чем-то ты прав, Вадим Платов, но в одном ты, безусловно, ошибаешься: я не заставила себя ненавидеть твою подлую личность, я на самом деле тебя ненавижу — люто, искренне, просто за то, что ты есть, а моего Вовки больше нет.

— Ты сумасшедшая… — проговорил Вадим.

— Я умная сумасшедшая. — Кира успокоилась, продолжала ровным голосом. — Как я уже говорила, у меня есть связи, есть друзья, готовые понять и помочь. Я наводила справки — мне помогли это сделать. В какой зоне ты отбываешь, что из себя представляешь. У одного моего приятеля на этой зоне работает однокашник, согласившийся помочь за хорошую сумму. Сам понимаешь — идти на риск ради дружеского расположения не совсем разумно. Я должна была прибыть в колонию под фальшивыми документами, немножко изменив свою внешность, выдать себя за некую Анастасию Горбунову, жительницу Карагола, с которой ты был когда-то знаком…

— Фрикаделька? — изумился Вадим. — Как у нее дела?

— Насколько знаю, неплохо. Она замечательно выглядит, была замужем, развелась. Сейчас у нее небольшой бизнес, имеется парень.

— Рад за нее, — искренне сказал Вадим. — И такую хорошую женщину ты собралась подставить?

— Временно, — уверила Кира. — Компетентные органы во всем бы разобрались. Все было на мази, ситуацию смоделировали: комната для свиданий с супругами, куда бы тебя, удивленного, привели, доля приватности, прикрытие, время, чтобы выбраться… Но снова все пошло кувырком, мне всегда не везет. Когда я прибыла на зону, там творилось что-то несусветное. Колония бунтовала — блатным в ней, видите ли, не докладывают мяса. А тут еще известие от «своего среди чужих» — заключенный по фамилии Платов и еще четверо сбежали. Час от часу не легче. Ты словно чувствовал, Платов, что я еду по твою душу, верно? Я крутилась по району несколько дней, питалась урывками, спала в машине, ожидая от своего человека известия, что тебя поймали. Мы постоянно находились с ним на связи. И вот известие: в пяти верстах от деревни, где я сидела, отмечена стрельба. Беглецов стало меньше, и они пытаются вырваться. Я подалась туда без надежды на успех. Ладно, пусть тебя схватят, будешь сидеть дальше — с новым, как говорится, сроком… И вдруг такая удача, просто невероятно, ты бежишь прямо на меня! Я наизусть выучила твою физиономию по фотографии…

— Да уж, тебе дико повезло. На ловца, как говорится. Позволишь слово молвить?

— Валяй. Я обещала, что дам тебе выговориться.

— Ты так добра… — съязвил Платов.

Говорить было трудно, но он справлялся. Он повествовал о том, что на самом деле случилось в Караголе, о свадьбе, о своей Наде, о том, как любил ее и продолжает это делать по сегодняшний день. Она стоит перед глазами постоянно, и никто другой ему не нужен. О гибели своих родителей, о том, как скончалась в больнице, не приходя в сознание, мама Нади Алевтина Валентиновна, а отец на всю жизнь остался инвалидом. О гибели друзей — о том, как в той же больнице умер в мучениях Максим Горелов — лучше бы он не приходил в сознание в день своей смерти… О том, что натворили зэки — Лютый, Череп, Кирпич и Вшивый. Об убитых конвоирах, о расстрелянной свадьбе, о погибших туристах на Кащеевке, о том, как эти четверо обманули всех и растворились на просторах необъятной страны. О том, что бежал он с зоны не потому, что почувствовал угрозу своей жизни, а из простого человеческого желания — мстить. Он не против умереть, давно пора, жизнь пуста, но не сейчас, он должен раздать парочку долгов…

— Я сейчас расплачусь, — сказала Кира. — Бедный ты, несчастный. Давишь на жалость, или чем ты сейчас занимаешься? Мне очень жаль твою невесту, твоих родителей, всех остальных погибших, раненых и тех, у кого оказалась сломанной жизнь. Но тебя ведь никто не заставлял нажимать на курок, плодя количество трупов и душевных ран?

— Я действовал в состоянии аффекта, против этого не возражал даже судья. И ты полная дура, если этого не понимаешь…

Ему снова удалось вывести ее из себя. Она сорвалась с места, взвыли и подпрыгнули старые доски, взметнулась к потолку цементная пыль. Откуда столько силы в анемичных конечностях? Она едва не отдавила Вадиму ухо, нагнулась, схватившись за края поддона, и он почувствовал, как переворачивается вместе с этой клятой деревянной штуковиной, она огрела его по затылку, а в следующее мгновение он уже давился грязью и пылью. Но этого мегере оказалось мало, она наступила на поддон, придавила его всем весом, и если бы Вадим не вывернул голову, он забил бы этой гадостью весь рот.

— Не нравится, дорогой? — ядовито осведомилась Кира. — Это тебе не крем со взбивалки слизывать.

Он кашлял, чертыхался, а она еще немного потопталась, хорошенько помассировав спину и копчик, потом опять схватилась за поддон и перевернула обратно прилипшего к нему страдальца. Засмеялась, обнаружив сплющенную физиономию, покрытую жирным слоем грязи.

— Осталось помочиться на меня… — прохрипел Вадим. — Дарю идею, прими на вооружение…

— Я подумаю, — оскалилась Кира. — Еще имеешь что-нибудь сказать?

— О, да… Я так много должен тебе сказать. Мне кажется, ты чувствуешь свою неправоту, тебя это бесит, оттого ты так и распоясалась. Хочешь открою секрет? Ты можешь меня убить, хорошо, я согласен потерпеть и с пониманием отнесусь к твоему решению. Но что-то мне подсказывает, что после этого тебе не станет легче. К твоим кошмарам добавится еще один — я не поленюсь, буду являться тебе каждую божью ночь. А все потому, что истинные виновники наших с тобой бед останутся в целости и сохранности, будут жить, радоваться и, не дай бог, плодиться. Они уже десять лет после побега с зоны живут и радуются… Послушай еще пару минут, потерпишь? Спасибо… Ты не поверишь, но на зоне, особенно если долго там сидишь, можно получить практически любую информацию о событиях на воле. Что-то вроде теории пресловутых «пяти рукопожатий». Этот знал иного, иной разговаривал с третьим — и так далее. И весточки на зону летят с такой же регулярность и быстротой, как электронные письма. Менты не в курсе, а бывалый сиделец все знает и может использовать полученную информацию. Не буду распространяться, как я ее добыл, но вот тебе достоверные факты. Четверо зэков с погонялами Лютый, Череп, Вошь и Кирпич убили при побеге не меньше двадцати человек и благополучно смылись от правоохранительных органов. К счастью, они не улетели на Марс и не записались в Иностранный легион. Они не стали бухать, вести разгульный образ жизни и возвращаться к старому — поскольку имели умного главаря и сами могли шевелить извилинами. Блатная жизнь осталась в прошлом. Они по-тихому отсиделись на дне, в меру возможностей сменили внешность, справили новые документы, биографии и прекрасным образом, используя старые связи, влились в общественную жизнь современной России. Сейчас в них никто не узнает тех четверых отмороженных в фуфайках, бегущих по трупам через тайгу. Тех, кто был в курсе, они устранили, остальные благоразумно помалкивают, поскольку и сами не ангелы с крылышками… Собственно, этим и был обусловлен мой побег. Я должен наказать этих людей. Я их наказывал все десять лет — в мыслях, во сне, в самых извращенных фантазиях. Осталось это сделать в реальности. Их настоящие фамилии сейчас никого не интересуют. Они сами про них забыли, они теперь другие. Но по-прежнему все четверо держатся вместе, им не жить друг без друга, обретаются в одном городе, он называется Н-ск — так совпало, что это город, который ты считаешь родным, и это что-то вроде знака…

— Короче, дорогой, — зевнула Кира. — Я сейчас усну.

— Им всем от сорока до пятидесяти… Лютый — это некто Мамонтов, авторитетный, убедительный коммерсант, имеющий связи с депутатами Законодательного собрания. Он нехило поднялся, у мужика железная хватка. Связи с криминалом тоже налицо, но это не афишируется. Коммерсант владеет ресторанами, парочкой типографий, у него свой собственный банк на проспекте Дзержинского, хотя формально он не входит в совет директоров. Через этот банк проворачиваются серьезные дела… Кирпич — погоняло производное от фамилии, но это неважно. Нынче раздобревший господин — не кто иной, как депутат городского совета от правящей партии. Такая вот ирония — хочешь, верь, хочешь, нет. Фамилия — Андроник. Никто за него не голосовал, он просто продвинулся по списку, заняв место выбывшего по смерти депутата, а смерть, между нами говоря, была занятная… Третий фигурант, кликуха Череп — на башке у него в принципе не росли волосы, хотя, возможно, уже нарастил… Новая фамилия — Кончев. Руководит охранным агентством, одна из функций которого — прикрытие деятельности упомянутых господ. Агентство называется «Буран», надеюсь, это не та фирма, в которой ты работаешь… — Вадим помолчал. Судя по размеренному сопению из «мертвой зоны», это была другая фирма. — В семье не без урода, я имею в виду четвертого, Вшивого. Некто Ушинский — не дурак бухнуть, ширануться, но обладает неплохими организаторскими способностями, реализуя их в нелегкой профессии сутенера. Имеет что-то на корешей, если от него до сих пор не избавились. И девочек кто-то им должен поставлять… В общем, ушлый изворотливый тип, имеющий лапу в полиции и способный доставить неприятности.

Он замолчал, начал вслушиваться в сопящую тишину.

— Похоже, я подкинул тебе пищу для размышлений? — предположил Вадим, выплевывая изо рта остатки грязи. — Молчишь, дорогая? Нервные клетки восстановились и задумались?

— Не понимаю, дорогой, зачем ты мне все это рассказываешь, — спокойным голосом вымолвила Кира. И сердце у Вадима тревожно дрогнуло — неужели напрасно он тут растекался по древу? — Впрочем, спасибо за информацию, я подумаю, как смогу ее использовать. Мне очень жаль, но в наших отношениях после твоих слов ничего не меняется. Ты умрешь в течение получаса — крайне неприятной и мучительной смертью. Возможно, ты разжалобил меня, озадачил, но ты по-прежнему остаешься человеком, застрелившим по доброй воле рядового Писемского. Тебя ведь никто не заставлял нажимать за курок? Так что извини, у каждого своя правда и своя драма. Лично мне моя драма представляется существеннее — поскольку она МОЯ. Помолчи-ка минуточку, дорогой… — Кира насторожилась, повернула голову к проему. Явственно различался звук работающего мотора. Где-то неподалеку проезжала машина. Она встревоженно приподнялась, стиснула рукоятку «стечкина». — Странно, дорогой, кто-то едет по дороге — хотя колея на ней выглядела так, словно последний раз по ней проезжал Ермак, покоряя Сибирь… Я отлучусь на минутку, не возражаешь? Обещаешь, что не будешь без меня скучать?

Ответа она не дождалась, выскользнула за порог и растворилась в зарослях бурьяна. Сердце понеслось — до дороги метров пятьдесят, в его распоряжении не больше минуты! Вздулись вены по всему телу, он начал извиваться. Кира его переворачивала — натяжение скотча ослабло. Но путы продолжали пригвождать к поддону. Он извертелся. Зажигалка с сигаретной пачкой валялись неподалеку, но как, а главное, ЧЕМ дотянуться до источника огня?! Мозг работал на полную катушку. Вариант был один, как ни крути. Он подался вверх по поддону, вытянул голову и плечи, как только мог, и продвинулся сантиметров на десять. Изогнул ноги в коленях, задыхаясь от усердия, дотянулся пятками до досок поддона. Еще немного вверх — за грань возможностей и понимания… В его распоряжении один удар, на второй он уже не сподобится, он должен собрать все, что осталось в организме. А бог и гнилые доски поддона — в помощь… Он сделал несколько дыхательных упражнений, вскинул одновременно обе ноги, согнув их в коленях до упора, и врезал пятками по доскам.

Трухлявое дерево переломилось. Но звучного треска при этом не было — оно отсырело и подгнило. Поддон расползся по швам. А он уже вертелся во всех плоскостях. Отдирал от себя клейкую ленту, ломал фрагменты поддона. Он освободил одну руку, стряхивал со спины прилипшую древесину, но она держалась. Он пополз, вытянул конечность, схватил зажигалку, одной рукой отдирал от себя скотч, другой его подпаливал, тянул со всех сил…

— Дорогой, я уже дома, — поставила в известность Кира, забираясь на порог. — Ничего страшного, это была машина с военными номерами, она проехала мимо. Ты можешь гордиться, тебя по-прежнему ищ… Дорогой? — она застыла в недоумении, вскинув руку с пистолетом, удивленно уставилась на останки поддона и скомканный скотч.

Хищно посмотрела по сторонам. Голова у женщины работала — выскользнуть через проем ее пленник не мог, она бы его увидела, возвращаясь с дороги. Два окна в заброшенном здании располагались слишком высоко, чтобы в сжатые сроки через них выбраться. Значит, этот тип где-то здесь, притаился, ждет… Она внимательно осматривала покореженные леса, горы мусора, груды неликвидной древесины. Сделала шаг, слегка оттянув спусковой крючок.

— Вот это номер, дорогой… — ее голос зазвенел от волнения. — Похоже, я тебя недооценила. Ну, что ж, прими поздравления, ты по-прежнему хорош. Вот только не пойму, на что ты рассчитываешь. Мы просто переходим к более жесткому формату, и ролевая игра уже не затянется. Ты в курсе, что я стреляю без предупреждения?

Она сместилась еще на пару шагов, совершила разворот на триста шестьдесят. Застыла, держа под наблюдением дверной проем.

— Дорогой, ну, хватит баловаться, — заявила она с деланой жеманностью. — Это не смешно. Выходи. Ты где?

«Практически в шаговой доступности», — подумал Вадим. С противным дребезжанием взмыл мятый лист жести, под которым он умудрился сплющиться, и полетел на Киру. Она испуганно вскрикнула, машинально вскинула руки, чтобы защититься, выронила пистолет. Но лист ее накрыл, швырнул на пол — усиленный тяжестью мужского тела. Однако он тоже недооценил ее способности, она взревела, как раненая волчица, вывернулась, откинула его вместе с жестью. Вот это да… Они вцепились друг в дружку. Ему с трудом удавалось сдерживать напор тигрицы — ее глаза пылали, тянулись острые зубы, чтобы прокусить ему горло. Он отжал ее, словно штангу, отбросил в сторону. Она куда-то покатилась, но он уже разгадал ее маневр, вытянул ногу — и она уткнулась в нее, не успев дотянуться до пистолета. Вадим развернулся и метнулся вперед, чтобы схватить ее первым. Он бы успел, но эта воительница уже подпрыгнула, сцапала ту самую жесть, запустила, словно крученый мяч, параллельно полу. Он закричал от страха — еще мгновение, и ему бы срезало голову. Вадим отпрянул, увернулся от опознанного летающего объекта, а она уже летела, повторяя попытку дотянуться до оружия. Он просто прыгнул на нее всей массой — протаранил, прободал. Она упала на спину, чуть не сделав сальто, ахнула от боли. Вадим злорадно засмеялся, нагнулся, чтобы подобрать пистолет. Но она метнулась, перехлестнулись стройные ноги, и боль вспорола лодыжку. Второй удар последовал убойной пяткой. И он полетел к искореженным лесам, обрастая синяками и ссадинами. А когда поднялся, хватаясь за неструганые, подгнившие стойки, она уже смеялась, шла к нему, держа пистолет на вытянутой руке. Он знал, что сейчас будет выстрел, он его чувствовал — свалился, как подкошенный, не выпуская стойку. Хлопнуло — пуля срезала пласт штукатурки со стены. Она не шутила и действительно хотела его убить! Кира уже подходила, очередная пуля готовилась просверлить дырочку у него в переносице. Он поволок на себя подвернувшуюся стойку. Задрожала, надломилась нелепая конструкция, обросшая цементом и плесенью. Она вскинула голову, с ужасом уставилась, как валятся шаткие леса, как на голову рушатся доски и бруски, утыканные гвоздями… А Вадим уже катился к стене, закрыв голову руками, чтобы не пострадать больше положенного…

Ему на самом деле было ее жалко, когда он вытаскивал ее, плачущую, исцарапанную, из хаоса обломков. Она брыкалась, отбивалась от него ногами, хрипела:

— Не трогай меня, скотина, не прикасайся ко мне, ненавижу тебя…

А потом сидела, приходила в себя, прислонившись к «руинам». Он сидел напротив, посматривал на нее с опаской и иронией. Все в порядке, куртку порвала, царапины заживут, даже та, что на носу — на самом видном месте. Не удалась «контрольная пластическая операция». Она смотрела на него волчонком, скрипела зубами.

— Где мой пистолет? — процедила девушка, шмыгая носом.

— О, с твоим пистолетом все в порядке, — отозвался Вадим. — Он у меня. Кстати, это мой пистолет, а не твой. Хотя если быть предельно точным, это пистолет одного невезучего офицера, который уже подвергся дисциплинарному взысканию. Ты в курсе, что тебе надо носик попудрить?

— Заткнись… — отозвалась обозленная девушка.

— Я закурю? — кивнул он на мятую пачку «Винстона», валяющуюся посреди бардака.

— Да хоть застрелись…

Он сползал за сигаретами, вернулся. Раскурил сразу две, одну из них сунул даме в рот. Она презрительно выплюнула ее. Он словно чувствовал, поймал горящую сигарету. Повторил попытку, хотя отлично знал, что курение до добра не доводит. Но бывают минуты, когда это жизненно необходимо. Она скривилась и не стала выплевывать «курительную палочку». Сделала затяжку, глубоко вздохнула.

— И что ты ждешь? — пробормотала она.

— А что я жду? — не понял Вадим. — Сижу, курю.

— Убей меня… Я все равно тебя прикончу…

— Убить прямо сейчас или докуришь?

Она не оценила шутки.

— Согласен, — вздохнул Вадим, — теперь ты имеешь железные основания меня убить — я уже видел тебя плачущую и без косметики. Еще не видел голую и пьяную, но после этого меня нужно будет сразу колесовать.

— Господи, как я тебя ненавижу… — Кира ожесточенно вдавила окурок в пол. А Вадиму в этот момент вдруг все стало фиолетово. Надоело что-то делать, убеждать. Навалилась усталость — от жизни, от полного непонимания происходящих в ней процессов. Он откинул голову, вздохнул, расслабился. Потом резким движением выхватил пистолет из-за пояса и бросил его Кире на колени.

— На, держи, делай с ним что хочешь. Вам, бабам, что-то доказывать — проще пуд соли съесть.

Она уставилась на пистолет огромными выпуклыми глазами. Недоверчиво потрогала, потом взяла. Осмотрела его со всех сторон, словно не поверила, что настоящий. Извлекла обойму, убедилась, что патроны на месте. Озадаченно вставила обратно. Оттянула затвор — и тот патрон, что был в стволе, выскочил из отверстия для гильз, а на его месте обосновался новый. До Киры дошло, что это не розыгрыш. Дьявольский огонек заблестел в глазах. Она вскочила, отпрянула в сторону, чтобы он не схватил ее за ноги, вскинула ствол.

А Вадим был точно убежден, что пофигизм спасет нервы. В отличие от красоты, которая никогда не спасет мир. Он закрыл глаза, был спокоен, как удав. Странная мысль возникла в голове: он успеет услышать звук выстрела, если она будет стрелять?

Провести эксперимент не удалось. Он открыл глаза, удивленно посмотрел на девушку. Она целилась ему в переносицу, но восклицательный знак в ее глазах вдруг начал изгибаться крючком и превращаться в вопросительный. Она облизнула губы, спросила севшим голосом:

— Ты, типа, корчишь из себя настоящего мужчину?

— Где их нынче взять, настоящих мужчин? — фыркнул Вадим. — Настоящие мужчины играют в хоккей, сидят по зонам, трудятся в полиции. Выбери сама, что больше нравится. А мне уже все параллельно, Кира Владимировна. Кстати, если не спешишь от меня избавиться, подумай еще разок над моим предложением. Твоя заветная мечта просто откладывается. Убьешь меня позднее. Не сбегу, моя жизнь для меня — копейка. Помоги достать ублюдков, настоящих виновников наших бед — если достанем, мне ничего от жизни больше не надо. Либо пристрелишь меня, либо сам ментам сдамся — поеду отбывать дальше, уже с прицепом… Ты же просто находка, Кира, согласись. У тебя связи, подходящая работа, фигуранты обитают в твоем родном городе, их вычислить — как два пальца. Мы устроим им такую сладкую жизнь… Хотя бы пристрой меня, помоги добраться, собрать информацию, а дальше я сам. Неужели ты настолько упертая, что не видишь, где спряталось настоящее зло?

Она молчала, подрагивали скулы, мрачные тени витали по серому челу. Потом немного расслабилась.

— Только не обольщайся, дорогой, что в наших отношениях что-то меняется. Надеюсь, ты не рассчитываешь на щедрое финансирование и на подушку в моей кровати?

Часть третья

Частный банк под пафосным, но непонятным названием «Заря державы» вспыхнул в одиннадцать часов вечера. Закончился проливной дождь, хлеставший без малого два часа, тут он и вспыхнул. Не сработала пожарная сигнализация, и пламя распространилось мгновенно по всему двухэтажному, недавно отреставрированному зданию. Весело пылала горючая облицовка стен, половые покрытия, потолочные панели. В дальнейшем следствие установит, что источник возгорания находился в кабинете управляющего, но что это было — поджог, коротнула проводка или что-то другое, — выяснить так и не удалось. Банк горел страшно — мощное пламя разрывало ночную изморось, рвалось в небо. Слава богу, что не было ветра и огонь на соседние здания не перекинулся. Но то, что творилось в банке, было просто несусветным. Такое ощущение, что это пламя намеренно чем-то подпитывалось… С ревом неслись пожарные машины по озаренному фонарями проспекту Дзержинского, от них шарахался редкий попутный транспорт, застывали машины на примыкающих улицах. Но когда пожарные приступили к тушению, уже было ясно — спасти здание не удастся. Но тушили из нескольких рукавов, перегородив ведомственным транспортом половину проспекта. Середина октября в этом году выдалась холодной, хотя снега еще не было. Небольшие «плюсы», регулярные осадки. И все же зевак вокруг оцепленной зоны собралось немало — зрелище впечатляло, люди оживленно переговаривались. Кто-то хихикал, мол, банк горит — кредит гасится. Прибыла полиция, и прокатился слушок, что на заднем дворе, позади горящего здания, нашли четырех связанных охранников — с ними все в порядке, не считая сотрясений от ударов «твердыми, но тупыми предметами». «Ну, точно короткое замыкание», — пошутил кто-то в толпе.

Прикатил на «Камри» управляющий, получивший тревожный сигнал, схватился за голову, уставился потрясенным оком на пылающий ужас. Три часа назад он покинул здание, все было в порядке. А ведь в сейфе куча денег, очень важные документы, за потерю которых его не только кастрируют…

Человеку стало плохо, заныло сердце. Он оперся на капот своей машины, попытался успокоиться. С ревом примчались два джипа, чуть не протаранили пожарную машину. В сопровождении хорошо тренированных «помощников» к тротуару зашагал грузноватый мужчина в дорогом кожаном плаще. Остановился, выплюнул бранное слово. Мясистую физиономию залила бледность, зашевелился жесткий «ежик» на голове. Он стрелял по сторонам свирепым взглядом, зашагал к управляющему, который съежился от страха и согласен был даже на то, чтобы его гидравлический молот загнал в землю.

— Виктор Николаевич, что за дела? — прорычал прибывший.

— Игорь Леонидович, я не понимаю, как это случилось… — бормотал управляющий. — Сигнализация не сработала, хотя ее проверяли на прошлой неделе… Это поджог, это диверсия, теракт… Игорь Леонидович, на нас напали… Они связали охранников, вытащили из здания…

— Убью, сука… — зашипел мужчина, и «маленький человечек» затрясся от страха. — Только не говори, падла, что документы по сделке с банком «РГС» и структурами Кашпирского остались в кабинете в сейфе…

— Игорь Леонидович, они там остались, кто же знал, ведь все охранялось, мы всегда так делаем… — человечек попятился, закрылся руками, словно в него уже летела стальная болванка. — Игорь Леонидович, там еще деньги лежали в сейфе, несколько миллионов…

Мужчина застонал, он стиснул кулаки, насилу сдерживался. Какого дьявола?! Почему это случилось именно сегодня?! Хрен с деньгами, важные документы, вся ответственная бухгалтерия. Он попытался успокоиться, взять себя в руки. Управляющий не виноват, он делает свою работу, претензий к нему не имеется. А виновен Виктор Николаевич лишь в том, что хочется дать кому-нибудь по морде. Между тем открытое пламя пожарные уже залили, и над искалеченным зданием зависла плотная пелена дыма. Расползалась гарь. Зеваки разбредались — надоело наслаждаться ароматами. Банк сгорел, жертв и пострадавших нет — ничего особенного… Вертикальные конструкции продолжали держать, обрушилась только крыша. Полопались окна, вздулись решетки — закопченный особняк печально взирал на мир пустыми глазницами. Внутрь уже проникали пожарные, заливали стены, чадящую оргтехнику.

— Игорь Леонидович, там ведь, это… — подал робкий голос управляющий. — Ну, сейф ведь жаропрочный, нет? Может, обошлось, все целое?

— Молись, тварь, чтобы так и было, — пробормотал Игорь Леонидович и подал знак одному из своих широкоплечих помощников. Он подбежал, и Игорь Леонидович начал ему что-то бегло втолковывать, кивая на пепелище. Тот неуверенно кивал, сглатывал, но приказ есть приказ — махнул еще одному, и оба отправились за кордоны пожарников, сминая их вялое сопротивление. Они отсутствовали минут десять. Временами из «эпицентра» доносились возмущенные выкрики, матерки. Похоже, дело дошло до рукоприкладства, а потом — до рассмотрения материальных предложений. В здании что-то упало — свалилась прогоревшая стена. Игорь Леонидович выхватил из пачки сигарету, яростно ее размял — перестарался, сломал. Раздраженно выбросил, схватил вторую, сунул в рот не тем концом, прикурил и чуть не взревел от бешенства. С третьей попытки удалось — сигарета сгорела в три затяжки. Возвращался взволнованный помощник — он кашлял, испачкал куртку.

— Игорь Леонидович… — зашептал он, опасливо косясь по сторонам. — Эти хреновы огнеборцы провели нас в кабинет… попробовали бы только не провести… Все плохо, Игорь Леонидович, сейф перед пожаром был открыт, из него все вытащили, там ничего не осталось…

Затрясся управляющий, не жалующийся на слух. Игорь Леонидович из последних сил обуздывал ярость. Повернулся к работнику, сжимая кулаки — эх, с каким бы удовольствием он сейчас поколотил его лобешником об капот! Возможно, этим он сейчас и займется…

Оживился мобильник в кармане, что ж, кому-то временно повезло. Но когда он услышал вкрадчивый тягучий голос на другом конце эфира, он забыл о том, что собирался сделать, и чуть не стал по стойке смирно.

— Игорь Леонидович? Здравствуй, мой сладкий, — проворковал абонент. — Надеюсь, не спишь? Не сорвал тебе кайф?

— Добрый вечер, не сплю… — Игорь Леонидович споткнулся, называть абонента по имени-отчеству на весь эфир было противопоказано. Ну, что еще?! Он раздраженно покосился на дымящиеся развалины. Возможно, абонент еще не в курсе. А если и в курсе — ему до этого вообще никакого дела нет…

— Так подъезжай, душа моя, покалякаем, — обрадовал абонент приятным известием. — Я тут в тачке сижу… Где это я? — ах, да, в Березовой роще. Как встанешь у входа, так увидишь. Давай, дорогой, жду.

Этот сладенький голос не вызывал никаких положительных эмоций. Теневой куратор, смотрящий над городом, человек, от голоса которого должен трепетать любой — даже коммерсант такого крупного ранга, как Игорь Леонидович… Он повертел побелевшим кулаком под носом облезающего управляющего, сплюнул, буркнул помощнику, чтобы остался, тряс полицию и собирал поступающую информацию. Одна машина осталась у пепелища, в другую он загрузился вместе с сотрудниками и покатил по проспекту…

— Входи, дорогой, будь как дома, посидим, поквакаем, — добродушно возвестил короткий плешивый тип, сидящий на заднем сиденье заурядной легковушки. Его лицо в темноте не читалось, в салоне находился он один — шофера выгнал погулять. Прочерчивался бледный неказистый силуэт.

— Добрый вечер, Пал Палыч, — смиренно поздоровался Игорь Леонидович, присаживаясь рядом и закрывая дверь.

— Центровая у тебя тачка… — пробормотал собеседник, глядя в окно. — Лямов на семь потянет? Или я отстал от жизни? Ладно, дорогой, не нервничай, имеешь право, заслужил…

— Что-то случилось, Пал Палыч?

— Взвинченный ты какой-то, Игорек, — подметил собеседник.

— У меня банк сгорел, Пал Палыч…

— Серьезно? — изумился «куратор». Игорь Леонидович, невзирая на «характерную» внешность, был человеком проницательным — изумление звучало не наигранным. — Вот так форшмак… И когда, дорогой?

— Только что, — отозвался он.

— М-да уж, всегда имеется место сюрпризам, — собеседник шевельнулся, сменил позу. — Надеюсь, ничего криминального? Проводка или что-то в этом роде? По ошибке сжег свой банк? — мужчина усмехнулся. — Ты уж следи, дорогой, за своими игрушками. Господи, как эти проблемы ускоряют процесс нашего старения…

— Я разберусь, Пал Палыч.

— Да уж разберись. Но я, собственно, не за этим тебя на каляк позвал… — собеседник закряхтел, снова начал гнездиться — ему не нравилась ни одна из принимаемых поз. — Я сочувствую, что так случилось с твоим банком, удивительное совпадение, гм… Но тут люди на тебя жалуются, Игорек. Автосалон у ТЭЦ-2 позавчера сожгли, слышал, наверное? Ужасная трагедия для пацанов. Лишились здания и около семидесяти нормальных тачек — вот, вроде твоей. Это бизнес Кислого, помнишь? У вас с ним вечно какие-то трения. Страховку он получит, но разве дело в страховке, она не покроет убытки. Живоглоты уже копают, бродяжат по пепелищу, свидетелей опрашивают. Но дело пока не открывают, ждут, что мы им скажем. И знаешь, что интересно, дорогой? Составлены приметы злоумышленников, напавших ночью на салон. Это люди Рябого. А Рябой на кого шестерит? На тебя. Он и не чихнет без твоего ведома, верно? — собеседник засмеялся дряблым смехом. — Чего уставился на меня, как на пояс шахида, дорогой? Рябой пропал, на мобилу не отвечает, с его людьми связи нет. Думали, что прокатит, Игорек? Так ты представляешь, нашелся порядочный мент, который раскопал все это дерьмо и нарисовал на компьютере рожи злоумышленников… Порядочный мент, надо же. — Пал Палыч недоверчиво покрутил шеей. — И куда катится мир?

— Пал Палыч, вы о чем? — Игорь Леонидович почувствовал, как спина покрывается холодным потом. — Я Рябого уже неделю не видел, у него своя контора на Бурлинской, я же ему не нянька. В натуре, Пал Палыч, я честный предприниматель, я не жгу никакие салоны…

— Мать честная, да чего же так холодно? — поежился Пал Палыч. — Ты представляешь, этот рулило вышел и печку выключил, ну, что за народ. Быстрее бы уж объявили глобальное похолодание, — пошутил влиятельный господин. — Может, потеплеет… Знаешь, Игорек, ты будешь удивляться, но все, что нарыли пацаны и менты, указывает на тебя. Невероятно, правда?

— Пал Палыч, я зуб даю… — забормотал севшим голосом предприниматель. — Зачем мне наезжать на Кислого? Да, мы не закадычные кореша, но… зачем? В натуре, если вам нужно назначить главного виноватого…

— Уймись, Игорек, уймись, будь мужчиной, признай свой косяк. И нас не держи за тузов колыванских. Нормальные пацаны на лажу не купятся. Ты же не хочешь на серьезное качалово отправиться? Мне тоже крайне неприятна эта ситуация, но кто виноват? Прости, но тебя поставили на счетчик. Пацаны предлагают урегулировать проблему мирно, без кипиша и уголовных дел. У тебя есть пара ресторанов, кажется, как их… «Млечный путь» и «Кал…»… «Кальцедония» — тьфу, язык сломаешь… В общем, перепишешь их на Кислого, и пацаны простят свои обиды. Будем считать, что их убытки покрыты, а ты подсушил свою подмоченную репутацию. И не быкуй, Игорек, мы помним, кто ты такой на самом деле, так что лучше не возникать, чтобы до греха не довести.

— Пал Палыч, меня же подставляют… — затрясся от обиды и возмущения предприниматель. — Ума не приложу, за что и кому это надо, но в натуре подставляют… Вчера Кислого на меня навели, сегодня мой банк сожгли… Пал Палыч, не гоните коней, позвольте, я сам разберусь, я выясню, что за падла под меня роет…

— Разбирайся, Игорек, — раздраженно шевельнулся собеседник. — Делай что хочешь. Ты свободный человек в свободной стране. Но кабаки ты на Кислого перепишешь — прости, решение принято. Если пацаны решат, что мало, мы рассмотрим их запрос. Не нужна нам дополнительная кутерьма в регионе. Шум пойдет, вонь — сам понимаешь. А как передашь свой бизнес — там и разбирайся, сколько влезет. Ну, давай, Игорек, выметайся, не задерживай меня. Кликни там этого склеротика — хватит уже курить. А как примешь правильное решение — кашляни на мобилу, лады?

Его трясло от страха, от негодования, когда он садился обратно в машину. Охранники помалкивали, чувствовали, что у босса не лучший день. Он лаконично бросил: «Домой!» — и откинул голову на спинку. Джип осваивал ночные улицы, приближаясь к площади Калинина, в восьми верстах от которой в живописном уголке Игорь Леонидович возвел себе дом. Лихорадка не унималась, он сжимал зубы, но все накопившееся рвалось наружу. Он решительно не понимал, что происходит. Кто его столь цинично и подло подставляет? Это же колоссальные убытки и гарантированные неприятности иного плана! Сделка с банком «РГС» была тайной, о ней знали лишь несколько человек. Если всплывет информация, что за спиной у «надзорных органов» Игорь Леонидович проворачивает выгодное многомиллиардное дельце — его же колесуют!

Он должен разобраться, поставить на уши все свои структуры, мобилизовать контору Черепа… Тьфу — господина, мать его, Кончева! Он разберется, задействует все свои возможности, о которых многие даже и не подозревают. Эти твари еще пожалеют, что наехали на крутого бизнесмена Игоря Леонидовича Мамонтова!

Титаническим усилием он заставил себя успокоиться. Угрюмо смотрел, как мелькают за окном домишки частного сектора, прореженные современными высотками, производственные и складские корпуса, проплыла громадина торгово-выставочного комплекса «Большая Медведица». Дождь замолотил по крыше, но быстро унялся. Потянулась опрятная территория коттеджного поселка, резные частоколы заборов, мощенные цветным гравием подъездные дорожки. Каждый дом в поселке тянул на внушительное состояние. Здесь жили чиновники, крупные дельцы, прочая публика, обретшая «по случайности» лишнюю копеечку… Он зверски устал и измотался, хотелось спать. Брякнули ворота на сигнал с пульта, стали открываться. Джип въехал на придомовую территорию. Хоть здесь все в порядке. Чистота, порядок, домашний комфорт. Машина остановилась под навесом, водитель заглушил мотор. Шевельнулся охранник на пассажирском сиденье.

— Все в порядке, Игорь Леонидович?

— В относительном… — прокряхтел он, открывая дверь. — Парни, сегодня ваша ночь — не спать, работать за десятерых. Не знаю, что за хрень происходит, но мне это сильно не нравится… — он поколебался. — И вот еще. Позвоните Кончеву, пусть усилит охрану — пришлет еще двоих или троих. Все, работайте.

Он вылез из машины и усталой походкой, доставая ключи, поволокся к крыльцу. Снова придется одному провести всю ночь в огромном доме. Поздно звонить Ушинскому, чтобы подогнал девчонку. Не до девчонок. На хрена ему такие хоромы? Семьей не обзавелся, поскольку ненавидел обязательства, а главным образом детей. Постоянной женщины не нашел, домработница ушла, выполнив работу, охране в доме делать нечего, садовник в отпуске…

Он поднялся на крыльцо, побрякивая ключами, но не успел добраться до двери, как в доме прогремел оглушительный взрыв.

Взрывное устройство разместили в передней части здания. Первый этаж разорвало, как будто он был картонный. Дверь снесло с петель, она едва не зашибла насмерть Игоря Леонидовича. Огненный шар понесся к выходу. Разлетались стекла, выносило оконные рамы. Мощная ударная волна — горячая, как солнце, — сбила предпринимателя с крыльца, швырнула на землю. Он ошалел от ужаса и в первое мгновение не почувствовал боли. А зря — его плащ уже горел, тлели волосы, опалилось лицо! Он что-то рычал, матерился, пытался подняться. С тревожными воплями к нему устремились охранники. Один из них скинул куртку, принялся сбивать с босса пламя. Он завизжал от боли. Они схватили его за руки, за ноги, поволокли подальше от объятого огнем дома. Мамонтов орал, брыкался, словно его тащили на плаху. Растолкал их, навешал пинков, вскочил — страшный, обгорелый, с трясущейся челюстью, — уставился на то, во что превратился великолепный особняк. А посмотреть было на что. Коттедж горел охотнее, чем банк пару часов назад. Жадное пламя рвалось к небу. Отблески света плясали в оконных глазницах. Рушились перегородки, потолочные перекрытия. Рядом с домом валялись двери, выброшенные взрывной волной, оконные рамы, какие-то фрагменты интерьера и мебели.

Игорь Леонидович застонал. Он не мог уже удерживать себя в вертикальном положении, рухнул на колени…

Коттеджный поселок у села Раздольного был скромнее описанного выше, но тоже неплох. Продолжалась ночь. Кудлатые тучи тянулись на юг бесконечными стаями. Временами прорывался мелкий дождь, но быстро затихал, ветер уносил дождливую тучу, а ее место занимала «холостая». В поселке было тихо, только в доме номер шесть по улице Рябиновой за зашторенными окнами горел свет. В утробе дома развязно хохотал мужчина, «подхихикивали» женщины. Двое злоумышленников лежали в жухлой траве под развесистой калиной, с которой еще не отлетели последние красные листочки, и глухо нервничали. Сколько можно набираться терпения! Хорошо хоть оделись по погоде.

— Чего прижимаешься? — глухо ворчала Кира, брыкаясь плечом. — Не втирайся ко мне в доверие, понял? С чего ты взял, что ты мне уже нравишься? Мы деловые партнеры, память отказала?

— Да помню я, — глухо роптал Вадим. — Но холодно ведь, не май месяц, Сибирь, полярный круг не за горами, а ты пока еще теплая… Знаешь, Кира Владимировна, у меня такое ощущение, что мы становимся частью здешнего пейзажа. Они когда-нибудь закончат?

Две дамы, посетившие фигуранта на ночь глядя, не были девчонками по вызову. Работницы «фирмы», возможно, бухгалтера, прибыли к шефу, чтобы подбить бабки. Их возраст и внешность явно не относили их к славному племени путан. Но дамы были веселые и говорливые. Похоже, с делами (и деньгами) все было в норме. Посидели, потрещали, потом выпили — зазвенела посуда. Нарисовались обе — в шапках, в теплых куртках, невызывающей обуви. Спустились с крыльца и, вульгарно похохатывая, выбрались за калитку. Завелся мотор — и подержанный внедорожник, припаркованный у ограды, покатил к городу. В прихожей за мутным стеклом погас свет, разразился кашлем хозяин дома, оставшийся в одиночестве. Вспыхнула лампа в комнате правее крыльца.

Две фигуры снялись с насиженного места, перебежали неряшливый участок и расположились под дверью. Вадим постучал.

— Ну, что еще? — послышалось кряхтение и шаркающие звуки.

— Жорик, мы кое-что забыли, — пискнула Кира, имитируя голос одной из удалившихся посетительниц.

— Вашу мать, Верка, я устал… — прокряхтел мужчина. — Ну, чо за дела? Вроде все перетерли…

— Смена деятельности — лучший отдых, — прошептал Вадим.

— Жорик, ну, на минуточку… — вновь пролепетала Кира.

Заскрипели засовы на монументальной двери, и образовался щуплый мужичонка с взъерошенной гривой наполовину седых волос. Он позевывал, чесал впалое пузо.

— Привет, Вшивый, — негромко возвестил Вадим, вырастая из-за косяка и перекрывая ногой приступочку, чтобы тот не захлопнул дверь.

— В каком смысле? — не понял мужичонка.

— В сексуальном. — Вадим надавил на дверь и вошел внутрь. Хозяин коттеджа попятился, икнул, испуг заблестел в глазах. Он шнырял глазами по поздним посетителям — одеты во что-то серое, верхние части лиц закрыты глупыми карнавальными масками! Из смежной комнаты сочился свет, видимость в прихожей имелась.

— Чо надо? — выплюнул хозяин. — Охренели?

— Социологический опрос, — объяснил Вадим. — С целью повышения качества дальнейшего обслуживания. И расширения клиентской базы.

— Надо же, каких слов от безделья набрался, — фыркнула женщина.

— Пшли вон! — взревел мужчина. — Вас никто не звал!

— А нас и не зовут, — вздохнув, сообщила Кира. — Мы сами приходим и уходим.

Перепуганный мужичонка собрался пуститься в бега, но Вадим схватил его за шиворот мятой рубахи и чувствительно засадил под дых. Вшивый выпучил глаза и издал пренеприятный звук, от которого сразу захотелось его убить. Он отшатнулся, схватился за живот и насыщал пространство ядовитыми миазмами.

— Ну, все, раскрывается букет, — поморщилась Кира. — Мы же не будем в этом долго стоять?

— Вы кто такие? — прохрипел беглый зэк. — Вы же покойники, идиоты хреновы…

Тут же получил затрещину по челюсти — не убойную, но очень болезненную! Зэка завертело, он треснулся о журнальный столик, рухнул на кушетку. Пружины его подбросили, он заверещал, теряя ориентацию. Но как-то уловил себя в пространстве, кинулся к деревянной лестнице на второй этаж. Вадим схватил за ножки журнальный столик и швырнул его — толчком от груди. Элегантная конструкция пролетела, словно пуля, и вонзилась зэку в спину, когда он одолел несколько ступеней. Столик покатился вниз, теряя ножки и стеклянную поверхность, а Вшивый вонзился подбородком в ступень и завизжал, как будто ему уже оторвали голову. Он пытался удержаться растопыренными пальцами, но съезжал вниз, бренча костями.

— Ты был неплох, — призналась Кира.

— Поженимся? — оскалился Вадим.

— Заткнись, — проворчала она. — Я всего лишь похвалила тебя, хотя ты этого не заслуживаешь.

Они неторопливо двинулись к лестнице. Господин Ушинский, сутенер и бывший беглый заключенный, копошился у ее основания. Эмоции переполняли душу. Возможно, он уже сломал себе челюсть, хотя не понимал этого, обуянный ужасом.

— Не надо… — шепелявил он и шамкал. — Пожалуйста, не надо… Давайте поговорим, у меня есть деньги… — Он уже визжал фальцетом, исполнял какие-то фальшивые ноты.

— Что это с ним? — удивилась Кира. — Перекладывает слова на музыку?

Вадим злобно хохотнул, схватил подонка за шиворот и пинком спровадил на лестницу. Тот заскулил, вновь заскреб когтями, пополз вверх. Злоумышленники неотступно следовали за ним. Вадим включил фонарь — наверху света не было, а включать его не хотелось. Оказавшись на втором этаже, Вшивый засучил ногами, завыл, как посаженный двигатель, заковылял прочь. Он вывалился в коридор, побежал, ускоряясь, в спальню, где метнулся к комоду, выдернул верхний ящик. Он выхватил пистолет с торжествующим воплем, но снова его завертел стремительный ураган! Пистолет умчался из руки, обрушилась серия ударов — не травмирующих, но очень болезненных. Он визжал, брызгался слюнями. В завершение ящик, который он выдернул из комода, оторвался от последнего, взлетел и опустился ему на голову! Голова устояла, но сломалось дно, сплетенное из ротанговой соломы, — треснуло, и вся нелепая конфигурация оказалась у Вшивого на ушах. Его толкнули, он полетел в кровать, чуть не сломал себе шею. С воем копошился, стаскивая с себя инородное тело, снова метался в круге желтоватого света. Злоумышленники не препятствовали, задумчиво смотрели, как он выносится обратно в коридор, ковыляет к тупиковой торцевой стене, затем нелегкая заносит его в ванную комнату, отделанную по последнему слову…

Он верещал, как полицейская сирена, когда его носом швырнули на белоснежный кафель, и из исковерканного шнобеля хлынула кровь. Хрипел и исполнял «велосипед», когда его загрузили в ванну, Вадим сдернул с перекладины клеенчатую занавеску и обмотал вокруг головы, перекрыв подачу кислорода. Помалкивал, когда его купали в унитазе. «Для надежности, — проворчал Вадим. — Пятилетке качества, как говорится, — рабочую гарантию». Избитое, окровавленное существо ползало по полу и невнятно причитало. Поползло из ванной, сообразив, что больше здесь делать нечего и нужно осваивать иные плоскости и пространства. Вшивый выполз в коридор, начал приподниматься на дрожащих руках. Удар ногой по загривку обрушил его обратно.

— А это от родных и близких, — пояснил Вадим. И нанес второй удар, отбивая в хлам костлявое заднее место.

— А это? — спросила Кира.

— А это так, во имя добра, — фыркнул Вадим.

Но подонок был живучим. Он и не думал терять сознание. Что-то каркал, курлыкал, полз по коридору в сторону лестницы.

— И что с ним дальше делать? — задумалась Кира.

— Наградить негодяя… — Вадим шагнул вперед, перехватывая фонарь в левую руку, схватил скулящую тушку за шиворот и поволок на лестницу, чтобы не тянуть резину. Им тоже полагалось спать, а ночь не такая уж длинная. Жертва мычала, когда он водрузил ее над лестницей и заломил руки за спиной.

— На старт, внимание… — начала Кира.

— Узелок на память, гражданин Вшивый… Марш, — он ударил пяткой под копчик, и зэк покатился на первый этаж, ломая перила и отбивая ливер…

На уроке по выживаемости он бы точно получил пятерку. Вшивый ухитрился очнуться, даже привстать — после того, как пробороздил сломанной челюстью ворс полового покрытия. Тело превратилось в нарыв — от макушки до пальцев на ногах, которые, кажется, были сломаны. Хлестала кровь из всех отверстий на голове, от зубов остались жалкие обломки. Он приподнялся, держась за стул. В доме царила тишина — никого не было! Ушли! Он живой! Он резко дернулся, но в спину никто не ударил. Мужчину вырвало, подломились руки, он упал вместе со стулом в лужу собственной рвоты, в которой чуть не задохнулся. Он ползал, стонал, растирая по ковру зловонную жижу, потом сориентировался, пополз к телефону…

На условный стук квартирант не отозвался. Приоткрыл глаза, обозрел из-под набухших мешков аварийную комнату, уставленную затрапезной мебелью, разбросанные вещи, портативный компьютер на столике, придвинутом к дивану, — от длительного неиспользования он провалился в спящий режим и потух. Стук повторился. Вадим уселся, диван жалобно заскрипел. Он сжал виски — головная боль от недолгого сна никуда не пропала. Скрипнул ключ в замочной скважине, и в комнату опасливо вошла Кира — подкрашенная, в черной куртке, в такой же черной шапочке, под которую спрятала волосы. Обнаружив, что все в порядке и квартирант в наличии, она разозлилась:

— Слушай, ты, пятно на диване, я стучала условным стуком. Это ни к чему не обязывает, нет?

— Не зуди, — поморщился Вадим. — Ты такая же вредная, как инфекция, передающаяся половым путем. У тебя есть ключ, какие сложности? Зачем мне лишний раз мерцать под дверью?

— Полагаешь, это должно запутать следствие? — она вздохнула и стала осматриваться. Комната в доме барачного типа, затерянном в глуши Ленинского района, пребывала в жалком состоянии. Последнюю неделю в ней порядок, похоже, не наводили.

— Очень аристократично, — вынесла вердикт Кира. — Как ты живешь, чудо гороховое? В этом доме есть Фэн-шуй, есть Wi-Fi, есть все необходимое для жизни, включая добрых соседей. Потрясающе… — она заглянула за диван, извлекла початую бутылку водки и с ужасом поставила обратно. — Что ж, я ничему не удивляюсь. Перефразируя известный анекдот, мальчик может сбежать из зоны, а вот зона из мальчика… Удивляет лишь то, что ты так мало выпил из этой бутылки.

— Я работаю над собой, — буркнул Вадим.

— Вижу, как ты над собой работаешь. Ты в зеркало когда в последний раз глядел? Полюбуйся, какой ты мятый.

— А ты погладь.

— Может, тебе еще помощь материальную нанести? — она всплеснула руками. — Выдать премию по результатам полугодия? Дрыхнешь всеми днями, ничего не делаешь, неужели трудно порядок навести? Ты даже водку пьешь не так, как все нормальные забулдыги — только вид делаешь…

В ее возмущении было столько всего ненаигранного, что во взоре квартиранта проснулось что-то живое, заблестели глаза.

— Хочешь поссориться? — ехидно поинтересовался он. — Ты в курсе, что ссора без секса — это деньги на ветер?

— Просто забудь, мужчина, — вспыхнула Кира.

— А я и не вспоминал, солнце мое, — оскалился Вадим. — К слову пришлось. Ты прожужжала все уши, что мы не рождены друг для друга, и я в это уверовал. Мы партнеры по преступному сообществу, и наш союз, увы, недолговечен.

— Я счастлива, что ты это понимаешь, — усмехнулась Кира. — Ладно, зарастай грязью, если тебе это нравится. Вообще-то, странно, — она озадаченно почесала родинку на щеке, которая Вадиму с каждым днем нравилась все больше. — Вчера ты славно зажигал, сегодня ты погряз в депрессии… Впрочем, дело хозяйское. Все тихо? — она выразительно кивнула на дверь.

— Это что касается добрых соседей, — заметил Вадим. — Необузданное брутальное животное из квартиры напротив сегодня утром устроило пьяный дебош с уничтожением мебели и перевоспитанием домашних. Это было что-то. Барак ходил ходуном. Прибыла полиция и насилу угомонила дебошира. Его увезли. Опрашивали соседей, стучали и сюда. Как ты догадываешься, я не открыл. Один из полицейских вполне по-русски объяснил, что пятнадцать суток смутьяну обеспечены.

— Какое горе, — вздохнула Кира. — У него остались жена и двое детей… Чудовищно суровое наказание. Этот Павлик, насколько знаю, дебоширит не первый год, отсидел раз восемь по пятнадцать суток, а у его супруги ангельское терпение, не имеющее логического обоснования, если она, конечно, не мазохист. Иначе говоря, тебе сегодня в этом доме было неуютно?

— Не очень, — согласился Вадим. — В родном городе на плохо освещенных окраинах я чувствовал себя увереннее.

— А здесь у нас что? — она подошла к компьютеру и нажатием клавиши вывела его из спящего режима. Вадим дернулся, но было поздно. С экрана монитора крупным планом смотрела улыбающаяся девушка в белоснежном свадебном платье. У нее были красивые лукавые глаза, выделялась трогательная ямочка на щеке. Девушка лучилась счастьем — оно сияло везде: в открытой лучезарной улыбке, в искрящихся глазах, в горделиво поднятой груди. За спиной у девушки громоздись причудливые скалы. Где-то в стороне заходило солнце, озаряло окрестности рассеянным мягким светом.

— Что это? — сглотнула Кира.

Вадим помрачнел, захлопнул компьютер и неохотно объяснил:

— Ты прекрасно догадалась, что это. Отличный повод выпить две рюмки водки, чтобы не повеситься… Я забрался «невидимкой» на страницу Фрикадельки в «Одноклассниках»… Фотографий со свадьбы, разумеется, не было. Свадьба не состоялась, большинство основных участников погибло. Все, что успел нащелкать фотограф, забрали менты — в качестве каких-то вещественных доказательств. Две девчонки не пострадали, они снимали «мыльницами» параллельно фотографу, с этими мыльницами потом и смылись, когда началась кутерьма. Один из их снимков Фрикаделька и добавила в свой альбом, снабдив его соответствующей надписью… Надя снята за несколько минут до гибели… — в глазах Вадима что-то заблестело, он отвернулся и неровно задышал. — Через несколько минут начнется пальба, из кустов выскочат зэки с автоматами, откроют огонь по веселящимся людям…

— А чуть позднее пьяный жених расстреляет в упор пацанов в военной форме… — процедила Кира, сомкнув брови.

— Я не был пьяным! — вспыхнул Вадим. — Бокал шампанского — и тот не допил…

— Боже, снова эта лагерная лирика под перебор блатных аккордов, — пробормотала Кира, подошла к окну и выглянула из-за шторки. — Ты готов к конструктивному общению?

— Без проблем, — огрызнулся Вадим, встал и прошелся по комнате, разминая кости.

— Держи, — она протянула ему сложенный листок бумаги.

— Что это? — он усмехнулся. — Список литературы? Пояснительная записка?

— Это перечень оружия, которое могут раздобыть мои знакомые. Но нельзя злоупотреблять их расположением. Люди тоже рискуют. Чего стоит только эта… радиоуправляемая машинка, которую мы подложили под дверь Лютому. Тебе не кажется, что мы опережаем собственную дурь? Долго запрягали, но как-то быстро поехали. Скоро твои приятели догадаются, с кем имеют дело.

— И что? — он оторвался от написанного. — Станут возмущаться, побегут в прокуратуру? Мол, что за беспредел — десять лет живем, почти не нарушая закон, и тут нам прошлое припоминают?

— Могут податься в бега, — пожала плечами Кира. — Почему бы их просто не убить?

— Убьем, — пообещал Вадим. — Но для начала хорошенько помотаем им нервы, выведем из себя… Нормальный список, — одобрил он каракули на листочке, порвал его на мелкие куски и, скомкав, «удалил» в плетеную корзину. — Но лучше автомата Калашникова — особенно его десантной версии — в этом мире ничего не придумали. Дешево и сердито, — он внимательно посмотрел ей в глаза. — Хочешь что-то еще сказать?

— Нет… — она смутилась. И отвернулась, скорчив гримасу, — ей не понравилось, что несколько мгновений ее лицо выражало не то, что обязано по «сценарию». — Да тьфу ты, конечно же, хочу, — она еще больше рассердилась. — Неужели нам нечего обсудить?

Сухощавый мужчина средних лет сидел в кабинете за рабочим столом и угрюмо разглядывал голую стену. Минуту назад он выключил компьютер, затушил окурок и закрыл на ключ верхний ящик письменного стола. Он мог идти домой — в офисе охранного агентства не осталось никого, кроме секретарши в соседней приемной и охранника на входе. Время — половина десятого, на улице стемнело. Нормальная практика для человека, болеющего за свое дело, — уходить домой позже всех сотрудников. Но он не шевелился, мрачные тени бороздили каменное чело. Мужчину угнетали мысли, он откинулся на спинку кресла, нервно поигрывал ключами от машины. Происходило что-то странное, и это сильно его нервировало. Он покосился на окно — все окна в агентстве, расположенном на первом этаже жилого дома, забраны решетками и замкнуты от посторонних глаз непроницаемыми жалюзи. Глуховато гудели машины — здание находилось в стороне от оживленного Красного проспекта, за детским садиком и пафосной двадцатиэтажной новостройкой.

Он вздрогнул — смартфон, лежащий на краю стола, завибрировал, зажужжал и едва не отправился в свободный полет.

— Это я, — угрюмо поведал Игорь Леонидович Мамонтов, и сухощавый мужчина поморщился. Стоит только подумать о черте… За последние сутки он встречался с этим типом дважды. Сначала в больнице, где тот примерял шкуру взбесившегося животного — в бинтах, с обгорелой рожей, метался по палате, как волк по клетке, сыпал проклятьями и грозился всех уничтожить — в самом беспощадном физическом смысле. То, что с ним случилось, действительно переходило границы. Вторично они повстречались уже вечером, на городской квартире Игоря Леонидовича, куда он сбежал из больницы — уже не такой взбешенный, пытающийся мыслить логически, но по-прежнему пребывающий в ауте. Квартиру, а точнее, этаж в элитной новостройке, бдительно стерегли охранники, но сложилось впечатление, что Игорь Леонидович абсолютно не верит в их эффективность. Он требовал разобраться, умолял, сулил златые горы.

— Разобрался, Павел Максимович? — буркнул «потерпевший».

— Уймись, — проворчал хозяин кабинета. — Два часа назад виделись. Люди работают. Ценные кадры в полиции уже озадачены — будут перепроверять, кто на самом деле сжег салон Кислого. Возможно, отсюда и выйдем на пацанов, что учинили тебе западло.

— Есть еще одна хреновая новость, — помолчав, признался абонент. Он не боялся, что телефон прослушают — его в принципе не могли прослушать. — Вчера же ночью душевно поколотили Вшивого, не слышал об этом?

— Тоже мне, новость, — фыркнул сухощавый мужчина, но насторожился. — Этот пьяница и нарколыга только успевает нарываться. Не удивлюсь, если однажды его замочат со всеми потрохами…

— Избили очень сильно, — продолжал абонент. — На этом торчке живого места нет. В больнице не поняли, что с ним делать — поколочен капитально, а лечить нечего. Обработали ушибы и царапины, таблетки прописали да домой отправили. Он звонил мне несколько минут назад — сам трезвый, испуганный, а слова еле вяжет. Жалуется, что даже до параши добрести не в состоянии…

— Обстоятельства?

— Ворвались двое в масках — мужик и баба, он их не знает, глумились, били — но, заметь, ни одного непоправимого увечья… — Игорь Леонидович как-то тоскливо запыхтел.

— Недоговариваешь, — вздохнул мужчина, нареченный Павлом Максимовичем.

— Щас договорю, — сварливо бросил абонент. — В общем, наш Жорик свято убежден, что первая фраза, которой его приветствовали посетители, была… «Привет, Вшивый»…

Павел Максимович презрительно скривился, но на лбу, исполосованном морщинами, заблестели капли пота. Он непроизвольно покосился на дверь, потом на окно.

— Может… имелось в виду не погоняло?

— А что? Он вроде моется… — отозвался Мамонтов.

— Дьявол… — Павел Максимович резко выметнулся из кресла и стал расхаживать по кабинету. Так было легче успокоиться и привести в порядок мысли. — И что ты думаешь по этому поводу, Игорь Леонидович? Шантаж?

— Не глупи, Павел Максимович… Это чем-то похоже на шантаж? Не стали бы бить, взрывать — просто попросили бы денег…

— Кто об этом знает? Ну… про нас.

— Знают несколько человек, но это не то. Той публике, что в курсе, мы нужны именно в нашем нынешнем качестве. Они же с нас бабло имеют, это ясно, как день. Не будет нас — не будет бабла. Слушай, Павел Максимович… Это вроде похоже на месть, нет? Слушай, почему я за тебя должен версии выстраивать? — разозлился Игорь Леонидович. — Это ты работать должен — охранять мой покой! Ты хоть пальцем пошевелил?!

— Не кипятись, Игорь Леонидович, мы во всем разберемся…

— Так разбирайся, мать твою! Кто может знать? Кому мы насолили? Кто такой ушлый, что смог добраться до моего бизнеса?

— С Андроником все в порядке? — перебил Павел Максимович.

— Вроде в порядке, — сбавил обороты собеседник. — Жирует и процветает наш депутат. Я звонил ему — еще до того, как Жорик влез со своей новостью. Думал, посочувствует, гад… Нет, формально посочувствовал, конечно, охал, вздыхал, мол, как мы вам сочувствуем, Игорь Леонидович, что вы остались без банка, без дома, без львиной доли бизнеса… А сам ведь радовался, фашист! Я по голосу чувствовал, как ему это приятно…

— Может, подстрахуем избранника? — задумался Павел Максимович.

— Да шел бы он… Впрочем, подстрахуй, если хочешь, свистни ментам, что возможны провокации в адрес всенародного любимца, чтоб он сдох. Пусть усилят охрану. Лично мне на гаденыша плевать, но если это даст возможность добраться до тех ублюдков… Ладно, Павел Максимович, работай. С тобой базарить — только тоску нагонять! — и пыхтящий от злости абонент оборвал связь.

Мужчина несколько минут пребывал в ступоре. Облизнул высохшие губы. Самое время поработать головой. Кабы не ее старания (головы), он бы до сих пор сидел, и вышел бы на волю только в 2015-м… Он считал себя самым умным в этой компании, сбежавшей десять лет назад из колонии строгого режима под Клюевкой. Убедил корешей завязать с блатной и бандитской жизнью. Что в ней хорошего, ведь жизнь в современной России дает невиданные перспективы, если относиться к делу с умом. Можно подняться, огрести нехилые бабки, отдыхать за границей трижды в год и при этом практически не конфликтовать с уголовным кодексом. Все должны держаться вместе, помогать друг другу, избавиться от тюремных замашек, от всепобеждающего блатного арго, научиться вести себя в приличном обществе! Ведь новые документы, новая внешность, липовые биографии и поддержка вольной братвы — далеко не панацея. И вроде все срослось, десять лет пролетели, как по маслу, временами он даже забывал, кто он такой на самом деле. Операция по пересадке волос прошла успешно, голую кожу сменил короткий бобрик, и бесхитростная кличка Череп, полученная им на зоне, теперь звучала крайне глупо…

Не пора ли делать ноги из благословенного мира? Мысль решительно не нравилась, но попробуй разберись, чем кончится суматоха. Да и хватит уже тащить за собой этих трех обормотов — пусть сами выживают, как хотят. У него есть деньги, есть поддельный паспорт, есть укромные места, где он может отсидеться, уже начиная с сегодняшнего дня. Семьей, слава богу, не обзавелся…

Нет. Он помотал головой. К интуиции, возможно, стоит прислушиваться, но в чем проблема? Наезд на Лютого? Удивительно, что раньше не наехали. Жорику послышалось, что его обозвали тюремным прозвищем? Так этому торчку еще и не такое послышится…

Он вышел из оцепенения. Пора домой. А лучше не домой, а на одну из «резервных» хат. Скажем, скромная студия на Горском жилмассиве, о существовании которой никто не знает… Он осмотрел кабинет, все выключил, закрыл? Шагнул к звуконепроницаемой двери, выбрался в приемную. Секретарши Ольги Павловны — исполнительной и лояльной работницы — на месте не было. А ведь сидела, клялась, что не уйдет домой раньше шефа — вдруг поступят срочные указания? Он нахмурился, обозрел приемную. Не было Ольги Павловны. Пальто висело на вешалке, рядом с компьютером стояла сумочка с женским скарбом. Да и сам компьютер был включен — поблескивал стандартный фон рабочего стола. В туалет вышла? Стало как-то неуютно. Он крадущимся шагом пересек приемную, вышел в коридор. Его «покои» располагались в тупике, в самом конце коридора. Горели плафоны. В помещениях охранного агентства «Буран» стояла тишина. Сотрудники давно разбрелись — одних он отпустил домой, других отправил по делам (разрешив не возвращаться в офис). Реально становилось не по себе. Он медленно двинулся по коридору, подергал несколько дверей — все заперто. Постоял у туалетов, стукнул в женский.

— Ольга Павловна, вы здесь? — дверь открылась, он сунулся внутрь и выбрался с перекошенным лицом. В женском туалете было пусто. Он отправился дальше, чувствуя, как неясные беспокойства обретают ясные очертания. Слишком тихо было в коридоре. Тишина звенела, вгрызалась в уши, словно шум. Он невольно ускорился, выбрался в узкий, отделанный стеновыми панелями вестибюль. Показалось на мгновение, что сзади кто-то приближается, он резко повернулся… и со свистом выпустил пар — никого за спиной не было. Только двери, мутные плафоны на потолке. Паранойя, мать ее?.. Он быстро пересек вестибюль и обнаружил, что дежурного в его закутке тоже нет. Он сунул нос в отделанный пластиком и алюминием закуток. Картина та же самая — форменная куртка на плечиках, включенный компьютер, распахнутый журнал… Тоже в туалет вышел? Хотя почему, собственно, ТОЖЕ? Павлу Максимовичу сделалось страшно. Где все эти чертовы работники?! Безумно захотелось на свежий воздух — духота в помещении царила немилосердная. Он вспомнил, что не запер на ключ кабинет — хотя какого черта, Ольга Павловна где-то рядом… Он бегло осмотрелся, шагнул к входной двери и надавил на ручку, чтобы выметнуться на крыльцо. Ручка отзывчиво прогнулась, но дверь осталась в закрытом положении. Что такое? Он повторил попытку, надавил на нее коленом, но дверь не поддавалась, кто-то запер ее на второй замок. Почему? Ведь в офисе еще работают люди! Сердце застучало, пот струился по спине, приклеивая к коже одежду. Выламывать дверь было глупо — такую дверь и ОМОН не выбьет без предварительной подготовки! Он стиснул кулаки, обернулся, сканировал пространство. В вестибюле было пусто, но он уже не был в этом уверен, струящийся пот щипал глаза. Где ключи? У дежурного, где же еще? Он снова сунулся в закуток, зашнырял глазами. На традиционном месте для ключей их не было. Там вообще ничего не было! Пропади оно пропадом! Нервы были на пределе — он выпрыгнул обратно к двери, прижался к ней спиной, выхватил смартфон из внешнего нагрудного кармана.

И только снял его пальцем с блокировки, как в вестибюле погас свет! И не только в вестибюле, но и в коридоре, который все время находился перед глазами! Темнота накрыла, и Павел Максимович откровенно ударился в панику. Шевелились наращенные волосы, чутье било в набат — он здесь не один, здесь кто-то есть! Почему он не глянул под стол дежурного? Там в нише хоть десяток демонов можно спрятать… Проскользнуло что-то по воздуху, он различил шорох, но не успел присесть или метнуться вбок, как в лицо ударил свет, обеспечив временной слепотой. Что-то разрезало воздух, и Павел Максимович испытал потрясающую боль, когда кулак незнакомца метко вписался в челюсть. Он захрипел, затылок вонзился в дверь, и последствия двойного удара были просто сногсшибательны. Он уже не думал, что если бы хотели убить (при условии, что боец грамотный), то не стали бы бить по челюсти — для этого существует удар в кадык. Все инстинкты были при нем — он рухнул на пол вместе с телефоном, который, кажется, разбился. А оказавшись на коленях, живо подался в сторону, уткнувшись в чьи-то ноги. Ощутил плечом стену и метнулся рыбкой вдоль нее, попутно отталкивая злоумышленника! Удалось, незнакомец приглушенно вскрикнул, потерял равновесие, выронил фонарь и отлетел к загородке дежурного. Но кто же знал, что их тут двое?! Тот, другой, соорудил Павлу Максимовича подножку, и он повалился плашмя, отбивая «фанеру», которой на блатном жаргоне величали грудную клетку. Крик застрял в отбитых ребрах, он перевернулся на спину, яростно замолотил ногами, но ни в кого не попал. Тогда он вскочил, позабыв про боль, и нанес по темноте несколько «профессиональных» ударов. И снова не сработало, никто не лез под его кулаки. Царила тьма, фонарь, похоже, подняли и выключили. Он отшатнулся, чтобы не схлопотать еще одну плюху, застыл, обливаясь потом. В темноте, похоже, что-то происходило. Шорох, сдавленное дыхание. Развлекаемся, значит? «Подавляющие» силы неприятеля двинулись в обход, отрезая его от коридора! Обломитесь, черти! Он попятился, нащупал ногой приступочку между вестибюлем и коридором. Назад, в свой кабинет! Хорошо, что не запер! Там можно закрыться, в сейфе пистолет… Почему он не взял его с собой, голова садовая?! И он затопал с горящей челюстью, с пылающими ребрами. И, похоже, опередил своих загонщиков. Вспыхнул фонарь, но он уже уходил от преследования, хотя и бился обо что ни попадя. Отлично, в свете фонаря он не мог промахнуться мимо двери. А сопение в спину только подгоняло. Он помчался быстрее лани, схватился за дверную ручку — влетел в приемную, захлопнул дверь, провернул собачку на замке и чуть не возопил от радости, получилось. Щелкнул по выключателю — бесполезно, свет обрубили во всем офисе. Ничего, он найдет свою дверь, а извлечь волыну из сейфа — секундное дело…

Он на ощупь искал дверную ручку, запинался о какие-то тумбочки, табуретки, вешалки для одежды. И уже нащупал дверь, как вдруг похолодел: сухо щелкнуло в коридоре. Стреляли с глушителем, по замку! Дверь распахнулась от мощного удара. Луч света прорезал приемную. Павел Максимович заскулил от страха, он уже влетал в свой кабинет, метнулся к сейфу, вмурованному в стену. Понятная и доступная комбинация, можно набрать и в темноте… И вдруг завихрилось что-то, закувыркалось, он обнаружил это боковым зрением — злоумышленник метнул в него фонарь, который продолжал работать. Удар по виску встряхнул мозг, испытал на прочность черепную коробку! Он уже не помнил, что делал, завертелась темнота, прореженная сполохами света, обмякли ноги. Он не сопротивлялся, когда его схватили за ворот, оторвали от пола и швырнули на его же собственный стол. Мужчина пробороздил его спиной от начала до конца, сбивая монитор, клавиатуру, стопки папок с деловыми бумагами. Рухнул с обратной стороны, треснувшись вторым виском о горячую батарею, чуть не развалился на составные части! И снова загорелся фонарь, злоумышленник подлетел к нему, когда он норовил подняться, схватил с пола мусорную корзину и нахлобучил вместе с содержимым на голову! Да еще и хорошенько натянул, не щадя выступающих частей лица. И посыпались на новоявленное забрало хлесткие затрещины и подзатыльники, от которых мозги окончательно перестали соображать. Павел Максимович пытался отбиться, но все удары проваливались в какой-то кисель. Его опять схватили за шиворот, избавили от забрала (едва не оторвав при этом уши) и швырнули — он сбил свое кресло, тумбочку из гарнитура письменного стола, треснулся макушкой о шкаф. Злоумышленник тяжело дышал, взяв тайм-аут, а избитый начальник охранного агентства ползал по полу, обливаясь рвотой, и давился словами, отражающими его отношение к происходящему.

— Мы не нарушаем его права? — насмешливо спросила женщина.

— У него такие же права, как у меня, — отрезал мужчина. — То есть никаких. Слышишь, Череп, я правильно говорю? — он направил свет под ноги и поддел носком страдающую жертву. — Сколько тебе еще сидеть? Пару лет? Жаль, приятель, что нет у тебя второй жизни, а то бы точно досидел.

И отвесил мученику сокрушительный удар в живот — с такой силой, что тот изогнулся крючком, из горла хлынуло.

— Как это злобно, жестоко, цинично, — вздохнула женщина…

Она коснулась его, Вадим вздрогнул, распахнул глаза. Что с ним творится, опять уснул! То он полон сил, энергии, может горы свернуть, то приходят апатия и дикая сонливость, он становится разряженным, как мобильник… Он сидел на пассажирском сиденье невзрачной иномарки. Время суток то же самое — ночь, двор, забитый автомобилями, недалеко от Красного проспекта, машины стоят с минимальными зазорами, буквально везде (испортил людей в XXI веке вопрос парковки), и удивительно, как еще Кира умудрилась втиснуться. Она вошла и села — незаметно и неслышно. И сейчас была рядом и смотрела на него как-то странно, глаза ее лучились в мерцании приборной панели, а сама она — улыбалась! Он очень редко видел, чтобы Кира улыбалась. То ходит мрачнее тучи, то язвит, то разражается проклятьями…

— Просыпайся, — сказала она. — А то надо же, Штирлиц — всех обманул и спит в машине.

— Привет, девчонка комсомольского возраста, — проворчал Вадим. — У тебя не лицо, а трехмерный смайлик. Я помню, как ты уходила…

— Но не помнишь, как вернулась. Ты уже знаешь, что такое смайлик?

— Я быстро учусь…

— Ладно, не напрягайся, все в порядке. Не надо никуда бежать и никого спасать. Не думаю, что полиция начнет обыскивать все эти машины. Обычно преступники не сидят возле места преступления после его совершения. Твой приятель Череп оказался таким же живучим, как и предыдущий товарищ. Избитый неизвестными, он все же нашел в себе силы доползти до телефона и вызвать подкрепление. Сейчас по офису охранного агентства вьются стаи тамошних сотрудников и работников полиции. Череп убыл в больницу. Проводятся следственные мероприятия — но они заведомо обречены на провал. Секретарша и охранник не видели, кто их оприходовал, других очевидцев нет, злоумышленники орудовали в перчатках, средства видеонаблюдения оказались отключенными… Мои слова тебе пофиг? Ты так заразительно зеваешь…

— А мне вообще все пофиг, — объяснил Вадим и улыбнулся. — Шучу, все отлично, рад, что обошлось. Просто снова эта апатия, будь она неладна…

— Паршиво выглядишь, — подметила Кира. — И запашок от тебя… — она подалась поближе, потянула носом, затем, догадавшись, приоткрыла бардачок и нащупала плоскую бутылочку. — Так ты еще и тихий алкоголик, — вынесла она безжалостный вердикт. — Стоило мне уйти, как он сразу за бутылку…

— А у тебя помада размазалась, — покосился он на сообщницу.

— А у тебя глаза… Куплю тебе красную рубашку под цвет глаз.

— А у тебя укладка на голове — из категории «помыла голову и забыла».

Оба засмеялись и погрузились в тягостное молчание. Салон машины еще не остыл, внутри было тепло, уютно. Спал тихий дворик, спали машины.

— Ненавижу мучить людей, — неохотно признался Вадим. — Даже гнусную шушеру. Чувствую себя таким же, как они… Хотя кого я собираюсь обмануть, я и есть такой же, как они. Это многие подтвердят, вот ты, например…

Она не подтвердила, помалкивала, только как-то прерывисто сглотнула, и у Вадима создалось обманчивое впечатление, что она хочет коснуться его руки. Но ничего не случилось, наваждение прошло, она закрыла глаза, спросила:

— Ты религиозен?

Он не стал ничего скрывать, признался, как на исповеди:

— Не-е, в эту пургу я не верю. Бог не допустит, чтобы отмороженные зэки расстреляли близких мне людей, а потом перепуганные солдаты погубили мою невесту. А если бог такое допускает, то какой он, в натуре, бог? Он хуже дьявола. Дьявол хоть не скрывает, что он отрицательный персонаж. Так что бога создал человек, а не наоборот. А ты в эту благодать веришь?

— Верю… — она вздохнула. — Где-то далеко и глубоко…

— Даже после того, как один плохой парень угробил твоего жениха?

— Ну, Богу трудно за всем уследить… Главное, что Бог накажет…

— Бог уже наказал, — усмехнулся Вадим. — Десять лет отсидки за то, что в состоянии шока открыл огонь по солдатам, — это более чем достаточно, прости. Еще пять лет накинули за то, что отлупил мента, находящегося при исполнении. А вот тут я не согласен. Прекрасно помню фамилию мента — Новачек. Бессонными ночами, сидя в твоем бараке и роясь в Интернете, я нашел интересную информацию: шесть лет назад лейтенанта милиции из Карагольского района по фамилии Новачек посадили на пять лет за избиение задержанного, повлекшее его смерть. Выходит, я мало тогда накостылял, нужно было больше. А ведь это чмо уже вышло — снова где-то пакостит людям… Нет, пойми меня правильно, — спохватился Вадим, — все наши договоренности остаются в силе. Когда закончим это дело, ты можешь с чистой совестью меня пристрелить. Сопротивляться не буду. В этом мире нет ничего привлекательного. Не там мы живем, — вздохнул Вадим. — Не так, не с теми и не тогда. Может, в следующей жизни больше повезет?

— Ты уверен, что она будет? — глухо спросила Кира.

— Ну, должна же когда-нибудь… — он усмехнулся. — Снова ясли, детский сад, эта чертова школа с группой продленного дня…

Похоже, она обиделась на то, что он не видит в этой жизни ничего привлекательного. А он погорячился с последним утверждением, но не стал поправляться. Имеющий голову все поймет…

— Ненавижу себя за то, что мне все труднее тебя ненавидеть… — с усилием вымолвила Кира. — Чем ближе тебя узнаю, тем труднее это делать…

— Ну, ты и загнула, — удивился он. В глазах Вадима что-то заблестело — не имеющее отношение к апатии и депрессии. — Ну, извини, дорогая, иногда надо себя заставлять. Займись самовнушением, поставь на будильник мой голос, в конце концов… — он спохватился, посмотрел на часы. — Слушай, мне кажется, на эту ночь мы планировали что-то еще. А время не стоит, этот мерзавец уже два часа безнаказанно спит. Знаешь, что? — он как-то помешкал, смутился. — То, что мы хотим провернуть, довольно опасно. Череп не питает к Кирпичу трепетных чувств, но может намекнуть полиции, где ей следует нас искать — исключительно для того, чтобы выжить самому. Может, я сам схожу на дело? Ты разучилась меня ненавидеть, а я боюсь, что с тобой может что-то случиться. В принципе сам справлюсь, а ты посидишь в машине, поддержишь меня морально…

— Не выйдет, дорогой, — встрепенулась Кира. — Теперь уж хрен ты у меня метлу отберешь. Нечего было заводить…

Они уставились друг на друга, и оба, как по команде, неровно задышали. Глаза у Киры покрывались влажной пленкой. А Вадим ощутил многозначительное тянущее чувство под левой лопаткой. В последний раз он его испытывал много лет назад, когда на него смотрела Надя в подвенечном платье. Они уже расписались, и впереди была долгая счастливая жизнь, в которой хрен их кто разлучит…

Он прикоснулся к ее руке, она не стала ее отдергивать. Только мурашки побежали по телу. Он обнял ее запястье пятерней, почувствовал, как оно задрожало. Это было странно и очень приятно…

Ночь уже шла на убыль, когда две фигуры, облаченные в рваные лохмотья, бросили машину в кустах у проселочной дороги и углубились в лес. Они бежали по редкому сосняку, пересекли железную дорогу. Подъезжать к объекту на машине было неразумно. Впрочем, у элитного поселка с простым названием Береговое они не отметили ничего подозрительного. С холма просматривались крыши в окружении облетевших деревьев, лес на западе. За лесом волновалось водохранилище, прозванное в этом регионе весьма пафосно — морем. Частично виднелись шлюзы, дамба для автомобильного транспорта. С моря дул порывистый ветер. Они терпеливо всматривались в полумглу, отыскивая в ландшафте нехарактерные особенности. Но все казалось спокойным. Поселок спал.

— Ребята не ошиблись, — прошептала Кира. — Нездоровой активности по поводу депутата Андроника сегодня не было. Возможно, Череп передумал его прикрывать. А возможно, Черепу не до этого. Что же касается депутата, то он в поселке — парни доложили. Как вечером приехал, так никуда не уезжал. Во дворе флигель, в нем двое охранников, дежурят по очереди…

— Кодла чувствует опасность, — отозвался Вадим. — Группа людей получает по шапке — и, в общем-то, схожим образом. Власти могут заинтересоваться — почему, собственно? Что особенного в этой группе людей? Ты еще подожди, скоро они начнут сматывать удочки, и нам придется отлавливать их поодиночке. Или уже сейчас что-нибудь придумать…

Охраннику на гаревой дорожке было неуютно в три часа ночи, под пронизывающим ветром. Он поежился, сделал комплекс разогревающих упражнений… и свалился, как столб, когда его треснули по затылку чем-то твердым и тупым. Оставлять человека на лютом холоде было негуманно. Вадим схватил его за шиворот и поволок к флигелю, спрятанному за беседкой в глубине участка. Как в любом приличном сельском хозяйстве, там имелся сарай с инструментами, поленница с дровами, чурка для их колки. Видимо, охранники попутно трудились сторожами, поддерживая дом в рабочем состоянии. Кряхтя, Вадим подтащил тело к флигелю. В домике что-то завозилось, из натопленного помещения вылупился второй охранник с круглыми глазами, зарылся в кобуру под куртку.

— А эт-то что такое? Ты что за хрен?..

— Дорогая, спишь? — проворчал, покосившись, Вадим.

— Накаляю обстановку, — ухмыльнулась Кира. Охранник шарахнулся, услышав сбоку второй голос. Кира сбила его с ног подсечкой, а потом ударом в горло погрузила в состояние переменного покоя. Пришлось потрудиться, перетаскивая их во флигель. Когда он разогнулся, вытер пот со лба, она возилась в полумраке в миниатюрном холодильнике и лихорадочно чавкала — у охранников имелось в этом доме что-то съестное.

— Голод на тетку напал, — объяснила она.

— О, жрица ночи, — улыбнулся Вадим. — Возможно, ты права — мы забыли поужинать. Но давай оставим это на потом, хорошо?

Охранников связали, одному добавили «снотворную» дозу, другого привели в чувство. Он задергался, сделал круглые глаза. Два силуэта в глупых масках и лохмотьях, висящие над душой, смотрелись не комично.

— Тсс, приятель. — Вадим приложил палец к губам. — Общаемся на пониженных тонах, хорошо? Люди спят, они имеют на это право.

— Вы чо, охренели? — захрипел охранник и заткнулся, быстро скиснув, когда ему в висок уткнулось что-то холодное и металлическое.

— Все в порядке, — уверил Вадим. — Ты жив и будешь жить, если не сделаешь чего-нибудь смешного. Вы с другом просто поменяете место работы, а у вашего босса в недалеком будущем понизится статус, хотя и поднимется рейтинг. Так и быть, дружище, расскажу, давно пора поведать миру. Твой босс депутат Андроник — человек с вымышленной биографией. В свободное время изучи информацию об инциденте 2003 года в колонии № 12, когда из нее сбежали четверо заключенных. История была, как сейчас говорят, резонансная, побег сопровождался стрельбой и многочисленными человеческими жертвами. Беглецов не поймали. Рожи заключенных и полную о них справку можно до сих пор найти в Интернете. Сравни физиономию зэка по фамилии Кирпичев с рожей твоего нынешнего босса. Она немного другая, не спорю, однако несколько удивительных совпадений ты найдешь. И тебе станет стыдно, когда узнаешь, на кого работаешь. Только будь осторожен с полученной информацией, она такая горячая и опасная…

— Ты сумасшедший? — догадался охранник.

— Проблема не во мне, — засмеялся Вадим. — Но зарубка в памяти осталась, верно, дружище? А теперь давай к делу. Дополнительную охрану сегодня не выставляли?

— Нет, не выставляли… но поселок всегда под контролем, полиция прибывает через пять минут… Вы что задумали, идиоты? Вас же в мелкую капусту…

— Спасибо, дружище, вижу, что ты не врешь. Пяти минут нам будет достаточно. Ключ от дома, в котором почивает уважаемый народный избранник?

— Мать вашу, да в кармане. Какой вам толк от этих ключей, он все равно запирается на засов изнутри… и сигнализацию включает, когда один в доме — даже мы к нему не можем зайти… А на окнах решетки…

— То есть классический трусишка, — усмехнулся Вадим. — Как же быстро он перековался из бывалого зэка… Ладно, приятель, сейчас ты нам по-быстрому распишешь, куда идти по этому дому, чтобы не тыкаться куда попало, а потом ты немного поспишь. И не дергайся, учти, это самый выигрышный для тебя вариант…

— Надеюсь, в мире ничего не меняется? — спросил он у Киры, когда они выходили из флигеля. — Десять лет назад в этой стране не очень любили депутатов.

— Мир ничуть не меняется, — уверила Кира. — Стало хуже — пропали последние иллюзии. Люди делятся на две категории: те, кто не любит депутатов, и… депутаты. А это еще зачем? — она насторожилась, видя, как Вадим вооружается топором — тот мирно лежал возле чурки. — Ты не перебарщиваешь, дорогой? Это всего лишь депутат, а не старуха-процентщица…

Плотоядно усмехаясь, Вадим пересек двор и запрыгнул на крыльцо. Кира едва поспевала за ним.

— Засекай пять минут… — он размахнулся и со всего размаха врезал по двери в том месте, где она соприкасалась с косяком!

Против «лома» и жажды праведной мести приема так и не было. Второго удара не потребовалось, дверь затрещала, прогнулась. Герконы вышли из контакта, и на панели запульсировал оранжевый огонек. Дверь распахнулась от молодецкого пинка. Вадим отбросил ненужный топор и вошел в дом, стряхивая со спины продолговатый рюкзачок. Магазины уже в карманах под лохмотьями, один «АКСУ» он швырнул Кире, у второго отбросил приклад, упер в плечо. Так и шел по дому, держа автомат готовым к стрельбе. Холл, погруженный в полумрак, изогнутый коридор, одинокая холостяцкая спальня, украшенная картинами эротического содержания… Кира за его спиной зажгла фонарь. Полноватый мужчина в трусах, с опухшей от сна холеной мордой, делал «разогревающие» движения, а когда в спальню вломились двое, завопил от страха, забился в корчах. Он так и не удосужился подняться с кровати.

— Не надо… — заканючил он. — Не стреляйте, не убивайте…

Вадим открыл огонь — решительно и бодро. Грохот учинился сумасшедший, спальню заволокло пороховой гарью. Пули рвали простыню, матрац, выбивали из подушки пух и перья, в считаные мгновенья повалил густой «снег». Скрюченное тело билось в пароксизме, орало нечеловеческим голосом. Его крики перекрывали трескотню автомата. Это продолжалось всего лишь несколько секунд, но каков эффект!

— Встать, — сказал Вадим, меняя магазин. Но жертва не поднималась, ее сковал пещерный страх. Бывший зэк и нынешний депутат хлопал глазами, силился что-то вымолвить, но только зря старался. По спальне расползался характерный отвратительный запашок.

— Мне кажется, он теперь, как Ленин, никогда не встанет, — заметила Кира. — Фу, какая пикантность, обделался, гаденыш.

— К горшку не приучен, — подметил Вадим. — Он хочет что-то сказать. Вероятно, желает сделать депутатский запрос. Встать, я кому сказал!

И он стегнул свирепой очередью по стене над головой у депутата. Оборвалась картина, висящая над кроватью — внушительных размеров, полметра на метр, авангардно изображающая соитие двух влюбленных женских сердец, и обрушилась на лежащего в кровати человека. Но даже после этого он не хотел подниматься, видно, нравилась собственная кровать. Вадим продолжал строчить — и снова тот извивался в корчах, визжал, как истеричная баба. Пуля переломила перегородку кровати у него над ухом, и депутат Андроник покатился на пол, встал на корточки, начал ползать, хватал Вадима за ноги, что-то лопотал.

— Переведи с нерусского, — сказала Кира. — Не могу понять, что он мырчит. Кстати, две минуты уже прошли. Уже плывут катера, летят автомобили… Надеюсь, для нас не организуют охоту с вертолета?

Вадим отпихнул ногой льнущее к нему туловище, не сдержался, врезал пяткой по уху. Третий магазин, очередь в пол, и перепуганный человек пополз к выходу. Он врезался виском в комод (определенно имеющий антикварную ценность), вписался в проем, а потом его подбросило, и он с неистовыми воплями припустил по коридору! Депутат почувствовал, что может уйти, ведь рядом была входная дверь. Он пробуравил собственный дом, выбежал на крыльцо. Приступочка в проеме оказалась так некстати, он треснулся всем своим раздобревшим телом. А его уже хватали за волосы, стаскивали с крыльца. Сокрушительный пендель, и он отправился в полет, но не во двор, а вдоль фасада, к углу здания.

— На юг полетел, — сдержанно прокомментировала Кира, озираясь по сторонам. В округе было тихо, правоохранительные органы еще просыпались. — Я так понимаю, мы направляемся к морю?

— Море — это громко сказано… — прохрипел Вадим, отвешивая негодяю плюху по бедру. — Но, в общем, да, к той самой штуке, что является водохранилищем… Веди нас к морю, Кирпич, купаться будем, посмотри, на кого ты похож, дерьмо вонючее! — Он треснул неприятеля по загривку рукояткой автомата — не очень больно, но крайне унизительно.

Процессия подалась за угол — такое впечатление, что мужчина с женщиной выгуливали собачку. А та постоянно норовила сорваться с поводка. В окрестных зданиях загорался свет, тревожно перекликались люди. Вадиму на это было плевать! Он гнал ничтожное существо по дорожке — мимо облетевшего садика, к решетчатой ограде, в которой выделялась калитка. Она была заперта, Андроник вцепился в решетку обеими руками, завыл, как на похоронах. Проблема решалась короткой очередью — калитка распахнулась, и жертва с воплем вывалилась наружу. Вадим перешагнул за ограду, безжалостно схватил его за волосы, поволок с ускорением. Отпустил в свободный полет — и депутат закувыркался по мощенной плитками дорожке, нисходящей к водохранилищу. Метнулся в сторону, но вдогонку полетели пули, и он шарахнулся обратно на тропу. Процессия спускалась к штормовому морю между вывороченными пластами глины, мимо молодцеватых сибирских сосен — в глухом молчании, периодически перемежающемся автоматными очередями. Депутат уже сообразил, что ему хотят уготовить, извивался, едва не выворачивался наизнанку, бессвязно умолял пощадить. Но Вадим был непреклонен. Когда тот тормозил, он бил его ногой, и депутат на карачках двигался дальше, оглашая ветреное пространство тоскливым воем. Уже мерцал крутой обрыв, усеянный кустами и поперечными разрезами — пологого спуска к воде в этом месте не было. Пляж Берегового располагался немного в стороне. Вадим ускорялся, изводил патроны, наставляя негодяя на путь истинный. Тот взревел, когда до обрыва остались считаные метры, забился в припадке — с него уже практически сползли изгаженные трусы.

— Не надо, я прошу вас, я все сделаю… У меня есть много денег… — причитал он.

— Прыгай! — Вадим огрел депутата по челюсти и вскинул автомат. Тот стоял на корточках, издавал непотребные звуки, струйка текла изо рта. Вадим открыл огонь. Депутат отпрянул — еще чуток, и перебило бы руки. Так и двигался скачками, гонимый свинцом, вырывающим фонтанчики вокруг его трепетных конечностей. А когда он подпрыгнул, чтобы броситься в обход, и будь что будет, под ногами уже ничего не было. Он шатался, надорванно вопил, изогнулся, видимо, собрался воспарить — и полетел вниз по замысловатой траектории!

— Обалдеть, — восхищенно пробормотала Кира. — Пьяный Карлсон в небе над Стокгольмом…

Вадим застыл над обрывом. Он не чувствовал ни ветра, ни холода. Только мстительное возбуждение — оно струилось по жилам, как хороший коньяк. Под обрывом не было ни глины, ни камней. Повсюду вода — бурлила, пенилась, подмывала обрыв и в обозримом будущем могла его обрушить. Волны агрессивно шли на приступ, волокли какие-то коряги, ветки, стволы деревьев, с грохотом разбивались об обрыв. Но вот мелькнуло что-то инородное в воде — орущая голова, замельтешили конечности. Жив, курилка…

— И что мы тут торчим, как памятник? — критично заметила Кира и тоже опасливо перегнулась через обрыв, взяла Вадима за локоть — что не вызвало с его стороны отторжения. — В поселке шумят, прибыла полиция, скоро эти люди разберутся, в какую сторону надо бежать…

Он тоже слышал, как ревут сирены, кричат люди. Но стоял, оцепеневший, на промозглом ветру, смотрел вниз.

— Смотри-ка, всплыл, — удивленно заметила Кира, наблюдая, как человек и депутат борется со стихией. — К берегу плывет… Накупался, что ли? Может, побежим уже?

— Помолчи, — пробормотал Вадим.

— Времени нет молчать. — Кира обернулась и ахнула. Ночную мглу озаряли гирлянды светлячков. Сотрудники полиции и вневедомственной охраны метались по участку. Кажется, нашли «расстрелянную» калитку, кричали, созывая толпу, устремлялись к морю.

— Пошли, пошли, — торопила Кира, отталкивая его от обрыва. — Дай человеку умереть своей смертью…

— Перебьется… — рычал Вадим. — Он умрет моей смертью… Они все умрут моей смертью… Эти вурдалаки так старались, что я их заботу вовек не забуду, мамой клянусь…

— И прекрати мне эту блатную романтику… — Она решительно его толкнула, выводя из остолбенения. Вадим опомнился, схватил Киру за руку — ведь жизнь еще не кончилась, нет? — потащил ее к ближайшему поперечному разлому, спрыгнул, подхватил, поволок в глухие дебри…

Они лежали в узкой расщелине, заваленные «дарами природы» — их одарило после того, как они сбили часть обрыва, чтобы запрыгнуть в эту теснину. Пришлось прижаться друг к дружке — либо так, либо одному из них сдаться. Накрапывал дождик, под боком громоздились голые кусты и камни, кричали люди — романтики в этом деле действительно было с избытком! Они не могли даже шевельнуться — любое движение повлекло бы новую осыпь, а полицейские уже толпой выбегали к морю, бренчало оружие. Покатились камни, кто-то спрыгнул в разлом, чертыхался, вяз в сыром месиве из глины и мелких камней. Он ругнулся уже конкретнее, когда насадил форменную куртку на шип, включил фонарик, осмотрелся. Вадим уже готовился схватить «следопыта» за ноги, но пронесло, гарант спокойствия «добропорядочных» граждан уже выбирался из оврага. А в стороне надрывались глотки. Мимо пробежало целое отделение. Эпицентр событий, похоже, смещался. Временами сквозь гомон людей прорывался истошный знакомый визг.

— Вытащили рыбку… — выдохнула Кира. Ее блестящие глаза упирались в нос Вадиму. Становилось как-то неловко, что он сегодня не побрился. — Благодаря твоим стараниям это чучело превращается в комнатное растение…

— Недолго ему осталось, — проворчал Вадим. — Ты лучше не поминай про «святое семейство» — как слышу про них, так трясусь…

— А ты редкая птица, — задумчиво изрекла Кира и как бы ненароком прижалась щекой к его щетине.

— Звучит как «редкая сволочь»… — он вздрогнул.

— Да нет, не совсем… Ты отчаянный парень, Вадим Платов, — вздохнула Кира. — Не сказать, что мне это очень нравится… Ты в детстве в зоопарке крокодилам носики не чесал?

Их чуть не завалило, но опасность миновала. Вдалеке переругивались люди, хрипел депутат, осознавший себя живым и пока при власти. Он вопил, что преступники еще здесь, их нужно непременно схватить, оцепить поселок, проверить каждый пень — но людей на берегу с каждой минутой становилось меньше. А ведь действительно романтика… Вадиму не хотелось вылезать из ямы, в ней было лучше, чем где-нибудь еще. Временами он проклинал себя, что все реже думает о своей Наде, ее образ отдалялся, одевался в туман. Он думал о мрачноватой женщине с едким чувством юмора, уставшей, замученной жизнью, живущей до знакомства с ним лишь яркими воспоминаниями. Он ждал ее каждый день в своей берлоге, считал часы, минуты до ее прихода. А когда она была рядом, все проходило. Словно так и надо. Как будто она обязана быть вместе с ним. А вот сегодня, в сырой расщелине, в критической близости от женского тела он снова заволновался… Она испустила прерывистый вздох, поцеловала его в щетину — не сильно, просто прикоснулась губами, пометив часть щеки, потом другую. И там, где она касалась, кожа немела, становилась мертвой…

— Это что-то значит, Кира Владимировна? — прошептал он.

— Абсолютно ничего… Заткнись, пожалуйста…

Дыхание перехватило, забурлил, занервничал организм. Он судорожно искал ее плечи, пытался обнять. А она искала его губы. Он задыхался, давно он не испытывал ничего подобного, жадно открывал рот, целовал ее везде, куда попадал. Он заводился, сердце сорвалось, помчалось, он не мог поверить, что такое возможно с женщиной, которая зареклась его убить. Ведь она ему страшно нравится! И плевать, что этим он предает собственную память. Нет, не плевать, это очень досадно! Но ладно. Она дышала прерывисто, глаза закатывались, руки, прижатые к его груди, то отталкивали его, то искали, чтобы вернуть, она сама отказывалась верить, что с ней такое возможно…

Довести до «греха» в этой трещине было проблематично. Их опутывали горы «камуфляжа» — какие-то рваные куртки, исполосованная брезентовая накидка, а под всем этим несчастьем была их нормальная одежда — и снять все это, добраться до «цели» было просто нереально. Они уже понимали это, надрывно хихикали, было неловко. Вадим первым выкатился из расщелины, таращился в небо, приходил в себя. Кира лежала рядом с ним. Потом они без слов приводили себя в порядок, сбрасывали лохмотья, заворачивали в них автоматы, прятали все это хозяйство обратно в расщелину и заваливали землей. Серийные номера на автоматах были спилены, их в природе не существовало, а уходить с оружием было опасно. Он высунул голову из оврага, изучил прилегающие реалии. Берег был пустынен, дул штормовой ветер. Нормальные герои всегда идут в обход. Для разнообразия следовало вспомнить, где они бросили машину…

И все же природа брала свое. Дождь закончился, они обогнули поселок и быстро двигались вдоль бескрайнего деревянного забора. Помалу светало, антураж покрывался предутренней серостью. В Береговом еще отмечались шумы, временами включались сирены, но вакханалия с «бандитским нападением», похоже, затихала. Уже мерцал поворот за кустами, а там рукой подать до железной дороги… Он остановился, взял ее за руку, повернул к себе. Она задрожала, опустила глаза в землю. Он обнял ее за плечи, чмокнул в слипшиеся волосы, выбившиеся из-под шапочки.

— Вадим, ничего не было… — ее голос задрожал. — Не испытывай на прочность наши отношения…

— А я убежден, что было, — мягко отозвался он. — Не приснилось же нам… Давай не будем усложнять жизнь, делать ее совсем невыносимой? Жизнь — не только ненависть и злость, в ней должно быть что-то еще. Не надо бегать от себя, копаться в прошлом, жить только им. Ты мне понравилась еще месяц назад, за сколько-то тысяч верст, когда упоенно носилась за мной с пистолетом…

— Я бы и сейчас тебя пристрелила, — проворчала она и уткнулась носом ему в плечо. — Скотина же ты все-таки, Платов… — плечи задрожали, он поскорее обнял их, нашел ее губы, начал целовать их мягко, чтобы не поранить — и снова они размякли, стали отвечать, сделались трепетными, теплыми, податливыми…

Светом фар озарилась дорога, и из-за поворота выскочила машина. Завизжали тормоза — давить целующуюся парочку водитель почему-то не пожелал. Жар ударил в голову. Краем глаза Вадим обнаружил, что это не просто заплутавшая машина, а вполне конкретная, патрульно-постовая. Раскрылись двери, выбежали люди с автоматами и в форме. И некуда бежать! Перед кустами — пустырь, через забор им не перелететь!

— Не дергайся… — выдохнула Кира. — Держи меня, как держал, стой…

Сердце сжалось от отчаяния. Какая, право, глупость. Ведь ясно, что менты еще не уехали, они по-прежнему обшаривают местность, прочесывают прилегающие дороги. Они застыли в свете фар. Вадим немного отстранился от Киры, повернул голову, но продолжал ее обнимать. Сощурился — дальний свет резал глаза. Их окружали вооруженные люди, их было, по меньшей мере, трое. Один вразвалочку приблизился, двое остались на безопасном удалении.

— Так-так, молодые люди, милуемся, значит, — ухмыльнулся страж порядка. — Кто такие, почему не знаем?

— Ну, послушайте, что у вас сегодня происходит? — рассердился Вадим. — Мы вас трогали, господа полицейские? То у вас пальба на весь поселок, то сирены спать не дают, бегаете, орете. А у нас с женой, между прочим, медовый месяц вчера закончился.

— Ты уж совсем-то не наглей, — прошептала Кира.

— Возмущаемся, значит, — констатировал полицейский. — Ну, что ж, ваше право, граждане… — он подошел почти вплотную. Вадим не видел его лица, только пятно на фоне слепящего света. И ведь не проявишь удаль — его напарники вмиг изрешетят тебя с «женой»! — Кто такие? — вкрадчиво поинтересовался полицейский. — Куда путь держите? Не рановато ли куда-то собрались?

— В город, — проворчал Вадим. — На работу. Живем в Береговом, едем на первой электричке, она прибудет через тридцать минут. В чем проблема, господа полицейские? Мы совершили что-то противоправное?

— Рассмешил, — хохотнул кто-то слева. — Люди из этого поселка на электричках не ездят.

— Значит, мы будем первыми, — вздохнул Вадим. — Машина сломалась. Слушайте, в чем проблема? Ну, давайте мы вам свой дом покажем — он за этим забором, в переулке, восемь минут ходьбы. Жемчужная, девять. Но только, чур, потом до электрички нас довезете, а то не успеем…

— Серега, обыщи эту парочку, — предложил напарник. — Слишком яростно он что-то возмущается. А тот гусь пуганый, между прочим, говорил, что на него напали мужик с бабой. Не факт, конечно, что это они, но вдруг?

— Ну, бред… — окончательно расстроился Вадим. — Даже в собственном поселке нет от вас покоя…

— Милый, да пусть обыскивают, — проворковала Кира. — Мы же не преступники, в самом деле…

— Руки за голову, голуби, — распорядился мент. — И стоим, не шевелимся.

Двое шагнули вперед. Совсем безнадежная ситуация. Будь Вадим один, он бы попытал счастья. Но если по его вине подстрелят женщину, еще одну! Он сделал хмурое лицо и позволил себя обыскать. Потом окончательно помрачнел и позволил сделать то же самое с Кирой.

— Что, не нравится, когда твою бабу щупают? — хихикнул мент. — Да ладно, было бы что, одна кожа да кости… Чего-то вы пустые, голуби, — вынес вердикт начальник патруля. — Документов — хрен, денег — почти хрен… Кто же в наше время без денег и документов на работу ездит?

Сказать было нечего. Автомобильные права Киры остались в машине. Так же, как прочие документы на машину и паспорт. Не идти же с ними на дело.

— И что? — проворчал Вадим. — Бабки — на работе в сейфе, а документы на хрена нам без тачки? Вы первые, кто у нас их проверяет…

— Да не парься ты с ними, Серега, — подал голос стоящий справа. — Сунь в обезьянник, пусть сидят. До выяснения, так сказать. А мы с капитаном пока свяжемся. Если чисты — отпустим, должны понять, как-никак законы военного времени… — патрульный хихикнул.

— Но мы же опоздаем, — ахнула Кира. — Может, не надо? Может, мы пойдем? Ну, пожалуйста…

— А мы вам справочку напишем, — пошутил сержант и отошел в сторону, взяв на изготовку автомат. — Полезайте в машину… Да не сюда, вы чего такие неопытные? — сержант развеселился, подтолкнул мужчину с женщиной к заднему капоту. — Муха, отворяй им врата.

Это были обычные развязные менты. Они ничуть не изменились за истекшие десять лет. Но ведь грамотно работали, черти. Дернуться невозможно — только женщину под удар подставить! Вадима первого затолкали в зарешеченный «кормовой» отсек — он скрипел зубами, матеря себя за то, что не работает в одиночку. Двое подсадили Киру — третий держал ее на прицеле, — втолкнули внутрь, захлопнули створки. Они оказались в грязном боксе, где места хватало едва на двоих, повсюду решетки, а заднее окно и вовсе замазано краской…

— Не могу поверить… — шептала Кира. — Вот это фокус, вот это попали… Где твоя хваленая интуиция, Платов? Кто же целуется с девушкой на ночной дороге после совершения тяжкого преступления? А я надеялась, что сейчас рванешься, разбросаешь их всех…

— За тебя боялся, глупая… Подожди, не капай на мозги, мы что-нибудь придумаем…

— Неужели? — изумилась Кира. — Так думай, Платов. Да только поторопись, пока нас не раскусили. Приведут депутата для опознания — вот тут нам и трындец…

— Да думаю я, помолчи… — злился он. Все случилось очень быстро, глупо, он еще не потерял надежду. Да толку с этой надежды! Надежда есть, а вот шансов — никаких!

— Вот кабы мы были не физические лица, а астральные тела… — продолжала капать на мозги Кира — похоже, она еще не совсем осознала весь ужас.

Он надавил на дверную ручку — заперто. Впереди — салон, можно угнать машину, ключ торчал в замке зажигания, двигатель работал, но как туда перебраться? Полицейских не видно, они стояли кучкой позади машины, курили, общались с начальством по рации. В запасе минуты, скоро примчатся возбужденные лица — хоть кого-то поймали, нужно же проверить… Выход из безвыходного положения там же, где вход, но этот вход решительно не работал! Рядом дрожала Кира.

И вдруг снаружи стало что-то происходить. Полицейские заговорили на повышенных тонах — как-то удивленно. Послышались странные звуки: словно отбивали замороженное мясо. Задрожала задняя дверца — кто-то в нее вонзился. И тишина. Потом что-то брякнуло. Снова тишина. Возбужденно задышала Кира — вероятно, по мнению женщины, в происходящем было что-то сексуальное. Он взял ее за руку. Она до боли сжала его пальцы. Свободной рукой Вадим пытался расковырять краску на окне — не доходило, что окрашено снаружи.

Поскрипывала земля под тяжелыми подошвами. Мимо левого борта патрульного «УАЗа» протащился крупный мужчина в полицейской форме. Он отворил переднюю дверцу, протиснулся на водительское сиденье, пристроил автомат. Полицейский не оборачивался. Он вывел рычаг передачи из нейтрального положения, машина вздрогнула и стала разворачиваться. Узники в зарешеченном отсеке озадаченно помалкивали. Машина смяла жухлую траву на обочине, развернулась и покатила в обратную сторону. Прошла на малой скорости поворот, водитель включил повышенную передачу — и «УАЗ» помчался к тоннелю под железнодорожными путями…

Комментировать происходящее было бессмысленно. Водитель не горел желанием развлекать пассажиров. За всю дорогу он не вымолвил ни слова. За переездом машина ушла с асфальта, запрыгала по ухабам проселочной дороги, свернула на примыкающую — в строевой сосняк. За окном бежали пустующие бараки детского лагеря, заброшенное предприятие. Снова лес, петляющая дорога. Вадим уже не понимал, где они находятся. Возможно, остальные присутствующие в машине — тоже. За окном неумолимо светало. Но когда водитель загнал машину в глухой ельник, исцарапав борта, снова стало темно. Машина встала. Водитель включил освещение и обернулся, смерил колючим взглядом прилипших к решетке «сидельцев». Тяжелое квадратное лицо немного разгладилось, его перекосила в принципе не злобная гримаса.

— Классно смотришься, Плата, — сипло проворчал бывалый зэк. — Тебе и не дашь твоих пятнадцати лет. Как же вы так, ребятки? Дурканулись, проворонили палево?

— Не вкупился, — чистосердечно признался Вадим. — Кот??? Ты устроился на работу в полицию?

Беглый зэк хохотал так, что чуть не вывернул рулевое колесо. Почему-то шутка бывшего товарища по несчастью показалась ему невыносимо смешной.

— М-да уж, — отсмеявшись, он размял мясистыми пальцами массивную шею. — Нормалек, мля… Не, Плата, не возьмут меня работать в полицию. Хотя, знаешь, по моим последним наблюдениям, нынешние менты — та же братва, только живут не по понятиям.

— Ты где форму взял? — упорствовал Вадим.

— Да там в округе этой формы было… — отмахнулся Кот. — Бери любую, хоть полковничью. У вашего кнопкодава влиятельные кореша. А как я четко вас вычислил, а? — зэк самодовольно осклабился. — Грамотно сазана пас. С ювелирной точностью вписался. Ну, нет, элемент случайности, конечно, присутствовал, не без этого…

— Те трое живы? — сглотнул Вадим. Он воздержался спрашивать, жив ли тот, который, собственно, и подарил Коту свое служебное обмундирование.

— А, эти ошибки природы… — Кот небрежно фыркнул. — Да живы ошибки, что им сделается. Полежат — оклемаются. Мог бы их, конечно, мочкануть, но времени не дали, шарабан надо было изымать. Это на зоне, Плата, времени до фига. — Кот опять засмеялся. — А на воле — постоянная нехватка, и как тут люди умудряются жить в этой постоянной запарке…

— Я что-то понимаю? — потрясенно вымолвила Кира.

— Здравствуй, лапа, — помахал ей брутальной конечностью Кот. — Чё, Плата, упал на эту биксу? Да и она, по ходу, на тебя упала, нет? — Кот развязно подмигнул. — Я же вижу, как вы друг к дружке тянетесь, Кота не проведешь. Так и надо, Плата, молодец, жизнь продолжается, ептыть ее…

— Вы работаете в психологической службе? — поинтересовалась Кира, и Кот опять развеселился.

— Плата, объясни ей…

— Это Кот, — неуверенно представил спасителя Вадим. — Ну, типа погоняло такое… Я про него тебе рассказывал. Мы с ним вместе отбывали…

— В специально отведенном месте, — догадалась Кира. — Друзья не разлей водка. Боже, как же я мечтала вновь окунуться в волшебный мир российской зоны, в этот чарующий национальный колорит, где сеют глупое, злое, сиюминутное… Нет, большое спасибо, товарищ Кот, что избавили нас от необходимости общаться с правоохранительными органами… Серьезно, мы вам очень благодарны. Может, выпустите нас отсюда?

— Легко, — засмеялся Кот, выбрался из машины и без усилий распахнул двустворчатую дверь. Снаружи она открывалась элементарно — узники посыпались на землю, пока Кот не передумал. Обниматься не стали, но мозолистую лапу своему избавителю Вадим пожал — он все не мог избавиться от странного чувства, что начинает верить в загробную жизнь. Компания вновь переместилась в машину — в лесу было тихо, спешить не хотелось. К тому же на больших дорогах их уже караулили. В салоне было тепло, гудела печка. — Добьем в себе лошадь? — предложил Кот, и все дружно закурили.

— Как ты выжил, Кот? — недоумевал Вадим. — Развей мистический туман, объяснись. Как нашел нас? А главное, ЗАЧЕМ ты нас нашел? Нет, пойми меня правильно, мы с Кирой страшно рады тебя видеть, но это так чертовски неправильно… Кстати, познакомься, Кира, это не только зэк, бандит и отпетый рецидивист, но также капитан спецназа Котов, герой Чечни и прочих горячих и теплых точек, — представил он товарища теперь уже в новом качестве. — Просто сломался однажды, и поперла из него вся эта шняга…

— Офигеть, — пробормотала Кира, вызывая новый приступ веселья. — У зэков имеется свой спецназ?

— Ты сам и ответил, Плата, — сделал серьезную физиономию Кот. — Неужто бывалый спецназовец не уйдет от не нюхавших пороха молокососов? Я убивать их даже не стал — так, парочку несерьезно подстрелил, да в скалах потерялся. Потом сам себя в этих скалах, блин, не мог найти… Все нормально, выжил, выбрался с божьей помощью из тайги, навестил корешей в Ачинске, сделал все дела, что мы еще с Тюленем намечали, царство ему небесное… Документы, деньги, морду ящиком научился делать, все гладко, как по маслу… В общем, есть проблемы, но это несерьезно… — Кот явно что-то недоговаривал, и лицо его немного помрачнело. — Фигня, не бери в голову. Просто вспомнил про тебя и твои помыслы, блин, а тут времени вагон, решил развеяться, навел справки по твоей проблеме… Самое интересное, Плата, что фальшивые ксивы твоим «корешам», когда они догребли до Барнаула в 2003-м, делал выдающийся мастер своего дела, прямо-таки Леонардо этих самых наук по кличке Логарифм… Ага, прикололся кто-то из пацанов, кликуха и прилипла. Очень математику уважал человек — считал ее основой любого мастерства, особенно в поддельных работах. Зачем он принял у них заказ? Эти твари неблагодарные, прежде чем податься в Н-ск, взяли и мочканули «профессора», впрочем, умно, не отнять, на них и не подумали. Пару недель назад я посетил его вдову, посидели, душевно пообщались. У доброй женщины припрятана вся бухгалтерия ее мужа — а он вел ее с особой щепетильностью. Все заказчики, сроки, оплата, на чьи имена изготовлены липы… Никому не показывала, боялась, что и ее шлепнут, а мне вот показала, понравился я ей… — Кот смущенно кашлянул. — В общем, начал разматывать цепочку, прибыл в Н-ск, а тут пошли события с твоими клиентами — не сложно, знаешь ли, догадаться, кто чудит и по кому он ударит в следующий раз… Как-то так, Плата, а подробности тебе, ей-богу, не интересны.

— Спасибо, Кот, что выручил, — вздохнул Вадим. — Я ничего не понял, ты только тумана напустил, но все равно спасибо. Слушай, Кот, а ты ведь, в натуре, темнишь, нет? — решился Вадим. — Нашел меня и фигурантов — ладно, ты мужик башковитый. Но как-то не въезжаю в твою мотивацию. Ты вроде при бабках — ну, и дул бы на юга или за кордон — жил бы в свое удовольствие, в ус не дул. На хрена маячить там, где ты в федеральном розыске, да еще без внятной причины? Поймают же, Кот, загудишь обратно, начнешь весь цикл заново. Я понимаю, трудно только первые пятнадцать лет, но все равно обидно, согласись?

Кира помалкивала. Вот уж действительно, молчание женщины — бриллиант. А Кот мрачнел на глазах. Что-то терзало его. Временами он забывался, отвлекал себя, но снова тьма возвращалась, гнобила душу.

— Плата, ты вроде как не рад? — оскалился он. — Говорю же, не парься. Лапа, а ты кто такая? — повернулся он к Кире, и та невольно сглотнула, прижалась к Вадиму. — Вижу, что девчонка ты хорошая, грустная какая-то, но бойкая, раз с Платой увязалась. Кстати, одобряю твой выбор, лапа, — подмигнул ей Кот. — Плата у нас хоть птица и сиделая, но кадр правильный. Мужик, как говорится, без изъянов.

— И баба без извилин, — вздохнула Кира. — Славная компания…

— Ну, это вы сами решайте, — натужно засмеялся Кот. — По мне так вы ништяк смотритесь. Так кто ты такая, красотка? Говори, не бойся, Кот — это тот же священник.

— Он убил моего жениха, падре… — смутилась и потупилась Кира.

— Какая сволочь убила твоего жениха? — брови у Кота от изумления поползли вверх.

— Вот эта, — она кивнула на Вадима.

— Вот эта? — изумился Кот. — А так ведь и не скажешь. О, я понимаю, Котяра не дурак… Наш милашка за всю свою жизнь убил лишь двоих, да и тех в порыве дури… И что теперь, лапа? По законам гор ты должна его убить? Жалко, — поцокал языком Кот. — Думал побывать на вашей свадьбе. Потом на девять дней после свадьбы, на сорок… Впрочем, на сорок уже не успею…

— Кот, да ты никак помирать собрался? — начал смутно догадываться Вадим, и в горле пересохло.

— Да есть такая бодяга, даже не знаю… — Кот отвернулся, и пришлось любоваться его затылком, увенчанным форменной полицейской шапкой. — Хотя чего там не знать… — Он вроде нормально проговаривал слова, но давались они непросто. — Хрень такая со мной приключилась, Плата… Где-то в начале лета начал чувствовать себя неважно. Кишки болели, живот пучило. То заболит, то пройдет — ну, мало ли что. Фураж на зоне, сам понимаешь, не из ресторана. Как-то прихватило, побрел к эскулапам. Желтуха, говорят, ничего страшного. Рожа желтая, моча темная — что еще? Тут и не надо быть дипломированным специалистом. Надавали «колес», желудок промыли, и вперед — отбывай на здоровье. Вроде и впрямь полегче стало. И когда на заборе расписывались, никаких проблем — лишь иногда в желудке шебуршало да грудь сдавливало… А в Ачинске у корешей опять проблемы начались. В обморок свалился. Пацаны загоношились, повезли в клинику, устроили обследование на анонимных условиях. Ну, оно и выявило… — Кот презрительно фыркнул, демонстрируя «наплевательское» отношение к неизлечимым болезням, — рак желчного пузыря в последней стадии. Скушал он мой желчный пузырь, печень, а сейчас и поджелудочную доедает… За удаление опухоли никто не возьмется — она окружена кровеносными сосудами… Да и какой из меня пациент, Плата? Осталось месяц, два… Эскулапы еще подивились — у тебя, мол, парень, богатырский организм, должен лежать и стонать всеми днями, а ты бегаешь, как козлик. А у меня действительно все нормально — иногда прихватит, но не всерьез, в обморок больше не хлопался. Горсть анальгетиков в организм — и опять живчик. Причудливо как-то… — Кот передернул плечами и озадаченно покрутил головой. — Вроде заболел, а, знаешь, Плата, по-новому себя чувствую, необычно все вокруг, другое. К жизни отношение сменил — к той, что прожил, к той, что осталась…

— Ой, Кот, нам так жаль… — прошептала Кира.

— Да ладно, лапа, прорвусь. — Кот отмахнулся, демонстрируя неплохую выдержку. — Не я первый, не я последний. Айболиты говорят, что 16 процентов всех смертей — от рака. Хреновая у нас в стране экология с онкологией… Но это точно, ребятки, не ваша проблема.

— Славная команда подалась в бега, — пробормотал Вадим. — У Тюленя астма, Полосатый — трахома ходячая, у тебя, Кот, рак… Кто там еще — Килька? Ну, этот тоже доходяга…

— У Кильки тоже страшный недуг был, — хохотнул Кот. — Петушиная болезнь называется. Пошел в разведку боем, вернулся геем…

— Не обижайся, Кот, но, по ходу, ты собрался сделать в жизни что-то хорошее, — прозрел Вадим. — Ну, не то чтобы старушку через дорогу перевести или фонд благотворительный учредить…

— Точняк, Плата, — засмеялся Кот. — Красиво умереть — тоже вариант. Так что никакой я не положительный персонаж, расслабьтесь. С чем я на Высшем суде предстану? Буду с бледным видом лепетать, что Родину когда-то защищал? Так это, извините, было давно и неправда, а если вспомнить, какими методами я ее защищал — то точно заслужил свою сковородку в геенне… В общем, я тут, в натуре, как Господь Бог — думал и на седьмой день решил… Малость критики, Плата. Тебе не надоело херней страдать? Удивляюсь тебе, вроде взрослый мужик, а ерундой занимаешься. Хочешь подарить своим обидчикам цветы? Нужен хороший повод? Соглашусь, цветы на могилку — самое то. Так пореши их, и дело с концом. Чего ты их терзаешь, жуть на них нагоняешь? Дождешься, что у мужиков мозги заработают, и они, в лучшем случае, в бега подадутся. Будешь до гробовой доски их на просторах отлавливать. У тебя была отличная возможность всех их чпокнуть, но ты занимаешься непонятно чем, наслаждаешься, смакуешь, бабу свою подставляешь. Сегодня чуть оба не залетели. И невдомек тебе, что отныне они будут следить за своей безопасностью и попутно вас отлавливать. Прекращай, Плата, мочкани эту публику и живи спокойно. У тебя ведь баба есть, ты сам еще молодой, здоровый. Женись, гы-гы, поставь государство в известность… — Кот опять развеселился. — Но не забывай, что ты с «клеймом».

— Кент, в натуре, дело базарит… — прошептала Кира.

Рассмеялись все втроем, но не сказать, что очень жизнерадостно.

— Только не подумай, что я критикую твои методы работы с клиентами, — добавил Кот. — Но прекращай эту мутотень, Плата.

— Имеются мысли, Кот?

— И не забудь бабла с них стрясти, — назидательно изрек Кот. — ВАМ, ребята, не мне. Лично мне их бабла не надо, мне бы свое успеть потратить. А вам оно край необходимо — ты же собираешься, Плата, на работу устраиваться? Понимаю, что грязное бабло, дерьмом воняет, но сейчас все бабло такое, где его взять, чистое? Подозреваю, что у твоей девчонки имеются связи? Уж больно чисто работаете, почти без ошибок. И у меня имеются — немного, но осталось кое-что в этом городе, работают свои смотрящие и праздно наблюдающие. Вон, квартирку выделили не паленую… Расклад такой, Плата. У твоих клиентов теперь два варианта. Первый — рвать когти, обрубая все связи, — новый регион, новые ксивы, все дела. Второй — подключить ментов, братву и попытаться вас прибрать. При этом второй вариант не исключает подготовки к первому.

— Эти люди постараются заманить нас в ловушку, — пробормотала Кира.

— В натуре, лапа, — хохотнул Кот. — Не все бабы дуры. Ты нравишься мне все больше. Береги ее, Плата. Учти, они не исключают, что ты накапаешь ментам, а это можно сделать и анонимно — кто они такие на самом деле, и менты, хочешь не хочешь, завозятся. Ну, кому неохота раскрыть глухарь десятилетней давности? Поэтому они должны быть готовы к отходу уже сегодня. Нужно следить за ними, мы почувствуем, когда они подадутся в бега.

— Тачку бы вернуть ментам, — предположил Вадим.

— А надо? — задумался Кот. — Тачку припрячем — на всякий, как говорится, пожарный. Номера переставим. Есть тут неподалеку один бесхозный неприметный гараж, минут через двадцать мы туда ее загоним… Вы же не пешком сюда пришли, верно, ребята? Логично допустить, что где-то вы припрятали машину. Подбросите до города? — Кот заговорщицки подмигнул.

В последующие два дня погода окончательно испортилась. Похолодало, синоптики издали штормовое предупреждение — об ураганных ветрах, о возможных обрывах проводов. Сильный ветер стряс с деревьев последнюю листву, и леса теперь стояли голые, понурые, деревья исполняли невеселый стриптиз. Солнце не показывалось несколько дней — все небо от края и до края затянули свинцовые тучи, дрейфующие на юг.

Днем и вечером хлестал холодный дождь, а ближе к ночи осадки прекратились, похолодало еще на несколько градусов. По загородной трассе гулял пронизывающий ветер. Черная машина из почтенного семейства японских внедорожников съехала с трассы за указателем «Н-ск, 24 км» и покатила через поле к облетевшему осиннику. Ухабистая дорога петляла, повторяя контуры опушки. Машина удалялась от федеральной трассы, местность становилась глухой, нелюдимой. Возможно, летом в свете дня она предстала бы другой, заиграла бы красками, но сейчас производила впечатление депрессивной глухомани. Дорога уводила за холмы, втянулась в лес. Ее опутывали жилистые корни, деревья вплотную подступали к проезжей части. Даже облетевший лес казался непроходимой чащей. Машина медленно осваивала дорогу, матово поблескивала тонировка на стеклах. Чаща оборвалась, внедорожник выбрался к подножию холма, обогнул его и через пару минут подъехал к пустырю, на котором возвышался заброшенный особняк. Двухэтажный дом смотрелся мрачновато, как-то готично. Стены заросли бурьяном, облезла штукатурка, обнажив кирпичную кладку. Но окна выглядели целыми, колонны на крыльце пока не лопались, территорию периодически подметали — какой-то присмотр за домом велся. Деревня, на краю которой возвышалось здание, тоже выглядела не ахти. Просели крыши, в проездах между домами стояла непролазная грязь — соваться в это болото не решился бы даже водитель вездехода. Но дорога к особняку была засыпана щебнем, а посещать деревню в планы «экипажа» не входило. В ней жили несколько старух, кому они нужны? Несколько минут машина объезжала приземистые строения на краю участка, парочку чахлых осин посреди открытой местности. Остановилась напротив крыльца. Высадились трое плечистых мужчин в теплых куртках, вооруженных миниатюрными пистолетами-пулеметами, названными в честь конструктора Узиэля Галя. Они осмотрелись. Не сбиваясь в кучу, направились к дому. Выбрался дородный мужчина в утепленном плаще и с «ежиком» на голове. Поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и побрел за своими телохранителями. Последним из машины высадился плечистый водитель, тоже повертел головой, прикурил и потащился за шефом, прикрывая его сзади. Дверь была закрыта, но у начальника охраны имелся ключ. Несложные манипуляции, и прочная дверь поддалась, распахнулось чрево дома. Босс и водитель остались на крыльце, первые трое просочились внутрь. Мужчина в дорогом плаще скрючился у перил, терпеливо ждал. По окнам сновали отблески фонарей — охрана осматривала пустующее здание. Шофер курил, созерцая хозяйственные постройки за границей пустыря, шапку леса за подножием возвышенности.

— Хвоста не было, уверен? — буркнул мужчина, меняя позу.

— Не было, Игорь Леонидович, — отозвался водитель. — Все чисто, несколько раз проверялся. Нет, в натуре не было, шеф, — добавил водитель, заприметив недоверчивый блеск в глазах хозяина.

— Ладно… — настроение у мужчины было скверное, даже в этой глухомани он не чувствовал себя в безопасности.

Минуты тащились, как черепахи.

— Все в порядке, Игорь Леонидович, — заскрипела дверь, показался охранник. — В доме никто не появлялся. Можно заходить.

Мужчина фыркнул, разумеется, кто появится в этом доме? Ценную мебель давно увезли, все это несчастье интересно только бомжам, но откуда взяться бомжам на этих выселках? Да и боятся люди — влезут в дом, а потом прибудут крутые парни да загрузят их неприятностями по гроб жизни. Страдая одышкой, Игорь Леонидович перебрался через приступочку и вошел в просторный холл. Отопления, понятно, не было, но в доме было несколько теплее, чем на улице. Водитель затворил за ним дверь, остался под порогом. Мужчина выбрался на середину холла, стал осматриваться. Глаза привыкали к темноте. Просторный вестибюль с двумя большими окнами, сумрачная галерея на втором этаже, по которой сновали светлячки — телохранители со скуки решили зачистить особняк по второму разу. В холле было неуютно, мужчина поежился. У окна проступали очертания ненужной мебели — старый диван, колченогие кресла. Он выкупил этот особняк у некоего ныне мертвого «помещика» лет семь назад. А потом пожалел — хотя и приобрел за бесценок. Планировалось реальное поместье, вылизать, вычистить территорию, прикупить прилегающие угодья — гектаров сорок, обзавестись «крепостными душами». Но как-то охладел он к этой идее, до конкретного воплощения руки не дошли — постоянная запарка, море работы. Дом ветшал, кое-как его поддерживали в ликвидном состоянии. Потом махнули рукой… Да и шут с ним. Мебель, похоже, вывезли не всю. Кому он нужен, этот древний хлам? Мужчина стащил целлофановую пленку со старого кресла, подтащил его к окну, сел. Несколько минут он, нахохлившись, таращился в мутное стекло. На улице проступали очертания машины, крыши подсобок. Закурил, устроился поудобнее. Хорошего настроения больше не стало…

Через несколько минут подъехала еще одна машина, встала рядом с джипом. Игорь Леонидович беспокойно шевельнулся, погладил в кармане рукоятку «беретты». Посетитель прибыл в единственном числе — вылез из машины, что-то бросил подошедшему охраннику Игоря Леонидовича, и оба направились к дому. Через пару минут за спиной у сидящего образовалось кряхтение, гость подтащил еще одно кресло, плюхнулся в него и тоже закурил.

— Доброй ночи, Лютый, — буркнул он хрипло, щелкая зажигалкой. Похоже, кончилось время защитных «псевдонимов».

— И тебе того же, Череп, — хмуро отозвался Игорь Леонидович. Физиономия сообщника практически не рисовалась в темноте. Он извлек из плаща карманный фонарик, осветил профиль сидящего рядом мужчины. Следы избиения с хмурого лика Павла Максимовича еще не сошли. Одутловатый, под глазами фиолетовые круги, скулу пересекала ленточка бактерицидного пластыря.

— Шикарно смотришься, Череп, — не преминул уколоть Игорь Леонидович. — В отличном цифровом качестве. Внесли злопыхатели свежую струю в скучную жизнь твоего офиса?

— Иллюминацию выруби, — поморщился Череп. — Сам-то лучше? Новые брови себе приделай, Лютый, а потом подкалывай.

— Ладно, не обижайся. Готов, Череп, к перемене, гм, климата? Хотя о чем это я, ты же у нас всегда готов… По-любому нужно исчезать, хватит, пожили сладкой жизнью. Бизнес прогорает, кредиторы зубами щелкают. Сейчас дождемся этих двух обормотов, мочим их — и делаем ноги… Согласен, что вариантов нет? Они же на дерьмо уже извелись, не люди, а ходячие истерики, того и гляди, по-крупному облажаются, да еще и нас потащат.

«Тебя бы еще замочить без последствий, — тоскливо подумал Игорь Леонидович. — Но ты же хитрый, тебя так просто не замочишь, чтобы отмыться потом от дерьма. Хотя, казалось бы, что проще — выхватить «беретту», пулю в лоб, и до новых встреч, гражданин Череп…»

— Так вот зачем ты нас в глуши собрал, — закряхтел Череп, меняя положение в кресле — отбитые члены не выносили чего-то устойчивого. — В общем-то, ты прав, Лютый, эти двое сведут нас в могилу. Кирпич превращается в тряпку, он уже неадекват от страха — никогда не думал, что это человек с таким редким отсутствием ума. Вшивый — кретин, так и надо, но это тоже превращается в обузу. Зарыть в лесу, их здесь до третьего тысячелетия не найдут. Если шестерок своих, конечно, тоже в расход пустишь. А заодно и меня, — Череп хищно подмигнул. — Признайся, Лютый, меня тоже укокошить планируешь? А что, отличная возможность, я один, а у тебя четыре лба…

— Череп, заткнись, — окрысился Лютый. — Нет у меня таких планов, уж поверь. Тебя шлепнешь, а завтра мусора придут с приятным известием: мол, надо досидеть, уважаемый Игорь Леонидович. И вообще, никакой вы не Игорь Леонидович…

— И не уважаемый, — хохотнул Череп. — Да, Лютый, как-то так. По этой же причине и мне на тебя не резон рыпаться. Так что остаемся корешами. А вот Кирпич и Вшивый до такого канделябра, ясен перец, не додумаются. Я не возражаю, Игорь Леонидович, — в глазах у Черепа поселился загадочный блеск. — Но дело в том, что обстоятельства несколько изменились…

Сообщник не шевелился, но Игорь Леонидович напрягся, нащупал указательным пальцем спусковую скобу. Холодный пот побежала по хребтине. Чего он очкует? За спиной надежная охрана…

— Только не стреляй, — ухмыльнулся Череп, покосившись на неподвижный силуэт подельника. — Все в порядке, Игорь Леонидович. Как водится, две новости — плохая и хорошая. Не буду спрашивать, с какой начать, начну с хорошей. Мое «информбюро» по-прежнему работает. Помнишь, когда мы плели лапти из зоны и вывалились к притоку Кащеевки, там свадьба гуляла? Мы посудину у них позаимствовали, людей постреляли. Невеста там была, жених, все дела. Знаешь, что случилось, когда мы уплыли? Солдатня повылазила, давай шмалять, невесту и шлепнули шальной пулей. Классная, кстати, девка была, красивая, я видел ее фотку… Так жених схватил автомат — и по солдатам. Кого-то напрочь, кого-то ранил. И в бега. Впоследствии, впрочем, сдался. Суд, Сибирь, пятнадцать лет на «красной» зоне в Хазаровском районе на Красноярщине. Месяц с хвостиком тому назад во время бунта он сделал ноги из колонии. Поймать не удалось, хотя большинство из тех, с кем он бежал, нашли мертвыми. Вадим Платов, 33 года, безжалостный мститель, едрить его…

— Не мы же укокошили его невесту… — насупился Лютый.

— Мы укокошили его родителей и кучу левых родственников. И послужили косвенной причиной смерти его невесты, в которую он был втрескан по уши. Ну и срок — пятнадцать лет, тоже не шутка. Как ни крути, а сломали парню жизнь. Поводов мстить у него предостаточно. Как выясняется, есть и возможности. Он не хочет сдавать нас органам, желает разобраться сам. Оцени, Лютый, ведь нашел же нас… В этом, собственно, и состоит хорошая новость — мы, по крайней мере, знаем, кто против нас работает и чего хочет.

— Женишок, стало быть… — процедил сквозь зубы Игорь Леонидович. — Помню его, как же, помню… Правда, рожа у него вся в тумане. Ничего, встречу — узнаю. Надо же, отомстить нам собралось юное дарование. Не выросла еще та ромашка, сука… А что ты там про плохую новость? — нахмурился Лютый.

— Меня пасли… — проговорил Павел Максимович — при этом он понизил голос и покосился на снующих по холлу охранников — те не слышали, о чем говорят эти двое. В глазах хитроумного зэка переливались плотоядные огоньки. — Меня определенно пасли, Лютый… От самого офиса, маскировались, прятались, но я же не сегодня родился, верно? И когда съезжал с трассы — кто-то нырнул за мной и фары погасил, и по полю, и какое-то время вдоль опушки…

— Череп, ты охренел… — Игорь Леонидович почувствовал удушливый страх — словно горло связали стальной удавкой. — И ты все равно сюда приперся? Привел ублюдков к моему дому? — паника набатом забилась в голове, Игорь Леонидович стиснул рукоятку пистолета, начал выбираться из кресла.

— Лютый, не гоношись, — зашипел Череп. — Сядь, говорю, чего ты такой кипишный? Научись дослушивать, атаман, мать твою… — Он облизнул губы, покосился по сторонам. — В общем, тема такая, Лютый. Не хочется мне остаток жизни бегать от призраков. И ты, когда голову включишь, со мной согласишься. Я чувствовал, что будет слежка, мои люди были наготове. Восемь громил из агентства «Буран», самые надежные, подготовленные и не задающие вопросов. С шести часов вечера они сидели в закусочной на двадцатом километре, ждали сигнала. Я еще из города не выехал, да и тебя еще здесь не было — а они уже оседлали лесную дорогу в семидесяти метрах от опушки… Вон в том лесу. — Череп кивнул на невнятную массу позади хозяйственных построек. — Парни сидят цепью, контролируют порядка сотни метров слева и справа от дороги. И этого достаточно, Лютый. Не поверишь, другой дороги в этой местности нет — ни пешему, ни конному. Парни обследовали округу перед нашим приездом, доложили: слева болото, гиблое и, хоть тресни, непроходимое. Справа мертвый лес, там сплошные завалы из паданцев и бурелома, пройти невозможно, а если кто-то там завязнет, треск пойдет по всей округе… В натуре, Лютый, единственная тропка, где можно пробраться к деревне и особняку, контролируется моими парнями. У нас связь по рации. Пеших они перехватят, машину — остановят. Те же не знают, что здесь засада… Пойми, Лютый, — проникновенно зашептал Череп, — если мы разделаемся с этими тварями сегодня, то не надо никуда бежать, не надо мочить Кирпича и Вшивого, все будет как раньше, мы решим проблему одним махом — а уж со своим бизнесом ты как-нибудь разберешься, ага? Чего нам бояться? У меня восемь штыков, у тебя четверо…

Игорь Леонидович лихорадочно обдумывал ситуацию. Не хотел он выглядеть трусом — даже в глазах заклятого подельника, но, черт возьми — страшно! Эти уроды где-то рядом, уже подкрадываются. Впрочем, Череп, если вдуматься, прав, нужно перемочь, у них тут целая армия…

— Но он же не один работает, — пробормотал Игорь Леонидович. — Этот Платов, или как там его. С ним еще баба бегает. А если судить по инциденту в Береговом, был и третий…

— Ну и что? — упорствовал Череп. — Ну, есть у Платова сообщники, не без этого. Но работает он либо сам, либо с бабой. Остальные на подхвате или просто информаторы. С ними разберемся, Лютый. Прибрать Платова или бабу — небольшой допрос с применением современной химии, и правда вылезет, как дерьмо из унитаза…

— Самовольничаешь, Череп, — без одобрения заметил Игорь Леонидович, кутаясь в ворот плаща — сидеть без движения становилось холодно. — Ты что, в натуре, наживку из меня сделал?

— А также из себя, — напомнил Павел Максимович. — И из этих двух муделей, которым давно пора появиться…

«Если их раньше не перехватит Платов со своей шалашовкой», — с содроганием подумал Игорь Леонидович. Чувствовать себя червяком на рыболовном крючке было действительно неуютно. Зашипела рация в кармане у Черепа, прорезался эфир. Лютый вздрогнул.

— Проехал Ушинский, Павел Максимович, — лаконично поведал старший в засаде. — То ли пьяный, то ли под кайфом, весь на взводе. Мы его остановили уже у опушки — так он чуть в лес не рванул с перепугу. Встречайте.

— Понял, Дроздов, отбой, — проворчал Череп и отключил рацию. — Приехала, блин, Вошь гребаная…

Через пару минут за строениями замелькал подержанный пикап с внушительным дорожным просветом. Он двигался рывками, вилял. Остановился на парковке, едва не снеся задний бампер красавцу Игоря Леонидовича, с подножки спрыгнул худощавый мужчина — весь дерганый, взвинченный — и, сильно хромая, припустил к особняку.

И вскоре Георгий Иванович Ушинский (партийная кличка — Вшивый) присоединился к товарищам. Сначала подбежал к окну, держась пятерней за бок (старые раны давали знать), пофыркал, заковылял к дивану — свалился на него, не удосужившись отогнуть чехол. Даже в темноте было видно, как деформировалась рожа у зэка, опухоль исказила невнятные черты, нос украшало жирное пятно лейкопластыря.

— Чо за фигня, братаны? — глаза шныряли, светились зеленоватыми огоньками — их обладатель, видимо, располагал способностью видеть в темноте. Он яростно шепелявил. — Лютый, ты сказал приехать — я приехал. Что происходит, в натуре? Не базарить — колеса катить надо… Слушайте, вы чего задумали, а? — Вшивый явно встревожился, начал приподниматься. — Вы учтите, я в ваших делах не участвую, у меня свой бизнес накрывается. Чо за посиделки вообще? На опушке чуть от страха не обосрался, когда машину перехватили вояки Черепа, тут у вас все такое загадочное…

— Вошь, не бузи, а? — взмолился Череп. — Без тебя, ей-богу, тошно. Ничего с тобой не сделается, можешь помолчать?

— Чего это я должен молчать? — упорствовал Вошь. — Мы чё тут, радуемся жизни? От нас попахивает оптимизмом? — Он взъерошил сальные волосы, принялся их нервно теребить, и Череп стиснул кулаки, борясь с искушением сделать ему укладку одним ударом. От пакостной привычки постоянно чесать волосы этот субъект так и не избавился — за нее и заслужил на зоне поганую кличку.

Вновь ожила рация, и старший в группе захвата поведал, что по лесной дороге проехало депутатское тело с внушительной охраной. Череп присвистнул, украдкой покосился на Лютого. Действительно конфуз бы получился. Депутат Андроник оказался умнее, чем представлялось — впрочем, куда уж в его плачевном положении ездить без охраны? Лютый тоже усмехнулся — мочить вместе с горе-депутатом всех его лбов? Еще один внушительный внедорожник занял место на импровизированной парковке, из машины выгрузились пятеро и зашагали в дом, вращая головами, как сычи. Телохранители депутата были вооружены такими же «узи», как охранники Мамонтова, только из разряда «микро», что, впрочем, не умаляло их боевой эффективности. Охранники смешались, а депутат, похожий на капусту (возможно, кроме пары курток, он натянул на себя бронежилет), доковылял до дивана и пристроился с края, положив на колени и обняв компактный кожаный чемоданчик.

— Все свое носишь с собой, Кирпич? — полюбопытствовал Череп. — Что там у тебя — сменные носки, трусы, фотография любимой болонки… тьфу, блондинки? Или что-то посолиднее? Ядерная кнопочка? Пара лимонов зелени? А что, вполне войдут.

— Не твое дело, — пропыхтел страдающий одышкой избранник. — Я тебе не Кирпич, понял?

— Ах, простите, Иван Мартынович…

Два лучика света скрестились на новоприбывшем. На депутата было жалко смотреть. Не лицо, а собрание кровоподтеков и гематом. Глаза слезились от страха и возбуждения. Тряслись подбородки — основной и «дополнительный». Он то и дело косился на своих охранников — те «ассимилировали» с людьми Лютого и приглушенно болтали. Двое выбрались на улицу — чтобы обогнуть по периметру здание.

— Что случилось, Игорь Леонидович? — пробурчал, пряча глаза, Андроник. — Чего позвал, да еще в такое гиблое местечко? Сюда без танка не доберешься, блин…

— Не доверяешь ты нам, Кирпич, ох, не доверяешь, — покачал головой Лютый. — Смотри-ка, целую свиту с собой притаранил. Думаешь, мы замочить тебя собрались? После всего, что мы вместе вынесли?

— Да мне по барабану, чего мы там вынесли, — проворчал депутат. — Может, и замочить, кто вас знает. Только хрен вы меня замочите. Мочилка не выросла. Давай, бухти, Лютый, чего надо, да расстанемся. Некогда мне.

— В бега собрался, — резюмировал Череп. — Стало быть, про пару лимонов зелени — это я угадал… Вот только есть риск, Кирпич, что ты уже не выберешься отсюда со своими парнями…

В тоне Черепа звучало что-то недоброе. Кирпич напрягся, готовый соскочить с дивана.

— Угрожаешь, Череп?

— Да опомнись, — ухмыльнулся директор охранного агентства. — Нет у нас планов отправлять тебя на Голгофу, Кирпич. Ни тебя, ни Вшивого. И не было никогда. В натуре, мы вас любим всей душой, а главное, ценим. Вы дороги нам как память. — Череп скабрезно захихикал. — А вот за то, что привез своих людей, Кирпич, тебе особый респект. Теперь нас тут точно целое войско. Восемь рыл в лесу, восемь в доме…

— Яснее можешь? — мрачно перебил депутат.

— Только без бузы, — предупредил Череп и начал повествовать. Он еще не закончил, а Вшивый уже ахнул, начал бледнеть, вцепился в подлокотник дивана. Помертвел депутат.

— Я сказал, без бузы, — напомнил Череп.

— Да вы чо, ошизели, в натуре? — зашипел Вшивый. — Череп, мля, у тебя язык как-нибудь с мозгом соединяется? Ты чего наделал? Мы же в западне по твоей милости… Не, вы как хотите, а я канаю отсюда, могу и по лесу прогуляться… — Он оказался не таким уж пьяным и недоразвитым — спрыгнул с дивана и помчался на негнущихся ногах к выходу.

— Артем, — бросил через плечо Игорь Леонидович. Работник среагировал, и через пару мгновений «семейный урод» с возгласом негодования вернулся обратно — вписался точно в диван и принялся на нем ошарашенно озираться.

— Череп, в натуре, ты с головой сегодня дружил? — разлепил помертвевшие губы депутат. — Мы вам что, мальки на хищную рыбу? У меня и так неприятности на каждом шагу. Башка постоянно трещит. Вчера работник уволился и так на меня смотрел… Сегодня выяснилось, что помощника вызывали на допрос в отдел экономической безопасности, и даже с адвокатом не дали пообщаться…

— И ты решил намылить лыжи, — кивнул Череп. — Все логично, Кирпич. Нужно платить за ошибки молодости. Все в порядке, братва, — сменил он тон, — мы ничем не рискуем. Во-первых, мышка в мышеловку может не залезть. Во-вторых, если все же залетит, я немедленно звоню своему заму, и он подбрасывает еще человек пятнадцать, которые с гарантией перекроют выезд на шоссе. Не попадутся ночью — будем искать с рассветом и точно отымеем этих умников. По существующему плану их должны перехватить мои люди, что сидят сейчас в лесу. Они терпеливы, нос не высовывают, то есть шансы имеются. В худшем случае мы понапрасну потреплем себе нервы и вернемся в город… или куда мы там должны вернуться. Не вижу оснований для паники. В доме восемь штыков, помимо нас, чего вы перетрусили?

— Ну, и сидел бы сам в засаде, — проворчал депутат. — Какого хрена ты нас сюда приволок?

— Э, нет, Кирпич, — натянуто засмеялся Череп. — Вместе замутили это дерьмо — вместе и выгребать будем. Пусть злодеи видят, что мы собрались всем кагалом — это не помешает. Нормально, братва, полчаса позора — и что-то начнет вырисовываться…

Но вырисовываться начало раньше. В третий раз включилась рация, затрещали помехи, их перекрыл взволнованный голос:

— Павел Максимович, это снова я, Дроздов… Павел Максимович, тут такое дело, даже не знаю… В общем, в вашем направлении следуют мусора…

— Повтори, Дроздов. — Череп схватился за компактный радиопередатчик, вперился в него пронзительным взглядом.

— Только что проехала полицейская машина, Павел Максимович… Патрульный «УАЗ»… Я без понятия, куда она — к вам или в деревню… Стекла заляпаны грязью, непонятно, сколько человек в салоне. Мы не стали ее останавливать, Павел Максимович…

— Почему? — опешил Череп.

— Да хрен его знает, — растерялся подчиненный. — Нам с ментами, знаете ли, не по пути. Про ментов мы с вами не договаривались. Остановим и что мы им скажем — проезд закрыт, ребята? А кто мы такие?… В общем, не знаю, Павел Максимович, вы уж сами с ними разберитесь, а мы дальше будем работать, добро?

— Дьявол, ладно…

Как-то неспокойно стало на душе. Люди напряженно помалкивали. Только Вшивый издал в пространство: «Я так и думал, что какая-нибудь хрень начнется…»

— Из дома не выходить, — встрепенулся Череп и подбежал к окну. Засуетились охранники, стали рассредоточиваться по холлу, занимать позиции у второго окна. Происходило что-то незапланированное. Во всяком случае, людям Дроздова не померещилось: со стороны леса приближалась машина. Надрывался трескучий отечественный движок. Промелькнул между сараями абрис «прославленного» российского внедорожника, и вскоре он выбрался на открытую местность. Ладно, хоть без сирены и мигалки. Машина объехала подсобки, кучку деревьев и остановилась позади припаркованных джипов и ободранного пикапа Вшивого. Теперь ее не было видно. Но было слышно, как водитель заглушил мотор. Он выключил фары — и опустилась тьма.

— Какого хрена? — прошептал Лютый. — Кто вызвал мусоров? Череп, ты ничего тут не мышкуешь?

— Знаешь, Лютый, хотел бы у тебя спросить то же самое… — задумчиво скривился Череп. — Эй, братцы-акробатцы, вы ничего не мутили по ментовской теме?

— Да пошел ты, Череп, — пробормотал Вшивый. — Я что, по-твоему, вообще больной на всю голову? Вон, у Кирпича спроси.

— А чо сразу Кирпич? — злобно зашептал депутат. — Не ввязывал я никаких ментов, откуда я знаю, чего они приперлись…

Самое время новоприбывшим было выйти из машины и показаться на открытом участке. Но никто не выходил, машина пряталась за джипами. Люди нервничали. Наконец Череп не выдержал.

— Лютый, Кирпич, командуйте своими людьми. Пусть выяснят, что за хрень. Уснули они там?

Даже охранникам в жутковатом месте становилось не по себе. Двое выскользнули из здания, стали огибать парковку слева. За ними выбрались еще двое, подались на правый фланг. Люди подкрадывались с двух сторон, а машина стояла совершенно одинокая, и создавалось впечатление, что в ней никого нет. Впрочем, это было не только впечатление.

— Игорь Леонидович, здесь пусто! — взволнованно прокаркал охранник.

Из дома полезла остальная гвардия, люди брали на изготовку изделия израильских оружейников, сходились полукольцом. Заспешили Лютый и компания, их уже всерьез гнобила неопределенность. Люди толпились у раскрытой патрульной машины. В салоне действительно никого не было! Двигатель был заглушен, рычаг передач переведен в нейтральное положение. Зарешеченный отсек в задней части кузова пустовал, в чем убедились, немедленно его вскрыв. Номера машины были заляпаны грязью.

— Мать твою… — прозрел Череп, рухнул на колени и принялся рукавом оттирать грязь с регистрационного знака. Номер был другим, но он уже знал, что это машина, похищенная злоумышленниками в Береговом! Она пропала, менты ее искали, но не нашли, бездари проклятые. И сам он тормозил, мог бы и сразу догадаться! Подельники онемели от страха, когда он выхватил пистолет и начал озираться. Люди толпились возле машины, терялись в догадках. Ночь была в разгаре. Дул ветер, комковатые облака наступали с севера. Завеса измороси царила в воздухе.

— Череп, вызывай своих отдыхающих из леса, где они там? — прохрипел Лютый. Он тоже выхватил «индивидуальное стрелковое оружие». Череп машинально глянул на светящиеся стрелки циферблата — с момента выхода на связь Дроздова прошло десять минут. Люди невольно пятились к дому, таращились в ночную пелену до боли в глазах, но пелена невозмутимо помалкивала. Череп схватился за рацию. Но эфир лишь трещал и помалкивал — Дроздов не отвечал!

— Дроздов, твою дивизию, ты где, ответь? — злобно шипел Череп, тщетно вслушиваясь в эфир. На связи никого не было. Это было форменное безобразие! Завыл от страха депутат Андроник, принялся рычать на своих людей — почему, мол, плохо охраняют его беззащитное тело?! Нервно дергался Вшивый, скрипел зубами коммерсант Мамонтов, известный в узких кругах как Лютый.

— Что, пропали твои подчиненные, Череп? — от страха он плохо выговаривал слова и забыл, что упоминать при посторонних клички из прошлой жизни — верх неосмотрительности. А Череп насиловал, тряс рацию, орал в нее матерные слова. Не может быть, чтобы за десять минут все восемь человек куда-то пропали! Они же не зеленые новобранцы, у всех солидный груз за плечами.

— Раскусили тебя, Череп, облажался ты! — визжал трясущийся от страха Вшивый. — Сам, скотина, тонешь, и нас туда же! Что, самым умным хотел выступить? И что теперь? — Вшивый начал безобразно гримасничать. — Отменяешь все последние действия? Ну, уж хрен вам, я уезжаю! — и он решительно бросился к своему пикапу, выплывающему из ночной дымки. Хлопнула дверь, взревел мотор. Остальные тоже бросились рассаживаться по машинам. Даже Череп не возражал. Страх, он не тетка… И вдруг пикап Вшивого куда-то повело. Он задрожал, затрясся всем кузовом — такое ощущение, будто Николай Валуев держал его за задний бампер! И вдруг его неудержимо понесло на сторону, он задел боком элегантного красавца Игоря Леонидовича, нарисовав ему вмятину на левом крыле! Проехал юзом два метра, встал. Взревели возмущенные глотки — просто не было слов!

— Суки, у меня шины пробиты! — Вшивый вывалился с водительского сиденья, метнулся к задним колесам и свалился на колени.

Завыл, переметнулся на другую сторону. Оба задних колеса были спущены, всю нагрузку на землю осуществляли старенькие диски. То же самое случилось и с остальными машинами. Они бессильно рычали, перемещались нелепыми зигзагами. Полная глупость — пока народ толпился у полицейской машины, кто-то пропорол им колеса и благополучно смылся. Начинался хаос. Охрана прикрывала своих подопечных, но те совершали нелепые действия, и угнаться за ними было непросто.

— Стреляйте, вашу мать! — истошно орал депутат. — Почему вы не стреляете?!

— Все в дом! — рычал Череп, выхватывая пистолет. — Отходим в дом…

— Спятили, какой дом! — орал Вшивый. — Там западня, Череп, ты совсем умом тронулся?!

И первым помчался, не обращая внимания на остальных, к хозяйственным постройкам на краю участка. Остальные толпой повалили за ним — в общем-то, «ущербный» прав, лес рядом. Охранники поддерживали своих господ, у которых заплетались ноги. Но только люди выбежали на пустырь позади парковки, как от построек разразилась длинная автоматная очередь! Стрелок использовал автомат Калашникова, выгодно отличающийся в бою от израильских трещоток. Визжали раненые — двоим охранникам перебило ноги, они катались по земле, обливаясь кровью. Остальные заметались, помчались обратно, натыкаясь друг на друга. Двое автоматчиков прикрывали отход, огрызались короткими очередями. Но стрелок перекатился, сменив позицию, и пока помалкивал. Впрочем, когда толпа докатилась до дома и стала метаться напротив крыльца, он снова ударил раскатистой очередью, не давая охране занять позиции за капотами. Пули били оконные стекла, вырывали щепки из трухлявого дерева. «В дом! — рычал перепуганный Череп. — Все в дом, вашу мать!» Теперь уж точно не было выбора. Депутат Андроник оттолкнул замешкавшегося Вшивого, коммерсант Мамонтов — своего «заклятого» кореша Черепа, и толпа взбудораженных, изнывающих от страха людей полезла в холл…

Четвертью часа ранее…

Сергей Иванович Дроздов, начальник неформального «карательного» отдела в структуре агентства «Буран», проводил глазами удаляющиеся габаритные огни полицейского «УАЗа». Останавливать его он не решился — пусть начальство разбирается, у него другая миссия. Восемь человек растянулись цепью по обеим сторонам лесной дороги. Люди лежали, замаскировавшись, проницали ночную мглу. Лучшие, тщательно отобранные, съевшие не одну собаку на своей многотрудной работе. Они действительно перекрыли все подступы к деревне. Слева — бездонные топи, справа — залежи бурелома, которые никак не освоить без шума. Данный участок вызывал у Дроздова неясное беспокойство, но он считал, что нужно быть совсем уж виртуозом, чтобы прокрасться под носом у внимающих сотрудников. Вроде все тихо, кабы не эта проклятая, характерно окрашенная машина… Откуда она взялась? Габаритные огни пропали за деревьями, полицейская машина выбиралась на опушку. Сергея Ивановича раздирали противоречия, он чувствовал, что что-то здесь не так. Он не обладал расширенной интуицией, но временами чувствовал, когда его пытаются обвести вокруг пальца…

— Гасанов, Вуличенко… — прошипел он. И через несколько секунд почти без шороха подползли двое, стали покорно ждать распоряжений.

— В тыл, — гулким шепотом распорядился Дроздов. — Туда, — показал он за спину. — На дорогу не выходить, фонари не включать. Гляньте с опушки, что там с этой тачкой — не нравится мне она. Если все в порядке и никаких сюрпризов, пулей обратно.

— Ясно, Сергей Иванович… — отозвались подчиненные.

Отдалившись метров на двадцать, двое сотрудников поднялись и стали пробираться к опушке. Сомкнулся шиповник за спиной, участок леса пошел на понижение — они попали в глухую зону. О наличии оврага сотрудники знали. Тут можно было спрыгнуть, уклон щадящий — вечером прыгали, и ничего смертельного не случилось. Но в этот раз все было не так. Возможно, не повезло, или что-то другое… Такое ощущение, что перед сотрудником ЧОП, собравшимся съехать в овраг, выросла жердина. Последовала ослепительная боль, что-то хрустнуло, и слишком поздно дошло, что хрустят его собственные лодыжки. Мир завертелся, он катился вниз, что-то охал, а когда скатился на дно оврага, боль в переломанных ногах была такая жуткая, что он мгновенно потерял сознание. Второй не понял.

— Вуличенко, ты чего? — он приблизился к краю оврага, вытянул шею. Его напарник уже не стонал. Сотрудник схватился за фонарик — к черту приказ не включать фонари! И тут его толкнули с такой силой, что фонарь умчался из руки, он ухнул в сияющую бездну, без толку махая руками. Дикая боль — в плечевом суставе, в голове, — он катился по глинистому откосу, а в завершение свернул себе шею, неловко приземлившись на голову — и сознание померкло… В овраг бесшумно спустились двое, включили рассеянный свет.

— Твой там жив, Кот? — прошептал один, созерцая плоды разрушительной деятельности.

— Да вроде жив страстотерпец, — отозвалась вторая тень. — Вот только ноги у него теперь растут как-то причудливо — не туда и не оттуда… А твой?

— Полагаю, что дышит. Но как-то тихо и без особого энтузиазма… Ничего, выкарабкается. Сейчас я его поудобнее пристрою, чтобы воздух в легкие поступал… Готово, Кот. Возвращаемся на правый фланг — начнем оттуда, там двое не очень рьяно выполняют свои обязанности…

Два размытых силуэта вскарабкались на склон, подались вправо, огибая кустарник…

А на правом фланге толковали шепотом двое — они стояли за деревьями, в нескольких метрах друг от друга. Один из них недавно покурил в кулак, затоптал окурок и был доволен, что этот возмутительный поступок остался незамеченным. В лесу стояла тишь, лишь высоко вверху гудел ветер, тряс облетевшие кроны. Треснула сухая ветка, свалилась на голову караульному.

— Черт… — Он чуть не поддался панике.

— Да тихо ты… — прошептал напарник, стоящий справа, сделал уши торчком и высунулся из-за дерева. Ему померещился посторонний звук.

— Слышь, Борька, а что за машина недавно проехала? — зашептал коллега. — Дроздов не стал ее останавливать, как-то странно…

— Да тише ты… — рыкнул товарищ. Он напряженно вслушивался. И не почувствовал, как сзади подкрался какой-то леший, обхватил ему горло предплечьем, стиснул так, что искры брызнули из глаз, и кислорода не стало. Сознание завертелось каруселью, распалось, как кусочки мозаики. Он не чувствовал, как его аккуратно положили на землю. Второй приглушенно хихикнул.

— Ты чего там, Борька, печенюшкой отравился?

Ответа он не дождался, товарищ помалкивал. Сотрудник ЧОПа оторвался от дерева, начал всматриваться. Минуту назад он различал за деревом силуэт коллеги, а сейчас, как ни вглядывался, видел только дерево. Сердце тревожно стукнуло. Он отступил от осины, сделал шаг, перехватывая холодное цевье автомата. И пропустил волнующий момент, когда еще один леший вырос за спиной, размахнулся увесистой жердиной — и сокрушительный удар по хребтине поверг работника в коллапс…

— Сергей Иванович… — донесся до Дроздова через дорогу встревоженный шепот. — Там у Авдеева и Колчина что-то происходит… Возня какая-то, шумят… Я их зову, а они не отзываются…

— Проверь и доложи, — машинально буркнул Дроздов. Он посмотрел на светящиеся стрелки — с того момента, как он отправил в тыл Гасанова и Вуличенко, прошло пять минут. Работников не слышно и не видно. Пропали вместе с полицейской машиной…

— Румберг, подожди… — опомнился он, но работника на той стороне дороги уже и след простыл. Сергей Иванович начинал не на шутку тревожиться. Тикали секунды. Двадцать секунд прошло, сорок, нервы не железные… Справа от дороги было тихо. Он приподнялся, вглядывался в ворохи кустов и колченогих деревьев. Где они, разрази их гонорея?! Вся дистанция на той стороне от силы пятьдесят метров, нужно несколько секунд, чтобы добежать и убедиться, что все нормально…

Он повернул голову и зашипел на работников, окопавшихся на левом фланге. Подползли не сразу, видимо, с удобством там обосновались в своих гнездах, и лень было подниматься. Волнение начальника передалось работникам, они, как лошади, прядали ушами. Он лаконично сделал вводную, приказав всем держаться вместе, перейти дорогу и проверить, что за фигня с этими дармоедами. Не шуметь, оружие держать наготове, Молчанов — первым, Шацкий — замыкает, Сергей Иванович — в середине колонны на белом коне… Трое оставшихся перебежали дорогу и вторглись в заросли подлеска. Они крались, всматривались в темноту. Сотрудники испарились, никого здесь не было — ни живых, ни мертвых. Дроздов не выпускал из вида широкую спину Молчанова, замыкающий Шацкий держал под наблюдением Сергея Ивановича. А вот следить за Шацким было некому. Он взвизгнул, когда что-то бесформенное выкатилось из жухлой травы, схватило его за шиворот тяжелой рукой и швырнуло лбом на бугристый ствол осины! Он боли не почувствовал — просто мир разбился вдребезги. Двое резко повернулись, вскинули автоматы. Никого! Только Шацкий, разбившийся в пух и прах, валялся пластом у подножия дерева. Выдержки у Сергея Ивановича хватало. Но это же форменное избиение. Он готов был открыть огонь — к черту конспирацию, их давно раскусили! Но тут захрипел Молчанов сзади — он развернулся грузным прыжком и с ужасом обнаружил, что его последний работник, которого волокут за горло, пропадает за переплетением жилистых веток. Стрелять в своего? Он вскинул автомат — не решился, где гарантия, что попадет в того, другого? Он остался один меж двух огней! И вдруг почувствовал, что сзади надвигается что-то страшное, грозящее отнять пусть не жизнь, но карьеру, здоровье… Он прыжком подался в сторону, обуянный паникой, автомат кто-то вырвал из рук. Дроздов оступился, запнувшись о торчащий из земли корень, покатился в кустарник, чтобы не получить пинок под дых. Он откатился метра на четыре, вздымая облетевшую листву и круша молодые побеги. Вскочил на корточки, стиснув кулаки, дышал, как беременная баба на «инструктаже». Впереди — никого. Позади… Кровь прилила к голове, когда хрустнула ветка за спиной. И мощный удар по затылку швырнул его носом в землю…

— Ты с этой жердиной, Кот, как пещерный человек смотришься, — усмехнулся Вадим, объявляясь на свободном от деревьев участке. Он вытер испарину рукавом — вспотел он что-то сегодня.

— И никого не осталось, блин… — самодовольно сообщил Кот, присаживаясь на землю по-турецки. — Фу, наигрался. Хорошо-то как.

— Пожалуй, никого, — согласился Вадим, сделав ухо по ветру. — Их было восемь, вроде все сошлось…

Со стороны особняка простучала автоматная очередь. Деревья создавали защитный экран, но услышал бы и глухой… Затрещали мелкие автоматики, кудахтали люди. Через несколько мгновений последовала еще одна очередь из «калаша». В районе заброшенного дома назревали события.

— Вступает в игру твоя скрипочка, Плата, — хихикнул Кот. — Хрупкая баба против своры разъяренных мужиков, блин…

— Собираемся, — заторопился Вадим. — Тревожусь я что-то за нее…

— Пошли уж, пошли… — грузно поднимался Кот. — Пока там твоя цыпочка одна в горящую избу не вошла…

В особняке царил переполох. Смешались охраняющие и охраняемые лица. Вшивый брызгал слюной, вопил, что он так и знал, было ему видение. Все вокруг тупые, и только у него башка варит! Лютый плюхнулся в кресло, предварительно приказав охраннику оттащить его от окна, и сидел, нахохлившись, мрачнее тучи. Скулил депутат Андроник — прижимал к груди свой кейс и зыркал по сторонам. Череп насиловал рацию, но извлекал из нее лишь треск и писк. Стрельба снаружи не велась. Двое охранников припали к запертой двери, косились на боссов. Остальные рассредоточились вдоль разбитых окон. По холлу носились сквозняки, температура на улице сравнялась с температурой в «больнице». Череп, отшвырнув бесполезную рацию, подбежал к окну, отпихнул охранника и высунулся из-за подоконника. Мерзавцы, учинившие им засаду, явно издевались. Никто не стрелял. В сизой дымке проступали очертания обездвиженных машин, чахлые осинки по правую руку, невозмутимые, никому не нужные подсобные строения. Шевелились раненые — они тоже оказались никому не нужны. У этих парней хватило благоразумия не трогать оружие. Они ползли к хибарам, зажимая кровоточащие раны, оставляя за собой кровавые дорожки.

— Нужно уходить, — проворчал Череп, вырастая за спиной у Игоря Леонидовича. Тот вздрогнул, выбираясь из плена мрачных мыслей.

— Куда, Черепушка ты наша недоразвитая? Как?

— В доме должен быть запасной выход. А этих ублюдков слишком мало, чтобы контролировать все.

Игорь Леонидович нахмурился, начал растирать виски, избавляясь от оцепенения.

— Там, — кивнул он на другую сторону холла. — Под лестницей есть проход, дверь выходит на заднюю сторону… Полагаю, она заколочена…

— Да очнись ты, Лютый… — зашипел ему в рожу Череп. — Чего ты раскис, как эти двое? Ну, накосячили, бывает. Вырвемся — прикажи своим людям ломать дверь, валим все скопом, разбегаемся — кто в лес, кто по дрова…

И снова воцарилось безумие. Имелись приличные способы решения проблемы: запереться в доме, держать оборону, попутно вызвав подкрепление из города. Но снова будет шум, и тогда уж точно возбудятся органы — что-то долго эта компания зависает в криминальных сводках. И от ментов уже не отделаться… Охранники роптали, им все происходящее крайне не нравилось, но послушно отдирали доски, перекрывшие проем черного хода. Толпа поперла наружу — с обратной стороны имелся аналогичный пустырь. Охранников выталкивали первыми — и, в общем-то, правильно: злодеи ударили залпом — лупили с двух направлений! Подтянули дополнительные силы, еще бы, пока отдирали доски, такой стоял шум… И вновь подбитый телохранитель катался на земле, зажимая простреленную конечность, изрыгал в пространство матерки, а остальные, толкаясь, мчались обратно в дом. Стрелки выжидали, давали им время убраться подобру-поздорову. Впрочем, последний — самый молодой в компании охранников депутата Андроника — через порог не переступил, остался на улице, он отшвырнул автомат, поднял руки и кинулся через пустырь.

— Не стреляйте! — орал он. — Пожалуйста, не стреляйте! Я ухожу, я увольняюсь!

По нему не стреляли. Парень убегал все дальше, вилял зигзагами, словно боялся, что выстрелят в спину. Но никто не решился это сделать, невзирая на вопли депутата и бизнесмена, требовавших расстрелять эту «трусливую продажную сволочь». Они бесновались, рычали, кончилось тем, что Игорь Леонидович выхватил свой личный «шпалер», оттолкнул охранника от косяка, прицелился. Но стрелять пришлось в «молоко» — сбежавший скатился с холма, плюхнулся в еще не полегший бурьян и был таков!

— Трусы! — изрыгал проклятия депутат. — Вы жалкие ничтожные трусы!

Дверь подперли, бледные люди, которых становилось все меньше, вываливались в холл. В распоряжении загнанных людей остались четверо деморализованных охранников. Из шестнадцати!

— Есть еще желающие уволиться? — ядовито осведомился Игорь Леонидович, потрясая стволом. Охранники угрюмо на него таращились, хотя ничто им не мешало отобрать у босса оружие и установить свои порядки.

— Все, парни, ша, — опомнился Лютый и перекрестил руки, давая понять, что инцидент исчерпан. — Вы отличные парни, просто среди вас нашлась одна сука. Даю вам честное благородное слово, каждый из вас получит по сорок тысяч долларов, если вы уничтожите ублюдков. Расчет уже сегодня, заявляю это при всех…

Он не успел договорить, как по холлу загулял свинцовый шторм. Злоумышленники стреляли в разбитые окна, и снова воцарился бедлам. Катались по полу раненые и прочие испуганные люди, кто-то бросился обратно к черному ходу, надеясь проскочить, но его погнали обратно огнем. Лютый первым сообразил — проорал во все воронье горло: «Охрана, остаться внизу! Помните про сорок тысяч!», он скачками понесся по лестнице на второй этаж. За Лютым — Череп. За Черепом рванулся депутат — с воплем растянулся, выронил свой кейс, поднимать не стал, запрыгал по ступеням, словно горный козел. Его обошел на запредельной скорости обезумевший от страха Вшивый — да еще чуть не сбросил обратно в вестибюль…

Они не помнили, как оказались наверху. Топали по галерее, врывались в помещения. Всех разбросало по этажу. Какие-то гостевые, спальни, подсобки — табличек и указателей не было. Все рассохлось, обросло пылью, мебели практически не осталось. Но в каждой комнате имелось окно, выходящее на задний двор. Внизу еще стреляли. Игорь Леонидович, впавший в буйную прострацию, метался между стенами, прыгнул к окну. Он видел, как улепетывает через двор еще один охранник — с поднятыми руками, что-то вопящий. Дурной пример оказался заразительным! По нему не стреляли. Он отпрыгнул от окна, прицелился из «беретты». Дьявол, его же посечет осколками стекла! И почему его так взбесило бегство охранника, которое уже ничего не решало? Мамонтов разбил рукояткой стекло, одновременно отпрянув, вскинул «беретту». И затрясся, заревел, когда пули замолотили по фрамуге, зажужжали над ухом. Он рухнул на колени, забился под подоконник, что-то орал, стучал себя по вискам, ввергаясь в безумие…

Вшивый добежал до комнаты в глубине коридора. Здесь планировалась, видимо, спальня, одно из окон выходило и на торец здания. Голова у гаденыша иногда работала. Он распахнул окно, высунулся наружу, спрятался, снова высунулся. Пули не летали. Угол здания формировала прямоугольная пилястра с фигурными выступами и впадинами. Он дотянулся до нее — он сегодня от страха мог дотянуться хоть до звезды. Сиганул с карниза, обхватил ее покрепче цепкими клешнями, начал сползать, обдирая руки. У самой земли вывалился кирпич из расшатанной опоры, и Вшивый хлопнулся на задницу, что не повлекло телесных повреждений. Но он обмер, лежал и подвывал от ужаса, когда захрустела кирпичная крошка под ногами. К нему приближался демон! И никакие ноги уже не спасли бы Вшивого! Он дрожал, зубы выбивали чечетку, а над ним склонялся невнятный ужас, отчетливо клацнул затвор.

— Нет, пожалуйста, вы не понимаете… — заблеял он.

— В дом, — глухо проворчал автоматчик.

— Что? — до жалкого человечка не доходило. Он закрылся руками, чтобы перехватить подлетающую пулю. Завизжал от вспарывающей боли, когда носок ботинка вонзился в бедро. Все равно не доходило. В ногах сегодня правды не было, автоматчик взял его за шиворот, встряхнул и швырнул за угол.

— В дом, — презрительно сообщил он. — Собьешься с курса, сразу пристрелю.

Вшивый прозрел, что его не убивают. Закрывая затылок, хрипло каркая, он засеменил к крыльцу, ворвался в холл, споткнувшись о подстреленное тело. Завизжал, помчался к лестнице, взмыл на нее в несколько прыжков, рухнул, обняв балясину галереи…

На несколько минут установилась тишина. Череп оторвался от стены, сжал до боли рукоятку пистолета. Он не знал, где находится. Нужно выбираться, но как? Молча? Рядом дверь, там что-то смежное, стоит заглянуть, а если выхода нет, он окопается, спрячется… И вдруг в этом смежном помещении со звоном разлетелось окно, и что-то тяжелое сверзилось с подоконника. Последовал приступ сиюминутной ярости, какой-то бесшабашной озлобленности. Он домчался до проема, ввалился внутрь и принялся палить из австрийского «Глока» не разбираясь. Пули крошили стены, добили стекла на окнах, вырывали набивку из древней тахты, придвинутой к стене. Кончилась обойма, он тупо давил на спусковой крючок, видимо, ждал, что все начнется заново. В помещении царил полумрак. Груды древесины, протухшей от протечек с потолка — когда-то, видимо, мебель. Никого здесь не было — на первый взгляд. А на второй… Он зашарил по карманам, запасной обоймы не было. Собирался в спешке, сунул в карман лишь коробку с патронами. Ничего, сойдет и коробка, можно набить обойму… Он выхватил ее из кармана — какой же он кретин, сунул в карман, не посмотрев, холостые патроны! На хрена ему для «Глока» холостые патроны?! И тут из-за кушетки, которая только казалась придвинутой к стене, начало вырастать что-то невнятное, зловещее, грозное… И уже тянуло к нему щупальца, в одном из которых был зажат автомат… Он чуть не тронулся от страха, понял, что это конец, размотался его клубочек. Но отчаяние лишь прибавило оборотов, он швырнул на пол коробку с патронами, а пистолет, размахнувшись, метнул в зловещее нечто. Попятился, выскочил из помещения, помчался к выходу на галерею. А вывалившись на нее, первым делом сшиб Вшивого, сроднившегося с балясиной! У того уже крыша поехала от страха. Череп успел прервать падение, а Вшивый нет. Затрещало трухлявое дерево от мощного толчка — и Вшивый, вопя от ужаса, полетел вниз вместе с обломком ограждения. Послышался грохот, треск, хруст переломанных костей. А Череп уже мчался в дальний конец галереи. Вслед за ним из сумрачного помещения выбежал отсиживающийся там Кирпич с вздыбленной от страха гривой — но не рассчитал траектории, выпал на лестницу и покатился вниз, считая ступени…

Черепу уже было до лампочки. Он влетел в какую-то комнату, бросился к окну, прыгнул на подоконник и выбил ногой оконную раму вместе со стеклом. Второй этаж, но ничего, он справится. Он начал перебираться наружу, режа пальцы об осколки стекла, схватился за карниз, повис. Ступня прижалась к выступу, опоясывающему стену. Выступ в половину кирпича, но ему достаточно. Нужно как-то ухватиться за него руками, повиснуть, и тогда он без проблем спрыгнет на землю. Он извернулся, отпустил одну руку. И вдруг хрустнул кирпич, на который он перенес весь свой вес. И уже без вариаций — он обрушился, пролетел, не успев взвыть, эти три несчастных метра и разбился, сломав бедро. Потемнело в глазах, мозги превратились в кашу. Он не помнил, как кто-то к нему подошел, задумчиво потыкал в него стволом, как бы размышляя, не пристрелить ли сразу. Потом вздохнул, закинул автомат за спину, обхватил «больного» за запястье и потащил, трясущегося, в дом…

А в доме еще не стихло веселье. Зажигал персонаж с паспортом на имя Игоря Леонидовича Мамонтова. Он отсиживался в сортире, где имелись остатки унитаза без сливного бачка. А когда услышал, что скрипят половицы, враги приближаются и, кажется, догадываются, где он сидит, он окончательно потерял самообладание, вывалился в полумрак и стал палить по каждой тени — или по тому, что представлялось за тень. Он матерился, как прапорщик, мол, в гробу он видал этих жалких людишек, вознамерившихся мстить ЕМУ! Но кончились патроны, зашатался мир, который он так тщательно выстраивал. Подкосились ноги, и Игорь Леонидович рухнул на колени. К нему приближались сразу трое — медленно, неотвратимо. А он шатался, истекал желчью и был бессилен что-то предпринять. Впрочем, ему не стали показывать буку, играть с ним в привидения. Один из подошедших от души ломанул ему по челюсти, тело рухнуло, а «молотобоец», скорчившись от боли, начал растирать отбитый кулак.

— Ну, все, пипец, отстрелялись, — прозвучал ворчливый басистый голос. — Везунчики вы, ребята. Провернуть такую бучу и выжить. В чем вас мама, непонятно, родила?

— А вот тебе, Кот, сегодня решительно не повезло, — отозвался второй мужской голос. — Хотел красиво помереть, и такой облом. Не судьба тебе, Кот.

— Не судьба, — вздохнул Кот. — Придется дальше трепыхаться.

— Но ты не расстраивайся, Кот, — насмешливо произнесла женщина. — Живой ты нам тоже нравишься. Вернее, часть тебя, у которой еще осталось что-то человеческое…

Избитых, переломанных бывших зэков подтащили к стене в холле и бросили в ряд. Вадим встал напротив, зарядил автомат. Двое с фонарями стояли сзади. Жертвы жалобно стонали, их рвало и трясло.

— Встать, — сказал Вадим.

Приподняться смог лишь Череп. Искореженный от боли, пятнистый, глаза светились безумным блеском. Он привстал на здоровой ноге, оперся о стену.

— Встать, — повторил Вадим. — А то сам подниму.

Угроза возымела действие. Грузно встал и закачался Лютый. У него была проломлена челюсть, глаза бессмысленно блуждали. Поднимались остальные. Депутат Андроник обливался крокодиловыми слезами, у него было порвано ухо и перебиты ребра. Шатался, как былинка, Вшивый — он, как ни странно, выжил после падения с балюстрады, отделался парой переломов и потерей глаза, который проткнул огрызком балясины. Из глазницы сочилась кровь, это выглядело жутко, но никого, включая Вшивого, не волновало.

— Расстрелять хочешь, падла? — оскалился Череп. — Ну, стреляй, сука, я к тебе и с того света приду…

— Ты кто, суд? — шепелявил Лютый. Он щурился от яркого света, пытался разглядеть лицо стрелка. — А ну, прекращай, парень, это уже не смешно…

— Не стреляйте, пожалуйста… — надрывался, страдальчески закатывая глаза, Кирпич — ему и невдомек было, что в такую рожу только сильнее хотелось выстрелить. — Я вас очень прошу, не надо стрелять… Я сдамся полиции, я досижу, пусть мне даже пожизненное дадут… Пожалуйста, опомнитесь, у меня есть деньги.

— У меня его деньги, — проворчал из темноты Кот. — Обронил этот чмошник свой кожаный чемоданчик. Тут в районе полутора лимонов зелени — ну, так, навскидку. На вашем месте, Плата, я не стал бы отказываться. Во-первых, надо заплатить тем людям, что на вас ишачили, они, между прочим, шкурой рисковали. Во-вторых, возвращаясь к вопросу, что вряд ли ты, Плата, устроишься куда-то дворником или сторожем…

— Кот, шептало закрой, — вздохнул Вадим. — Потом с деньгами разберемся.

Он передернул затвор.

— Эй, брателло, в натуре, ты же не по-настоящему, нет? — промямлил перекошенный Вшивый. И вдруг свалился на колени, брякнув переломанным тазом, запищал фальцетом: — Ну, прости нас, не стреляй, мы больше не будем… Не стреляй, братан…

— Последняя наша встреча, граждане Мясницкий, Бельтиков, Кирпичев и Скарабеев, — ровным голосом возвестил Вадим. — Полагаю, все уже в курсе, за что вас приговорили, не существует какой-то недосказанности, непоняток? Надеюсь, в аду вы найдете свой дом.

Они заголосили — дружным хором, взывая к милости, но Вадим уже открыл огонь. Плотный и безжалостный. За три секунды он опустошил магазин, виртуозно вбил новый, продолжал поливать свинцом. Жертвы визжали, дергались, катались по полу. Пули кромсали стены, крошили пол. В огненном аду, в завихрениях цементной пыли, извивались четверо, и это зрелище было самым прекрасным на свете. Он прекратил стрельбу, повесил автомат на плечо. Расстрелянные тряслись, обливались блевотиной, это были уже не люди, а какие-то жалкие пародии на людей. Особой точностью Вадим не отличался — Черепу прострелил здоровую ногу, Лютому срезал ухо и половину виска. Вшивый получил пулю в плечо, Кирпичу раздробило костяшки на кистях рук, которыми он слишком яростно махал. Это было ВСЕ, что он мог себе позволить. Он развернулся, побрел на свежий воздух — уже тошнило от запаха крови и цемента.

— Ложный гуманизм, — вздохнул ему в спину Кот.

Ничего, он был уверен, что эти четверо вернутся к истокам. И наступит для них их темное завтра. Кира догнала его, развернула к себе, взяла за плечи. Спросила, пристально глянув в глаза:

— Ну, что, твоя душенька довольна? Нагулялся?

Минут через сорок в районе особняка уже было многолюдно. Прибыли по бездорожью полицейские машины, куча карет «Скорой помощи» и целый автобус ОМОНа, которому работы уже не нашлось. Злоумышленники, вызвавшие представителей власти, давно испарились. Два десятка раненых людей, ни одного мертвеца! Из леса выбирались покалеченные сотрудники ЧОПа — кто-то передвигался на своих двоих, кто-то полз. Взорам изумленных полицейских предстали четверо расстрелянных в холле, подающих признаки жизни. Это было просто мясо, способное шепелявить, издавать какие-то звуки и даже слова. На видном месте, недалеко от сцены расстрела, стоял диктофон, на котором имелась аудиозапись продолжительностью восемь минут — способная внести ясность в представший ужас. ОМОН шнырял по округе, собирая «улики», медики грузили раненых в кареты «Скорой помощи». А молодой оперативник из уголовного розыска опасливо поднял диктофон, поставил на воспроизведение единственную запись. По мере прослушивания его физиономия удлинялась, а когда запись закончились, челюсть чуть не шмякнулась на пол. Он недоверчиво покрутил головой, словно избавляясь от избытка лапши на ушах, прослушал еще раз — теперь уже с товарищами.

— А давайте в третий раз послушаем? — предложил один из товарищей, закуривая сигарету. — Мне особенно понравилось то место, где он говорит о пышном побеге этих инвалидов. Хрестоматийная история, парни. Про нее даже в учебниках написано — о том, как не должны работать компетентные органы при предотвращении побегов из мест заключения.

Он очнулся на какой-то даче — в холоде, голоде, в ворохе несвежих покрывал, да еще и одетый. Смутно вспоминалось, как прощались с Котом, даже обнялись на прощание, наговорили кучу нехарактерных слов, как Кира привезла его в заброшенный дачный поселок, с которого давно разъехались даже самые упертые дачники. Они свалились без задних ног и, похоже, проспали не меньше суток. Он очнулся первым (во всяком случае, так ему показалось), обвел зачумленным взором унылую обстановку. Комната в хибаре, широкая кровать, на которую вместилась бы дюжина таких, как он, простенькая мебель, окна задернуты шторами. Электричество, судя по гудению холодильника, еще не выключили. Было холодно, неуютно, чесалось тело под грязной одеждой. На краешке кровати, свернувшись калачиком и отвернувшись к стене, посапывала Кира.

Как-то не чувствовалось морального удовлетворения от содеянного. Тоскливо было на душе. Судя по звукам извне, на улице накрапывал дождь. Он погладил по плечу спящую женщину, поднялся, побрел к холодильнику. Печально уставился на содержимое, оставленное непонятно кем и для кого. Удалил обертку с колбасы, откусил от палки. Пожевал, с отвращением проглотил. Он привык питаться всякой гадостью, но колбаса из заменителя сои — это уже чересчур. Он допил остатки кефира, закрыл холодильник.

Кира не спала, села на кровати, уставилась на него исподлобья, как-то недружественно. Логично, он и сам после суток беспробудного сна с трудом вспоминал, кто он такой.

— Привет, — он улыбнулся. — Как дела? Есть идеи? Займемся случайным сексом?

— К черту, — проворчала она. — Я сегодня даже в зеркале не отражаюсь…

— Нужно помыться. — Вадим брезгливо повел плечами. — Пока не помоюсь, к тебе не подойду, стыдно. Вот приведу себя в божий вид и буду как новенький. Ведь что такое новое?

— Хорошо отмытое старое, — проворчала она.

— Точно, — удивился он. — Мы с тобой даже шутим одинаково. Кстати, ты не в курсе, где здесь можно помыться?

— В тазике, — вздохнула Кира. — Посмотри за печкой. Вода в баке. Если не замерзла.

— Звучит не очень, — оценил Вадим и забрался в печку, которую не мешало бы растопить. Дрова в наличии имелись — целое ведро.

Кира тяжело вздохнула.

— Что не так? — спросил Вадим, загружая в печку дрова.

— Мы все умрем, — вздохнула она.

— Неужели? — удивился он. — Когда же?

— Ты — сейчас, я — позднее…

В ее словах было что-то, что заставило оторваться от печки и даже подняться на скрипящих ногах. Кира сидела в постели, бледная, какая-то распотрошенная и целилась в него из угловатого черного пистолета. Вадим сглотнул, попятился. Судя по ее лицу, она не шутила. Остановиться было трудно, но он остановился. Совсем паршиво стало на душе.

— Ты что? — пробормотал он.

— Ничего…

— А как же «не берите проблемы с собой в постель»? — натужно пошутил Вадим. — Ты спала с этой штукой? Наверное, сны не совсем удачные снились?

— Вадим, мне совершенно не хочется шутить, — медленно проговорила Кира.

— Тогда объясни, что это значит.

— Ты уже догадался…

— Понимаю… — он говорил с трудом. — Я обещал, что после того, как все закончится, я не буду сопротивляться и позволю себя убить…

— Вот видишь…

— Но я по наивности считал, что между нами что-то произошло. Ну, хорошо, стреляй.

Она прицелилась ему в грудь и выстрелила. От грохота заложило уши. Вадим шатнулся, оба побледнели еще больше. Потянуло порохом. Они молчали не меньше минуты, с ужасом смотрели друг на друга.

— Почему-то ты не падаешь, — слабым голосом констатировала Кира. — Падай, ты в принципе убит…

— Практически наповал, — вздохнул Вадим. — Это «Глок» Черепа. Он исстрелял боевые патроны, у него оставалась лишь коробка холостых. Возможно, по ошибке сунул в карман. Мы избавились от всего оружия, я оставил только эту штуку…

— Хотел проверить, смогу ли я в тебя выстрелить?

— Грешен…

— Выходит, ты мне не верил? — напряглась девушка.

— А это не подтверждение? — он был настолько потрясен, что до сих пор не мог поверить в случившееся. А Кира сверлила его неприязненным взглядом.

— Нет, дорогой, не подтверждение. Я знала, что в «Глоке» холостые патроны. Я умею обращаться с оружием, знаю, как проверить обойму и чем холостые патроны отличаются от боевых. Неужели ты на минуту поверил, что я смогу тебя убить? Это трудно до сих пор осмыслить, но я тоже считала, что между нами что-то произошло…

— Тогда зачем все это, Кира? — тьма безысходности накрыла душу, он начал задыхаться от отчаяния. — Ты просто взяла и все испортила…

— Просто я дура, — она попыталась улыбнуться, но не вышло. — В любом случае, Вадим, у нас с тобой ничего не выйдет. По определению. Это тупик. Я не смогу перешагнуть через свою память. Лучше жить без смысла. Все, что было между нами, все, что ты навоображал… Это ничто. Аннулировано. Такого быть не должно…

Он не стал дослушивать. Ком стоял у горла, и слезы рвались наружу. Он сунул ноги в свои ботинки, забрал сумку, висящую на вешалке, и, не оборачиваясь, покинул дачу.

Пару часов спустя подтянутый мужчина с сумкой на плече, одетый без претензий, подошел к крыльцу районного управления внутренних дел. Он был бледен, но спокоен. Прежде чем войти, он покурил на крыльце рядом с «рекламным» щитом, повествующим, кого именно в данный момент разыскивают местные органы. Он полюбовался на свой портрет, висящий на почетном месте, покосился на парочку патрульных, которые курили рядом. Сержанты тоже на него покосились, но ничего не сказали. Выбросив сигарету в урну, он вздохнул и вошел в лоно законности и правопорядка, решительно зашагал к застекленному помещению дежурного. Капитан с обратной стороны окошечка, окруженный телефонами, журналами и компьютерами, был страшно занят — общался с обладателем аналогичных звездочек, и речь шла о слабом поле — оба скабрезно хихикали и отпускали сальные шуточки. Вадим терпеливо ждал. Наконец «посторонний» удалился, а несущий службу раздраженно покосился на посетителя. Вадим вежливо поздоровался. Дежурный кивнул.

— Вы что-то хотели, гражданин? — людей с улицы в этом «привилегированном» заведении явно не любили.

— Прошу прощения, что отрываю, — сказал Вадим, — но я в розыске.

— В каком еще розыске, мужчина? — вздохнул дежурный.

— Ну, не знаю, — озадачился Вадим. — Думаю, в федеральном. А какие еще существуют? Моя физиономия красуется на вашей доске — там, — он кивнул на дверь. — Если не поленитесь встать и посмотреть…

Пронзительно зазвенел телефон под рукой у капитана. Тот вздрогнул.

— Минуточку, гражданин, — проворчал дежурный по управлению и схватил трубку. — Да, капитан Криницкий… Слушаю, товарищ подполковник… — физиономия дежурного приобрела почтительное выражение. Сквозь окошко было слышно, как на другом конце эфира тараторит абонент, а капитан Криницкий покорно внимал, лишь иногда вставляя «Да, товарищ подполковник» или «Нет, товарищ подполковник». Вадиму стало скучно. Он повернулся боком и оперся локтем о стойку. В юдоли правопорядка было многолюдно, сновали люди в форме и без формы. В кабинете за решетчатым проемом непринужденно смеялись женщины — видимо, местные работницы. Заиграл мобильник в кармане, и Вадим похолодел. Он полный кретин, заявился с телефоном сдаваться. Вроде не дурак, а не сообразил. Ведь по его мобильнику могут вычислить Киру.

Она и звонила. На экране старенького аппарата ясно и недвусмысленно высветилось: «Маргарита Львовна». Вадим раздраженно поморщился, немного помешкал. Ладно уж, сколько можно разглядывать ее пропущенные звонки, хоть услышать в последний раз ее голос… Капитан за стойкой продолжал выслушивать пожелания старшего по званию и время от времени косился на Вадима.

— Слушаю, — сказал он сухо.

— Ты кретин!!! — взорвалась Кира. — Ты был вне зоны!!!

— Да, действительно, — помедлив, допустил Вадим. — Какое-то время я был вне зоны. Но, надеюсь, в скором будущем туда вернуться.

— Да не этой зоны… — Кира осеклась. — О, Господи… — Она едва не захлебнулась. — Слушай, прости меня, забудь обо всем, что я говорила и делала… — ее голос вибрировал от сильного волнения. — Все не так, я полная дура… Все бабы такие дуры…

— Но один наш приятель недавно вычислил, что ты не дура, — ухмыльнулся Вадим, зажимая трубку ладонью.

— Дура, милый мой, еще какая дура… — частила Кира. — Уж мне-то виднее, можешь не сомневаться. Я лучше других знаю, дура я или нет. Я ношусь по городу на машине, сейчас нахожусь на левом берегу. Где ты, милый мой дурачок?

— В этом, как его… — Он тоже начинал волноваться. — Ленинское управление внутренних дел…

— Господи, какой ты тупой… У меня сейчас сердце с тобой разорвется… О, боже… — как ни странно, она рассуждала логически. — Если ты отвечаешь на мой звонок, если можешь говорить, значит, еще не случилось самое страшное… Живо уноси оттуда ноги!!! — взревела она. — И не отключай трубку, оставайся на связи.

Дышать стало трудно, завертелось районное управление внутренних дел — завертелись люди в форме и без, завертелся женский смех, дежурный капитан Криницкий, который закончил, черт его дери, телефонные переговоры и, нахмурившись, словно что-то выкапывал из памяти, смотрел на Вадима.

Он попятился — как бы ненароком, смастерив невинное лицо.

— Гражданин, минуточку, — строго сказал дежурный, привставая со стула.

— Извини, капитан, я передумал, — бросил Вадим, в спешке удаляясь. — Спасибо, что выслушал…

— Эй, стой! — дежурный прозрел, выметнулся из застекленной кабинки. — Мужик, остановись! Эй, тормозните его кто-нибудь!

Вадим уже мчался к входной двери с горящими глазами. Какого дьявола он оказался в этой западне?! Его же ждут, любят!!! Двое патрульных возвращались с перекура, он чуть не сбил их, растерявшихся, разбросал и выметнулся на улицу. В непосредственной близости от управы, слава богу, ничего угрожающего — несколько патрульных машин, в капоте ковырялся водитель. Он припустил со всех ног налево, промчался вдоль жилого дома, мимо какого-то медицинского учреждения с пристроенной к нему аптекой.

— Эй, стоять, стрелять будем! — вопили в спину те самые патрульные, много же времени им понадобилось, чтобы выйти на свежий воздух. Но очень сомнительно, что они начнут стрелять, слишком много вокруг людей, особенно возле поликлиники. Мамаша с коляской округлила глаза и судорожно пыталась справиться с управлением. Он промчался мимо, вскинул трубку к уху.

— Ты здесь? — послышался голос Киры. — Боже, я все слышу… Ты в какую сторону бежишь?

— Из управления налево… Я понятия не имею, какие здесь улицы и куда бежать… Новые дома, старые дома…

— Добегаешь до первой примыкающей дороги — и направо. Я уже подъезжаю к Монументу.

— К какому монументу?

— Это неважно. Черт, здесь одностороннее движение… Ну, что ты орешь, козел?! Не видишь, баба едет! — это, по всей видимости, адресовалось не Вадиму.

Он вылетел на прилегающую улочку, помчался быстрее лани. Патрульные бежали за ним, но были не в форме, размякли, раздобрели на непыльной работе. Он поднажал, сердце колотилось в грудной клетке. Похоже, Кира справилась с односторонним движением. Навстречу по колдобистой дороге летела знакомая серая «Корона» с забрызганными грязью номерами. Визжали тормоза, она разворачивалась на узкой улочке, возмущенно гудел серебристый внедорожник, который она лихо подрезала.

— Живо падай! — распахнулась задняя дверь, он влетел в салон, а захлопывать ее пришлось на полном ходу. Машина неслась по незнакомым улицам, то и дело куда-то сворачивала, протискивалась узкими переулками. Визжали тормоза, сыпалась ругань, Кира что-то бормотала о приоритете проезда нерегулируемого перекрестка тупыми брюнетками… Она не выезжала на основные магистрали, забитые транспортом, шныряла дворами и «огородами». Он перебрался на переднее сиденье, зачарованно смотрел на ее лицо. А она закусила губу от напряжения, капелька пота блестела на кончике носа. Пунцовые пятна расцвечивали мордашку. Последний поворот — у гаражного кооператива на улице Пермитина, недалеко от супермаркета «Быстроном». Она проехала в конец гаражных боксов, встала на свободном пятачке, перевела дыхание… и набросилась на него, оторопевшего, замолотила по его груди кулачками.

— Ты курсы придурков окончил или уже был таким?! — орала она. — Ты хоть иногда соображаешь, что ты делаешь?! Гордые мы какие — чуть что, так сразу сдаваться… А обо мне ты подумал?! — и внезапно заревела, утонув в его объятиях.

— Ну, все, полилась вода в хату, — пошутил Вадим. Он гладил ее по волосам, по вздрагивающей спине, целовал в висок. — Прекращай это половодье, ты что себе позволяешь?

— А что тут непонятного? — она отстранилась и, всхлипывая, стала протирать глаза кулачками. — С тобой плохо, Вадим, без тебя еще хуже. Влюбилась, как дура… Мозги об этом узнали и пришли проститься. Теперь они далеко…

— Это плохо, — посетовал Вадим, снова обнимая ее. — Меня ведь волнуют не только твои привлекательные формы, но также ум и… поговорить. А ну-ка возвращайся в привычное состояние, я здесь, все хорошо. Кстати… — он смутился, — если уж ты решила осложнить себе жизнь, то прими мои сочувствия. Полагаю, отговорить тебя будет трудно.

— Да, я осложнила себе жизнь. — Она заулыбалась сквозь слезы. — Но это все-таки жизнь. А не время в раздумьях о суициде, что было раньше… Господи, как мне хорошо, сделай так, чтобы это не кончалось!

На лице девушки красовалась счастливая улыбка, Кира прижалась, стиснула его до хруста. И сладкое тепло потекло по венам опасного преступника, находящегося в федеральном розыске. Он тоже зажмурился, позволил себе немного помечтать. Ведь иногда мечты сбываются. Особенно если две головы на плечах

Content

Кирилл Казанцев
Сломанная роза

Часть первая

Часть вторая

Часть третья