Пратчетт Терри

Стюарт Йен

Коэн Джек

Наука Плоского Мира II: Земной шар

Терри Пратчетт Йен Стюарт Джек Коэн

Наука Плоского Мира II: Земной шар

«Змейки с острым язычком,

Черви, ящерки, ежи,

Скройтесь, прочь, бегом, ползком,

Прочь от нашей госпожи!»

«Мне было редкостное видение. Мне был такой сон, что человеческого разума не хватит сказать, какой это был сон. И тот — осел, кто вознамерится истолковать этот сон. По-моему, я был… никто не скажет чем. По-моему, я был, и, по-моему, у меня было, — но тот набитый дурак, кто возьмется сказать, что у меня, по-моему, было. Человеческий глаз не слыхивал, человеческое ухо не видывало, человеческая рука не способна вкусить, человеческий язык не способен постичь, человеческое сердце не способно выразить, что это был за сон».

«Ничего глупее я в жизни не слыхала».

Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь»[1]

«Не буду я их слушать! У них же бородавки!»

Артур Соловей, «Короткая комедия о Макбет»[2]

Приносим извинения: Эта книга правдиво описывает события, которые имели место в жизни Уильяма Шекспира — в некотором смысле.

Предупреждение: Может содержать орехи[3]

Глава 1. Послание в бутылке

В невесомой сдавленной тишине леса магия бесшумно охотилась на магию.

Волшебника можно довольно точно определить как огромное эго, которое сужается ближе к верху. Именно поэтому волшебники плохо сливаются с толпой. Это означало бы стать похожими на других людей, а волшебники не хотят быть похожими на других людей. Волшебники — это вам не другие люди.

И потому в этих густых лесах, наполненных пестрыми красками, молодой растительностью и пением птиц, волшебники, которые в теории должны были сливаться с окружением, на самом деле выделялись на его фоне. Теорию маскировки они поняли — по крайней мере, кивали, когда им ее объясняли — вот только практика у них подкачала.

Возьмем, к примеру, это дерево. Небольшое, с мощными узловатыми корнями. С блестящими зелеными листьями. Покрытое любопытными червоточинами. С веток свисает мох. Кстати, один из витков серо-зеленого мха довольно сильно напоминал бороду. Это было странно, потому что выступ чуть выше был похож на нос. А два пятна вполне могли оказаться глазами…

Но в целом это несомненно было дерево. На самом деле оно было даже больше похоже на дерево, чем обычные деревья. В лесу не было практически ни одного дерева, которое было бы таким же древообразным, как это. Оно создавало вокруг себя ощущение користости и источало лиственность. Голуби и белки выстраивались в очередь, чтобы поселиться среди его ветвей. На нем даже пристроилась сова. Другие деревья казались просто палками, покрытыми зеленью, в сравнении с лесистой зеленостью этого дерева…,

…которое подняло ветку и выстрелило в другое дерево. Крутящийся оранжевый шар пронесся по воздуху и шмякнулся в небольшой дуб.

С дубом что-то произошло. Кусочки веток, теней и коры, которые раньше без сомнения складывались в образ старого сучковатого дерева, теперь столь же четко изображали покрытое оранжевыми подтеками лицо Архканцлера Наверна Чудакулли, главы Незримого Университета (из-за его чрезвычайной волшебности).

«Попался!» — крикнул Декан, из-за чего сова спрыгнула с его шляпы. Для совы это было удачным решением, потому через секунду прилетевший откуда-то комок голубой краски сбил шляпу с головы.

«Ага! Получи, Декан!» — прокричал древний бук позади него. Изменившись и при этом не претерпев заметных изменений, он превратился в Преподавателя Современного Руносложения.

Декан обернулся, и оранжевый шар врезался прямо ему в грудь.

«Отведай разрешенных цветов!» — с восторгом завопил волшебник.

Декан свирепо посмотрел на дикую яблоню, стоявшую на другой стороне полянки, которая оказалась Заведующим Кафедрой Беспредметных Изысканий.

«Ты что делаешь? Я же на твоей стороне, идиот!» — крикнул он.

«Да ты что! Из тебя получилась отличная мишень!»[4]

Декан поднял свой посох. В ту же секунду оранжевые и голубые шары взорвались у него над головой, когда волшебники перестали сдерживаться.

Архканцлер Чудакулли протер глаза от краски.

«Ладно, коллеги», — вздохнул он. — «На сегодня хватит. Может, выпьем чайку?»

Он задумался о том, насколько же тяжело давалось волшебникам понимание «командного духа». Оно просто не укладывалось в их образ мышления. Волшебники могли понять, к примеру, противостояние волшебников и какой-нибудь другой группы, но терялись при мысли о противостоянии двух групп волшебников. Один волшебник против группы волшебников — это другое дело, с этим у них сложностей не было.

Вначале они разделились на две команды, но стоило им вступить в схватку, как волшебники пришли в такой бешеный восторг, что начали обстреливать друг друга без разбора. Каждый волшебник в глубине души знал, что все остальные волшебники были для него врагами. Если бы на их посохи не было наложено ограничение, запрещающее любые заклинания, кроме создания краски — а Чудакулли очень тщательно за этим проследил, — то они бы уже подожгли лес.

С другой стороны, свежий воздух пошел им на пользу. Чудакулли всегда считал, что в Университете было слишком душно. А здесь — и Солнце, и пение птичек, и приятный теплый ветерок…

… холодный ветерок. Температура начала стремительно падать.

Чудакулли взглянул на свой посох. Он покрывался кристаллами льда.

«Как-то вдруг похолодало, да?» — сказал он. В застывшем воздухе его голос отдавался звоном в ушах.

А потом мир изменился.

Ринсвинд, Отъявленный Профессор Жестокой и Необычной Географии, занимался систематизацией своей коллекции камней. Эти дни были самыми спокойными в его жизни. Когда ему было больше нечем заняться, он приступал к сортировке камней. Его предшественники на этой должности потратили многие годы, собирая маленькие образцы жестокой и необычной географии, но у них не было времени на то, чтобы занести эти образцы в каталог, так что Ринсвинд считал это своим долгом. К тому же, это занятие было невообразимо скучным. Ему казалось, что скуки в этом мире явно не хватает.

Среди профессорско-преподавательского состава Университета Ринсвинд занимал самое низкое положение. Собственно говоря, Архканцлер ясно дал ему понять, что даже живность, обитающая в деревянных частях здания, по рангу стоит чуть выше него. Он не получал зарплату и не мог рассчитывать на постоянную должность. С другой стороны, он мог рассчитывать на бесплатную стирку своего белья, место за обеденным столом и ведро угля в день. Еще у него был собственный кабинет, в который никто не заглядывал, и ему было строго-настрого запрещено что бы то ни было преподавать. В целом он считал, что с жизнью в университете ему крупно повезло.

На то была и другая причина, ведь в действительности Ринсвинд получал не одно, а целых семь ведер угля каждый день. К тому же, его вещи стирали настолько тщательно, что накрахмалены были даже носки. Просто никто еще не догадался, что господин Бланк, который занимался доставкой угля и обладал мрачным до непроницаемости выражением лица, распределял ведра в строгом соответствии с табличками на двери кабинета.

Таким образом, Декан получал одно ведро. Как и Казначей.

А Ринсвинд получал семь ведер, потому что Архканцлер счел целесообразным повесить на него все звания, кафедры и должности, которые Университет (в силу древних завещаний, соглашений и, по крайней мере, одного проклятия) был обязан заполнить. В большинстве случаев никто не имел понятия, для чего они нужны и не хотел с ними связываться, если они подразумевали присутствие студентов, поэтому все они были переданы Ринсвинду.

И вот, каждое утро Бланк стоически доставлял семь ведер угля к общей двери Профессора Жестокой и Необычной Географии, Заведующего Кафедрой Экспериментальной Прозорливости, Доцента Слуд-Динамики, Преподавателя Ажурной Резьбы[5], Заведующего Кафедрой Общественного Недопонимания Магии, Профессора Виртуальной Антропологии и Преподавателя Приблизительной Точности, который обычно открывал дверь в своих подштанниках — то есть открывал дверь в стене, стоя в одних подштанниках и радостно забирал уголь, даже если на улице стояла невыносимая жара. А все из-за университетского бюджета: если вы не используете все, что вам дают, то в следующий раз получите меньше. Обливаться потом в жаркие летние дни, чтобы немного согреться зимой — это небольшая плата за возможность получить выгоду от бюджетных операций.

В тот день Ринсвинд перетащил ведра в кабинет и высыпал уголь в кучу, наваленную в углу.

Позади него раздался «дзынь!».

Это был тихий, незаметный, но в то же время необычайно назойливый звук. Одновременно с ним на полке, расположенной прямо над столом Ринсвинда, появилась бутылка пива, хотя раньше ничего подобного там не было.

Он снял бутылку и осмотрел ее. Не так давно в ней находилась пинта «Ухмельного»[6]. В бутылке не было совершенно ничего сверхъестественного, если не считать голубого стекла. Хотя этикетка была не того цвета и содержала немало орфографических ошибок, большая ее часть находилась на месте, включая сделанную крошечным шрифтом надпись «Может содержать орехи»[7].

А теперь в ней была записка.

Ринсвинд осторожно извлек записку, развернул ее и прочел.

Потом он пристально посмотрел на то, что стояло рядом с пивной бутылкой. Это была стеклянная сфера диаметром около фута (30 см — прим. пер.), внутри которой парил голубой шарик, покрытый чем-то вроде белой ваты.

Шарик внутри представлял собой целый мир, а пространство внутри сферы было и вовсе бесконечным. Этот мир, как и вся Вселенная, которой он принадлежал, были созданы волшебниками Незримого Университета практически случайно. Тот факт, что он оказался на полке в крошечном кабинете Ринсвинда, весьма точно характеризовал отношение волшебников к их проекту после того, как первоначальный ажиотаж прошел.

Иногда Ринсвинд наблюдал за этим миром с помощью вездескопа. Большую часть времени шар был покрыт льдом, и наблюдать за ним было не столь интересно, как за муравьиной фермой. Иногда он тряс шар, чтобы посмотреть, произойдет ли что-нибудь интересное, но никакого видимого эффекта это не давало.

Теперь он снова посмотрел на записку.

Он испытывал крайнюю степень замешательства. А в Университете был один человек, который занимался подобными проблемами.

Думминг Тупс, так же, как и Ринсвинд, занимал несколько должностей. Однако, вместо того, чтобы претендовать на семь, он потел всего лишь на трех. Уже долгое время он был Доцентом по Невидимым Письменам, затем возглавил Институт Нецелесообразно-Прикладной Магии и совершенно без задней мысли занял пост Праэлектора, что на университетском языке означало «человека, выполняющего самую занудную работу».

Это означало, что в отсутствие старших волшебников он оставался за главного. И сейчас, во время весенних каникул, они и в самом деле отсутствовали. Как и студенты. Таким образом, в данный момент Университет находился практически на пике своей эффективности.

Думминг разгладил пропахшую пивом бумагу и прочитал:

СКАЖИ ДУММИНГУ НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ СЮДА. ВОЗЬМИТЕ БИБЛИОТЕКАРЯ. БЫЛИ В ЛЕСУ, СЕЙЧАС В КРУГЛОМ МИРЕ. ЕДА ХОРОШАЯ, ПИВО УЖАСНОЕ. ВОЛШЕБНИКИ БЕСПОЛЕЗНЫ. ЭЛЬФЫ ТОЖЕ ЗДЕСЬ. ЗАМЫШЛЯЮТ ТЕМНЫЕ ДЕЛИШКИ.

ЧУДАКУЛЛИ.

Он посмотрел на гудящую, щелкающую и деятельную громадину ГЕКСа, мыслящей машины Университета, затем очень осторожно поместил записку в лоток, который был частью беспорядочного нагромождения частей машины.

С потолка плавно опустился механический глаз около фута в диаметре. Думминг не знал, как он работает, хотя ему было известно, что внутри находилось огромное количество тонких трубочек. Однажды ночью ГЕКС сделал чертежи, и Думминг отнес их лилипутским ювелирам; он уже давно перестал понимать, чем занимается ГЕКС. Изменения в машине происходили практически каждый день.

Пишущее устройство со стуком выдало ответ:

+++ Эльфы проникли в Круглый Мир. Этого следовало ожидать +++

«Следовало ожидать?» — удивился Думминг.

+++ Их мир — это паразитная Вселенная. Ей нужен хозяин +++

Думминг обернулся к Ринсвинду. «Ты что-нибудь понял?» — спросил он.

«Нет», — ответил Ринсвин. — «Но я сталкивался с эльфами».

«И?»

«И потом я от них убегал. К эльфам вообще лучше близко не подходить. И в область моих интересов они не входят, если, конечно, не занимаются ажурной резьбой. В любом случае сейчас на поверхности Плоского Мира ничего нет».

«Мне казалось, ты писал отчет о различных существах, которые продолжают там появляться?»

«Ты его читал?»

«Я читаю все Университетские документы».

«Правда?»

«Ты писал, что время от времени появляется новая форма разумной жизни, существует несколько миллионов лет, а потом вымирает из-за замерзшего воздуха, или взрыва континентов, или гигантских камней, упавших в море».

«Верно», — согласился Ринсвинд. — «Сейчас шар снова покрылся льдом».

«Так что же там делают волшебники?»

«Пиво пьют, судя по всему».

«Это при том, что вся планета замерзла?»

«Наверное, это светлое пиво».

«Но они ведь должны бегать по лесу, сплачивая командный дух, решая проблемы и обстреливая друг друга заклинаниями с краской» — сказал Думминг.

«Зачем?»

«Ты что, не читал уведомление, которое разослал Архканцлер?»

Ринсвинд вздрогнул. «А, я их никогда не читаю», — признался он.

«Он забрал волшебников в лес, чтобы развить в них активный командный дух», — объяснил Думминг. — «Это одна из Грандиозных Идей Архканцлера. Он говорит, что если преподаватели смогут узнать друг друга получше, они станут более дружной и продуктивной командой».

«Но они и так друг друга знают! И знают уже много лет! Потому и терпеть друг друга не могут! Они ни за что не захотят стать дружной и продуктивной командой».

«Да, особенно, находясь на ледяном шаре», — добавил Думминг. — «Они должны быть в лесу за пятьдесят миль отсюда, а не в стеклянном шаре у тебя на полке! Нельзя попасть в Круглый Мир, не используя значительных объемов магии, а Архканцлер запретил мне запускать чаровый реактор на высокой мощности».

Ринсвинд снова посмотрел на записку из бутылки.

«А как бутылка попала сюда?» — спросил он.

ГЕКС напечатал ответ:

+++ Это сделал я. Я все еще наблюдаю за Круглым Миром. И я занимался разработкой некоторых интересных процедур. Теперь я могу довольно легко воспроизвести рукотворный объект в реальном мире +++

«Почему же ты не сказал нам, что Архканцлеру нужна помощь?» — ахнул Думминг.

+++ Они получили массу удовольствия, пытаясь отправить бутылку +++

«Ты можешь просто вернуть их обратно?»

+++ Да +++

«В таком случае…»

«Погоди-ка», — прервал его Ринсвинд, вспомнив голубую бутылку и орфорграфические ошибки. — «Ты можешь вернуть их живыми?»

ГЕКС выглядел оскорбленным.

+++ Разумеется. С вероятностью 94,37 % +++

«Шансы невелики», — сказал Думминг. — «Но, может быть….».

«Погоди-погоди», — снова вмешался Ринсвинд, которого не покидала мыль о бутылке. — «Люди — это не бутылки. Ты сможешь вернуть их живыми, с полностью функционирующим мозгом и так, чтобы все конечности и внутренние органы были на своих местах?»

В несвойственной для него манере ГЕКС задумался, прежде чем ответить.

+++ Мелкие ошибки неизбежны +++

«Настолько мелкие?»

+++ Я не могу гарантировать возврат более одного органа каждого вида +++

Со стороны волшебников в воздухе повисло долгое ледяное молчание.

+++ Какие-то проблемы? +++

«Возможно, есть другой способ?» — предложил Ринсвинд.

«С чего ты взял?»

«В записке упоминается Библиотекарь».

Магия бесшумно передвигалась в знойной ночи.

Заходящее Солнце окрасило один из горизонтов в красный цвет. Этот мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы об этом не знали, а даже если бы и знали, им было бы все равно. Такие мелочи их никогда не беспокоили. В этой Вселенной жизнь появилась во многих странных местах, но это тоже не вызывало у них интереса.

В этом мире возникло множество форм жизни. До настоящего момента ни одна из них, с точки зрения эльфов, не обладала необходимым потенциалом. Но на сей раз кандидаты выглядели многообещающе.

Конечно, здесь было и железо. Эльфы ненавидели железо. Но теперь выгода оправдывала риск. Теперь…

Один из них подал сигнал — добыча была совсем близко. Среди деревьев, окружавших поляну, эльфы на фоне заката увидели группу темных выпуклых фигур.

Собравшись вместе, эльфы начали петь ту странную мелодию, которая проникала в мозг, минуя уши.

Глава 2. Эн-энный элемент

Плоский Мир живет за счет магии, Круглый Мир — за счет правил, и хотя магия тоже требует правил, а некоторые люди видят в правилах волшебство, это совсем не одно и то же. Во всяком случае, при отсутствии вмешательства со стороны волшебников. Именно в этом состояла главная научная идея нашей предыдущей книги «Наука Плоского Мира». В ней мы изобразили историю Вселенной, начиная с Большого Взрыва, рассказали о возникновении Земли и закончили эволюцией одного не слишком многообещающего вида приматов. В конце книги мы, быстро прокрутив время вперед, показали разрушение космического лифта, позволившему некой таинственной расе (которая никак не могла быть теми приматами, заинтересованными лишь в сексе и развлечениях) покинуть планету. Они оставили Землю, потому что жизнь на планете была слишком опасной. В поисках безопасного места, где можно, не опасаясь за свое будущее, выпить приличную кружку пива, они устремились в просторы галактики.

Волшебники Плоского Мира так и не узнали, кто же построил космический лифт в Круглом Мире. Нам известно, что это сделали мы, потомки тех самых приматов, которые довели секс и развлечения до высочайшего уровня сложности. Волшебники упустили нас из виду, хотя, если честно, история Земли насчитывает более четырех миллиардов лет, а жизнь приматов и людей занимает крошечную часть этого времени. Если уместить всю историю Вселенной в один день, то наша история займет последние 20 секунд.

Волшебники пропустили множество интересных событий, происходивших в Круглом Мире, и теперь, в этой книге, им предстоит наверстать упущенное. Разумеется, они собираются вмешаться и непреднамеренно создадут тот мир, в котором мы живем сегодня — точно так же, как их вмешательство в Проект «Круглый Мир» случайно привело к созданию всей нашей Вселенной. Обычно так все и бывает, да?

Такова история.

Снаружи вся человеческая Вселенная представляет собой небольшую сферу в кабинете Ринсвинда. Для ее создания потребовалось гигантское количество волшебства, благодаря чему она парадоксальным образом приобрела свое самое интересное свойство. А именно: Круглый Мир — это единственное место на Диске, где не действует магия. Мощное магическое поле защищает Круглый Мир от чаровых энергий, бурлящих вокруг него. А внутри события происходят не из-за желаний людей и не потому, что складываются в интересные истории: они происходят, благодаря мировым правилам, или так называемым «законам природы».

Во всяком случае, такой подход к описанию хода вещей был разумным…, пока не появились люди. В этот момент с Круглым Миром произошло нечто странное — он начал становиться похожим на Мир Диска. Приматы обзавелись разумом, который стал вмешиваться в нормальное течение событий во Вселенной. Теперь события стали происходить из-за того, что так хотели люди. А законы природы, которые раньше были слепыми и бездумными правилами, неожиданно обрели намерения и цели. Теперь, когда все имело свою причину, люди стали пытаться найти этим причинам объяснения. И при всех впечатляющих изменениях не было нарушено ни единого правила, благодаря которым Вселенная до того момента существовала без какой-либо цели. Такой она и остается — на уровне самих правил.

Выглядит, как парадокс. Научные комментарии, которые мы поместили между главами истории о Плоском Мире, будут в основном посвящены его разрешению: каким образом Разум (с большой буквы — в «метафизическом» смысле) возник на нашей планете? Как Неразумная Вселенная смогла «обрести собственный разум»? Как увязать свободу воли человека (или ее видимость) с неотвратимостью законов природы? Как соотносятся между собой «внутренний мир» разума и считающийся объективным «внешний мир» физической реальности?

Философ Рене Декарт считал, что разум состоит из особой «мыслящей субстанции», которая отличается от обычной материи и даже не может быть обнаружена с ее помощью. Разум был невидимой духовной сущностью, которая оживляла неразумную материю. Эта идея была замечательна тем, что одним махом объясняла странную природу Разума и в течение долгого времени оставалась общепринятой. Однако в наше время концепция «Декартовского дуализма» утратила свою популярность. Теперь только специалистам по космологии и физике частиц разрешается придумывать новые виды материи, когда они не могут объяснить, почему их теории расходятся с наблюдаемой действительностью. Когда космологи обнаружили, что галактики вращаются не там и не с той скоростью, они не отказались от своих гравитационных теорий. Чтобы заполнить недостающие 90 % массы Вселенной они придумали «холодную темную материю». Если бы такое проделали какие-нибудь другие ученые, люди, в ужасе воздев руки к небу, осудили бы их за попытку «спасения теории». Но специалистам по космологии это, похоже, сходит с рук.

Одна из причин состоит в многочисленных преимуществах, которые дает эта идея. Холодная темная материя является холодной, темной, но при этом материальной. Холодная — так как ее нельзя обнаружить по тепловому излучению, которого у нее нет. Темная — потому, что ее нельзя обнаружить по излучению света, которого тоже нет. При этом она остается материей, то есть представляет собой совершенно обыкновенный материальный объект (не какие-то глупые выдумки Декарта о нематериальной «мыслящей субстанции»). При этом, разумеется, нужно понимать, что холодная темная материя абсолютно невидима и совсем не похожа на обычную материю, которая не является ни холодной, ни темной…

В защиту космологов стоит сказать, что они всеми силами стараются придумать способы обнаружения холодной темной материи. К настоящему моменту им удалось выяснить, что эта форма материи преломляет свет, поэтому ее скопления можно «увидеть», благодаря эффекту, который она оказывает на изображения более удаленных галактик. Холодная темная материя, искажая свет отдаленных галактик, создает нечто вроде миража, растягивающего изображение в тонкие дуги, в центре которых находится скопление «недостающей» массы. Эти искажения позволяют астрономам восстановить распределение холодной темной материи, которая в других обстоятельствах остается невидимой. Сейчас мы уже располагаем начальными результатами, а через несколько лет, обследовав Вселенную, сможем сказать, действительно ли недостающие 90 % массы существуют в виде темной и холодной материи, или вся эта идея была лишена смысла.

Мыслящая субстанция Декарта также была невидимой и необнаружимой, но ее история оказалась совсем иной. Поначалу ее существование казалось очевидным, ведь поведение разума просто не вписывается в остальной материальный мир. Впоследствии ее существование стали воспринимать как очевидный абсурд, потому что можно разрезать мозг на кусочки — желательно после того, как его хозяин отправится в мир иной, — и изучить его материальные составляющие. И оказывается, что ничего необычного там нет. Можно увидеть множество сложных белков, объединенных в замысловатые структуры, но вы не найдете там ни одного атома «мыслящей субстанции».

Мы еще не умеем препарировать галактики, и поэтому абсурдная идея новой «спасительной» материи все еще сходит космологам с рук. Однако нейробиологи, пытающиеся объяснить природу разума, такой роскошью не обладают, поскольку мозг намного проще разрезать на кусочки, чем целую галактику.[8]

Несмотря на смену общепринятых представлений, упорные сторонники дуализма, верящие в особую «мыслящую субстанцию», существуют до сих пор. Тем не менее, сегодня практически все нейробиологи могут с уверенностью сказать, что секрет Разума связан со структурой мозга и, что более важно, с протекающими в нем процессами. Читая эти слова, вы испытываете сильное ощущение Себя. В вас существует «Я», которое читает, а также размышляет над словами и выраженными в них идеями. Еще ни один ученый не смог вырезать ту часть мозга, в котором запечатлено это «Я». Многие считают, что такой части в мозге нет вообще, потому что мы чувствуем свое «Я», благодаря целостному поведению своего мозга, а также нервным волокнам, которые, будучи соединены с мозгом, позволяют нам воспринимать окружающий мир и управлять движением своих рук, ног и пальцев. Собственно говоря, вы чувствуете себя Собой, потому что активно стараетесь оставаться Собой.

Разум — это процесс, который осуществляется мозгом, состоящим из самой обыкновенной материи и действующим, согласно законам физики. Однако это довольно странный процесс. Здесь имеет место дуализм, хотя касается он не физической природы, а ее интерпретации. Когда вы о чем-нибудь думаете — например, о том, как Пятый Слон соскользнул со спины Великого А’Туина, описал дугу по орбите и врезался в Диск, — то один и тот же физический процесс мышления имеет два различных значения.

С одной стороны находится самая обыкновенная физика. Внутри мозга по нервным волокнам в разные стороны движутся электроны. Молекулы различных веществ соединяются вместе или распадаются, образуя новые вещества. Современное оборудование, например, PET-сканер[9], позволяет построить трехмерное изображение мозга и показать, какие его области становятся активными, когда вы думаете о слоне. С точки зрения физики, ваш мозг «жужжит» весьма замысловатым образом. Хотя наука позволяет увидеть «жужжание», она (пока что) не в состоянии увидеть слона.

Но есть и другая интерпретация. Изнутри, если так можно сказать, вы не ощущаете ни «жужжания» электронов, ни химических реакций. Вместо этого вы представляете себе яркий образ большого серого существа с отвислыми ушами и хоботом, которое невероятным образом летит сквозь космическое пространство и с катастрофической силой падает на землю. Разум — это то, как мозг ощущает самого себя. При взгляде изнутри те же самые физические явления приобретают совершенно иной смысл. Одна из задач науки состоит в том, чтобы преодолеть пропасть между этими двумя интерпретациями. Первый шаг — выяснить, какие части мозга включаются в работу и что в них происходит, когда мы думаем о чем-то конкретном. Иначе говоря, реконструировать слона из электронов. Пока что мы этого не умеем, но каждый день приближает нас к цели. Хотя, даже если наука справится с этой задачей, она вряд ли сможет объяснить, почему мы видим такой живописный образ слона, или почему он принимает именно такую форму.

В философии сознания существует специальный термин, обозначающий ощущение, «воспринимаемое изнутри». Это так называемые квалиа — домыслы нашего разума, которые он, как художник краску, наносит на свою картину мира. Квалиа представляют нам яркий образ окружающего мира, чтобы мы могли быстрее на него реагировать — и, в особенности, реагировать на признаки опасности, пищи, потенциальных сексуальных партнеров… Наука не может объяснить, почему квалиа воспринимаются именно так, а не иначе, и вряд ли когда-нибудь это выяснит. Так что наука не может ответить на вопрос, что значит обладать разумом, хотя и способна объяснить, как он работает. В это нет ничего постыдного, ведь физика может объяснить, как устроен электрон, но не имеет представления о том, что значит быть электроном. Некоторые вопросы выходят за рамки науки. И, как нам кажется, за пределы чего бы то ни было: легко предложить свое решение метафизической проблемы, однако доказать его практически невозможно. Наука, признавая свою неспособность справиться с этими проблемами, по крайней мере, поступает честно.

Как бы то ни было, наука, изучающая разум (с маленькой буквы, так как мы не имеем в виду метафизику), пытается понять, как он устроен и как он эволюционировал, но не то, что значит быть разумом. Даже с таким ограничением в науке мозга остается немало тайн. Есть еще один важный вопрос, связанный с проблемой Разума. И состоит он не в том, как устроен мозг, или чем он занимается, а в том, как мозг стал таким, каким мы его знаем.

Как в Круглом Мире неразумные существа обрели разум в ходе эволюции?

В значительной мере ответ на этот вопрос лежит не в самом мозге, а в его взаимодействии с окружающим миром. И в особенности с другими мозгами. Люди — это социальные животные, которые общаются друг с другом. Общение позволило совершить значительный прорыв как в в плане эволюции мозга, так и его способности быть носителем разума. Оно ускорило эволюционный процесс, поскольку обмен идеями происходит намного быстрее, чем передача генов.

Как мы общаемся? Мы рассказываем истории. В этом, как нам кажется, и состоит настоящий секрет Разума. И мы снова оказываемся на Диске, потому что там все происходит именно так, как, по мнению человеческого разума, все происходит в Круглом Мире. Особенно, когда дело касается историй.

Плоский Мир существует, благодаря магии, а магия неразрывно связана с Повествовательной Причинностью, или силой истории. Заклинание — это история о том, что должно произойти по желанию человека, а волшебство — это то, что претворяет истории в жизнь. В Плоском Мире события происходят из-за того, что люди этого ожидают. Солнце восходит каждый день, потому что это его работа: оно было создано, чтобы давать людям свет — и поднимается над Диском оно как раз тогда, когда это нужно людям. Именно этим и занимаются солнца — для этого они и нужны. А еще солнце сделано с умом — это небольшой огонек, который расположен поблизости, движется то сверху, то снизу Диска, и время от времени вполне обоснованно заставляет одного из слонов поднять ногу, чтобы тот уступил ему дорогу. Оно совсем не похоже на наше жалкое смехотворное Солнце с его невероятными размерами, адскими температурами, да еще и расположенное в сотне миллионов миль от Земли, потому что находиться рядом с ним слишком опасно. И вместо того, чтобы вращаться вокруг нас, оно заставляет нас вращаться вокруг него — с ума можно сойти, особенно, когда каждый человек на планете, за исключением разве что слабовидящих, наблюдает обратную картину. Какая напрасная трата ресурсов — и все ради дневного света…

В Плоском Мире восьмой сын восьмого сына должен стать волшебником. Сила истории не оставляет выбора, и итог неизбежен. Даже если восьмой сын восьмого сына, как в «Творцах заклинаний» окажется девочкой. Великий А’Туин плывет через космическое пространство с четырьмя слонами на спине, да еще и впридачу с Диском, потому что такова обязанность космической черепахи. Этого требует структура повествования. Более того, в Плоском Мире все, что может существовать[10], существует в виде материального объекта. Говоря языком философии, на Диске понятия материализуются, то есть воплощаются в жизнь. Смерть — это не просто процесс отмирания и распада, он личность, скелет в мантии и с косой, а еще он ГОВОРИТ ВОТ ТАК. В Плоском Мире повествовательный императив воплощен в субстанции под названием «рассказий»[11]. Рассказий — это такой же элемент, как сера, водород или уран. Его следовало бы обозначать как Na, но этот символ — благодаря группе древних итальянцев — уже закреплен за натрием (символ So так и не пригодился[12]). Так что рассказий, вероятно, имеет символ Nv, а может быть, Zq, учитывая историю с натрием. Но, как бы то ни было, рассказий — это элемент Плоского Мира, а значит, он должен находиться в плоскомирском аналоге периодической системы Д. И. Менделеева. Но где именно? Казначей Незримого Университета, единственный волшебник, достаточно безумный, чтобы понимать мнимые числа, без колебаний сказал бы нам, что ничего сложного здесь нет: это эн-энный элемент.

Плоскомирский рассказий — это особая субстанция. Она отвечает за повествовательные императивы и следит за их соблюдением. В нашем Круглом Мире люди поступают так, будто рассказий существует и здесь. Мы ожидаем на завтра ясную погоду, потому что в деревне будет праздник, а дождливая погода вряд ли принесет нам «праздничное» настроение (во всех смыслах)[13].

Хотя еще чаще, учитывая пессимизм деревенских жителей, мы ожидаем дождливой погоды именно из-за того, что в деревне будет праздник. Многие люди считают, что Вселенная относится к ним слегка недоброжелательно, но надеются на то, что она будет «в хорошем настроении», в то время как ученые считают ее безразличной. Фермеры, страдающие от засухи, молятся о дожде, выражая тем самым надежду на то, что Вселенная или ее хозяин услышит их слова и приостановит действие законов метеорологии ради их пользы. Некоторые, конечно же, на самом деле в это верят, и, насколько мы понимаем, вполне могут оказаться правы. Это довольно тонкий и каверзный вопрос; заметим только, что еще ни один авторитетный ученый не смог застать Бога за нарушением законов физики (хотя, Он может быть просто слишком умен) и на время оставим вопрос в покое.

Вот здесь на первое место и выходит Разум.

Любопытная особенность человеческой веры в рассказий состоит в том, что, как только на Земле появились люди, их верования стали реальными. В некотором роде мы создали свой собственный рассказий. Он существует в нашем разуме, но не в виде конкретного объекта, а в виде процесса. С точки зрения материальной Вселенной, это всего-навсего один из узоров, сложенных движением электронов. Но для нас, ощущающих свой собственный разум, он выглядит в точности, как рассказий. И даже больше: он влияет не только на мир нашего разума, но и на окружающую нас материальную Вселенную: он приводит к тем же последствиям, что и рассказий. Обычно наш разум держит тело под контролем — хотя иногда ему это не удается, а иногда все происходит совсем наоборот, особенно в подростковом возрасте, — а наше тело совершает поступки в материальном мире. Внутри каждого человека существует «странная петля», спутывающая воедино ментальный и материальный уровни нашего существования.

Эта странная петля оказывает любопытное влияние на причинно-следственные связи. Мы встаем утром и выходим из дома в 7:15, потому что должны быть на работе к 9 часам. С научной точки зрения подобная причинность выглядит довольно странно, так как будущее влияет на прошлое. В физике такого обычно не случается (за исключением некоторых экзотических Квантовых явлений, но не будем отвлекаться). В данном случае наука способна это объяснить. На самом деле вы встаете в 7:15 не из-за того, что в будущем приходите на работу. Даже если по дороге вы попадете под автобус и до работы не доберетесь, вы все равно встанете в 7:15. Обратной причинности здесь нет: просто в вашем мозге находится модель, дающая наилучший возможный прогноз на ближайший день. И в рамках этой модели, представленной движением электронов, вы думаете, что должны быть на работе к девяти часам. Модель и предсказываемое ей будущее существуют в данный момент, или, если точнее, немного в прошлом. Именно это ожидаемое будущее заставляет вас подниматься с постели вместо того, чтобы продолжать заслуженный сон. И причинно-следственные связи оказываются вполне нормальными: из прошлого в будущее посредством действий, которые мы совершаем в настоящем.

Что ж, тогда все в порядке. Хотя, если подумать, то причинность все равно кажется странной. Несколько электронов, движение которых за пределами мозга не несет в себе никакого смысла, заставляют 70-килограммовый сгусток белков совершать связные действия. Правда, таким ранним утром этот сгусток белков особой связностью не отличается, но вы поняли нашу мысль. Именно поэтому мы и называем это изобретательное спутывание странной петлей.

Эти ментальные модели представляют собой истории, упрощенные рассказы, которые в общих чертах соответствуют тем аспектам окружающего мира, которые мы считаем важными. Обратите внимание на это «мы»: все ментальные модели подвержены влиянию человеческого мнения. Истории, которые наши разумы рассказывают нам о Вселенной, составляют основу многих наших поступков. В данном случае история рассказывает о «человеке, который опоздал на работу и был уволен». Одной этой истории достаточно, чтобы поднять нас из постели немыслимо ранним утром, даже если мы находимся в хороших отношениях с начальником и наивно считаем, что эта история к нам не относится. Иначе говоря, мы строим свой мир, исходя из историй, которые рассказываем о нем самим себе и друг другу.

Точно так же мы создаем разум своих детей. В западных культурах дети воспитываются на историях вроде той, где Винни-Пух пришел в гости к Кролику, съел слишком много меда и застрял во входной двери, пытаясь выбраться наружу[14]. Эта история учит нас не быть жадными и тем ужасным вещам, которые произойдут с нами, если мы позволим жадности взять верх. Даже детям известно, что Винни-Пух — это вымысел, но они понимают смысл истории. Это не означает, что они не могут вдоволь полакомиться медом или должны беспокоиться о том, что могут застрять в дверном проеме после плотного ужина. История не должна пониматься буквально. Она являет собой метафору, а наш разум — это машина, перерабатывающая метафоры.

В Круглом Мире рассказий обладает невероятной силой. Он способен делать то, чего никак нельзя ожидать от законов природы. Например, законы природы, вообще говоря, запрещают предметам, находящимся на Земле, неожиданно прыгать в космос и приземляться на Луне. Хотя они и не исключают такой возможности, но подразумевают, что ждать ее, вероятно, придется очень долго. И все же на Луне есть машина. Даже несколько. И все они раньше были здесь, на Земле. Они находятся там, потому что несколько столетий тому назад люди рассказывали друг другу романтические истории о Луне. Она была богиней, которая смотрела на нас свысока. Во время полнолуния она заставляла оборотней превращаться из людей в животных. Уже тогда люди довольно неплохо справлялись с двоемыслием; было очевидно, что Луна — это большой серебристый диск, но в то же время она была еще и богиней.

Постепенно эти истории сменились другими. Луна стала отдельным миром, куда можно было долететь в колеснице, запряженной лебедями. Впоследствии (благодаря Жулю Верну) мы могли добраться туда в пустотелом цилиндре, запущенном выстрелом из гигантской пушки во Флориде. Наконец, в 1960-х мы нашли подходящих лебедей (жидкий кислород и водород) и колесницу (несколько миллионов тонн металла) и отправились на Луну. В пустотелом цилиндре, запущенном из Флориды. Но не совсем из пушки. Хотя, в общефизическом смысле ракету можно считать пушкой — только она летела на Луну вместе с нами и вместо снарядов выстреливала отработанное топливо.

Если бы мы не рассказывали друг другу истории о Луне, лететь туда было бы бессмысленно. Быть может, ради интересной панорамы… Но «знали» мы об этой панораме только благодаря тому, что рассказывали друг другу научные истории о фотографиях, сделанных космическими аппаратами. Зачем мы туда отправились? Потому что столетиями убеждали самих себя в том, что однажды сможем это сделать. Потому что мы сделали это частью «будущей истории» для многих людей, и путешествие на Луну стало неизбежным. Потому что оно удовлетворила наше любопытство, а еще, потому что Луна ждала нас. Луна была историей, ожидавшей своего завершения («Первый человек совершил посадку на Луне»), и мы оказались там, потому что этого требовала история.

Когда на Земле развился Разум, вместе с ним появилось и некая разновидность рассказия. В отличие от Плоскомирского рассказия, который на Диске реален так же, как железо, медь или празеодим, наш рассказий существует лишь в нашем сознании. Это императив, не воплощенный в материальном объекте. Тем не менее, мы обладаем таким разумом, который откликается на императивы и многие другие нематериальные явления. Поэтому нам и кажется, что в основе нашей Вселенной лежит рассказий.

Здесь имеет место довольно любопытный резонанс, да и само слово «резонанс» подходит как нельзя кстати. В физике есть история о том, как во Вселенной образуется углерод. В некоторых звездах происходит особая ядерная реакция — «резонанс» между близкими энергетическими уровнями, дающий возможность получить углерод из более легких элементов. История гласит, что углерод не смог бы сформироваться без такого резонанса. Так вот, в законах физики, насколько мы их себе представляем, используется ряд «фундаментальных постоянных» — таких, как скорость света, постоянная Планка в квантовой механике и заряд электрона. Эти числа определяют количественную сторону физических законов, и любой выбор констант задает потенциально возможную Вселенную. Углерод, как оказалось, является неотъемлемой составляющей всех известных нам живых организмов. В итоге на свет появилась небольшая, но продуманная история под названием «антропный принцип»: нет смысла задавать вопрос, почему мы живем во Вселенной, где углеродный резонанс возможен благодаря подходящим значениям физических констант, потому что если бы это было не так, то не было никакого углерода, и некому было бы задавать вопрос.

История об углеродном резонансе создает яркое впечатление скрытого порядка во Вселенной и, на первый взгляд, многое объясняет — поэтому она встречается во многих научно-популярных книгах. Однако, если присмотреться повнимательнее, то мы увидим в этой истории прекрасную иллюстрацию притягательной силы такого убедительного, но все же ложного повествования. Когда история выглядит связной, даже заведомо самокритичные ученые могут упустить из виду вопрос, разбивающий ее в пух и прах.

Вот эта история. Углерод возникает в красных гигантах в результате довольно тонкой реакции ядерного синтеза, известной как тройной альфа-процесс. В этом процессе участвуют три ядра гелия[15]. Ядро гелия состоит из двух протонов и двух нейтронов. При слиянии трех ядер получается шесть протонов и шесть нейтронов, что как раз соответствует ядру углерода.

Что ж, это хорошо, вот только шансы тройного столкновения внутри звезды очень малы. Соударения двух ядер гелия происходят намного чаще, но все равно относительно редки. Весьма маловероятно, что пара столкнувшихся ядер в тот же самый момент испытает удар со стороны третьего ядра. Это все равно, что волшебники, играющие в пейнтбол. Время от времени шарик с краской попадает в волшебника с характерным «шмяком». Но вы вряд ли будете делать ставку на то, что два шарика попадут в волшебника одновременно. Это означает, что синтез углерода должен происходить не сразу, а по шагам. Самый очевидный способ — это сначала соединить два ядра гелия, а затем присоединить третье ядро к тому, что получится.

Первый шаг осуществить легко, и в результате получается ядро с четырьмя протонами и четырьмя нейтронами — это одна из форм бериллия. Однако эта конкретная форма существует лишь в течение 10–16 секунд, а мишень, в которую должно попасть третье ядро, очень мала. Шансы на столкновения оказываются чрезвычайно низкими — если бы углерод действительно возникал таким способом, то за все время существования Вселенной не образовалось бы даже крохотной доли того углерода, который имеется в наличии сейчас. В итоге тройные столкновения исключаются, и существование углерода остается загадкой.

Если только… мы ничего не упустили. И кое-что действительно есть. Слияние бериллия с гелием, в результате которого образуется углерод, произойдет намного быстрее и создаст намного больше углерода за заметно меньшее время, если энергия углерода окажется примерно равной суммарной энергии бериллия и гелия. Такое состояние примерного равенства энергий называется резонансом. В 1950-х Фред Хойл настаивал на том, что углерод не мог взяться из ниоткуда, и предсказал, что атом углерода должен обладать резонансным состоянием. Этому состоянию должна была соответствовать вполне определенная энергия, которая по его расчетам составляла около 7,6 МэВ[16].

В течение десяти лет удалось обнаружить состояние с энергией 7,6549 МэВ. К сожалению, общая энергия бериллия и гелия оказалась на 4 % больше. В ядерной физике такая ошибка считается огромной.

Ой.

Однако чудесным образом эта ощутимая разница — именно то, что нам нужно. Почему? Да потому что избыток энергии, возникающий за счет температуры внутри красного гиганта, в точности компенсирует недостающие 4 % суммарной энергии бериллия и гелия.

Вот это да!

Эта замечательная история по праву принесла Хойлу немало «очков научной репутации». В то же время она сделала наше существование довольно хрупким. Если бы фундаментальные постоянные изменились, то вместе с ними изменилась бы и жизненно важная константа 7,6549 МэВ. Напрашивается вывод о том, что константы нашей Вселенной специально подобраны для создания углерода, что и правда делает его уникальным элементом. А также не менее заманчивый вывод о том, что такой выбор констант был сделан с целью обеспечить появление сложных форм жизни. Хойл таких выводов не делал, но многие другие ученые этому искушению поддались.

Звучит вполне разумно, так где же мы ошиблись? Физик Виктор Стэнджер назвал подобные доказательства «космифологией». А другой физик, Крейг Хоган, нашел в них слабое место. Дело в том, что приведенное доказательство опирается на независимость температуры красных гигантов и 4 %-й разности между уровнями энергии. Иначе говоря, оно подразумевает, что можно изменить фундаментальные константы, не повлияв на принцип работы красных гигантов. Это предположение начисто лишено смысла. Хоган отмечает, что «в структуре звезды имеется встроенный термостат, который автоматически регулирует температуру, чтобы обеспечить нужную скорость протекания реакций». Вот похожий пример: можно удивляться тому, что температура огня в точности соответствует температуре горения древесины, в то время как сама эта температура является следствием химической реакции горения. Подобные ошибки в анализе взаимосвязей природных явлений довольно характерны для рассуждений в духе антропного принципа.

В человеческом мире важен не углерод, а рассказий. И в этой связи мы хотим высказать новый антропный принцип. Оказывается, мы живем во Вселенной, физические константы которой подобраны именно так, чтобы наши углеродные мозги смогли развиться до уровня, на котором они создают рассказий, подобно звездам, производящим углерод. А рассказий делает странные вещи, например, посылает машины на Луну. На самом деле, если бы углерод (еще) не существовал, то любая форма жизни, основанная на рассказии, могла бы найти способ его производства, рассказывая самой себе по-настоящему захватывающую историю о том, как необходим углерод. Так что причинно-следственные связи в нашей Вселенной отличаются безнадежной странностью. Физики предпочитают сводить все к фундаментальным постоянным, но ситуация скорее напоминает один из законов Мерфи.

Но это уже другая история.

Чем больше мы думаем о роли рассказия в жизни людей, тем лучше понимаем, что наш мир вращается вокруг историй. Рассказывая истории, мы создаем наш разум. Газеты отбирают новости, исходя из их ценности в плане истории, а не объективной важности. «Англия проиграла Австралии в матче по крикету» — это история (хотя не такая уж и удивительная), которую можно поместить на первую страницу. А вот «Врачи считают, что диагностика болезней печени улучшилась на 1 %» историей не считается, хотя наука по большей части состоит именно из таких событий (и через несколько лет, в зависимости от состояния вашей печени, эта новость может показаться вам гораздо более важной историей, чем матч по крикету).

«Ученый открывает лекарство от рака» — это, тем не менее, история, даже если предполагаемое лекарство было выдумкой. К сожалению, то же самое можно сказать о новостях типа «Духовный медиум открывает лекарство от рака» и «В тексте Библии зашифрованы тайные предсказания».

Пока мы пишем эти строки, небольшая группа людей, выступающих с предложением клонировать человека, вызывает гневную реакцию общественности. Хотя это довольно значимая история, лишь очень немногие газеты публикуют сообщения о безнадежных провалах, которые которыми в большинстве случаев заканчивается подобный эксперимент. Клонированию овцы Долли предшествовало 277 неудачных попыток, многие из которых завершились довольно мерзко, и даже после этого бедная овечка родилась с серьезными генетическими дефектами.

Клонирование человека, возможно, и правда является неэтичным, однако это не главная причина для возражений против некорректных и глупых экспериментов такого рода. Основная причина состоит в том, что нам не удастся достичь цели, так как на данный момент мы не в состоянии преодолеть многочисленные технические проблемы; более того, даже если в силу какого-нибудь (не)везения, клонирование сработало, это привело бы к рождению ребенка с серьезными дефектами. Создание такого ребенка — вот что неэтично.

Создание «точных копий» человека, которое обычно и составляет основу газетных историй об этике, к делу не относится. И, как бы то ни было, клонирование этим не занимается. Долли не была точной генетической копией своей матери, хотя сходство между ними было довольно близким. И даже если бы Долли оказалась точной копией, она все равно бы была другой овцой со своей собственной памятью. Собственно говоря, ничего бы не изменилось, даже если бы с генетической точки зрения она была идентична своей матери. По той же причине клонирование мертвого ребенка не вернет первоначального ребенка к жизни. Разговоры об этических аспектах клонирования, встречающиеся в СМИ, как и наука в общественном представлении, во многом представляют собой туманную смесь с научной фантастикой. А в этой сфере, как и во многих других, сила истории перевешивает любые вопросы, касающиеся фактов и обоснований.

Люди не просто рассказывают или слушают истории. Они больше похожи на Матушку Ветровоск, которая знает о силе истории в Плоском Мире и не желает попадать в ее ловушки. Вместо этого она использует силу истории, чтобы изменить ход событий, согласно своим желаниям. В Круглом Мире священнослужители, политики, ученые, учителя и журналисты тоже научились использовать силу истории, чтобы донести свое мнение до окружающих людей и манипулировать ими для достижения определенных целей. «Научный метод» — это механизм защиты от подобных манипуляций. Он учит нас, что мы не должны верить услышанному только лишь из-за нашего желания, чтобы оно оказалось правдой. Правильная реакция ученого на новые открытия или теории, особенно свои собственные, — попытаться их опровергнуть. Иначе говоря, попытаться найти другую историю, которая объясняет те же самые явления.

Назвав наш вид Homo Sapiens («человек разумный»), антропологи совершили ошибку. Среди наших черт мудрость — одна из наименее очевидных, и потому такое название звучит слишком заносчиво и высокомерно. На самом деле мы Pan Narrans, «шимпанзе рассказывающий».

Начиная с этого момента, «Наука Плоского Мира 2: Шар» приобретает заметно рекурсивную структуру. Помните об этом, следуя за нашим повествованием. Эта книга сама по себе является историей — хотя, нет — двумя историями, сплетенными вместе. История, записанная в нечетных главах, — это фантастическая повесть о Плоском Мире. В четных же главах мы расскажем историю о науке Разума (снова в метафизическом смысле). Обе истории тесно связаны, и по замыслу должны подходить друг к другу, как перчатка и нога[17]; научная история представлена в виде Очень Длинных Сносок к фэнтези-главам.

Что ж, пока все хорошо…, но дальше все становится сложнее. Читая историю о Плоском Мире, вы играете в любопытную интеллектуальную игру. Вы ведете себя так, будто история правдива, будто Плоский Мир существует на самом деле, будто Ринсвинд и Сундук — реальные персонажи, а Плоский Мир — это всего лишь осколок давно забытого сна (Ринсвинд, будь добр, перестань нас перебивать. Мы знаем, что для тебя это выглядит по-другому. Разумеется, это мы на самом деле не существуем, мы всего лишь свод правил, последствия которых видны лишь внутри маленького шара, который стоит на пыльной полке в Незримом Университете. Да, мы ценим твое мнение, а теперь, пожалуйста, помолчи, ладно?). Извините.

Люди весьма преуспели в этой игре, чем мы и воспользуемся, поместив Землю и Плоский Мир на один и тот же уровень повествования, так чтобы они стали иллюстрациями друг друга. В первой «Науке Плоского Мира» границы реальности определял Плоский Мир, и именно поэтому она казалась такой осмысленной. Круглый Мир, будучи порождением магии, созданным, чтобы не пускать волшебство внутрь, оказался начисто лишенным смысла (с точки зрения волшебников, по крайней мере). Во второй части на Земле появляется обитатели, наделенные разумом, а разумы делают странные вещи. Благодаря им, во Вселенной, где нет никаких историй, появляется рассказий.

За одно нажатие клавиши компьютер способен выполнить миллиард вычислений без единой ошибки, но он не может притвориться трусливым волшебником, если кто-нибудь подойдет к нему и стукнет по кэш-памяти. Мы же, наоборот, можем легко представить себя на месте трусливого волшебника или заметить такое поведение в других, но наш разум оказывается совершенно бесполезным, когда за секунду нужно сделать несколько миллионов простых вычислений. Хотя кому-нибудь, живущему за пределами нашей Вселенной, это может показаться простой задачей.

Все потому, что мы, в отличие от компьютеров, используем рассказий.

Глава 3. Путешествие в Б-пространство

Дело было тремя часами позже, посреди прохлады Незримого Университета. В Институте Высокоэнергетической Магии практически ничего не изменилось, за исключением экрана, на котором Думминг показывал изображение с иконографического проектора.

«Не понимаю, зачем он тебе нужен», — удивился Ринсвинд. — «Нас здесь всего двое».

«У-ук», — согласился Библиотекарь. Он был раздражен из-за того, что ему не дали спокойно подремать в библиотеке. Даже несмотря на то, что будили его довольно осторожно — никто ведь не станет будить 300-фунтового орангутана грубо (дважды, во всяком случае).

«Архканцлер говорит, что в этих вопросах нам нужно быть более организованными», — сказал Думминг. — «И что бесполезно кричать: «У меня есть отличная идея!» Свои идеи нужно представлять должным образом. Ты готов?»

Крошечный демон, управляющий проектором, поднял крошечный большой палец.

«Отлично», — сказал Думминг. — «Первый слайд. Это Круглый Мир в своем теперешнем…»

«Он вверх ногами нарисован», — перебил его Ринсвинд.

Думминг посмотрел на картинку.

«Это же шар», — огрызнулся Думминг. — «Он плавает в космическом пространстве. Как его можно нарисовать вверх ногами?»

«Вон тот морщинистый континент должен быть сверху».

«Ладно!» — огрызнулся Думминг. — «Демон, переверни картинку. Теперь правильно? Ты доволен?»

«Верх теперь на месте, но стороны перепу…» — начал было Ринсвинд.

Думминг с силой хлопнул указкой по экрану. «Это Круглый Мир!» — рявкнул он. — «Такой, каким он является в настоящий момент! Мир, покрытый льдом! Однако время Круглого Мира подчиняется времени в реальном мире! Мы можем получить доступ к любому моменту времени в Круглом Мире точно так же, как можем открыть любую страницу в книге, несмотря на то, что они следуют друг за другом! Мне удалось выяснить, что наш профессорский состав находится в Круглом Мире, но, по всей видимости, не в настоящем времени! Они оказались на несколько миллионов лет в прошлом! Которое, с нашей точки зрения, вполне можно считать настоящим! Я не знаю, как они туда попали! Это просто физически невозможно! Но ГЕКС их нашел! Нам придется согласиться с тем, что попасть обратно тем же путем они не могут! Однако — будь добр, следующий слайд!»

Щелк!

«Это то же самое», — заметил Ринсвинд. — «Только теперь стороны…»

«Да нет у шара никаких сторон!» — воскликнул Думминг. Со стороны проектора послышался звук бьющегося стекла и крохотные ругательства.

«Я просто подумал, что ты хочешь все сделать как положено», — пробормотал Ринсвинд. — «И вообще, речь ведь о Б-пространстве, так? Я это знаю. И ты тоже».

«Да, но я этого еще не сказал! У меня еще дюжина слайдов впереди!» — потрясенно воскликнул Думминг. — «И графическая схема!»

«Но речь ведь о нем, так», — устало произнес Ринсвинд. — «Они ведь сказали, что нашли других волшебников. Значит, там есть библиотеки. Значит, ты можешь попасть туда через Б-пространство».

«Я собирался сказать, что именно так мы попадем туда», — пояснил Думминг.

«Да, я знаю», — сказал Ринсвинд. — «Потому я и подумал, что лучше воспользоваться возможностью и сказать «ты» пораньше».

«Откуда в Круглом Мире взяться волшебникам?» — удивился Думминг. — «Мы же знаем, что магия там не работает».

«Без понятия», — ответил Ринсвинд. — «Чудакулли написал, что от них никакого толку».

«И почему бы профессорскому составу не вернуться своими силами? Они же смогли послать сюда бутылку! Наверняка для этого потребовалась магия!»

«Почему бы просто не сходить к ним и не спросить?» — предложил Ринсвинд.

«Ты предлагаешь найти их с помощью уникальной биочаровой сигнатуры группы волшебников?»

«Ну, вообще-то я хотел подождать, пока не произойдет что-нибудь ужасное, а потом предложить тебе осмотреть развалины», — сказал Ринсвинд. — «Но другой вариант тоже, наверное, сработает».

«Вездескоп обнаружил их примерно в 40 002 730 907-ом веке», — сказал Думминг, рассматривая шар. — «Я не смог получить изображение. Но если бы мы смогли попасть в ближайшую библиотеку…»

«У-ук!» — выкрикнул Библиотекарь. А потом проу-укал еще несколько раз. Он у-укал долго, время от времени переходя на «и-ик». Один раз он ударил кулаком по столу. Бить во второй раз уже было не нужно. Потому что после первого удара от стола мало что осталось.

«Он говорит, что только старшие библиотекари могут использовать Б-пространство», — объяснил Ринсвинд, когда Библиотекарь скрестил руки на груди. — «Он выражался довольно настойчиво. И еще он говорит, что это не какая-то там увеселительная прогулка».

«Но это приказ Архканцлера!» — возразил Думминг. — «По-другому туда не попасть!»

Во взгляде Библиотекаря появилась некоторая неуверенность. И Ринсвинд знал, почему. Непросто быть орангутаном в Незримом Университете, и для Библиотекаря единственный способ справиться с этой проблемой заключался в том, чтобы признать Наверна Чудакулли в качестве альфа-самца, несмотря на то, что Архканцлер редко забирался на крыши домов и жалобно окликал город на рассвете. По этой причине Библиотекарь, в отличие от других волшебников, с большим трудом мог игнорировать приказы Архканцлера. Это был прямой вызов — все равно что обнажить клыки или ударить себя в грудь.

У Ринсвинда появилась идея.

«Если мы перенесем шар в Библиотеку», — предложил он примату, — «то даже во время путешествия по Б-пространству ты не уведешь господина Тупса за ее пределы. Ну, то есть шар будет внутри библиотеки, так что если вы окажетесь внутри него, то на самом деле далеко вы все равно не уйдете. Ну, разве что отойдете на несколько футов. Снаружи ведь размеры шара вполне конечны».

«Ринсвинд, ты меня впечатлил», — удивленно сказал Думминг, пока Библиотекарь сидел с озадаченным видом. — «Я всегда думал, что ты не блещешь умом, но сейчас ты показал просто незаурядное вербальное мышление. Если мы поставим шар, к примеру, на стол Библиотекаря, то все путешествие пройдет внутри библиотеки, так?»

«Верно», — согласился Ринсвинд, который, ради неожиданной похвалы, был готов пропустить мимо ушей фразу о том, что он «не блещет умом».

«К тому же, в библиотеке совершенно безопасно…»

«Да, большие и толстые стены. Это очень безопасное место», — согласился Ринсвинд.

«Значит, нам ничто не угрожает», — сказал Думминг.

«Ну вот опять ты со своим «мы»», — сказал Ринсвинд, делая шаг назад назад.

«Мы их найдем и вернем обратно!», — продолжал Думминг. — «Неужели это так сложно!»

«Это может оказаться немыслимо сложным! Там эльфы! Ты же знаешь эльфов! Они опасны! Стоит потерять бдительность на секунду, и они тут же захватят твой разум!»

«Однажды они преследовали меня в лесу», — вспомнил Думминг. — «Они и правда выглядят пугающе. Я помню, что написал об этом в своем дневнике».

«Ты написал в дневнике, что тебе было страшно?»

«Ну, да. А почему бы и нет? Ты разве так не делаешь?»

«У меня нет такого большого дневника. Но это ерунда какая-то! В Круглом Мире нет ничего, что могло бы заинтересовать эльфов! Им нравится… владеть рабами. А мы так и не увидели на этой планете никого достаточно умного, чтобы стать рабом».

«Возможно, ты что-нибудь упустил», — предположил Думминг.

«Нет, это я говорю «ты», а ты говоришь «мы»», — поправил его Ринсвинд.

Они оба посмотрели на сферу.

«Послушай, это все равно что выращивать растение в горшке», — сказал Думминг. — «Если на нем заведется тля, нужно ее передавить».

«Я так не поступаю», — возразил Ринсвинд. — «Тля, может, и маленькая, зато ее много…»

«Это была метафора, Ринсвинд», — устало сказал Думминг.

«… А что, если они решат объединить усилия?»

«Ринвинд, ты единственный человек, которому хоть что-то известно о Круглом Мире. Так что ты пойдешь с нами, или… или… я расскажу Архканцлеру про семь ведер».

«Откуда ты знаешь про семь ведер?»

«А еще я объясню ему, как простой набор инструкций ГЕКСа может справиться со всеми твоими обязанностями. На это мне потребуется, мм, секунд тридцать. Так, посмотрим…»

# Ринсвинд

SUB WAIT

WAIT

RETURN[18]

Ну, или так[19]:

RUN РИНСВИНД’

«Ты этого не сделаешь!» — воскликнул Ринсвинд. — «Ведь не сделаешь?»

«Еще как сделаю. Ну что, ты идешь? Кстати, захвати с собой Сундук».

Знание = сила = энергия = материя = масса — это простое уравнение лежит в основе всего Б-пространства. Именно Б-пространство связывает все книги вместе (книги вдохновляют авторов на создание новых книг в будущем и цитируют книги, написанные в прошлом). Но в самом Б-пространстве времени нет. И если подходить к вопросу строго, то пространства там тоже нет. Несмотря на это, Б-пространство бесконечно велико и связывает воедино все библиотеки, независимо от времени и места. Оно всегда рядом — не дальше, чем на другой стороне книжной полки, и в то же время лишь самые главные и уважаемые библиотекари знают, как в него попасть.

Изнутри Б-пространство казалось Ринсвинду похожим на библиотеку, создателю которой не приходилось беспокоиться о таких мелочах, как время, бюджет, прочность материалов или физика. Тем не менее, некоторые законы все же существуют, и они закодированы в самой природе Вселенной. Один из них гласит: «На полке никогда не хватает места»[20].

Он оглянулся и посмотрел назад. Они вошли в Б-пространство, пройдя сквозь то, что казалось твердой стеной из книг. Он знал, что это твердая стена, потому что раньше брал книги с ее полок. И правда, нужно быть одним из главных библиотекарей, чтобы точно знать, при каких условиях можно пройти прямо через эту стену.

Сквозь проем он все еще видел библиотеку, но постепенно она растворилась в воздухе. Остались только книги. Целые горы книг. Книжные холмы и долины. Опасные обрывы, состоящие из книг. Даже в местном подобии неба, окрашенном в серовато-голубой цвет, было отдаленное напоминание о книгах. На полке вечно не хватает места, где бы она ни была.

Думминг тащил на себе целую кучу магического оборудования. Ринсвинд же, как более опытный путешественник, старался нести как можно меньше. Все остальное нес Сундук, который выглядел наподобие обычного матросского сундука с множеством розовых и вполне работоспособных человеческих ножек.

«В условиях Круглого Мира магия не действует», — сказал Думминг, пока они шли за Библиотекарем. — «Не исчезнет ли из-за этого Сундук?»

«Стоит попробовать», — заметил Ринсвинд, который считал, что владение полу-разумным и временами кровожадным сундуком на ножках сокращало его шансы завести живых друзей. — «Вот только правила его обычно не волнуют. Они его огибают. К тому же он здесь уже бывал и провел довольно много времени без какого-либо вреда. Для себя, во всяком случае».

Книжные стены сдвигались, стоило волшебникам к ним приблизиться — больше того, с каждым их шагом окружающий «книжный ландшафт» коренным образом менялся. Впрочем, по словам Думминга, этот ландшафт был всего лишь метафорическим образом — порождением мозга, пытающегося справиться с невообразимой реальностью. У большинства людей постоянная смена перспективы в лучшем случае вызвала бы серьезную головную боль, однако в Незримом Университете были комнаты, где гравитация в течение дня двигалась по кругу, один бесконечный коридор и несколько окон, которые существовали только на одной стороне стены. Жизнь в НУ заметно уменьшала вашу способность удивляться.

Время от времени Библиотекарь останавливался и обнюхивал книги, оказавшиеся поблизости. Наконец, он тихо произнес «у-ук» и указал на другую стопку книг. На корешке старого тома в кожаном переплете мелом были аккуратно нарисованы какие-то метки.

«Знаки Библиотекаря», — заметил Ринсвинд. — «Он уже был здесь раньше. Мы приближаемся к книжному пространству Круглого Мира».

«Как же он мог…», — начал было Думминг, но потому сказал: «А, я понял. Хм… Круглый Мир существует в Б-пространстве до того, как мы его создали? В смысле, да, конечно же, я знаю, что это так, и все же…»

Ринсвинд взял книгу из стопки, находившейся рядом с ним. Обложка была ярко раскрашена и сделана из бумаги, что наводило на мысль об отсутствии коров в том мире, где она была написана. Книга называлась «Спокойной ночи, мой прекрасный сокол». Текст внутри оказался еще более бессмысленным.

«Может, мы зря стараемся?» — спросил он.

Библиотекарь сказал «у-ук», что Ринсвинд понял как «За сегодняшние дела Тайные Властители Библиотеки точно устроят мне веселую жизнь».

Затем Библиотекарь осмотрел местность с разных углов, прошел вперед и исчез.

Думминг посмотрел на Ринсвинда. «Ты видел, как он это сделал?» — спросил он, как вдруг из ниоткуда появилась рыжая волосатая рука и утащила его за собой. Секунду спустя то же самое произошло и с Ринсвиндом.

Это место было не слишком похоже на библиотеку, но Ринсвинд знал, как действовало Б-пространство. Две уже книги были библиотекой — для многих людей так просто огромной библиотекой. Даже одна книга могла стать библиотекой, если вызывала заметную рябь в Б-пространстве. Про книгу вроде «100 рецептов из брокколи» этого, пожалуй, не скажешь, а вот «Связь между капиталом и наемным трудом» может подойти, особенно если в ней есть приложение об изготовлении взрывчатых веществ. Невероятно древние книги, хранившиеся в Библиотеке НУ, обладали настолько мощной магией, что растягивали ткань Б-пространства, как слоненок на изношенном батуте и так истончили ее, что Библиотека превратилась в мощный и доступный портал.

Иногда для этого хватит и одной книги. Даже одной фразы. Или всего-навсего одного слова, написанного в нужном месте и в нужное время.

Большая комната была обшита деревянными панелями и скудно обставлена мебелью. Стол был завален бумагами. Рядом с чернильницей лежали перья для письма. За окном дождь поливал просторный сад. Череп придавал обстановке домашний вид.

Ринсвинд наклонился и постучал по нему.

«Привет?» — обратился он. Затем посмотрел на остальных.

«Ну, череп в кабинете Декана умеет петь смешные песенки», — сказал он, оправдываясь. Потом он обратил внимание на бумаги, сваленные на столе. Они были исписаны символами, похожими на магические знаки, хотя Ринсвинд не смог их распознать. На другом конце комнаты Библиотекарь перелистывал одну из книг. Странным было то, что книги не стояли на полках. Некоторые были аккуратно сложены в стопки, другие — заперты в ящиках, или, во всяком случае, были заперты, пока Библиотекарь не попытался поднять крышку.

Время от времени он поджимал губы и издавал презрительные звуки.

«У-ук», — пробормотал он.

«Алхимия?» — удивился Ринсвинд. — «Боже ты мой, от нее же никакого толку». Он поднял нечто, похожее на кожаную коробку для шляпы и снял крышку. «Вот это уже больше похоже на правду», — произнес он, доставая шар из дымчатого кварца. — «Здесь точно живет волшебник».

«Это очень плохо», — сказал Думминг, разглядывая какой-то прибор. — «Очень, очень плохо».

«Что именно?» — спросил Ринсвинд, быстро обернувшись назад.

«Прибор показывает очень высокий гламурный коэффициент», — сообщил Думминг.

«Здесь есть эльфы?»

«Здесь? Да это место практически их дом!» — воскликнул Думминг. — «Архканцлер был прав».

Какое-то время трое исследователей стояли в тишине. Библиотекарь шевелил ноздрями. Ринсвинд очень осторожно принюхивался.

«А по-моему, все нормально», — наконец, сказал он.

В следующий момент в комнату вошел человек, одетый в черное. Агрессивно, но в то же время незаметно, он открыл дверь — ровно настолько, насколько это требовалось, — быстро прошел внутрь и замер в удивлении. Затем, протянув руку к поясу, он достал тонкий и практичный меч.

Он увидел Библиотекаря. Потом он остановился. А в следующий момент все уже закончилось, потому что Библиотекарь мог очень быстро разогнуть свою руку, на конце которой, что важно, находился кулак, по силе удара не уступающий кувалде.

Когда темная фигура сползла вдоль стены, шар в руке Ринсвинда сказал: «Думаю, сейчас у меня достаточно информации. Советую покинуть это место при первой удобной возможности — и до того, как этот джентльмен придет в сознание».

«ГЕКС, это ты?» — удивился Думминг.

«Да. Позвольте мне повторить предыдущий совет. Ваше присутствие в этом месте непременно приведет к проникновению металла в ваше тело».

«Но ты же говоришь с помощью волшебного шара! Магия здесь не действует!»

«Не надо спорить с голосом, который говорит «Бегите отсюда»!» — вмешался Ринсвинд. — «Это дельный совет! В таких советах не сомневаются! Давайте выбираться отсюда!».

Он посмотрел на Библиотекаря, который с озадаченным видом обнюхивал книжные полки.

У Ринсвинда было чутье на неприятности, поэтому выводы он сделал не просто быстро, а практически молниеносно.

«Ты привел нас дорогой, которая ведет только в одну сторону, так ведь?» — спросил он.

«У-ук!»

«Ладно, сколько времени нужно, чтобы найти путь назад?»

Библиотекарь пожал плечами и снова принялся осматривать полки.

«Уходите немедленно», — сказал голос ГЕКСа из шара. — «Вернетесь позже. Хозяин этого дома вам еще пригодится. Но вам нужно уйти до того, как сэр Фрэнсис Уолсингем придет в себя, потому что в противном случае он вас убьет. Заберите его кошелек. Вам понадобятся деньги. В первую очередь, вам нужно будет заплатить кому-нибудь, кто возьмется побрить Библиотекаря».

«У-ук?»

Глава 4. Смежные возможности

Понятие Б-пространства, или «библиотечного пространства», встречается в нескольких книгах о Плоском Мире. Впервые оно упоминается в романе «Дамы и господа», посвященном, в основном, эльфийским злодействам. Там мы узнаем, что Думминг Тупс занимает должность Доцента по Невидимым Письменам. Эта фраза заслуживает (и удостаивается) объяснения:

Учение о невидимых письменах было новой дисциплиной, появившейся благодаря двунаправленной природе Библиотечного пространства. Чаровая математика сложна, но в целом сводится к тому факту, что все книги, где бы они ни находились, оказывают влияние на все остальные книги. Это довольно очевидно: книги вдохновляют авторов на создание новых книг в будущем и цитируют книги, написанные в прошлом. Но в таком случае, согласно Общей теории Б-пространства[21], содержимое еще не написанных книг можно вывести из книг, существующих в данный момент.

Б-пространство — типичный пример Плоскомирской привычки воплощать метафоры в реальность. В данном случае роль метафоры играет так называемое «фазовое пространство», идея которого была предложена французским математиком Анри Пуанкаре примерно сто лет тому назад в целях использования геометрических рассуждения для изучения динамических систем. В настоящее время метаформа Пуанкаре проникла во все области науки и, возможно, даже за ее пределы. В нашей истории о влиянии рассказия над ход эволюции разума она тоже окажется довольно полезной.

Пуанкаре был стереотипным рассеянным ученым — хотя, если подумать, его разум просто «витал где-то еще», а точнее, в мире математики, и его можно понять. Пуанкаре был, вероятно, наиболее одаренным математиком девятнадцатого века. Обладая таким интеллектом, вы бы тоже проводили большую часть времени за пределами реального мира, наслаждаясь красотой математической Вселенной.

Пуанкаре оставил след практически во всех областях математики и написал несколько научно-популярных книг, ставших бестселлерами. В одном из своих исследований, где он самостоятельно заложил основы нового «качественного» подхода к изучению динамики, Пункаре отметил, что при изучении физической системы, способной существовать во множестве различных состояний, имеет смысл рассматривать не только то состояние, в котором она находится в данный момент, но еще и состояния, в которых она могла оказаться, но не оказалась. Тем самым мы создаем контекст, позволяющий понять, что именно происходит с системой, и почему это так. Этот контекст и есть «фазовое пространство» системы. Любое из возможных состояний можно считать точкой фазового пространства. С течением времени состояние изменяется, и точка вычерчивает некоторую кривую, или траекторию системы. Правило, согласно которому строится траектория, называется динамикой системы. Во многих областях физики динамика полностью определена заранее, но приведенную терминологию можно расширить и на те случаи, когда правило подразумевает выбор из нескольких возможностей. Подходящим примером будет игра. В этом случае фазовое пространство состоит из возможных позиций, динамика представлена правилами игры, а траектория — это допустимая последовательность ходов, сделанных игроками.

Для нас важно не столько точное определение фазовых пространств и сопутствующих терминов, сколько формируемый ими взгляд на вещи. Например, вы могли бы задаться вопросом, почему в отсутствие ветра и прочих воздействий поверхность воды в луже остается плоской. Она просто стоит на месте и ничего не делает. Но если вы спросите: «А что бы произошло, если бы поверхность не была плоской?», то сразу же сдвинетесь с мертвой точки. Например, почему нельзя сделать из воды «горку» в центре лужи? Что ж, предположим, что мы это сделали. Предположим, что мы способны контролировать положение каждой молекулы воды, смогли собрать из них горку и каким-то чудесным образом удерживаем все молекулы там, куда мы их поместили. А потом мы их «отпускам». Что произойдет дальше? Масса воды обрушится вниз, и после нескольких всплесков поверхность примет замечательную плоскую форму, к который мы так привыкли. А если придать воде форму с большим углублением посередине? Как только вы предоставите ее самой себе, вода начнет перемещаться от краев к центру, и углубление будет заполнено.

С математической точки зрения эту идею можно формально представить в виде пространства всех возможных форм, которые способна принять поверхность воды. Говоря о «возможных» формах, мы не имеем в виду физическую возможность: в реальном мире поверхность воды в отсутствие каких-либо возмущений всегда будет плоской. Здесь мы имеем в виду «концептуальную возможность». Итак, мы можем представить пространство всех возможных форм водной поверхности в виде простого математического объекта — это и будет фазовое пространство нашей задачи. Каждая «точка», или местоположение, в этом пространстве соответствует потенциально возможной форме. И лишь одна из таких точек, или состояний, соответствует плоской поверхности.

Теперь, когда мы определили подходящее фазовое пространство, следующий шаг — понять динамику систему: каким образом естественное течение воды в условиях гравитации влияет на возможную форму поверхности воды. В данном случае для решения задачи достаточно знать один простой принцип: вода движется так, чтобы свести свою энергию к минимуму. Если придать воде определенную форму — например, в виде выпуклой «горки», а затем предоставить ее самой себе, то поверхность будет двигаться вниз, в направлении «градиента энергии», пока ее энергия не достигнет минимума. Далее (после нескольких всплесков, которые постепенно исчезнут под действием трения) она успокоится и будет оставаться в этом состоянии минимальной энергии.

В данном случае мы имеем в виду «потенциальную энергию», зависящую от гравитации. Потенциальная энергия некоторой массы воды определяется произведением ее массы и высоты над некоторым фиксированным уровнем. Предположим, что поверхность воды отличается от плоской. Тогда некоторые ее части будут находиться выше других. Следовательно, мы можем перенести некоторое количество воды с более высокого уровня на более низкий, разглаживая выпуклости и заполняя углубления. В результате вода движется вниз, и ее общая энергия уменьшается. Вывод: если поверхность воды не плоская, то энергия больше минимальной. Или, другими словами, конфигурация с минимальной энергией достигается, когда поверхность воды плоская.

Еще один пример — это форма мыльного пузыря. Почему она похожа на шар? Чтобы ответить на этот вопрос, можно сравнить настоящую круглую форму пузыря с гипотетической не-круглой формой. В чем разница? Конечно, альтернативная форма не похожа на шар, но, может быть, есть и менее очевидные различия? Согласно древнегреческой легенде, Дидоне было предложено такое количество земли, которое можно окружить воловьей шкурой. Дидона вырезала из шкуры очень длинную тонкую ленточку и расположила ее в форме круга. На этом месте она основала город Карфаген. Почему она выбрала именно круг? Потому что среди всех фигур с заданным периметром круг имеет наибольшую площадь. Точно так же сфера при заданной площади поверхности заключает внутри себя максимально возможный объем, или, иначе говоря, это форма, которая при фиксированном объеме имеет наименьшую площадь поверхности. Мыльный пузырь содержит фиксированный объем воздуха, а площадь его поверхности определяет энергию мыльной пленки, вызванную поверхностным натяжением. В пространстве всех возможных форм пузырей сфера обладает наименьшей энергией. Все остальные формы исключаются, так как их энергия больше минимальной.

Возможно, пузыри не кажутся вам такими уж важными. Однако тот же самый принцип объясняет форму Круглого Мира (в смысле планеты, а не Вселенной, хотя к последней это, возможно, также относится). Когда наша планета представляла из себя расплавленную массу горных пород, она приняла сферическую форму, потому что в таком состоянии ее энергия была минимальной. По той же причине тяжелые вещества, вроде железа, погрузились в ядро, а легкие — например, материки и воздух, всплыли на поверхность. Конечно же, форма Круглого Мира отличается от сферы, потому что он находится во вращении, и центробежная сила приводит к утолщению планеты в районе экватора. Но величина этого утолщения составляет всего лишь треть процента. И для жидкой массы, вращающейся со скоростью, равной скорости вращения Земли в момент ее затвердевания, подобная сплюснутая форма представляет собой конфигурацию с минимальной энергией.

С точки зрения целей нашей книги важны не столько описанные выше физические явления, сколько применение фазовых пространств с позиции «А что, если…». Обсуждая форму воды, мы почти не обращали внимания на плоскую поверхность, которую в конечном счете и пытались объяснить. Все наши рассуждения опирались на искривленные поверхности с выпуклостями и углублениями, а также гипотетическое перемещение воды из одного места в другое. Наше объяснение практически полностью состояло из рассуждений о том, чего не бывает на самом деле. И лишь в конце, исключив из рассмотрения все искривленные поверхности, мы увидели единственную оставшуюся возможность, которая описывает настоящее поведение воды. То же самое касается и мыльных пузырей.

На первый взгляд может показаться, что изучать физику таким образом — все равно, что бродить окольными путями. Согласно этой точке зрения, чтобы понять реальный мир нам нужно перестать обращать на него внимание и взамен сосредоточиться на всевозможных нереальных альтернативах. Тогда мы сможем найти принцип (в наших примерах это минимальная энергия), который позволит исключить почти все нереальные миры и изучить те, что остались. Не проще ли начать с реального мира и полностью сосредоточиться на нем? Нет, не проще. Как мы уже видели, реальный мир сам по себе слишком ограничен, чтобы дать убедительное объяснение. Опираясь лишь на реальный мир, мы можем прийти к выводу, что «мир таков, какой он есть, и больше здесь сказать нечего». Однако, представив иные миры в своем воображении, мы сможем сравнить их с реальностью и, возможно, найти тот самый принцип, благодаря которому реальный мир выделяется среди всех остальных миров. Вот тогда мы и сможем дать ответ на вопрос: «Почему мир устроен именно так, а не иначе?»

Рассмотрение и исключение альтернатив — отличный способ поиска ответов на вопросы в духе «почему». «Почему вы припарковали машину в переулке за углом?» «Потому что, если бы я припарковал ее перед парадной дверью на двойной желтой линии, инспектор выписал бы мне штраф». Этот конкретный вопрос «почему» представляет собой историю, плод воображения: гипотетическое обсуждение вероятных последствий события, которое никогда не произошло. Люди изобрели свой собственный рассказий, чтобы помочь себе в исследовании В-пространства, или пространства «вместо». Благодаря рассказию, В-пространство обретает географию: если бы я сделал то вместо этого, случилось бы следующее…

В Плоском Мире фазовые пространства существуют на самом деле. Есть там и вымышленные аналоги отдельных состояний, можно даже попасть внутрь фазового пространства и побродить по окрестностям — при условии, что знаете нужные заклинания, секретные проходы и прочую магическую атрибутику. Б-пространство — это наглядный пример. В Круглом Мире мы можем притвориться, будто фазовое пространство существует в действительности и представить себя исследователями его географии. Эта способность притворяться оказалась для нас чрезвычайно поучительной.

Итак, любая физическая система обладает фазовым пространством, или пространством возможностей. Если вы изучаете Солнечную систему, то ее фазовое пространство состоит из всех возможных вариантов расположения в космическом пространстве одной звезды, девяти планет, множества лун и гигантского количества астероидов. Если вы изучаете кучу песка, фазовое пространство состоит из разных способов расположения нескольких миллионов песчинок. Если вы изучаете термодинамику, то фазовое пространство состоит из всевозможных координат и скоростей огромного множества газовых молекул. Действительно, положение молекулы, как и ее скорость, характеризуется тремя координатами, поскольку молекулы находятся в трехмерном пространстве. Таким образом, для N молекул необходимо 6N координат. В шахматной партии фазовое пространство состоит из всевозможных расположений фигур на доске. Если речь идет о книгах, то фазовым пространством будет Б-пространство. Если же вы думаете о возможных Вселенных, то представляете себе В-пространство. Каждая точка В-пространства — это целая Вселенная (так что вам потребуется придумать мультивселенную, чтобы найти для них место…)

Когда космологи рассуждают об изменении природных констант (мы уже говорили об этом в главе 2, рассказывая об углеродном резонансе в звездах), они имеют в виду крошечный и довольно очевидный фрагмент В-пространства, который можно получить, изменяя фундаментальные постоянные нашего мира при условии неизменности самих законов. Есть бесконечно много способов создать альтернативную Вселенную: от миров, где есть 101 измерение и действуют совершенно иные законы природы, до миров, которые полностью совпадают с нашим, за исключением шести атомов диспрозия в ядре звезды Процион, которые по четвергам превращаются в йод.

Как показывает этот пример, первая характерная особенность фазовых пространств состоит в том, что они, как правило, имеют довольно большой размер. Реальное поведение Вселенной — это всего лишь незначительная доля тех явлений, которые могли бы произойти вместо него. Возьмем, к примеру, автопаровку на сто мест и будем считать, что машины могут иметь один из пяти цветов: красный, синий, зеленый, белый или черный. Сколько различных цветных узоров можно получить при полностью занаятой парковке? Не обращайте внимания на модели машин, а также на то, насколько хорошо или плохо они припаркованы, и сосредоточьтесь только на цветном узоре.

Математики называют такие задачи «комбинаторными», и для их решения придумали множество хитроумных способов. Грубо говоря, комбинаторика — это искусство считать, не прибегая к прямым подсчетам. Много лет тому назад один наш знакомый математик случайно увидел, как университетский администратор считает лампочки на потолке аудитории. Лампочки были расположены в виде идеально прямоугольной сетки размером 10 на 20. Администратор, глядя в потолок, считал: «49, 50, 51…»

«Двести», — сказал математик.

«Как вы узнали?»

«Ну, здесь сетка размером 10 на 20, а 10 умножить на 20 равно 200»

«Нет, нет», — возразил администратор. — «Мне нужно точное количество»[22].

Но вернемся к нашим машинам. Есть пять цветов, каждый из которых может заполнить одно место. Иначе говоря, есть пять способов заполнить первое место, пять способов заполнить второе место и так далее. Любой способ заполнения первого место можно скомбинировать с любым способом заполнения второго места, поэтому два места можно заполнить 5 × 5 = 25 способами. Каждый из них можно скомбинировать с любым из 5 способов заполнения третьего места, и тогда количество вариантов составит 25 × 5 = 125. Рассуждая аналогичным образом, мы придем к выводу, что количество способов заполнения целой парковки составит 5 × 5 × 5… × 5, где пятерка повторяется сто раз. Иначе говоря, 5^100, а это довольно большое число. Если быть более точным, оно равно

78886090522101180541172856528278622

96732064351090230047702789306640625

и состоит из 70 цифр (мы разбили число на две строки, чтобы оно уместилось на странице). Между прочим, чтобы получить этот результат, системе компьютерной алгебры потребовалось примерно пять секунд, из которых около 4,999 было потрачено на ввод необходимых команд. А большую часть оставшегося времени занял вывод результата на экран. В любом случае, теперь вы понимаете, почему комбинаторика — это искусство считать, не прибегая к прямым подсчетам; мы бы никогда не получили результат, если бы пересчитывали все возможные варианты по одному: 1, 2, 3, 4… Хорошо, что университетский администратор не занимался парковкой.

Насколько велико Б-пространство? По словам Библиотекаря, оно бесконечно, и это действительно так, если под бесконечностью понимать «число, намного превосходящее те, что я могут себе представить», или если не ограничивать максимальный объем книги[23], или использовать все возможные алфавиты, слоговые азбуки и пиктограммы. Если же говорить о книгах «обычного размера», написанных на английском языке, то оценку количества книг можно снизить.

В среднем книга состоит из 100 000 слов, или примерно 600 000 символов (букв и пробелов, знаки препинания мы опустим). В английском алфавите 26 букв, что вместе с пробелом дает 27 символов, которые можно поставить в любую из 600 000 позиций. Метод подсчета, который мы использовали для решения задачи об автопарковке, позволяет сделать вывод, что максимальное количество книг такой длины составляет 27600 000, что примерно равно 10860 000 (это число состоит из 860 000 цифр). Конечно же, большая часть этих книг не несет в себе практически никакого смысла, так как мы не требовали, чтобы буквы складывались в осмысленные слова. Если мы будем считать, что слова выбираются из стандартного списка, состоящего из 10 000 элементов, и вычислим количество способов расположения 100 000 слов в определенном порядке, то получим 10 000100 000, или 10400 000 — это число немного меньше предыдущего…, но все равно огромно. Правда, по большей части смысла в этих книгах тоже немного, потому что выглядят они примерно так: «Капуста отчество забытый запретить враждебный квинтэссенция» — и так до конца книги[24]. Так, может быть, нам стоит использовать предложения… Как бы то ни было, даже сократив количество книг таким способом, мы обнаружим, что Вселенная физически не в состоянии вместить их все. Все-таки хорошо, что у нас есть Б-пространство. И теперь мы знаем, почему места на полке никогда не хватает. Мы склонны считать наши крупнейшие библиотеки, например, Британскую Библиотеку или Библиотеку Конгресса, довольно большими. На самом же деле пространство всех реально написанных книг — это лишь крошечная доля всех книг, которые могли бы существовать. И вряд ли мы когда-либо исчерпаем это пространство.

Фазовые пространства Пуанкаре оказались настолько полезными, что теперь их можно встретить практически во всех областях науки — а также за ее пределами. Заметным «потребителем» фазовых пространств является экономика. Предположим, что в национальной экономике циркулирует миллион различных товаров: сыры, велосипеды, крысы на палочке и так далее. Каждый товар имеет свою цену — например, кусок сыра стоит 2,35 фунта, велосипед — 449,99 фунтов, а крыска на палочке — 15 фунтов. Тогда состояние национальной экономики определяется списком из миллиона чисел. Фазовое пространство состоит из всевозможных списков, насчитывающих миллион чисел, включая и те, которые с точки зрения экономики не несут в себе никакого смысла — например, список, в котором велосипед стоит 0,02 фунта, а крыса — 999 999 999, 95 фунтов. Задача экономиста — найти те принципы, в соответствии с которыми происходит отбор реального списка из пространства всех возможностей.

Классическим принципом такого рода является Закон Спроса и Предложения, который утверждает, что если предложение товара невелико, а вам он очень-очень нужен, то цена этого товара будет расти. Иногда этот закон срабатывает, иногда — нет. Поиск подобных законов сродни черной магии, а результаты далеко не всегда выглядят убедительно, но это говорит лишь о том, что экономика — сложная наука. И с какими бы неудачами она ни сталкивалась, образ мышления экономиста основан на фазовых пространствах.

Вот небольшая история о том, насколько экономическая теория далека от реальности. В основе общепринятой экономики лежит представление о рациональном агенте, который обладает полной информацией и старается максимизировать полезность. В соответствии с этим предположением, водитель такси, к примеру, будет организовывать свою деятельность так, чтобы получить максимальную выгоду при минимальных усилиях.

Так вот, заработок таксиста зависит от различных обстоятельств. В удачный день при большом количестве пассажиров, он заработает приличную сумму; но если ему не повезет, все будет наоборот. Следовательно, рациональный водитель будет дольше работать по удачным дням, а по неудачным — заканчивать работу пораньше. Тем не менее, исследование поведения таксистов в Нью-Йорке, проведенное Колином Камерером, показало прямо противоположный результат. Судя по всему, каждый водитель старался заработать за день некоторую определенную сумму, по достижении которой работа заканчивалась. В итоге по удачным дням они работали меньшее время, а по неудачным — наоборот, большее. Просто отрабатывая одно и то же количество часов каждый день, они могли бы увеличить свой заработок на 8 %. Если бы по удачным дням они работали больше, а по неудачным — меньше, то рост дохода составил бы 15 %. Но они не смогли оценить свою выгоду, так как не обладали достаточно хорошей интуицией в отношении фазового пространства экономики. Как и многие люди, они слишком ценили настоящее и мало думали о будущем.

Фазовые пространства проникли и в биологию. Первым пространством, получившим широкое распространение, стало пространство ДНК. Каждый живой организм обладает геномом, представленным в виде цепочки химических молекул под названием ДНК. Молекула ДНК имеет форму двойной спирали, то есть состоит из двух спиралей, закрученных относительной общей оси. Каждая спираль представляет собой цепочку «оснований», или «нуклеотидов», представленных четырьмя разновидностями: цитозин, гуанин, аденин, тимин — обычно они обозначаются латинскими буквами C, G, A, T. Последовательности оснований на двух цепочках комплементарны друг другу: если на одной цепочке находится C, на другой в том же месте будет G, и аналогично для A и T. Таким образом, ДНК содержит две копии одной и той же последовательности — положительную и отрицательную, если так можно выразиться. В таком случае геном можно представить в виде одной довольно длинной абстрактной последовательности, состоящей из букв четырех видов, например, AATG-GCCTCAG… Геном человека, например, содержит около трех миллиардов букв.

Фазовое пространство геномов, или ДНК-пространство, состоит из всех возможных последовательностей заданной длины. Если мы имеем в виду людей, то соответствующее ДНК-пространство содержит все последовательности, которые можно составить из трех миллиардов букв C, G, A, T. Насколько велико такое пространство? С математической точки зрения, мы имеем дело с такой же задачей, как и в вопросе о машинах на парковке, поэтому ответ выглядит как 4 × 4 × 4 ×… × 4 три миллиарда раз. Проще говоря, 43 000 000 000. Это число намного больше, чем 70-значное число, которое мы получили в задаче о парковке. Оно даже больше, чем Б-пространство книг обычного размера. Собственно говоря, запись этого числа состоит примерно из 1 800 000 000 цифр. Если бы вы записали это число, отводя по 3 000 цифр на страницу, вам бы потребовалась книга из 600 000 страниц, чтобы уместить его целиком.

Представление о ДНК-пространстве оказывается очень полезным для специалистов по генетике, изучающих вероятные изменения в цепочках ДНК, например, «точечные мутации», при которых изменяется одна буква кода — скажем, в результате ошибки копирования. Или воздействия высокоэнергетических космических лучей. Вирусы, к примеру, мутируют настолько часто, что говорить о конкретных вирусных видах просто бессмысленно. Вместо них биологи используют квази-виды, графически представленные в виде скоплений близких последовательностей в ДНК-пространстве. С течением времени эти скопления перемещаются с места на место, но не теряют целостности — тем самым вирус сохраняет свою индивидуальность.

За всю человеческую историю общее количество людей не превысило десяти миллиардов. Это всего лишь 11-значное число, составляющее крошечную долю всех упомянутых возможностей. Таким образом, люди по сути исследовали лишь незначительную часть ДНК-пространства, точно так же, как все написанные книги занимают незначительную часть пространства библиотек. Конечно же, интересные вопросы вовсе не так просты. Большая часть буквенных последовательностей не составляет осмысленной книги, а большая часть последовательностей ДНК не соответствует никакому жизнеспособному организму, не говоря уже о человеке.

Итак, мы подошли к слабому месту фазовых пространств. В физике вполне разумно предположить, что интересующее нас фазовое пространство может быть «предопределено» — то есть описано еще до того, как мы начнем задавать вопросы о самой системе. В этом вымышленном фазовом пространстве мы можем представить любое расположение тел Солнечной системы. Мы не обладаем технологией, которая позволила бы нам это сделать, но вполне может представить себе конечный результат и не видим никаких физических причин, по которым конкретную конфигурацию следовало бы исключить из рассмотрения.

Однако в случае ДНК-пространства интересные вопросы касаются не всего гигантского множества возможных цепочек. Подавляющая их часть не соответствует никакому, даже мертвому организму. На самом деле нам нужно «пространство жизнеспособных ДНК», то есть пространство тех цепочек, которые могут существовать внутри живого организма. Это невероятно сложная, хотя и весьма тонкая прослойка ДНК-пространства, но мы не знаем, что она собой представляет. Мы не имеем ни малейшего представления, как по гипотетической цепочке ДНК можно определить, соответствует ли ей какой-нибудь жизнеспособный организм.

В Б-пространстве наблюдается та же самая проблема, хотя одно отличие все же есть. Грамотный человек, взглянув на последовательность букв и пробелов, может определить, составляют ли они историю; он знает, как нужно «прочитать» код, чтобы понять его значение — при условии, что владеет языком, на котором написан текст. Мы можем даже попытаться решить, хорошая это книга или нет. Тем не менее, мы не знаем, как передать эту способность компьютеру. Правила, которыми руководствуется наш разум, пытаясь понять, читаем ли мы историю или просто набор символов, неявным образом закодированы в нейронных сетях нашего мозга. И пока что никто не смог выразить эти правила в явном виде. Поэтому мы не знаем, как описать в Б-пространстве подмножество «осмысленных книг».

В случае ДНК проблема осложняется тем, что нет никакого фиксированного правила «перевода», превращающего код ДНК в живой организм. Раньше биологи считали, что однажды нам удастся найти такое правило, и возлагали большие надежды на соответствующий «язык». В таком случае ДНК настоящего (потенциального) организма представляла бы собой последовательность кодов, рассказывающих связную историю о развитии организма, а все остальные цепочки ДНК были бы бессмысленными. Проще говоря, биологи ожидали, что когда-нибудь они смогут, взглянув на ДНК тигра, увидеть фрагмент, отвечающий за полоски, фрагмент, отвечающий за когти и так далее.

Эта точка зрения была довольно оптимистичной. На данный момент возможности биологии позволяют нам увидеть фрагмент ДНК, обозначающий белок, из которого состоят когти, или фрагменты, которые соответствуют оранжевому, черному и белому пигментам, придающим меху полосатую раскраску, но это практически предел нашего понимания истории ДНК. Теперь становится понятно, что многие факторы, оказывающие влияние на развитие организма, не имеют отношения к генетике, поэтому, вполне вероятно, язык, который сопоставляет коды ДНК живым организмам, не существует даже в теории. Например, ДНК тигра становится тигренком только при наличии яйцеклетки, принадлежащей матери-тигрице. Та же самая ДНК в присутствии яйцеклетки мангуста тигром не станет.

Возможно, это всего лишь техническая проблема, и для каждого кода ДНК существует уникальная разновидность материнского организма, который превращает этот код в живое существо, так что вид этого существа все равно неявным образом присутствует в коде. Однако один и тот же код ДНК — теоретически, по крайней мере, — может породить на свет двух совершенно разных существ. В книге «The Collapse of Chaos»[25] мы приводим такой пример, где развивающийся организм вначале «определяет» вид своей матери, и далее в зависимости от этого выбирает тот или иной путь развития.

Стюарт Кауффман, гуру в области сложных систем, поднял эту проблему на более высокий уровень. Он отмечает, что если в физике мы еще можем рассчитывать на предопределение фазового пространства системы, то в биологии это невозможно. По сравнению с физическими системами, биологические отличаются большей креативностью: организация материи в живых существах находится на совершенно ином качественном уровне, нежели организация, которую мы можем обнаружить в неорганической природе. В частности, организмы способны эволюционировать, в результате чего они нередко приобретают большую сложность. К примеру, рыбообразные предки человека были устроены проще, чем современные люди. (Хотя мы и не указали точную меру сложности, это утверждение остается справедливым с точки зрения большинства рациональных подходов к измерению сложности, поэтому беспокоиться об определениях в данном случае не стоит). Эволюция не всегда приводит к увеличению сложности, но когда это происходит, ее поведение озадачивает нас сильнее всего.

Кауффман противопоставляет две различные системы. Первая — это традиционная модель, используемая в термодинамике — N молекул газа (представленных в виде жестких сфер), отскакивающих друг от друга в 6N-мерном фазовом пространстве. В данном случае фазовое пространство известно нам заранее, мы можем точно описать динамику систему и вывести общие законы ее поведения. Среди них будет Второй Закон Термодинамики, который предсказывает практически 100 %-ую вероятность того, что с течением времени система станет менее упорядоченной, а ее молекулы равномерно распределятся по пространству внутри контейнера.

Вторая система — это «биосфера», или эволюционирующая экосистема. В этом случае выбор фазового пространства вовсе не очевиден. Возможные варианты оказываются либо слишком большими, либо слишком ограниченными. Предположим на секунду, что давняя мечта биологов о ДНК-языке живых организмов стала реальностью. Возможно, тогда мы могли бы использовать пространство всех ДНК в качестве фазового пространства системы.

Однако, как мы уже видели, лишь крошечное и довольно замысловатое подмножество этого пространства представляет настоящий интерес — вот только определить это подмножество мы не можем. Если еще учесть, что подобного языка может и не существовать, то вся эта идея разваливается на части. С другой стороны, если фазовое пространство будет слишком маленьким, то вполне допустимые изменения могут вывести организм за его пределы. Например, пространство тигров можно определить, исходя из количества полосок на теле этой большой кошки. Но если однажды эволюция явит миру кошку, которая вместо полосок покрыта пятнами, для нее не найдется места в пространстве тигров. Разумеется, она уже не будет тигром…, хотя ее мать к тиграм по-прежнему относится. Если мы хотим понять биологию реального мира, то не можем на разумных основаниях исключать подобные нововведения из рассмотрения.

В ходе эволюции организмы претерпевают изменения. Иногда кажется, что эволюция находит новые области фазового пространства, которые просто ждали своего часа, но еще не были заняты каким-либо организмами. Изменение окраски или узора на теле насекомого открывает нам новые области в «пространстве насекомых», о котором мы имеем вполне определенное представление. Когда же появляется совершенно новая черта, например, крылья, кажется, что изменяется само фазовое пространство.

Охватить феномен инновации в математической модели довольно сложно. Математики предпочитают определить пространство возможностей заранее, но весь смысл инноваций как раз в том, что они открывают новые возможности, которые раньше никто не предвидел. В итоге Кауффман предположил, что ключевая особенность биосферы состоит в том, что ее фазовое пространство заранее описать невозможно.

Несмотря на риск внести путаницу, все же стоит заметить, что даже в физике заранее определить фазовое пространство не так просто, как может показаться. Что произойдет с фазовым пространством Солнечной системы, если мы позволим небесным телам разрушаться и соединяться вместе? Предположительно[26] Луна откололась от Земли, когда последняя столкнулась с объектом, близким по размеру к Марсу. До этого события в фазовом пространстве Солнечной системы не было «лунной» координаты, но она появилась впоследствии. В результате с появлением Луны это фазовое пространство расширилось. В физике фазовые пространства всегда подразумевают неизменный контекст, и обычно это предположение вполне оправдано. В биологии это не так.

В физике есть и другая проблема. К примеру, 6N-мерное фазовое пространство в термодинамике слишком велико. Оно содержит состояния, не имеющие физического смысла. Причуды математики таковы, что законы движения упругих сфер не предписывают результат столкновения трех и более объектов. Значит, мы должны исключить из этого замечательного и простого 6N-мерного пространства все конфигурации, которые испытывают тройные соударения в прошлом или будущем. Нам известно о четырех особенностях этих конфигураций. Во-первых, они встречаются очень редко. Во-вторых, они все же случаются. В третьих, они образуют чрезвычайно сложное облако точек в фазовом пространстве. И наконец, с практической точки зрения нет никакой возможности выяснить, должна ли конкретная конфигурация быть исключена из пространства, или нет. Если бы эти не-физические состояния встречались чаще, то предопределить фазовое пространство в термодинамике было бы так же сложно, как и в случае биосферы. Однако их доля по сравнению с общим число конфигураций исчезающе мала, поэтому упуская их из виду, мы практически ничего не теряем.

И все же предопределение фазового пространства биосферы в некотором смысле возможно. Хотя мы и не можем заранее описать пространство всех вероятных форм жизни, мы можем, взглянув на любой конкретный организм — теоретически, по крайней мере, — указать на непосредственные изменения, которые могут произойти с ним в будущем. Иначе говоря, мы можем описать локальное фазовое пространство, или пространство смежных возможностей. Тогда инновация становится процессом расширения в пространство смежных возможностей. Это вполне разумная и общеизвестная идея. Не столь очевидно выдвинутое Кауффманом заманчивое предположение о том, что подобное расширение может подчиняться общим законам, последствия которых прямо противоположны знаменитому Второму Закону Термодинамики. По сути Второй Закон утверждает, что с течением времени термодинамическая система становится проще; все интересные структуры «размазываются» по пространству и исчезают. Напротив, предположение Кауффмана говорит о том, что биосфера расширяется в пространство смежных возможностей с максимально возможной скоростью, при которой биологическая система сохраняет свою целостность. В биологии инновации происходят настолько быстро, насколько это возможно.

Более того, Кауффман обобщает эту идею на случай произвольной системы, состоящей из «автономных агентов». Автономный агент — это обобщенная жизненная форма, обладающая двумя характерными свойствами: она умеет размножаться и способна выполнить хотя бы один термодинамический рабочий цикл. В ходе рабочего цикла система совершает некоторую работу и возвращается в исходное состояние, после чего процесс можно повторить. Иначе говоря, система забирает энергию у окружающей среды и преобразует ее в работу, причем таким образом, что по окончании цикла возвращается в исходное состояние.

Человек, как и тигр, является автономным агентом. А огонь нет, потому что он распространяется за счет горючих материалов, оказавшихся поблизости, но не совершает рабочий цикл. Он превращает химическую энергию в тепло, но не может повторно сжечь то, что уже сгорело.

Теория автономных агентов явным образов задана в контексте фазовых пространств, без которых ее даже невозможно сформулировать. В этой теории мы видим первую возможность получить общее представление о принципах, в соответствии с которыми организмы усложняют самих себя. Мы начинаем понимать, благодаря каким качествам поведение живых существ так сильно отличается от скучных предписаний Второго Закона Термодинамики. Мы рисуем картину, в которой Вселенная, совсем наоборот, является источником постоянно возрастающей сложности и организации. И теперь мы начинаем понимать, почему живем в таком интересном (а вовсе не скучном) мире.

Глава 5. Совсем как Анк-Морпорк

«Как тебе удалось установить с нами связь?» — спросил, тяжело дыша, Думминг, пока они плелись вдоль широкой реки.

«Так как физика Круглого Мира подчиняется физике реального мира, я могу использовать любой предмет, который воспринимается как средство коммуникации», — ответил слегка приглушенный голос ГЕКСа из кармана Ринсвинда. — «Хозяин этого устройства верит, что с его помощью можно общаться. Кроме того, я могут получить множество полезных сведений из области Б-пространства, занимаемой этим миром. Кстати, Архканцлер был прав. Эльфы оказали на этот мир существенное влияние».

«Ты можешь получать информацию из книг Круглого Мира?» — удивился Думминг.

«Да. Фазовое пространство книг, имеющих отношение к этому миру, содержит 101100N книг», — пояснил ГЕКС.

«Этих книг хватит, чтобы заполнить всю Вселен…, погоди, а что такое N?»

«Это количество всех возможных вселенных».

«Значит, их хватит, чтобы заполнить все возможные вселенные! Хотя… даже если нет, разницу никто не заметит».

«Верно. Именно поэтому на полке никогда не хватает места. Тем не менее, поскольку темпоральная матрица этого мира подчиняется нашему времени, я могу использовать виртуальные вычисления», — продолжил ГЕКС. — «Когда ответ известен, вычислительный процесс можно заметно ускорить. Стоит найти правильный ответ, и бесполезные каналы поиска просто прекратят свое существование. Кроме того, если исключить из рассмотрения все книги, посвященные гольфу, кошкам, слуду[27] и кулинарии, их число оказывается вполне обозримым».

«У-ук», — вмешался Библиотекарь.

«Он говорит, что не будет бриться», — перевел Ринсвинд.

«Это необходимо», — объяснил ГЕКС. — «Люди на поле смотрят на нас с подозрением. Нам бы не хотелось привлекать внимание толпы. Библиотекаря нужно побрить и одеть в мантию со шляпой».

Ринсвинд засомневался. «Не думаю, что мы сможем кого-то обдурить с такой маскировкой», — сказал он.

«Согласно моим данным, люди вам поверят, если вы скажете, что он испанец».

«Кто такие испанцы?»

«Испания — эта страна, расположенная примерно в пяти сотнях миль отсюда».

«И что, жители этой страны похожи на него?»

«Нет. Но местные жители готовы в это поверить. Это эпоха легковерных людей. Эльфы нанесли немалый урон. Величайшие умы тратят половину своего времени на изучение магии, астрологии, алхимии и общение с духами».

«Ну и что? У нас все то же самое», — удивился Ринсвинд.

«Да», — согласился ГЕКС. — «Но в этом мире нет ни рассказия, ни магии. У них ничего не получится».

«Так почему бы им просто не прекратить этим заниматься?» — спросил Ринсвинд.

«Я полагаю, они верят, что можно добиться результата, если найти правильный подход к делу».

«Вот черт», — произнес Ринсвинд.

«Кстати, в чертей они тоже верят».

«Домов становится все больше», — заметил Думминг. — «Мы скоро будем в городе. Хмм… с нами ведь еще и Сундук. ГЕКС, с нами не только орангутан, но еще сундук на ножках!»

«Да. Нам придется оставить его в кустах, пока мы не найдем просторное платье и парик», — спокойно сказал ГЕКС. — «К счастью, исторический период этому благоприятствует».

«Платье не поможет, уж поверь мне!»

«Поможет, если Библиотекарь сядет на Сундук», — возразил ГЕКС. — «Вместе они будут как раз подходящего роста, а платье поможет спрятать Сундук».

«Так, подожди-ка минутку», — прервал его Ринсвинд. — «Ты хочешь сказать, что, увидев примата в платье и парике, здешние люди подумают, что это женщина?»

«Да, если вы скажете, что она испанка».

Ринсвинд снова посмотрел на Библиотекаря.

«Да уж, эльфы тут постарались на славу», — сказал он.

Город был удивительно похож на Анк-Морпорк, правда, выглядел меньше. Зато вони в нем было, как ни странно, больше, и одной из причин тому были многочисленные животные, бродившие по улицам. Город производил впечатление разросшейся деревни.

Найти волшебников было несложно. Хотя ГЕКС обнаружил их без труда, даже и без его помощи шум был слышен на соседней улице. Там находилась таверна с внутренним двором, где толпа алкоголя, разбавленного людьми, наблюдала за мужчиной, который пытался ударить Архканцлера Чудакулли длинным и тяжелым посохом.

Но у него ничего не получалось. Чудакулли, раздетый по пояс, ловко отбивал его атаки, используя свой волшебный посох необычным способом — для нанесения ударов. И в этом деле Архканцлер был на голову выше своего противника. Большинство волшебников скорее умрут (и умирали), чем согласятся сделать зарядку, но Чудакулли мог похвастаться медвежьим здоровьем и практически такими же навыками общения. Несмотря на свои обширные познания — пусть даже и беспорядочные, — он относился к тому типу людей, которые скорее треснут собеседника по уху, чем станут разводить мудреный спор.

Когда спасательный отряд прибыл на место, он ударил своего оппонента по голове, а потом обратным взмахом посоха сбил его с ног. Противник упал на землю под одобрительные выкрики толпы.

Чудакулли помог своему оглушенному сопернику подняться на ноги и дойти до скамейки, где друзья облили проигравшего пивом. Потом он кивнул Ринсвинду с компанией.

«Добрались, значит», — сказал он. — «Ничего не забыли? Кто эта испанская дама?»

«Это Библиотекарь», — ответил Ринсвинд. Между воротником и рыжим париком было сложно разглядеть что-нибудь, кроме крайнего раздражения.

«Правда?» — удивился Чудакулли. — «А, ну да. Прошу прощения, мы здесь пробыли слишком долго. Это место оставляет отпечаток. Молодцы, правильно сделали, что замаскировали его. Полагаю, это ГЕКС предложил?»

«Мы добрались так быстро, как смогли, сэр», — сказал Думминг. — «Сколько вы уже здесь?»

«Пару недель», — ответил Чудакулли. — «Место в общем неплохое. Пойдемте к остальным».

Волшебники сидели за столом. Их обычная одежда, как заметил Ринсвинд, прекрасно вписывалась в городскую моду, но на всякий случай каждый из них нацепил гофрированный воротник.

Волшебники весело кивнули новоприбывшим. Лес из пустых кружек, стоявших перед ними, в какой-то мере объяснял эту веселость.

«Вы нашли эльфов?» — спросил Чудакулли, расталкивая волшебников, чтобы все поместились.

«Сэр, это место насквозь провоняло гламуром», — ответил Думминг, занимая свое место.

«Да, уж точно» — согласился Чудакулли. Осмотрев сидящих за столом, он добавил: «Ах, да. У нас новый друг. Ди, это господин Тупс. Помнишь, мы тебе о нем рассказывали?»

«Ээ… Тот головастый[28], что ли?» — спросил Ди.

«Нет, это Ринсвинд», — объяснил Чудакулли. — «Думминг — тот, что умный. А это…» — Архканцлер повернулся к Библиотекарю, но тут растерялся даже он, — «это… их… знакомая».

«Из Спании»[29], - добавил Ринсвинд, который хотя и не знал, что значит «головастый», но прекрасно понял, что имелось в виду.

«Ди тут вроде местного волшебника», — сообщил Чудакулли громким голосом, который, по его мнению, был похож на конфиденциальный шепот. — «Блестящий ум, острый, как бритва, но все свободное время тратит на магию».

«Которая здесь не действует», — заметил Думминг.

«Верно! Но, несмотря ни на что, все верят, что магия существует. Просто поразительно! Вот что эльфы сотворили с этим местом». Тут он наклонился вперед и заговорщическим тоном произнес: «Они пришли сюда прямо через наш мир, и мы попали… Как называется та штука, когда становится чертовски холодно и все начинает кружиться».

«Межпространственный поток, сэр», — ответил Думминг.

«Точно. Не представляю, где бы мы оказались, если бы наш друг Ди в это самое время не занимался магическим кругом».

Ринсвинд и Думминг застыли в молчании. Наконец, Ринсвинд сказал: «Вы же говорили, что магия здесь не работает».

«Так же, как и волшебный шар», — сообщил голос из кармана Ринсвинда. — «В этом мире могут существовать пассивные рецепторы».

Ринсвинд достал из кармана шар для предсказаний.

«Это же мой шар», — удивился Ди, разглядывая сферу.

«Извините», — объяснил Ринсвинд. — «Мы его вроде как нашли, ну и, взяли и, в общем, забрали с собой».

«Но он же разговаривает!» — изумленно воскликнул Ди — «Неземным голосом!».

«Нет, это всего лишь голос из другого мира, который больше этого, но вам не виден», — сказал Чудакулли. — «Никакой загадки в этом нет».

Трясущимися пальцами Ди взял сферу из рук Ринсвинда и поднес ее к глазам.

«Говори!» — приказал он.

«В доступе отказано», — сообщил кристалл. — «У вас недостаточно прав для выполнения данной операции».

«А вы объяснили ему, как попали сюда?» — шепотом спросил Ринсвинд у Чудакулли, пока Ди протирал шар рукавом своей мантии.

«Я просто сказал, что мы упали с другой сферы», — сказал Чудакулли. — «Все-таки в этой Вселенной полным-полно разных сфер. Кажется, этот ответ его устроил. Плоский Мир я вообще не стал упоминать, чтобы не сбить его с толку».

Ринсвинд посмотрел на трясущиеся руки Ди и маниакальный блеск в его глазах.

«Я просто хотел уточнить», — медленно произнес он. — «Вы появились в магическом круге и сказали, что упали с другой сферы, потом вы объяснили ему, что магия здесь не работает, а только что он говорил с волшебным шаром. И вы боитесь сбить его с толку?»

«Мы просто не хотим сбить его с толку еще больше», — объяснил Декан. — «И можешь мне поверить, что для здешних людей чувствовать себя сбитыми с толку вполне естественно. Ты знаешь, что они верят в волшебные числа? В этих местах за простые расчеты можно схлопотать серьезные неприятности».

«Ну, некоторые числа и правда волшеб…», — начал было Думминг.

«Нет, здесь таких чисел нет», — возразил Архканцлер. — «Вот, я стою под открытым небом безо всякой магической защиты и сейчас я назову число, которое идет после семи. Пожалуйста: восемь. И ничего не произошло. Восемь! Восемнадцать! Две толстые леди в тугих корсетах, восемьдесят восемь! Эй, кто-нибудь, вытащите Ринсвинда из-под стола».

Пока Профессор Жестокой и Необычной Географии смахивал остатки этой самой географии со своей мантии, Чудакулли продолжил: «Это безумный мир. Здесь нет рассказия. Люди создают историю по ходу дела. Блестящие умы тратят время на то, чтобы выяснить, сколько ангелов поместится на булавочной головке».

«Шестнадцать», — сказал Думминг.

«Да, мы это знаем, потому что можем взять и пересчитать, но здесь это просто очередной глупый вопрос», — ответил Чудакулли. — «Просто слезы наворачиваются. Здесь половина истории движется в обратном направлении. Какой-то бардак. Пародия на мир».

«Мы его создали», — заметил Преподаватель Современного Руносложения.

«Мы не создавали его настолько ущербным», — возразил Декан. — «Мы просмотрели местные книги по истории. Несколько тысяч лет назад в этом мире существовали развитые цивилизации. Была страна, похожая на Эфеб, где люди даже начали совершать открытия. Правда, в основном их выводы были неверны, но, по крайней мере, они старались. У них даже был приличный пантеон богов. А теперь от них ничего не осталось. Наш приятель со своими друзьями считает, что все, достойное изучения, уже было открыто и утеряно раньше. Честно признаться, они не так уж и далеки от истины».

«Что мы можем сделать?» — спросил Думминг.

«С помощью этой штуки ты можешь поговорить с ГЕКСом?»

«Да, сэр».

«Значит, ГЕКС может поколдовать в НУ, и мы узнаем, что именно сделали эльфы», — предложил Чудакулли.

«Эмм», — вмешался Ринсвинд. — «А имеем ли мы право вмешиваться?». Все тут же уставились на него.

«Ну, то есть раньше мы такого не делали», — объяснил он. — «Помните всех остальных существ, которые здесь эволюционировали? Разумные ящерицы? Разумные крабы? Те существа, похожие на собак? Всех их полностью уничтожили ледниковые периоды и камни, падающие с неба, и мы никак не пытались этому помешать»[30].

Волшебники продолжали таращиться на него.

«Ведь эльфы — это всего лишь очередная проблема, разве нет?» — продолжал Ринсвинд. — «Может…, может быть, что-то вроде большого камня? И, может,… может быть, они всегда появляются, когда в мире зарождается разумная жизнь? И тогда виды либо достаточно умны, чтобы их пережить, либо оказываются погребенными в горных породах, как и все остальные? Возможно, это какая-то проверка. Ну, то есть…»

Тут Ринсвинд понял, что его речь не дает никакого результата. Волшебники пристально смотрели на него.

«Ринсвинд, ты хочешь сказать, что кто-то где-то там выставляет оценки?» — спросил Думминг.

«Ну, конечно же, никого там…»

«Отлично. Вот и помолчи», — прервал его Чудакулли. — «Итак, коллеги, давайте вернемся в Мортлейк, и займемся делом».

«Морт-Лейк?» — удивился Ринсвинд. — «Но это же в Анк-Морпорке!».

«Здесь тоже есть Мортлейк»[31] — сказал, улыбаясь, Преподаватель Современного руносложения. — «Просто удивительно, да?» Нам бы это и в голову не пришло. Этот мир — просто жалкая пародия на наш собственный. Что наверху, то и внизу — и все в таком духе.

«Вот только здесь нет магии», — возразил Чудакулли. — «И нет рассказия. Этот мир не знает, что его ждет».

«Зато мы знаем», — заметил Думминг, который продолжал писать в своем блокноте.

«Разве?»

«Да, сэр. Вы не помните? Примерно через тысячу лет в планету врежется огромная каменная глыба. Я продолжаю отслеживать данные, так что это единственно возможный вывод».

«Но я думал, здесь появится раса существ, которые построят огромные сооружения, чтобы улететь с этой планеты».

«Это так, сэр».

«А за тысячу лет могут появиться новые виды?»

«Я так не думаю, сэр».

«Хочешь сказать, что это они улетят?»

«Похоже на то, сэр», — сказал Думминг.

Волшебники посмотрели на людей во дворе. Никто не спорит, что от пива ступеньки эволюционной лестницы становятся скользкими, но все же…

За столом неподалеку одного из посетителей вырвало на его соседа. Раздались аплодисменты.

«Мне кажется», — выразил общее мнение Чудакулли, — «что нам придется здесь на какое-то время задержаться».

Глава 6. Философия шлифовщика линз

Джон Ди, живший с 1527 по 1608 годы, был придворным астрологом Марии Тюдор. Некоторое время он находился под стражей за занятия колдовством, но в 1555 году был выпущен на свободу — видимо, из-за того, что на самом деле колдовством он не занимался. Впоследствии он стал астрологом королевы Елизаветы I. Большую часть своей жизни он посвятил изучению оккультного, в том числе алхимии и астрологии. С другой стороны, именно он впервые перевел на английский язык Евклидовы «Начала» — знаменитый трактат по геометрии. На самом деле, если верить печатному слову, авторство книги приписывается сэру Генри Биллингсли, но всем было прекрасно известно, что именно Ди проделал всю работу и даже написал длинное научное предисловие. Возможно, именно поэтому всем и было известно, что Ди проделал работу целиком.

Современному человеку интересы Ди могут показаться противоречивыми: куча суеверных псевдонаук, перемешанных с настоящим научным подходом и математикой. Однако Ди не был нашим современником, и потому не видел в таком сочетании никакого противоречия. В то время многие математики зарабатывали на жизнь составлением гороскопов. Они могли с помощью расчетов предсказать, в каком из двенадцати «домов» — областей неба, соответствующих зодиакальным созвездиям, — окажется планета.

Ди стоял на пороге современных представлений о причинно-следственных связях во Вселенной. Мы называем его время «Эпохой Возрождения», имея в виду возрождение философии и политики древних Афин. Однако, подобный взгляд может быть ошибочным, во-первых, потому что древнегреческое общество не было настолько «научным» и «интеллектуальным», как мы привыкли полагать, а во-вторых — потому что на культуру этой эпохи оказали влияние и другие течения. Наше представление о рассказии, вполне вероятно, является следствием объединения этих идей в работах более поздних философов — таких, как Барух Спиноза.

Истории способствовали распространению оккультизма и мистицизма. Однако, благодаря им же, Европа смогла освободиться от средневековых суеверий и стать на путь рационального понимания Вселенной.

Вера в оккультное — магию, астрологию, предсказание, колдовство, алхимию — типична для большинства культур. В основе европейских традиций оккультизма, к которым принадлежал и Ди, лежит древняя и таинственная философия, возникшая, главным образом, из древнегреческой алхимии и еврейского мистицизма. Одним из греческих источников была «Изумрудная скрижаль» — документ, приписываемый Гермесу Трисмегисту («трижды величайшему»), который был особенно почитаем в среде арабских алхимиков. Влияние еврейской культуры связано с Каббалой — таинственной и мистической интерпретацией священной книги Торы.

Астрология — это, конечно же, одна из форм предсказания, основанная на движении звезд и видимых планет. Вероятно, она внесла свой вклад в развитие науки, так как помогала зарабатывать на жизнь тем, кто был заинтересован в наблюдении и изучении небесных тел. Астрологом был, к примеру, Иоганн Кеплер, открывший эллиптическую форму планетарных орбит. Выхолощенная разновидность астрологии встречается и по сей день в гороскопах на страницах бульварных газет. Рональд Рейган, будучи президентом США, советовался с астрологом. От нее никуда не денешься.

Более интересным явлением была алхимия. Часто ее называют предшественницей химии, хотя принципы, лежащие в основе химии, по большей части проистекают из других источников. Однако алхимики использовали в своих изысканиях различные устройства, которые впоследствии легли в основу полезных химических приспособлений — таких, как реторты и колбы. Кроме того, они обнаружили, что при нагревании или смешивании особых веществ происходит кое-что интересное. Важным достижением алхимии стало открытие нашатыря (хлорида аммония), который может вступать в реакции с металлами, а также неорганических кислот — азотной, серной и соляной.

Важная задача алхимии стала бы куда более важной, если бы хоть кому-нибудь удалось ее решить — такой задачей был поиск Эликсира Жизни, дающего бессмертие. Китайские алхимики называли эту заветную субстанцию «жидким золотом». Нить повествования здесь прослеживается довольно четко: золото — это благородный металл, нетленный и не подверженный старению. А потому любой, кто смог бы каким-то образом сделать золото частью своего тела, обрел бы такую же нетленную и вечную природу. Благородство имеет и другое проявление — благородные металлы предназначены для «благородных» людей: императоров, членов королевской семьи и вообще всех, кто, так или иначе, стоит выше народных масс. Принесло ли им это пользу? Согласно специалисту по истории Китая Джозефу Нидхему, смерть некоторых китайских императоров могла быть связана с отравлением эликсиром. В этом нет ничего удивительного, поскольку в состав предполагаемого эликсира обычно входили мышьяк и ртуть. Так что поиск секретов бессмертия на практике вполне мог сократить, а вовсе не увеличить продолжительность жизни.

Европейская алхимия, примерно с 1300 года, ставила перед собой три основные задачи. Одной из них по-прежнему было создание Эликсира Жизни, вторая же была связана с поиском лекарств от различных болезней. И впоследствии поиски алхимических лекарств действительно принесли пользу. Ключевую роль в этом сыграл Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст[32] фон Гогенхайм (1493 — 1541), который, к счастью, был также известен под более коротким именем «Парацельс».

Парацельс был швейцарским врачом, который заложил основы химиотерапии, благодаря своему увлечению алхимией. Он придавал большое значение оккультным практикам. В 14 лет, он, будучи студентом, путешествовал от одного европейского университета к другому в поисках опытных учителей, однако, как следует из его собственных записей, в конечном счете, был разочарован. Он задавался вопросом, как «таким превосходным университетам удается выпускать столько превосходных ослов». Совершенно ясно, что он был не из тех студентов, которые стараются заслужить одобрение преподавателей. «Университеты», — писал он, — «не дают всех необходимых знаний. И потому врач должен обращаться к старухам, цыганам, чародеям, странствующим племенам, старым грабителям и прочим изгоям, чтобы учиться у них». В Плоском Мире он бы неплохо провел время и многому бы научился.

После десяти лет странствий в 1524 году он вернулся на родину и начал читать лекции по медицине в университете Базеля. В 1527 году он публично сжег классические труды ранних целителей — араба Авиценны и грека Галена. Парацельсу не было никакого дела до авторитетов. Даже его псевдоним, «пара-Цельс» буквально означает «превзошедший Цельса», то есть одного из главных Римских целителей I века.

Парацельс был высокомерным и загадочным, однако его блестящий ум перевешивал все недостатки. Он придавал большое значение использованию природных сил в процессе лечения. Например, он считал, что лучше дать ране подсохнуть самой, чем прикладывать к ней мох или высушенный навоз. Он обнаружил, что ртуть — это эффективное средство против сифилиса и составил лучшее на тот момент клиническое описание этого венерического заболевания.

Большинство алхимиков преследовали гораздо более эгоистичную цель. Их интересовало лишь одно: как превратить простые металлы, например, свинец, в золото. Опять же их вера в возможность подобного превращения была основана на одной истории. Экспериментальным путем им удалось выяснить, что нашатырь и некоторые другие вещества способны изменять цвет металлов — так на свет появилась история о «трансмутации металлов». Что же в таком случае мешает взять свинец, добавить к нему подходящую субстанцию и получить золото? История звучала вполне убедительно: не хватало лишь той самой подходящей субстанции, которая получила название «Философского камня».

Поиски философского камня, а также слухи о его открытии, сослужили плохую службу некоторым алхимикам. Благородное золото было прерогативой знатных людей. И хотя многие короли и князья были не прочь прибрать неистощимый запас золота к рукам, они не хотели, чтобы их соперники добились того же. Даже поиск философского камня вызывал подозрение, точно так же как поиск дешевого и возобновляемого источника энергии в наше время вызывает подозрения со стороны нефтяных корпораций и предприятий ядерной энергетики. В 1595 году по приказу Рудольфа II был заключен в тюрьму компаньон Ди по имени Эдвард Келлер, который впоследствии погиб при попытке побега. А в 1603 году курфюрст Саксонии Кристиан II арестовал и подверг пыткам шотландского алхимика Александра Сетона. Мало ли на что способны эти умники.

История о философском камне так и не достигла своей кульминации. Алхимикам не удалось превратить свинец в золото. И все же потребовалось немало времени, прежде чем эта история окончательно ушла в прошлое. Даже в начале XVIII века Исаак Ньютон считал, что затея с философским камнем не лишена смысла, а идею о превращении свинца в золото химическим путем удалось изжить лишь в девятнадцатом веке. Заметьте, что ядерные реакции — это совсем другое дело, и с их помощью трансмутация возможна, хотя и совершенно невыгодна с экономической точки зрения. К тому же в случае малейшей неосторожности золото окажется радиоактивным (с другой стороны, это ускорило бы обращение денег и, возможно, вызвало бы резкий рост благотворительности).

Как мы перешли от алхимии к радиоактивности? Ключевым периодом в истории Западной Европы стала эпоха Возрождения, или Ренессанса, которая продолжалась примерно два столетия — с пятнадцатого по шестнадцатое. В этот период идеи, пришедшие в Европу из арабских стран, столкнулись с греческой философией и математикой, а также ремесленничеством и инженерным делом древнего Рима. Результатом такого столкновения стало бурное развитие искусств и зарождение науки в современном понимании. Благодаря Возрождению, мы научились новым историям о себе и окружающем мире. А эти истории, в свою очередь, изменили и нас самих, и этот мир.

Чтобы понять, как это произошло, нам придется обратиться к подлинному мировоззрению Ренессанса, а не к популярному представлению о «человеке эпохи Возрождения». Говоря это, мы имеем в виду человека, обладающего знаниями и навыками во многих областях — как Леонардо да Винчи Круглого Мира, подозрительно напоминающего Плоскомирского Леонарда Щеботанского. Мы прибегаем к этой фразе, поскольку противопоставляем таких людей современному типажу «образованного» человека.

В Европе времен средневековья и даже в более поздние периоды «образование» с точки зрения аристократии предполагало получение классических знаний — наследия древнегреческой культуры — а также изучение религии, не более того. Считалось, что король должен разбираться в поэзии, драме и философии, но никто не ожидал от него познаний в области починки труб или кирпичной кладки. Конечно, некоторые короли проявляли немалый интерес к астрономии и другим естественным наукам — будь то в силу любопытства или осознания того факта, что технология дает власть. Тем не менее, в образовательную программу королевской знати эти дисциплины обычно не входили.

Подобный взгляд на образование подразумевал, что классики являли собой все те проверенные знания, которые были необходимы «образованному человеку». Эта точка зрения довольно близка к той, которую до недавнего времени разделяли многие закрытые школы в Англии, а также их выпускники, ставшие политиками. Взгляд на знания и умения, необходимые правителям, контрастировал со знаниями и умениями, в которых нуждались дети крестьян (навыки ремесленничества и, впоследствии, «три Ч»[33]).

Тем не менее, философия «человека эпохи Возрождения», пытавшегося соединить эти два мира воедино, не была основана ни на классиках, ни на «трех Ч». Отношение к ремесленнику как источнику житейской мудрости и знаний о материальном мире, а также его инструментам — например, тем, которыми могли пользоваться алхимики, — привело к новому сближению классического и эмпирического подходов, к соединению интеллекта с опытом. Своими поступками люди вроде Ди — и даже оккультиста Парацельса с его медицинскими предписаниями — подчеркивали это отличие. Они положили начало процессу слияния логики с эмпирицизмом, который так поражает нас сегодня.

Как уже было сказано, слово «Ренессанс» означает вполне определенное возрождение, а именно — возрождение культуры Древней Греции. Однако, это современное представление, и основано оно на ошибочном понимании как Древней Греции, так и самого Ренессанса. В «классическом» образовании нет места инженерному делу. Конечно же, греческая культура была основана на чистом интеллекте, поэзии и философии. В Древней Греции не было инженеров.

Хотя нет, все-таки были. Архимед сконструировал подъемные краны, которые могли поднимать вражеские корабли прямо из воды, и мы до сих пор не имеем четкого представления о том, как он это сделал. Герон Александрийский (он жил примерно в одно время с Иисусом) составил множество описаний различных двигателей и машин, изобретенных за предыдущие триста лет — многие из этих описания позволяют сделать вывод о существовании опытных образцов. Его монетные автоматы мало чем отличались от тех, что стояли на улицах Лондона или Нью-Йорка 1930-х годов, и, возможно, были бы даже более надежными, когда дело доходило до выдачи шоколада — если бы в Древней Греции знали про шоколад. А ведь у греков были еще и лифты.

Проблема в том, что о технических аспектах древнегреческого общества мы знаем лишь благодаря горстке теологов. Им нравилась паровая машина Герона, и многие из них даже держали на столе ее маленькую стеклянную копию — что-то вроде «теологической игрушки», которую можно было вращать с помощью пламени свечи. Тем не менее, инженерные идеи, лежащие в основе этих игрушек, обошли их стороной. И если теологи не смогли донести до нас технические достижения Древней Греции, то наши «рациональные» учителя не смогли передать духовную атмосферу эпохи Возрождения. Духовный аспект профессии алхимика в значительной мере отражал религиозное отношение к миру — восхищение Творением Рук Божьих и чудесными изменениями его состояний и форм, когда оно подвергалось нагреванию, «ударам», растворению и кристаллизации.

В настоящее время подобный взгляд на вещи уступил место строгому мышлению наивных последователей «Нью Эйджа», которые черпают духовное воодушевление в кристаллах и анодированных металлах, сферических искрящихся машинах и ньютоновских маятниках, но не стремятся к более глубокому пониманию принципов, лежащих в основе подобных игрушек. Нам кажется, что благоговение, испытываемое учеными на пути к пониманию, обладает намного большей духовностью, чем философия Нью Эйджа.

В наше время можно встретить таинственных массажистов, ароматерапевтов, иридологов — людей, которые верят, что изучив радужку глаза или свод стопы, можно дать целостную оценку здоровья человека. Их верования уходят корнями в работы эксцентриков эпохи Ренессанса — таких, как Ди или Парацельс. Однако эти люди пришли бы в ужас, узнай они, что в будущем на них станут ссылаться, как на авторитетов — особенно, если речь идет о таких узколобых потомках.

Особое место среди тех, кто почитает авторитет Парацельса, занимают гомеопаты. Один из базовых принципов гомеопатии состоит в том, что лекарство становится тем сильнее, чем больше оно разбавлено. Этот принцип позволяет гомеопатам рекламировать свои лекарственные средства как совершенно безвредные (это же просто вода) и в то же время невероятно эффективные (в отличие от воды). Противоречия они в этом не видят. Кстати, в инструкции к гомеопатическим таблеткам от головной боли сказано: «Примите одну таблетку при легкой боли и три таблетки — при сильной». А разве не должно быть наоборот?

Такие люди не испытывают потребности думать над тем, что они делают, поскольку их вера опирается на авторитет. Они не станут задаваться вопросом, который не пришел в голову авторитетной личности. Например, гомеопаты в поддержку своих теорий приводят высказывание Парацельса: «То, что вызывает болезнь, одновременно является лекарством». Но ведь Парацельс всю свою карьеру выстроил именно на отрицании авторитетов. К тому же, он никогда не говорил, что болезнь всегда является своим собственным лекарством.

Сравните современный разгул легкомыслия с критическим и здравым отношением большинства ученых Ренессанса к идее о том, что мистические ритуалы способны открыть истинную сущность Вселенной. Люди, подобные Ди, в том числе и Исаак Ньютон, воспринимали эту критическую позицию весьма серьезно. То же самое в значительной мере можно сказать и о Парацельсе: к примеру, он отказывался признать, что звезды и планеты оказывают влияние на части человеческого тела. В эпоху Возрождения считалось, что хотя творение Бога содержит в себе таинственные элементы, они не являются каким-то мистическим знанием, а просто спрятаны[34], неявно вшиты в ткань реальности.

Похожую точку зрения разделял и Антони ван Левенгук, восхищаясь крошечными существами, обитающими в грязной воде или сперме — это было поразительное открытие, свидетельствующее о том, что Чудо Творения можно встретить даже в микроскопических масштабах. Природа, созданная Богом, оказалась куда сложнее. Она доставляла нам эстетическое удовольствие и поражала своими сокровенными чудесами. Именно так Ньютон восхищался математическими законами, сокрытыми в движении планет; лишь часть природы, явленной нам Богом, была доступна невооруженному глазу — эта идея перекликалась со взглядами герметиков (философия, восходящая к учению Гермеса Трисмегиста). В то время кризис атомизма по сути был кризисом преформизма: если Ева содержала в себе всех своих будущих дочерей, а каждая из них — своих дочерей, и так далее, наподобие матрешки, то материю можно было делить до бесконечности. В противном случае мы могли бы определить день Страшного Суда, подсчитав количество поколений, остающихся до рождения последней дочери.

Смиренность была отличительной чертой образа мыслей в эпоху Ренессанса. Люди критически относились к собственным объяснениям. На этом фоне не лучшим образом смотрятся современные религии вроде гомеопатии, сайентологии и других вероучений, претендующих на «исчерпывающее» объяснение Вселенной человеческим языком.

Хотя некоторые ученые ведут себя столь же самонадеянно, хорошие ученые никогда не забывают о том, что в науке есть свои ограничения, и стремятся дать им объяснение. «Я не знаю» — это один из великих научных принципов, хотя, надо признаться, не слишком распространенный на практике. Как много бессмысленной чепухи можно устранить простым признанием своего неведения! Это признание помогает нам спокойно воспринимать блистательные и весьма убедительные иллюзии, которые нам демонстрирует фокусник со сцены — то есть убедительные до того момента, когда мы включим свои мозги. Мы знаем, что это всего лишь ловкий трюк и, признавая свое неведение, не попадаемся на удочку ложного убеждения, будто иллюзия реальна только потому, что мы не знаем, в чем состоит фокус. Да и откуда нам знать? Мы не члены Магического Общества. Сталкиваясь с природными явлениями, которые еще не привлекли внимание компетентных ученых (и фондов, спонсирующих их исследования) и пока что кажутся… волшебными, мы, также благодаря осознанию своего неведения, не поддаемся легкомысленной вере в мистическое. Мы говорим о «природной магии»… или чаще о Чудесах Природы или Чудесах Жизни.

Почти все мы разделяем эту точку зрения, однако важно понимать традиции, которые лежат в ее основе. Мы не просто восхищаемся сложностью Божественного творения. Наше отношение восходит к мировоззрению Ньютона, Левенгука и более ранних ученых — вплоть до самого Ди. И, без сомнения, к некоторым мыслителям Древней Греции. В его основе лежит вера людей эпохи Ренессанса в то, что изучая потрясающие и удивительные чудеса, можно открыть чудеса еще более потрясающие и удивительные: будь то сила тяготения или сперматозоиды.

Так что же такое «магия» для нас и чем она была для людей Возрождения? Ди говорил о мистических искусствах, да и Ньютон был убежденным сторонником некоторых «магических» объяснений — в особенности его принципа дальнодействия, или «гравитации», восходящего к мистическим силам притяжения/отталкивания, взятых им из философии герметизма.

Таким образом, «магия» может обозначать три совершенно разных понятия. Во-первых, магия — это «то, что вызывает восхищение», от карточных фокусов до амеб и колец Сатурна. Во-вторых, это воплощение в реальность вербальных инструкций, или заклинаний, неким оккультным или мистическим образом…, например, превращение человека в лягушку или наоборот, или замок, который джинн строит для своего хозяина. Наконец, третье значение — эта та техническая сторона магии, которой мы пользуемся каждый день: чтобы включить свет, достаточно щелкнуть выключателем, и нам даже не нужно говорить «Да будет свет».

Строптивая метла Матушки Ветровоск — это магия второго типа, однако ее «головология» по большей части основана на прекрасном знании психологии (магия третьего типа, тщательно замаскированная под второй тип). На ум приходит высказывание Артура Ч. Кларка «Любая достаточно развитая технология неотличима от волшебства», которое мы уже приводили и обсуждали в первой части «Науки Плоского Мира». Плоский Мир — это пример магии, основанной на заклинаниях; больше того, само его существование невероятным образом поддерживается сильным магическим полем (второго типа). В приземленных культурах вроде Круглого Мира взрослые делают вид, будто утратили интерес к Плоскомирской магии, в то время как их технологии под влиянием культуры все больше и больше становятся похожими на магию третьего типа. А развитие ГЕКСа, которое мы наблюдаем от книги к книге, переворачивает слова сэра Артура с ног на голову: достаточно развитая магия Плоского Мира стала практически неотличимой от технологии.

Будучи (более-менее) разумными взрослыми, мы понимаем, откуда берется магия первого типа. Когда мы видим нечто удивительное, мы испытываем невероятную радость от того, что во Вселенной могут существовать аммониты или, к примеру, зимородки. Но на чем же тогда основана наша вера в иррациональную магию второго типа? Как же так получается, что в любой культуре интеллектуальное развитие детей начинается с веры в волшебство, а не реальные причинно-следственные связи окружающего мира.

Одно из убедительных объяснений состоит в том, что люди изначально запрограммированы на примерах, взятых из сказок и волшебных историй. В любой человеческой культуре детям рассказывают истории. Взаимодействие, которого мы достигаем на раннем этапе развития языка, играет роль в становлении нашей индивидуальной человечности.

Все культуры прибегают к образам животных в воспитательных целях — на Западе детям рассказывают о хитрой лисице, мудрой сове и трусливых цыплятах. Они как будто вышли из наших снов, где животные олицетворяют разные черты человеческого характера и, ко всему прочему, еще и умеют говорить. Следя за поступками — и словами — героев истории, мы учимся понимать туманные значения этих определений. Дети инуитов видят лису не хитрой, а храброй и стремительной, в то время как норвежская лиса олицетворяет мудрость и скрытность и всегда готова дать полезный совет вежливому ребенку. Причинно-следственные связи в таких историях всегда выражены на словах: «И вот, лиса сказала…, и у них все получилось!» или «Я как дуну, как плюну, так и снесу твой домик!». Самая первая разновидность причинности, с которой сталкивается ребенок, — вербальные инструкции, воплощающие материальные явления в жизнь. А это и есть заклинания.

Родители и воспитатели точно так же воплощают желания, высказанные ребенком, в поступках и предметах — от еды, которая появляется на столе, когда ребенок чувствует голод, до игрушек и подарков на день рождения и Рождество. Мы облекаем эти простые вербальные просьбы в форму «магического» ритуала. Мы требуем, чтобы заклинание начиналось со слова «пожалуйста», а его исполнение подтверждалось словами благодарности[35]. Нет ничего удивительного в том, что наши дети учатся верить в силу простой просьбы открывать дверь в мир материальных благ. В самом деле, обычная просьба или приказ — это и есть классическое заклинание. Помните «сезам, откройся»?

В глазах ребенка слова действительно обладают волшебной силой. Становясь старше, мы хотим сохранить свою веру в то, что «желания сбываются»[36]. И тогда мы оформляем свои магазины, веб-страницы и машины, руководствуясь этим по-настоящему «детским» мироощущением.

Мы приезжаем домой на машине и одним щелчком открываем гараж; нажимая кнопку на инфракрасном пульте управления, переключаем каналы телевизора, открываем и запираем машину — все это, и даже простой выключатель, с помощью которого мы зажигаем свет, являет собой пример именно такой магии. В отличие от своих викторианских предшественников, мы предпочитаем прятать детали механизма и делать вид, что его там вообще нет. Так что в изречении Кларка нет ничего удивительного. Оно означает, что упомянутые приматы проявляют исключительную изобретательность, пытаясь вернуться в ту беззаботную пору детства. Возможно, есть и другие виды, которые, обладая интеллектом или экстеллектом, проводят первые годы своей жизни в таком же беспомощном состоянии и впоследствии пытаются использовать свои технологические достижения, чтобы компенсировать его или пережить заново? Если это так, то они тоже будут «верить в магию», и мы сможем распознать эту веру по их одержимости ритуалами «пожалуйста» и «спасибо».

Мы видим, как в различных культурах эта философия проникает во взрослую жизнь. Во «взрослых» сказках вроде «Тысячи и одной ночи» джинны и другие чудеса помогают главным героям исполнить их желания — точно так же, как воплощаются в жизнь желания детей. То же происходит и во многих фэнтези-историях, и в «романтических» историях для взрослых. Справедливости ради стоит заметить, что, вопреки распространенному мнению, этого нельзя сказать про современное фэнтези: сложно создать ощутимое напряжение в сюжете, где всего можно достичь простым взмахом волшебной палочки, а потому применение «магии» там сопряжено с разными сложностями и опасностями, и ее стараются всеми силами избежать. Плоский Мир — это мир магии — к примеру, там мы можем услышать, о чем думает гроза, или как разговаривают собаки, — но магия, которую мы ассоциируем с остроконечными шляпами, используется крайне редко. Волшебники и ведьмы обращаются с ней, как с ядерным оружием: знание окружающих о том, что она у вас есть, не принесет вреда, но проблемы коснутся всех, если она будет пущена в ход. Это и есть магия для взрослых: она не может даваться легко, ведь, как известно, бесплатных гоблинов не бывает.

Но, к сожалению, представления взрослых о причинно-следственных связях обычно подпорчены той наивной верой в исполнение желаний, которая живет в нас со времен младенческой, «звенящей» магии. Например, ученые могут возражать против альтернативных теорий на том основании, что «если они верны, то мы не сможем произвести расчеты». Почему они считают, что природе есть дело до их расчетов? Из-за их собственного желания закончить расчеты, чтобы написать статью для научного журнала. И это желание не лучшим образом сказывается на их точке зрения, которая во всех остальных отношения совершенно разумна. Они как будто топают ногой: Всемогущий Бог должен изменить свои законы, чтобы мы могли произвести расчеты.

Представления о причинно-следственных связях могут формироваться и другими путями, однако все они представляют сложность для существ, увязших в собственных культурных предпосылках. Практически все потребности взрослого человека либо «магическим» образом удовлетворяются с помощью технологий, либо требуют участия других людей, которые ему помогают или, наоборот, принимают его помощь.

Разные культуры довольно сильно отличаются подходами к вопросам управления, лидерства и аристократии. В феодальных обществах был класс баронов, которым во многих отношениях было позволительно оставаться детьми, находясь в окружении слуг, рабов и других людей, заменяющих им родителей. Богатые люди в более развитых обществах, как и люди высокого статуса (рыцари, короли, королевы, принцессы, главари мафии, оперные дивы, поп-идолы, известные спортсмены), словно окружают себя обществом людей, потакающих им, как избалованным детям. По мере технического развития общества все большее число людей — вплоть до низших слоев — получают возможность пользоваться благами нарастающей технологической магии. Благодаря супермаркетам, удовлетворение любых потребностей нашего внутреннего ребенка стало общедоступным и законным. Все большее число взрослых посредством технологии стало прибегать к детской магии, в то время как разумная магия, или «чудеса природы», сошла на нет.

В середине XVII века, философ по имени Барух (Бенедикт) Спиноза, опираясь на синтетическую природу философии Ренессанса и критику работ Декарта, выработал совершенно новый взгляд на концепцию причинности. Спиноза был одним из ключевых деятелей, сформировавших мировоззрение Ренессанса и проложивших дорогу к эпохе Просвещения. Основываясь на критике авторитетов еврейской культуры, представителем которой был и сам Спиноза, он создал новый рациональный подход к причинно-следственным связям во Вселенной. Он не признавал ни Глас Божий, услышанный Моисеем, ни ангелов, ни многих других «оккультных» верований — особенно характерных для раннего каббализма[37]. Спиноза изъял наивную магию из своей религии. Он был шлифовщиком линз, а эта профессия требует постоянного сравнения результатов своей работы с действительностью. Следуя ремесленническим взглядам на природу причинности, Спиноза лишил Божье Слово всякого волшебства. Он был отлучен от еврейской общины Амстердама. Этому евреи научились у католиков, хотя отлучение не слишком вписывалось в еврейскую религиозную практику — даже в ту эпоху.

Спиноза был пантеистом. То есть верил в то, что частица Бога есть во всем. Его главный аргумент в пользу этой веры состоял в том, что если бы Бог существовал отдельно от материальной Вселенной, то Вселенная вместе с Богом составляли бы сущность, более великую, чем сам Бог. Как следствие, Бог Спинозы — это не существо и не личность, по образу и подобию которой могло быть создано человечество. Из-за этого Спиноза часто считался атеистом, а многие евреи, придерживающиеся традиционной веры, до сих пор видят его в таком свете. Несмотря на это, его труд «Этика» представляет собой прекрасный и логически обоснованный довод в пользу конкретной разновидности пантеизма. По сути, точка зрения Спинозы практически совпадает со взглядами большинства ученых, проявлявших склонность к философии, — от Ньютона до Кауффмана.

До Спинозы даже его предполагаемые предшественники — такие, как Декарт и Лейбниц считали, что Бог заставляет мир двигаться силой своего Слова: магия, мышление ребенка. Спиноза предположил, что всемогущему Богу не обязательно быть похожим на человека, чтобы управлять Вселенной. Многие из его современных последователей считают, что свод правил, которые наука придумывает, объясняет или приписывает материальному миру, — это и есть воплощение такого Бога. Иначе говоря, события в материальном мире происходит именно так, а не иначе, потому, что к этому их принуждает Бог, или Природа Вселенной. А эта точка зрения ведет к идеям, которые напоминают не магию или исполнение желаний, а рассказий.

Взгляд Спинозы на развитие ребенка прямо противоположен идее исполнения желаний. Наши действия ограничиваются различными условиями и правилами. Вырастая, ребенок постепенно разбирается в этих правилах, и учится согласовывать с ними свое поведение. Сначала он может попытаться пересечь комнату, полагая, что стул не является препятствием. Обнаружив, что стул не собирается уступать ему дорогу, ребенок от досады испытывает сильные эмоции. И приходит в ярость. Впоследствии, выбирая путь в обход стула, он приобретет больше возможностей довести дело до конца без излишней агрессии. Повзрослев и освоив еще больше правил — будь то Божья Воля или основы причинно-следственных связей во Вселенной, — он приобретет опыт в достижении цели и хладнокровно примет эти правила как должное — на смену эмоциям придет спокойствие.

Книга Куффмана «At Home in the Universe»[38] — яркий пример этой философии: Спиноза понимал, что каждый из нас строит дом в собственной Вселенной, наслаждаясь покоем, обуздывая и контролируя свои эмоции. Мы всецело соответствуем своей Вселенной, мы возникли из нее и в ней же эволюционировали, а благополучие нашей жизни зависит от того, насколько мы ценим ее способность ставить перед нами ограничения и вознаграждать за понимание. В молитве Спинозы нет места словам «спасибо» и «пожалуйста». В его мировоззрении соединились взгляды ремесленника и философа, племенного уважения к традициям и варварских добродетелей любви и чести.

Благодаря этому, появился совершенно новый вид цивилизованных историй. Вместо варварской «И тогда он снова потер лампу,… и перед ним опять предстал джинн», мы видим историю о том, как старший сын короля отправляется в путешествие, чтобы завоевать сердце прекрасной принцессы… и терпит неудачу. Просто поразительно! Ни один герой варварских историй не может потерпеть неудачу. И даже больше: в племенных и варварских волшебных сказках никто и никогда не терпит неудач, кроме злых великанов, колдунов и Великих Визирей. Однако в новой истории рассказывается о том, как средний сын учится на ошибках старшего, показывая слушателю — ученику, — сложность поставленной задачи. Несмотря на все усилия, средний сын тоже не достигает цели, потому что учиться совсем не просто. Зато младший сын — или третий козленок, или третий поросенок со своим кирпичным домиком — наконец, демонстрирует нам, как можно достичь успеха в спинозианском просвещенном мире наблюдения и опыта. Истории, в которых люди учатся на чужих ошибках — это признак цивилизованного общества.

Рассказий проник в наш конструктор «Создай человека», создав разум, который совсем не похож на племенной: «поступай так, потому что мы всегда так делали, и все получалось» или «не делай этого, потому что это табу и зло, а если сделаешь, то мы тебя убьем». Не похож он и на разум варвара: «На этом пути меня ждет слава, добыча, несметные богатства и много детей (если только у меня будет джинн). Я не стану унижать себя и свои руки черной работой». Цивилизованные дети, напротив, учатся повторять задачу снова и снова, добиваясь нужной степени «шлифовки».

Слушатель историй, сформированных и наполненных рассказием, готов делать все необходимое для понимания поставленной перед ним задачи. Возможно, в сказочной вселенной представители среднего класса не склонны соревноваться за руку и сердце принцессы, однако подход, практикуемый младшим сыном, поможет ему добиться успеха и в шахте, и на фондовой бирже, и на Диком Западе (если верить Голливуду, известному поставщику рассказия), и в качестве отца или барона. Мы говорим о «нем», поскольку с «ней» дело обстоит сложнее: рассказий не был создан для девушек и не следовал их модели поведения, а форма, которую ему придают феминистские мифы, по всей видимости, не имеет отношения к вопросам, связанным со старыми моделями, ориентированными на юношей. Но мы можем исправить эту ошибку, если поймем, что рассказий обучает посредством ограничений.

Плоский Мир — это, строго говоря, мир сказочных законов, однако его могущество и успех в значительной мере основаны на том, что жители этого мира постоянно бросают законам вызов и ниспровергают их. Самый яркий пример — ведьма Матушка Ветровоск, которая цинично пользуется этими законами или попросту их игнорирует — смотря по обстоятельствам. Она решительно против того, чтобы девушек насильно заставляли следовать всепоглощающей «истории» и выходить замуж за принца, основываясь только на размере своей ноги; по ее мнению, истории существуют, чтобы бросать им вызов. И все же она сама — часть еще большей истории, и даже истории следуют определенным правилам. В некотором смысле она все время пытается пилить сук, на котором сидит. А ее истории черпают силу в том факте, что мы с раннего детства запрограммированы верить в монстров, с которыми она сражается.

Глава 7. Магия небесных даров

В голове у Ринсвинда все время вертелась фраза «культ небесных даров».

Он уже сталкивался с этим раньше — вообще, он много с чем сталкивался, пробегая мимо — на уединенных островах в открытом океане.

Скажем, корабль, сбившийся с пути, причаливает к такому острову. Пополнив запасы воды и провизии, путешественники подарили услужливым местным жителям разные полезные штуковины, вроде стальных ножей, наконечников для стрел или рыболовных крючков[39]. А потом корабль уплыл, и через некоторое время сталь пришла в негодность, а наконечники потерялись.

Нужен был другой корабль. Однако вблизи заброшенных островов корабли встречаются нечасто. Поэтому их нужно было как-то привлечь. Сделать что-то вроде приманки. Неважно, что сделана она была из бамбука и пальмовых листьев — главное, что приманка была похожа на корабль. Должны же корабли испытывать влечение к другим кораблям, а иначе откуда берутся маленькие лодки?

Как и во многих других областях человеческой деятельности, этот подход был совершенно разумным — в определенных границах «разумности».

Суть Плоскомирской магии состояла в управлении безбрежным океаном волшебства, льющимся сквозь мир. А «волшебники» Круглого Мира могли лишь соорудить на берегу огромной, холодной, крутящейся Вселенной нечто вроде бамбуковой приманки, которая умоляла волшебство прийти в их мир.

«Это ужасно», — сказал он Думмингу, который, к восхищению Ди, рисовал на полу большой круг. — «Они верят, что живут в нашем мире. С черепахой и всем прочим!»

«Да, и это странно, потому что разобраться в местных правилах не так уж и сложно. Материя стремится принять форму шара, а шары склонны двигаться по окружности. Как только ты это понимаешь, все остальное становится на свои места. Двигаясь по кривой, разумеется».

Он продолжил рисовать круг.

Волшебники остановились в доме Ди. Сам Ди, казалось, был этому очень рад, но в то же время немного смущен, как крестьянин, к которому неожиданно нагрянули родственники из большого города, занимающиеся непонятно чем, но зато богатые и занятные.

По мнению Ринсвинда, проблема была в том, что волшебники пытались доказывать Ди невозможность магии, но сами при этом колдовали. Хрустальный шар раздавал указания. Орангутан время от времени выбирался на улицу, чтобы подышать — за неимением лучшего слова — свежим воздухом, и бродил по библиотеке Ди, возбужденно «у-укая» и пытаясь сложить книги так, чтобы открыть вход в Б-пространство. Волшебники же, как обычно, тыкали во все пальцами и спорили по всяким пустякам.

А ГЕКС выследил эльфов. В этом не было смысла, но пройдя сквозь время, они оказались на миллион лет в прошлом Круглого Мира.

И теперь волшебникам предстояло отправиться за ними. По словам Думминга, которому для облегчения понимания иногда приходилось пользоваться жестами, сделать это было несложно. Время и пространство круглой вселенной полностью подчинялись Плоскому Миру. И потому волшебники, как материя более высокого порядка, могли без проблем перемещаться внутри нее с помощью магии реального мира. Существовали и другие, более сложные причины — но большинство из них были труднопроизносимыми.

Волшебники почти ничего не поняли, но им понравилось, что их назвали высокоуровневой материей.

«Но ведь там ничего нет», — удивился Декан, наблюдая за тем, как Думминг рисовал круг. — «ГЕКС же сказал, что там нет никого, похожего на людей».

«Там были обезьяны», — сказал Ринсвинд. — «Ну, или животные, похожие на обезьян». В Плоском Мире было принято считать, что обезьяны произошли от обленившихся людей[40], но у Ринсвинда на этот счет были собственные соображения.

«А, обезьяны», — сквозь зубы сказал Чудакулли. — «Я помню. Этих бестолочей ничего не интересовало, кроме еды и секса. Они просто дурака валяли».

«Думаю, эльфы пришли сюда еще раньше», — сказал Думминг. Он встал и отряхнул мел со своей мантии — «ГЕКС считает, что эльфы каким-то образом повлияли… на что-то. На что-то, впоследствии ставшее людьми».

«Как-то помешали?» — спросил Декан.

«Да, сэр. Мы же знаем, что своим пением они способны влиять на человеческий разум…»

«Ты сказал, что-то превратилось в людей?»

«Да, сэр. Прошу прощения. Мне бы не хотелось снова начинать этот спор, сэр. В Круглом Мире все постоянно превращается во что-нибудь другое. По крайней мере, кое-что превращается во что-нибудь другое. Я не хочу сказать, что это относится и к Плоскому Миру, сэр, но ГЕКС уверен, что здесь дела обстоят именно так. Мы можем на секунду сделать вид, что это правда, сэр?»

«Чтобы было о чем спорить?»

«Нет, чтобы вообще не спорить, сэр», — ответил Думминг.

«Ну ладно», — неохотно согласился Архканцлер.

«К тому же, сэр, нам известно, что эльфы и в самом деле могут оказывать влияние на разум более слабых существ».

Ринсвинд пропускал слова мимо ушей. Ему незачем было это выслушивать. Он провел намного больше времени в полевых условиях — в канавах, лесах, скрываясь в камышах, шатаясь по пустыням — и пару раз ему приходилось сталкиваться с эльфами, а потом со всех ног удирать от них. Все, что, по мнению Ринсвинда, делало жизнь стоящей — города, кулинария и возможность избежать камней, регулярно падающим с неба вам на голову, — у эльфов не вызывало ни малейшей симпатии. Он не мог с уверенностью сказать, была ли им на самом деле нужна пища — для чего-то, кроме развлечения. Они вели себя так, будто их настоящей пищей был страх других существ.

Эльфы наверняка полюбили людей, когда нашли их. Люди проявляли особую изобретательность, когда дело касалось страха. Они отлично умели заполнять страхом свое будущее.

А потом люди взяли и все испортили. Используя свой необычайный разум, способный порождать страх, они придумали, как этот страх рассеять — календари, замки, свечи и истории. В особенности истории. Ведь именно в историях чудовища погибали.

Пока остальные волшебники спорили, Ринсвинд пошел посмотреть, чем занят Библиотекарь. Примат снял с себя платье, но, отдавая дань местной моде, оставил воротник. Он был счастлив настолько, насколько может быть счастлив библиотекарь среди книг. Ди вполне можно было назвать коллекционером. Большая часть книг была посвящена магии, числам или тому и другому одновременно. Правда, сами книги волшебными не были. Они даже не умели перелистывать страницы.

Хрустальный шар поставили на полку, чтобы ГЕКС мог наблюдать за происходящим.

«Архканцлер хочет, чтобы мы все отправились в прошлое и остановили эльфов», — сказал Ринсвинд, усаживаясь на книжную стопку. — «Он считает, что мы сможем напасть из засады прежде, чем они успеют что-то предпринять. Но лично я думаю, что это не сработает».

«У-ук?» — спросил Библиотекарь, понюхав бестиарий и отложив его в сторону.

«Потому что так обычно бывает, вот почему. Самые продуманные планы не срабатывают. А этот план даже продуманным не назовешь. «Давайте пойдем туда и изобьем этих гадов до смерти железными палками» — по-моему, не лучшая идея. Что смешного?»

Плечи Библиотекаря тряслись. Он передал Ринсвинду книгу, указав черным ногтем место на странице.

Прочитав отрывок, Ринсвинд изумленно посмотрел на Библиотекаря.

Это были возвышенные, по-настоящему возвышенные слова. Ничего подобного Ринсвинд раньше не видел. Однако…

Он провел в этом городе весь день. Здесь проводились собачьи бои и встречались медвежьи ямы, но это было не самое худшее. Над воротами возвышались пики с отрубленными головами. Анк-Морпорк, конечно же, отличался порочностью, но будучи большим городом вот уже несколько тысяч лет, он стал в своих пороках весьма искушенным. А это место было похоже на скотный двор.

Автор этих строк каждое утро просыпался в городе, где людей сжигали заживо, и тем не менее он написал:

«Что за мастерское создание — человек… как благороден разумом… как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях… как точен и чудесен в действии…»[41]

Библиотекарь чуть ли не рыдал от смеха.

«Ничего смешного, вполне разумная точка зрения», — сказал Ринсвинд, перелистывая страницы.

«Кто это написал?» — спросил он.

«Согласно данным, полученным из Б-пространства, автор этой книги считается одним из величайших драматургов всех времен», — раздался голос ГЕКСа с полки.

«И как его зовут?»

«Сам он писал свое имя по-разному», — ответил ГЕКС. — «Но впоследствии был принят вариант Уильям Шекспир».

«А в этом мире он существует?»

«Да. В одной из множества альтернативных историй».

«То есть, именно здесь его нет?»

«Да. Самый известный драматург этого города — Артур Дж. Соловей»

«Ну, и как он?»

«У них он самый лучший. Но, если говорить объективно, то писатель из него никудышный. Его пьеса «Король Руфус III» была повсеместно признана худшей пьесой из когда-либо написанных».

«О».

«Ринсвинд!» — рявкнул Архканцлер.

Волшебники собирались внутри круга. Они привязали к своим посохам подковы и куски железа, и теперь стояли с видом представителей высшего ранга, которые собирались надрать низкоранговые задницы. Ринсвинд спрятал книгу за пазухой, схватил ГЕКСа и поспешил к волшебникам.

«Я просто…», — начал было он.

«Ты идешь с нами. Возражения не принимаются. И Сундук тоже возьми», — сердито прервал его Чудакулли.

«Но…»

«А иначе нам придется поговорить про семь ведер угля», — продолжал Архканцлер.

Он знал про ведра. Ринсвинд сглотнул.

«Отдай ГЕКСа Библиотекарю, ладно?» — сказал Думминг. — «Он присмотрит за доктором Ди».

«А ГЕКС с нами не пойдет?» — спросил Ринсвинд, обеспокоенный перспективой потерять связь с единственным обитаталем Незримого Университета, который разбирался в происходящем.

«Там я не смогу найти себе подходящий аватар», — сказал ГЕКС.

«Это значит, ни волшебных зеркал, ни шаров для предсказаний», — объяснил Думминг. — «Ничего, что могло бы считаться волшебным. Там, куда мы отправимся, даже людей нет. Оставь ГЕКСа здесь. Что бы ни случилось, мы вернемся в ту же секунду. Готов, ГЕКС?»

Секунду круг светился, а потом волшебники исчезли.

Доктор Ди обернулся к Библиотекарю.

«Получилось!» — воскликнул он. — «Великая Печать сработала! Теперь я смогу…»

В этот момент он исчез. Следом исчез пол. За ним дом. За ним и весь город. А Библиотекарь оказался посреди болота.

Глава 8. Планета приматов

Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога!

Но наблюдать вблизи за тем, как он ест, вам вряд ли захочется…

Уильям Шекспир был еще одной фигурой, сыгравшей ключевую роль в процессе перехода от средневекового мистицизма к рационализму эпохи пост-Ренессанса. Мы собирались рассказать о нем, но были вынуждены подождать, пока он не появится в Круглом Мире.

Пьесы Шекспира — это краеугольный камень современной западной цивилизации[42]. Они проложили путь от противостояния аристократического варварства и племенного уклада с его традиционными ценностями к настоящей цивилизации, какой мы знаем. И в то же время… его мировоззрение выглядит противоречивым: возвышенные чувства на фоне эпохи варварства. Но это лишь потому, что годы жизни Шекспира пришлись на поворотный момент истории. Эльфы искали нечто, способное стать людьми, и ради своей цели они готовы изменить ход событий в Круглом Мире. Люди суеверны. И, тем не менее, Шекспир — тоже продукт человеческой среды. Хотя и не в этой версии истории.

Эльфы были не единственными обитателями Диска, вмешавшимися в дела Круглого Мира: волшебники и сами пытались добиться «возвышения»[43], говоря языком Дэвида Брина, и использовали подход Артура Кларка. Ближе к концу первой части «Науки Плоского Мира» мы видим такую картину: приматы Круглого Мира сидят в своей пещере и наблюдают за некой сущностью из иного измерения — загадочной черной прямоугольной плитой… Постукивая по ней своей указкой, чтобы привлечь внимание, Декан Незримого Университета пишет на ней буквы К-А-М-Е-Н-Ь. «Камень. Кто-нибудь может мне объяснить, для чего он нам нужен?» Но приматов заботил лишь С-Е-К-С.

Когда волшебники снова заглянули в Круглый Мир, они стали свидетелями разрушения космического лифта. Обитатели планеты устремились в просторы Вселенной на огромных кораблях, сделанных из ядер комет.

Между появлением приматов и строительством космического лифта произошло нечто грандиозное. Что именно? Волшебники не имеют ни малейшего представления. И очень сомневаются, что это событие было как-то связано с теми приматами, которые наверняка были Ошибкой Природы.

На этом первая часть «Науки Плоского Мира» заканчивается. Мы оставили пробел в истории. С точки зрения геологических процессов, стоявших во главе планеты в течение всего времени, предшествующего появлению приматов, этот период кажется крошечным, однако все меняется, если взглянуть на него с позиции изменений, которым подверглась планета. Теперь даже волшебники знают, что приматы, какими бы бесперспективными они не казались, и в самом деле произвели на счет существ, которые построили космический лифт и покинули свою опасную планету в поисках места, где, как сказал бы Ринсвинд, камни не будут регулярно падать вам на голову. И вмешательство эльфов, по всей видимости, сыграло в их эволюции ключевую роль.

Как такое могло произойти в Круглом Мире? Весь процесс занял лишь пять миллионов лет. Сто тысяч дедушек[44] тому назад у нас с шимпанзе был общий предок. Шимпанзеобразный предок человека в то же самое время был человекообразным предком шимпанзе. Мы бы сочли его поразительно схожим с шимпанзе, зато шимпанзе он бы показался удивительно похожим на человека.

Анализ ДНК позволяет без тени сомнения сделать вывод, что среди современных животных нашими ближайшими родственниками являются шимпанзе: обыкновенные («робастные») шимпанзе, или Pan troglodytes и их более стройные («грацильные») собратья бонобо Pan paniscus, которых часто неполиткорректно называют карликовыми шимпанзе. Наш геном на 98 %[45] совпадает с геномами обоих видов, что позволило Джареду Дайамонду считать человека «третьим шимпанзе» в одноименной книге[46].

Тот же анализ показывает, что биологические виды людей и современных шимпанзе разошлись как раз пять миллионов лет (100 000 дедушек) тому назад. Это спорные цифры, но вряд ли они далеки от истины. Гориллы отделились немного раньше. Самые ранние ископаемые останки наших предков-гоминид были обнаружены в Африке, однако более поздние окаменелости встречаются и в других частях света — например, в Китае и на острове Ява. Среди известных нам самые старые — это два вида автралопитеков, датированные 4–4,5 миллионами лет. Австралопитеки оказались довольно успешным видом, и исчезли лишь 1–1,5 миллиона лет назад, уступив место представителям рода Homo («человек»): Homo rudolfensis («человек рудольфский»), Homo habilis («человек умелый»), Homo erectus («Человек прямоходящий»), Homo ergaster («человек работающий»), Homo heidelbergensis («человек гейдельбергский»), Homo neanderthalensis («человек неандертальский»), и, наконец, нам самим — Homo sapiens («человек разумный»). Каким-то образом среди этих видов оказались и другие представители рода австралопитеков. По сути дела, чем больше останков гоминид нам удается найти, тем сложнее становится наше предполагаемое генеалогическое древо. Создается впечатление, что в течение последних пяти миллионов лет на равнинах Африки сосуществовало множество различных видов гоминид.

Современные шимпанзе довольно умны и, скорее всего, намного умнее тех приматов, которых Декан пытался обучать правописанию. Некоторые весьма показательные эксперименты продемонстрировали способность шимпанзе понимать простой символический язык. В рамках языковой структуры они даже могут формулировать простые понятия и создавать абстрактные ассоциации. Правда, космический лифт им построить не удастся — разве что они смогут в достаточной мере эволюционировать и не вымрут от рук охотников.

Мы пока что тоже не можем построить космический лифт, но, возможно, уже через пару сотен лет (или даже раньше) нам удастся вырастить целый лес таких лифтов вокруг экватора. Все, что требуется — это материал с высоким пределом прочности, возможно, композитный материал на основе углеродных нанотрубок. Тогда можно будет спустить кабели с геостационарных спутников, прикрепить к ним кабины лифта, оборудовать их подходящей для космического лифта музыкой…, после чего покинуть планету будет не так уж и сложно. Затраты энергии, а следовательно и предельные финансовые издержки, практически равны нулю, поскольку груз, поднимаемый наверх, компенсируется грузом, который спускается вниз. Например, лунными горными породами, или платиной, добытой в поясе астероидов, или космонавтом, который возвращается после работы, уступая место своему коллеге. Правда, стоимость начальных вложений будет просто колоссальной — именно поэтому мы и не спешим строить космический лифт прямо сейчас.

В этой связи возникает серьезная научная проблема: как эволюция сумела настолько быстро превратить приматов, по своему умственному развитию уступающих шимпанзе, в богоподобных существ, которые могут писать стихи, подобно Шекспиру, и развиваются настолько быстро, что вскоре воздвигнут (или, наоборот, спустят на Землю) космический лифт? 100 000 дедушек не кажутся таким уж большим сроком, особенно если учесть тот факт, что первого шимпанзе от бактерии отделяют всего лишь около 50 миллионов дедушек[47].

Для достижения столь резкого подъема требуется совершенно новый подход. И таким подходом стала культура. Благодаря культуре, любой примат получил возможность использовать идеи и открытия, сделанные тысячами других приматов. Теперь коллектив приматов мог накапливать знания, и они не пропадали после смерти своих носителей. В книге «Вымыслы реальности»[48] мы назвали такой механизм «экстеллектом», и это слово постепенно приобретает популярность. Экстеллект похож на наш индивидуальный интеллект, но существует вне нас. У интеллекта есть границы, в то время как экстеллект потенциально бесконечен. Экстеллект позволяет нам, как коллективу, тянуть себя вверх за свои же шнурки.

Противоречие между благородными настроениями шекспировских пьес и современной ему культурой «отрубленных голов» — следствие того, что он, обладая весьма интеллектуальным интеллектом, жил в среде не слишком экстеллектуального экстеллекта. Многие люди обладали благородством, которое так восхвалял Шекспир, однако их экстеллект на тот момент находился в зачаточном состоянии и еще не был способен сделать это благородство частью общей культуры. Культура как таковая отличалась благородством, или считалась таковой — короли получали право на власть от самого Бога — но это было благородство варваров. И спаено оно было с такой же варварской жестокостью, которая для королей была средством самосохранения.

Вероятно, есть множество способов создания разумных существ, как и множество способов объединения их в культуру, обладающую экстеллектом. Цивилизация крабов в первой части «Науки Плоского Мира» успешно развивалась вплоть до того момента, как их «Огромный Прыжок в Сторону»[49] был буквально прижат к земле кометой из космоса. Эту цивилизацию мы придумали, но кто знает, что могло на самом деле произойти сто миллионов лет назад? Единственное, в чем можно быть уверенным — точнее, «уверенным» в некотором смысле, так как даже сейчас наши знания по большей части состоят из догадок — так это в том, что некие существа, похожие на приматов, превратились в нас. Нужно обладать особым высокомерием и крайней близорукостью, чтобы подвести под эту историю всю остальную Вселенную, даже не задумываясь о возможных альтернативах.

Важную роль в нашей истории сыграли мозги. С точки зрения относительного веса люди обладают самым большим мозгом среди всех животных на планете. В среднем объем человеческого мозга составляет 1 350 кубических сантиметров, что примерно в три раза превышает объем мозга приматов с тем же размером тела. Мозг кита, правда, больше нашего, но и кит в целом еще больше превосходит нас по размерам, поэтому в расчете на одну клетку мозга доля кита превышает долю человека. Для мозга качество, конечно же, важнее количества. Тем не менее, мозг, способный выполнять по-настоящему сложные действия — например, конструировать углеродные нанотрубки, или чинить посудомоечные машины — должен быть достаточно большим, поскольку небольшой мозг в силу ограниченного пространства не способен на интересное поведение.

Вскоре мы увидим, что одних мозгов недостаточно. И все же совсем без мозгов, или их адекватной замены, далеко не уедешь.

Существуют две основные теории происхождения человека. Одна из них довольно скучная, но, скорее всего, правильная; другая же более интересна, но, вероятно, ошибочна. Тем не менее, вторая теория довольно увлекательна и лучше звучит, поэтому мы рассмотрим их обе.

Скучная и общепринятая теория состоит в том, что наша эволюция происходила в саваннах. Кочующие группы первых приматов пробирались через высокую траву, собирая любую пищу, которую им удавалось найти — семена, ящериц, насекомых — почти, как современные павианы[50]. А тем временем в высокой траве львы и леопарды рыскали в поисках обезьян. Те приматы, которые лучше других умели замечать движение хвоста, выдающее большую кошку, и могли быстро найти дерево, выживали и обзаводились потомством; те же, кому это не удавалось, погибали. Потомки унаследовали эти навыки выживания и передали их следующему поколению.

Для решения этих задач необходима вычислительная мощность. Чтобы заметить хвост или найти дерево, нужно уметь решать задачу распознавания образов. Мозг должен различить хвост на фоне таких же светло-коричневых камней и грязи; он должен выбрать достаточно высокое дерево, на которое можно легко (но не слишком) забраться, к тому же принять решение нужно быстро. Вместительный мозг с большой памятью (позволяющий запоминать расположение удобных деревьев или предыдущие случаи, когда из-за камня появлялось нечто мохнатое) намного эффективнее справляется с задачей визуального обнаружения льва. Ускоренная передача сигналов между нервными клетками дает мозгу возможность намного быстрее проанализировать данные органов чувств и понять, что перед ним находится лев. Таким образом, в эволюции приматов появился стимул к развитию более крупного и быстрого мозга. И точно так же в эволюции львов появился стимул к развитию более эффективной маскировки, чтобы более крупные и быстрые мозги приматов и обезьян не смогли заметить ничего подозрительного. Между хищниками и добычей началась «гонка вооружений» — возникла положительная обратная связь, благодаря которой и львы, и приматы стали заметно лучше играть свои экологические роли.

Такова традиционная история об эволюции человека. Но есть и другая, не столь общепринятая, история, в пользу которой говорят два аргумента.

Люди сильно выделяются на фоне приматов, да и животных в целом. У нас исключительно короткая шерсть — большая часть тела покрыта коротким пушком. Мы ходим прямо и на двух ногах. У нас в течение всего года сохраняется слой подкожного жира. Мы спариваемся лицом к лицу (чаще всего). Мы обладаем прекрасным контролем дыхания — настолько хорошим, что можем говорить. Мы плачем и потеем. А еще мы очень любим воду и способны плавать на большие расстояния. В воде новорожденный ребенок, благодаря инстинктивной способности, может поддерживать себя на плаву. Опираясь на эти особенности, Элен Морган в 1982 году написала книгу «Водный примат»[51]. Она предложила совершенно новую теорию: люди эволюционировали не в саваннах, в окружении свирепых хищников, а на побережье. Это объясняет способность к плаванию, прямохождение (морская вода уменьшает вес тела, поэтому развить походку на двух ногах проще) и отсутствие волосяного покрова (который затрудняет плавание, и, значит, у эволюции появляется стимул, чтобы от него избавиться). Более того, можно привести доказательства всех упомянутых особенностей человеческого вида. Изначально научная база этой теории была разработана Алистером Харди.

В книге «Движущая сила»[52] (1991 год) Майкл Крауфорд и Дэвид Марш развили эту теорию, добавив в нее один продукт. В буквальном смысле. Основное преимущество жизни на побережье — это доступ к морепродуктам. А главная пищевая ценность морепродуктов — это так называемые «незаменимые жирные кислоты», которые необходимы для работы мозга — например, мозг человека состоит из них на две трети. Жирные кислоты — важный компонент клеточных мембран, а передача электрических сигналов через мембраны позволяет мозгу обрабатывать информацию. Миелиновая оболочка, окружающая нервные клетки, ускоряет передачу сигналов нервной системы примерно в пять раз. Таким образом, для создания большого и быстродействующего человеческого мозга необходимо приличное количество незаменимых жирных кислот, и примерно такое же количество было необходимо мозгу нашего отдаленного приматообразного предка. Удивительно, что наш организм не способен синтезировать эти жирные кислоты из более простых веществ, в отличие от большинства сложных биохимических соединений, необходимых для поддержания жизни. Мы вынуждены получать жирные кислоты в готовом виде вместе с пищей — именно поэтому они называются «незаменимыми». Еще более странно то, что в саваннах незаменимые жирные кислоты встречаются довольно редко. Разумеется, их можно обнаружить только в организмах живых существ, но даже там их количество невелико. По содержанию незаменимых жирных кислот на первом месте находятся морепродукты.

Эта теория, вероятно, объясняет, почему мы так любим проводить время на пляже. Но, какой бы точки зрения мы ни придерживались, нам следует признать: развив большой мозг, мы совершили важный эволюционный шаг, который увел нас в сторону от волосатого и четвероногого 100 000-кратного прадеда.

Но одних мозгов, даже если они большие, недостаточно. Важно и то, как именно они используются. Заставив мозги соревноваться друг с другом, мы на протяжении тысяч лет все лучше и лучше овладевали навыками конкуренции и общения.

Гонка вооружений между мозгами приматов и мозгами львов идет на пользу и тем, и другим, но происходит довольно медленно, потому что соревнование затрагивает лишь ограниченную часть возможностей мозга. Когда же мозги приматов соревнуются друг с другом, они постоянно тренируются, а значит, темп эволюции должен заметно возрасти.

Представители любого вида конкурируют, прежде всего, с другими представителями того же вида. Это вполне логично, так как всем им необходимы одни и те же ресурсы. Тем самым появляется возможность, говоря языком нашей Плоскомирской метафоры, для эльфийского вмешательства. Темная сторона человеческой природы, крайним проявлениям которой является зло, неразрывно связана с нашей добротой. В конце концов, можно победить своего конкурента, просто стукнув его по голове, и посильнее.

И все же, как мы увидим в дальнейшем, достичь эволюционного роста можно и менее грубыми способами. Для существ с достаточно развитым экстеллектом эльфийский подход примитивен и в конечном счете изживает сам себя.

Наличие мозга открывает новые возможности для передачи характерных черт потомству в обход генетики. Родители могут дать своему потомству хорошие стартовые условия, формируя у их мозга нужную реакцию на окружающий мир. В генетике такая передача информации между поколениями, не затрагивающая сами гены, называется привилегией. В животном царстве привилегии привилегии встречаются довольно часто. Когда самка черного дрозда откладывает яйца с желтком, содержащим питательные вещества для ее птенца, — это привилегия. Когда корова кормит своего детеныша молоком, — это еще большая привилегия. Дорожная оса, которая заживо парализует паука, снабжая своих личинок пищей, — это тоже привилегия.

Люди возвели привилегию на качественно новый уровень. Родители вкладывают поразительное количество времени и сил в воспитание своих детей и в течение нескольких десятилетий — даже на протяжении всей жизни — во многих отношениях продолжают о них заботиться. В сочетании с большим мозгом, который с каждым новым поколением постепенно становится еще больше, привилегия позволила людям учиться и обучать других. Эти два процесса взаимозависимы и требуют развивать мозг наилучшим образом[53].

Гены имеют отношение к строению мозга, и, вероятно, влияют на предрасположенность конкретного человека к роли ученика или учителя. Тем не менее, процесс обучения (в обоих направлениях) не сводится к одним лишь генам — он происходит в определенном культурном контексте. Ребенок учится не только у своих родителей — в роли его учителей выступают и бабушки с дедушками, и братья, и сестры, и тети, и дяди, и даже целый коллектив или семейство. К тому же он черпает знания не только из дозволенных источников, но и в разных сомнительных местах, что к своему ужасу обнаруживают все родители. Если роль учителя — попытаться передать идеи из мозга взрослого мозгу ребенка, то роль ученика — постараться воспринять эти идеи при помощи своего мозга. Эта система, в которой информация нередко искажается в процессе передачи, далека от совершенства, но, несмотря на все свои недостатки, намного опережает генетическую эволюцию по скорости. А все потому, что мозг, представляющий собой сеть нервных клеток, способен адаптироваться намного быстрее генов.

Как это ни странно, ошибки, по всей видимости, только ускоряют процесс, открывая возможности для творчества и инноваций. Иногда случайное недоразумение может стать ключом к совершенствованию[54]. В этом отношении культурная эволюция ничем не отличается от генетической: организмы способны изменятся, лишь благодаря ошибкам, которые допускает механизм копирования ДНК.

У культуры всегда есть множество предшественников — она не возникает в вакууме. И одним из важных шагов в направлении развития культуры стало изобретение гнезда. До этого любые эксперименты молодых особей либо заканчивались успешно, либо приводили к их быстрой гибели. Но находясь под защитой гнезда, детеныши могут пробовать разные варианты, совершать ошибки и извлекать из них выгоду — например, учиться не повторять одно и то же дважды. Вне гнезда у них бы не было второго шанса. Таким образом, гнезда сыграли еще одну важную роль — в развитии игры как метода обучения детенышей. Например, кошка приносит своим котятам полуживую мышь, на которой можно тренировать охотничьи навыки. Точно так же поступают и хищные птицы. Очаровательные детеныши белых медведей катаются с горок. Игра приносит радость и доставляет детям удовольствие, но в тоже время она подготавливает их к взрослой жизни.

Стадные животные, которые живут группами и обладают коллективным поведением, — это плодородная почва для развития привилегий и воспитания. А обладая подходящими средствами общения, группа животных способна достичь того, что недоступно отдельным особям. Хорошим примером служат собаки, которые в ходе эволюции приобрели способность охотиться стаей. В таких случаях важно иметь некий опознавательный сигнал, с помощью которого стая сможет отличать своих от чужих — в противном случае какой-нибудь чужак может просто забрать пищу после того, как стая ее добудет. У каждой собачьей стаи есть свой позывной — особый вой, который известен только ее членам. Чем более сложным мозгом вы располагаете, тем более сложные способы общения вам доступны, и тем выше эффективность обучения.

Общение помогает организовать коллективное поведение и дает возможность использовать более сложные стратегии выживания, чем «ударить соперника по голове». Внутри коллектива кооперация становится гораздо более практичным решением. Современные человекообразные приматы обычно живут небольшими группами, и их предки, скорее всего, поступали так же. Когда люди отделились от шимпанзе, эти группы превратились в то, что мы называем племенами.

Соперничество между племенами было весьма ожесточенным, и даже в наши дни некоторые племена, обитающие в джунглях Южной Америки и Новой Гвинеи, могут запросто убить любого повстречавшегося им чужака. Эта ситуация обратна той, где «соперника бьют по голове», только теперь одна группа объединяется для того, чтобы наподдать чужакам из другой группы. Или, что бывает чаще, одному из чужаков за раз. Меньше века назад то же самое можно было сказать о большинстве племен (одно из преданий, которое мы передаем друг другу на протяжении всей нашей племенной истории, рассказывает о том, что мы Те Самые, Настоящие Люди — и ставит всех остальных ниже нас).

Наблюдения за шимпанзе показывают, что они могут убивать других шимпанзе, и регулярно охотятся на более мелких обезьян ради пропитания. Это не каннибализм, потому что пища относится к другому виду. Многие люди с радостью употребляют в пищу других млекопитающих, даже таких умных, как свиньи[55].

Подобно стаям собак, которым для опознания «своих» нужен условленный сигнал, племена нуждались в способе выражения собственной уникальности. Наличие большого мозга позволило им достичь этого с помощью совместных и детально проработанных ритуалов.

Конечно же, к помощи ритуалов прибегают не только люди: многие виды птиц, к примеру, используют особые брачные танцы или привлекают внимание самок, сооружая причудливые конструкции, вроде украшений из ягод или камней, которые собирают самцы шалашника. Но люди с их высокоразвитыми мозгами превратили ритуал в образ жизни. Каждое племя, а теперь и каждая культура, выработало свой собственный конструктор «Создай человека», нацеленный на то, чтобы очередное поколения восприняло племенные или культурные нормы и передало их своим детям.

Так получается не всегда — особенно в наше время, когда мир уменьшился, и культуры столкнулись друг с другом, даже не выходя из своих географических границ — представьте себе иранских подростков, пользующихся Интернетом. Тем не менее, этот подход дает на удивление хорошие результаты. Корпорации переняли эту идею для организации разнообразных мероприятий, направленных на «сплочение командного духа». Именно в этом состояла задумка волшебников, устроивших игру в пейнтбол. Как показывают исследования, пользы от подобных занятий практически нет, но предприятия все равно продолжают тратить на них миллиарды каждый год. Вторая по вероятности причина состоит в том, что сотрудники в любом случае получают от них удовольствие. А самая вероятная — в том, что любой будет рад воспользоваться возможностью пострелять в мистера Дэйвиса из отдела кадров. Есть еще одна важная причина: всем кажется, что «командный дух» должен принести пользу, ведь в нашей культуре есть немало историй, в которых дела обстоят именно так.

Истории — важная часть конструктора «Создай человека». Рассказывая истории своим детям, мы учим их тому, что значит принадлежать нашему племени или нашей культуре. Из истории о Винни-Пухе, который застрял в Кроличьей норе, они узнают, что жадность может обернуться ограничениями в пище. А из истории о Трех Поросятах (но не племенной, а цивилизованной) — о том, что врага можно перехитрить, если наблюдать за ним и искать в его поведении повторяющиеся шаблоны. Мы используем истории для развития нашего мозга и используем мозг, чтобы рассказывать истории — как самим себе, так и окружающим.

Со временем эти племенные истории приобрели особый статус, и люди перестали в них сомневаться именно потому, что эти истории стали частью племенных традиций. Они обрели некий налет — что ж, эльфы назвали бы его «гламуром». Несмотря на многочисленные и очевидные нестыковки, они кажутся чудесными и не вызывают сомнений у большинства людей. В Плоском Мире истории и народные предания об эльфах постигла та же судьба. В качестве примера мы приведем три цитаты из романа «Дамы и господа». В первой Кышбо Гонимый, бог всех мелких пушистых зверьков, преследуемых охотниками, к своему ужасу осознал, что «Они возвращаются!». Джейсон Ягг, кузнец и старший сын ведьмы Нянюшки Ягг, к тому же не отличающийся острым умом, спрашивает ее, кто же Они такие:

— Дамы и Господа, — прошептала она.

— Кто-кто?

Нянюшка осторожно оглянулась по сторонам. В конце концов, она же в кузнице, и кузница стояла здесь задолго до того, как был построен замок, задолго до того, как возникло королевство. Повсюду висели подковы. Сами стены были пропитаны железом. Кузница — это не просто место, где хранится железо, здесь железо умирает и возрождается. Сложно представить более безопасное место.

И все равно ей так не хотелось произносить эти слова…

— Э-э, — сказала она. — Сказочный Народец. Сияющие. Звездные Люди. Уж ты-то должен их знать.

— Что?

Нянюшка на всякий случай положила руку на наковальню и наконец произнесла запретное слово.

Хмурое выражение исчезло с лица Джейсона со скоростью рассвета.

— Как? — удивился он. — Но они же милые и…

— Вот видишь! — хмыкнула нянюшка. — Я же говорила, что ты не поймешь.

Ты говоришь: Сверкающие. Ты говоришь: Сказочный Народец. А потом плюешь и трогаешь железо. Но проходит много-много поколений, и ты забываешь, что нужно обязательно плюнуть и потрогать железо, забываешь, почему ты их так называл. Помнишь только, что они были красивыми… А мы так просто дураки, и память у нас выделывает фокусы — к примеру, мы помним, как красивы эльфы, как они двигаются, но забываем, кто они на самом деле. Тут мы похожи на мышей: «Говорите, что хотите, но у кошек такой утонченный стиль».

Эльфы чудесны. Они творят чудеса.

Эльфы удивительны. Они вызывают удивление.

Эльфы фантастичны. Они создают фантазии.

Эльфы очаровательны. Они очаровывают.

Эльфы обворожительны. Они завораживают.

Эльфы ужасны. Они порождают ужас.

Особенностью слов является то, что их значения способны извиваться, как змеи, и если вы хотите найти змей, ищите их за словами, которые изменили свои значения.

Никто ни разу не сказал, что эльфы хорошие.

Потому что на самом деле они плохие[56].

Даже если традиционные сказки не соответствуют действительности, в большинстве случаев (если речь не идет об эльфах) это не приводит к серьезным затруднениям. Санта-Клаус и Зубная Фея — это вымысел (в Круглом Мире, зато они играют заметную роль на Диске — см. «Санта-Хрякус»). Впрочем, нетрудно понять, почему дети с радостью верят в подобную щедрость. Главная цель племенного конструктора «Создай человека» — придать племени индивидуальные черты, благодаря которым оно сможет действовать, как единое целое. Традиции для этого хорошо подходят, а вот логика не так важна. Любая религия серьезно относится к традициям, но многие религии страдают от недостатка здравого смысла — по крайней мере, если трактовать религиозные тексты буквально. И все же в большинстве культур религия — неотъемлемая часть конструктора «Создай человека».

Рост человеческой цивилизации — это история о том, как разные конструкторы «Создай человека» помогают объединять отдельные группы во все более крупные общности. Сначала детей учили правилам, которым нужно следовать, чтобы стать членами семьи. Затем их учили правилам, которым нужно следовать, чтобы стать членами племени. (Вера в разные очевидные нелепости была довольно действенным способом проверки: наивный чужак либо выдаст себя своим неверием, либо просто не поймет, о чем идет речь. Можно ли по средам ощипывать курицу до наступления темноты? Племя знало, а чужак нет, а поскольку любой разумный человек ответил бы «да», жрецы племени нашли бы множество причин, чтобы оправдать ответ «нет».) Впоследствии то же самое происходило с крестьянами, принадлежащими одному феодалу, а потом с деревнями, поселками, городами и целыми нациями. Мы распространяем вокруг себя сеть Настоящих Людей.

Как только группа обретает индивидуальность, она, независимо от своего размера, получает способность действовать как единое целое и, в частности, может объединяться с другими группами, образуя группу большего размера. Возникает иерархическая структура: вертикаль управления отражает деление группы на более мелкие подгруппы и подподгруппы. В случае отклонения от общепринятых (или навязанных) культурных норм, отдельный человек или целая подгруппа могли быть изгнаны из этой иерархии или наказаны каким-то иным способом. Этот весьма действенный способ позволяет небольшой группе (варварам) удерживать под контролем группу, намного превышающую ее по размерам (племена). И он работает на практике, из-за чего мы до сих пор вынуждены трудиться в рамках заданных им условий, многие из которых нам неприятны. Пытаясь уменьшить эти нежелательные последствия, мы придумали множество приемов, вроде демократии, но тем самым навлекли на себя новые проблемы. К примеру, диктаторские режимы по сравнению с демократией обычно отличаются более быстрой реакцией. С этим сложно спорить.

Путь от примата к человеку — это не просто история о том, как давление эволюционного отбора помогало нам развивать все более и более эффективный мозг; и это не история об одной лишь эволюции интеллекта. Не обладая интеллектом, мы никогда бы не ступили на этот путь, но одного интеллекта недостаточно. Нам пришлось научиться делиться своим интеллектом с другими и запоминать полезные идеи и приемы, которые могли бы принести пользу всей группе — или, по крайней мере, тем, кто мог извлечь из них выгоду. Именно здесь в игру вступает экстеллект. Экстеллект стал тем самым трамплином, благодаря которому приматы обрели разум, создали цивилизацию и технологии и достигли всего того, что делает человечество уникальным явлением на планете. Экстеллект усиливает способности отдельных людей творить добро — или зло. Благодаря ему, даже появились новые формы добра и зла — такие, как сотрудничество и война.

Экстеллект живет за счет того, что пополняет конструктор «Создай человека» все более сложными историями. Он помогает нам поднимать самих себя за свои же шнурки: так мы карабкаемся от племенного строя к варварству, а затем и к цивилизации.

Шекспир показал нам, как это происходит. Он жил не в эпоху возрождения культуры Эллинизма или Древнего Рима. На самом деле это был период расцвета варварских представлений о завоеваниях, чести и аристократии, воплощенных в форму рыцарского кодекса, столкнувшегося с писаными правилами родового крестьянства, и получившего распространение благодаря книгопечатанию. Подобное социологическое противостояние вызвало множество событий, при которых две культуры сошлись лицом к лицу.

Примером могут служить Уорикширские бунты, последовавшие за введением системы ограждений. Недовольство крестьян было вызвано тем, что в Уорикшире землевладельцы поделили свои угодья на небольшие участки, но не придали значения свойствам земли в каждом из них. Познания аристократов в вопросах земледелия ограничивались простешими расчетами: есть столько-то крестьян, значит им нужно столько-то земли. Крестьянам же было известно, как нужно выращивать урожай — к примеру, если ваш участок целиком покрыт лесом, то вам ничего не остается, кроме как вырубить деревья, чтобы освободить место для посевов.

Современный «счетоводческий» подход к управлению, практикуемый многими частными фирмами и всеми коммунальными службами Британии, ничем не лучше. Подобное противостояние варварского отношения, характерного для аристократии, и родового мировоззрения крестьян очень точно отражено во многих Шекспировских пьесах, выступающих в качестве иллюстрации жизни низших слоев общества с их народной мудростью, придающей сцене комичность или пафос, в противовес высокомерным идеалам правящего класса — которые довольно часто становятся причиной трагедии.

Но не только — ведь есть же и комедии. Представьте себе двух персонажей пьесы «Сон в летнюю ночь»: с одной стороны — Тезей, герцог Афинский, а с другой — Моток[57].

Глава 9. Королева эльфов

Магия бесшумно передвигалась в знойной ночи.

Заходящее Солнце окрасило один из горизонтов в красный цвет. Этот мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы об этом не знали, а даже если бы и знали, им было бы все равно. Такие мелочи их никогда не беспокоили. В этой Вселенной жизнь появилась во многих странных местах, но это тоже не вызывало у них интереса.

В этом мире возникло множество форм жизни. До настоящего момента ни одна из них, с точки зрения эльфов, не обладала необходимым потенциалом. Но на сей раз кандидаты выглядели многообещающе.

Конечно, здесь было и железо. Эльфы ненавидели железо. Но теперь выгода оправдывала риск. Теперь…

Один из них подал сигнал — добыча была совсем близко. Среди деревьев, окружавших поляну, эльфы на фоне заката увидели группу темных выпуклых фигур.

Собравшись вместе, эльфы начали петь ту странную мелодию, которая проникала в мозг, минуя уши.

«Вперед!» — завопил Архканцлер Чудакулли.

И волшебники бросились в атаку. Позади остался только Ринсвинд, который наблюдал, спрятавшись за деревом.

Эльфийская песня, замысловатая разнологосица звуков, проникающих прямо в мозг, неожиданно прекратилась.

Тощие фигуры обернулись. На их треугольных лицах сверкали миндалевидные глаза.

Если бы ваши знания о волшебниках ограничивались только тем, что их прожорливость бьет все рекорды, вы бы сильно удивились их способности набирать скорость. И хотя для полного разгона волшебнику требуется какое-то время, остановить его после этого совсем не просто. К тому же он несет в себе немыслимый груз агрессии, ведь стратагемы «комнаты нетривиального отдыха»[58] гарантировали любому волшебнику максимальное количество злобы, которая только и ждала, чтобы на кого-нибудь излиться.

Первым отличился Декан. Он ударил эльфа своим посохом, к которому была прикручена подкова. Эльф вскрикнул и, согнувшись, схватился за плечо.

Эльфов было много, но они не ожидали нападения. К тому же железо было их большой слабостью. Горстка гвоздей действовала, как картечь. Среди эльфов были и те, кто пытался сопротивляться, но страх перед железом был слишком велик.

Более благоразумные эльфы, а также те, кому повезло выжить, бросились бежать на своих худеньких ножках. Мертвые тела просто испарились.

Бой занял меньше тридцати секунд. Ринсвинд наблюдал за происходящим из-за дерева. Это не было проявлением трусости, думал он. Такую работу должны выполнять специалисты, а потому ее можно было смело доверить старшим волшебникам. Вот если потом возникнут проблемы со слуд-динамикой или ажурной резьбой, или кому-то потребуется неверно истолковать какую-нибудь магию, то он с удовольствием окажет помощь.

Позади него послышался какой-то шорох.

Там что-то было. И стоило Ринсвинду обернуться и приглядеться получше, как это что-то тут же изменилось.

Одним из эльфийских талантов было пение. С его помощью эльфы могли обращать других существ в своих потенциальных рабов. Другим талантом была способность изменять свой внешний вид — но не самом деле, а лишь в восприятии окружающих. В течение доли секунды Ринсвинд видел худощавое существо с пристальным взглядом, а затем все смазалось, и перед ним появилась женщина. Это была королева, в красном платье и вне себя от гнева.

«Волшебники?» — удивилась она. — «Здесь? Зачем? Как? Отвечай!»

Ринсвинд отступил назад к дереву. Королева подошла ближе, и в ее темных волосах блеснула золотая корона. Жажда убийства вспыхнула в ее глазах.

«Это не ваш мир!» — прошипела королева эльфов.

«Вы удивитесь» — сказал Ринсвинд. «Давай!»

Королева нахмурила бровь. «Давай?» — повторила она.

«Да, я сказал давай» — сказал Ринсвинд с безнадежной улыбкой на лице. — «Я и правда сказал давай. Давай уже!»

На мгновение королева приняла озадаченный вид. А потом, сделав кувырок через голову и описав в воздухе крутую дугу она приземлилась позади. Как раз в этот момент на ее прежнем месте захлопнулась крышка Сундука. Шикнув на Ринсвинда, королева скрылась в ночной темноте.

Ринсвинд сердито посмотрел на Сундук. «Ты чего ждал? Я что, просил тебя ждать?» — спросил он. «Тебе просто нравится стоять позади и ждать, пока тебя заметят, да?»

Он огляделся. Эльфов и след простыл. Неподалеку Декан, у которого закончились соперники, пытался атаковать дерево.

А потом Ринсвинд посмотрел наверх. Посреди ветвей, прижавшись друг к другу, ютились несколько десятков существ, которые в лунном свете были похожи на небольших обеспокоенных обезьян. Широко раскрытыми глазами они удивленно смотрели на Ринсвинда.

«Добрый вечер!» — сказал он. — «Насчет нас не беспокойтесь, мы просто мимо проходили…»

«А вот здесь начинаются сложности», — произнес голос позади него. Голос был ему знаком, потому что принадлежал самому Ринсвинду. «Прежде чем петля схлопнется, у меня есть несколько секунд, так что послушай, что я скажу. Когда вы вернетесь обратно во времена Ди…, задержи дыхание».

«Ты — это я?» — спросил Ринсвинд, вглядываясь в темноту.

«Да. И я советую тебе задержать дыхание. Стал бы я врать самому себе?»

Другой Ринсвинд исчез, и порыв ветра поспешил заполнить пустоту. Оставшийся в одиночестве Ринсвинд услышал, как на поляне внизу Чудакулли прокричал его имя.

Ринсвинд перестал озираться по сторонам и поспешил к остальным волшебникам, которые выглядели чрезвычайно довольными собой.

«А, Ринсвинд, я подумал, что ты вряд ли захочешь остаться в этом времени», — сказал Архканцлер с едкой усмешкой. «Успел с кем-нибудь подраться?»

«Да, с королевой, вообще-то», — признался Ринсвинд.

«Серьезно? Я впечатлен!»

«Но она — оно сбежало».

«Они все сбежали», — сказал Думминг. — «Я видел голубую вспышку вон на том холме. Они ушли обратно в свой мир».

«Как думаешь, они могут вернуться?»

«Это уже не важно, сэр. ГЕКС их обнаружит, и мы всегда сможем вовремя вмешаться».

Чудакулли захрустел пальцами. «Хорошо. Отличная вышла тренировка. Намного лучше, чем пулять друг в друга краской. Закаляет силу воли и взаимовыручку в команде. Кто-нибудь, сходите за Деканом, пока он не забил этот камень до смерти. Он, похоже, опять увлекся».

На траве появилось едва заметное белое кольцо, достаточно широкое, чтобы внутри поместились волшебники.

«Так, вот и обратная дорога», — сказал Архканцлер, пока Декана тащили к остальным волшебникам. — «Самое время…».

Неожиданно волшебники оказались в воздухе. А потом упали. И только один из них перед падением в реку успел задержать дыхание.

Однако волшебники не только отличаются неплохой плавучестью, но еще и имеют склонность подпрыгивать наподобие поплавков. К тому же движение реки было довольно степенным, да и сама она больше напоминала болото. Она была практически перекрыта плавающими бревнами и илистыми берегами. Кое-где ил лежал так долго, что на нем росли деревья. Не переставая спорить, где заканчивается вода, а где начинается твердая земля — понять это, как оказалось, было не так-то просто, — волшебники постепенно дохлюпали до берега. Над головой палило Солнце, а среди деревьев виднелись целые полчища комаров.

«ГЕКС вернул нас не в то время», — сказал Чудакулли, отжимая свою мантию.

«Вряд ли это так», — робко заметил Думминг.

«Значит, перепутал место. Если ты вдруг не заметил, это явно не город».

Думминг смущенно оглянулся вокруг. Местность нельзя было в полной мере назвать ни рекой, ни сушей. Откуда-то доносилось кваканье уток. В отдалении были видны голубые холмы.

«Есть и плюсы», — сказал Ринсвинд, доставая из кармана лягушку. — «Воняет здесь меньше».

«Ринсвинд, это же болото».

«И что?»

«А я вижу дым», — сообщил Архканцлер.

Неподалеку виднелась тонкая струйка серого дыма.

Правда, дорога до нее заняла намного больше времени, чем могло показаться, если исходить только из расстояния. Буквально на каждом шагу и земля, и вода пытались вступить с ними в спор. Но, в конечном счете, всего лишь с одним растяжением и несколькими укусами, волшебники добрались до густых зарослей кустарника и стали пристально рассматривать поляну, которая открывалась впереди.

Там стояло несколько домов, хотя назвать эти сооружения домами можно было только с большой натяжкой. По сути, это было просто нагромождение веток, накрытых сверху камышом.

«Наверное, это дикари», — предположил Преподаватель Современного Руносложения.

«Или кто-то послал их в сельскую местность для воспитания командного духа», — сказал Декан, который был заметно покусан.

«Встретить дикарей было бы слишком большей удачей», — возразил Ринсвинд, внимательно наблюдая за хижинами.

«Ты что, хочешь встретиться с дикарями?» — удивился Чудакулли.

Ринсвинд вздохнул. «Сэр, я же Профессор Жестокой и Необычной Географии. В непредвиденной ситуации всегда стоит надеяться на встречу с дикарями. Обычно они довольно вежливы и гостеприимны — при условии, что вы не станете делать резких движений и не съедите какое-нибудь не то животное».

«Какое-нибудь не то?» — переспросил Архканцлер.

«Табу, сэр. Они обычно состоят с этими животными в родстве. Как-то так».

«Звучит довольно… замысловато», — с подозрение заметил Думминг.

«Это вполне в духе дикарей», — объяснил Ринсвинд. — «Проблемы обычно доставляют цивилизованные люди. Они так и норовят оттащить тебя куда-нибудь в сторонку и начинают задавать разные незамысловатые вопросы. И нередко пользуются режущим оружием. Можете мне поверить. Вот только это не дикари».

«С чего ты взял?»

«Дикари строят хижины получше», — уверенно сказал Ринсвинд. — «А это обитатели границ».

«Я про обитателей границ первый раз слышу!» — воскликнул Чудакулли.

«Я сам их придумал», — сказал Ринсвинд. — «Время от времени я с ними сталкиваюсь. Это люди, которые живут на границах. На скалах. В самой суровой пустыне. У них нет ни племен, ни кланов. Для них это требует слишком больших усилий. Поэтому чужаков они тоже не спешат избивать. Встретиться с ними — это лучший вариант».

Чудакулли обвел болото взглядом. «Но здесь полно водоплавающих птиц», — удивился он. — «Есть и птицы, и яйца. И рыба, кстати, просто кишит. Бобры. Животные, которые приходят на водопой. Уж я бы здесь отъелся как следует. Это хорошее место».

«Погоди, один из них выходит», — сказал Преподаватель Современного Руносложения.

Из хижины появилась сутулая фигура. Выпрямившись, она огляделась. На ее лице раздувались огромные ноздри.

«Вот это да, вы только поглядите! Он как будто только что слез с убогого дерева», — заметил Декан. — «Это тролль что ли?»

«Выглядит он и правда немного неотесанным», — согласился Чудакулли. — «А почему он одет в какие-то доски?»

«Думаю, он просто не умеет как следует выделывать шкуры», — предположил Ринсвинд.

Громадная лохматая голова повернулась в сторону волшебников. Ноздри снова зашевелились.

«Он нас почуял», — сказал Ринсвинд и уже приготовился бежать. Но тут рука схватила его за мантию.

«Сейчас не время убегать, Профессор», — сказал Чудакулли, поднимая его в воздух одной рукой. — «Мы знаем, что у тебя талант к языкам. И ты умеешь ладить с людьми. Мы выбрали тебя нашим послом. Не надо кричать».

«Да, и кстати, все это имеет отношение к жестокой и необычной географии», — добавил Декан вдогонку Ринсвинду, вытолкнутому из кустов.

Крупный человек наблюдал за ним, но не предпринимал попыток напасть.

«Давай, иди!» — зашипели из кустов. — «Нам нужно выяснить, в каком мы времени».

«Ага, ну конечно», — ответил Ринсвинд, не спуская с великана глаз. — «А он так просто возьмет и расскажет, да? Может, у него и календарь есть?»

Он осторожно приблизился, держа руки на виду, показывая тем самым, что оружия у него нет. Ринсвинд был большим противником оружия. Оно превращало вас в цель.

Человек его явно заметил. Однако особого интереса не проявил. Он смотрел на Ринсвинда так, как обычно смотрят на проплывающее мимо облако.

«Эм… привет», — сказал Ринсвинд, остановившись вне пределов досягаемости. — «Моя есть Профессор Жестокой и Необычной Географии из Незримого Университета, твоя… о боги, похоже мыться ты еще не научился? Или все дело в твоей одежде. Хотя оружия у тебя вроде нет. Эм…»

Великан сделал несколько шагов вперед и одним быстрым движением сорвал шляпу с головы Ринсвинда.

«Эй!»

Видимая часть громадного лица расплылась в улыбке. Человек покрутил шляпу в руках. Вышитое дешевыми блестками слово «Валшебник» засверкало на Солнце.

«А, ясно», — сказал Ринсвинд. — «Красиво блестит, да? Что ж, для начала неплохо…»

Глава 10. Слепой человек с фонарем

Можно искоренить зло, просто уничтожив экстеллект, однако результат подобного вмешательства окажется таким же интересным, как и дневная программа на телевидении, и волшебники уже начинают это понимать. Они планировали предотвратить вмешательство эльфов в эволюцию человека, и план сработал, однако результат им не понравился. Место людей заняли серые существа, совершенно лишенные разума. Человечество утратило творческий потенциал.

Как человек приобрел способности к творчеству? Дойдя до этого места, вы уже не удивитесь, что главную роль здесь сыграли истории. Давайте поближе познакомимся со взглядом современной науки на эволюцию человека и заполним пробел между К-А-М-Н-Е-М и космическим лифтом.

Если бы эльфы взглянули на Землю 25 миллионов лет назад, они бы увидели, обширные лесные массивы. Эти леса, простиравшиеся от возвышенностей северной Индии до Тибета и Китая, и дальше к Африке, были домом для множества небольших приматов самых разных размеров — среди них были как мелкие, примерно вдвое меньше шимпанзе, так и более крупные, размером с гориллу. Эти приматы обитали на земле, а также в нижнем ярусе леса, и были настолько распространены, что сегодня мы располагаем обширной коллекцией их ископаемых останков. Кроме того, представители семейства мартышек начали осваивать верхние ярусы. Земля была Планетой Обезьян.

Как, впрочем, и Планетой Змей, и Планетой Больших Кошек, и Планетой Круглых Червей, а также Планетой Водорослей, и Планетой Трав. Не говоря уже о Планете Планктона, Планете Бактерий и Планете Вирусов. Эльфы могли и не заметить, как от африканских приматов отделилось несколько видов, приспособленных к жизни на земле, и очень похожих на павианов, которые произошли от обезьян. А еще они могли упустить из виду гиббонов, занявших верхние ярусы наравне с обезьянами. Эти существа не слишком выделялись на фоне ярких представителей крупных млекопитающих — таких, как медведи, носороги и различные виды лесных слонов. Однако мы, как потомки этих самых приматов, питаем к ним заметный интерес.

Мы называем этих животных «лесными приматами», или дриопитеками. Среди них были рамапитеки с более изящным, или, говоря языком биологов, «грацильным» телосложением. Другие же («робастные») отличались большим размером и физической силой. К ним, в частности, относятся сивапитеки, от которых произошли современные орангутаны. Первые приматы, как и современные человекообразные обезьяны, живущие в дикой среде, были пугливыми и необщительными, хотя и временами игривыми существами, однако взрослые особи отличались враждебностью и вели себя в соответствии со статусом внутри группы.

Постепенно климат стал более холодным и сухим, и леса, бывшие местом обитания древесных приматов, уступили место травянистым саваннам. Несмотря на периодическое наступление ледников, температура в тропических районах почти не изменилась. Тем не менее, ледниковые периоды появлияли на характер выпадения осадков. Это время стало эпохой процветания обезьян, положившей начало многим наземным видам, включая павианов и верветок, в то время как популяция человекообразных обезьян сократилась.

Десять миллионов лет тому назад человекообразных обезьян почти не осталось. Этот период практически не отмечен окаменелыми останками. По всей видимости, выжившие представители этих приматов обитали в лесах — так же, как и современные человекообразные обезьяны, и их предки. Некоторые приматы, вероятно, были распространены в нескольких лесистых районах, как и современные шимпанзе, гориллы и орангутаны, но заметить их было бы не так-то просто. Но, даже заметив их, эльф-наблюдатель, скорее всего, занес бы этих животных в Красную Книгу. Как и подавляющее большинство групп животных, лесным приматам вскоре предстояло выпасть из экосистемы и стать частью истории. Так что общие предки человека и шимпанзе были не слишком выдающимися представителями приматов, которые по своему образу жизни, скорее всего, мало отличались от современных шимпанзе: некоторые из них, как и бонобо, обитали в заливных лесах, другие — в тропических лесах, третьи — в сравнительно открытых лесных районах, на границе с зонами травянистой растительности. Примерно в это время предки горилл отделились от остальных человекообразных обезьян.

Поначалу, когда новый вид приматов — если верить одной из двух наиболее распространенных теорий о происхождении человека — начал приобретать более выпрямленную походку, по сравнению со своими собратьями, утратил свою шерсть и переселился в саванны, эльфы вряд ли сочли его хоть сколько-нибудь интересным. То же самое можно было сказать и о многих других животных, ведь травянистые равнины открывали новые возможности для жизни. Гигантские гиены, крупные дикие собаки, львы и гепарды успешно существовали, благодаря многочисленным стадам травоядных животных, населявших плодородные саванны; вероятно, гигантские питоны также изначально были обитателями саванн.

Эта история в разных вариациях была рассказана не один раз. И это лишь подтверждет исходную мысль: мы познаем свое происхождение, благодаря историям. Мы ни за что не смогли бы разобраться в собственной истории, опираясь лишь на данные ископаемых останков, если бы не знали, что именно нужно в них искать, особенно если учесть тот факт, что лишь в немногих местах раскопок можно найти убедительные следы, подтверждающие наши догадки.

Следующие поколения равнинных приматов видели мир в ином свете. Судя по поведению современных шимпанзе, и в особенности бонобо, эти животные обладали высокоразвитым интеллектом. Основываясь на ископаемых останках, мы называем этих животных, ставших предметом обсуждения не одной сотни книг, южными приматами, или австралопитеками. Вполне возможно, что австралопитеки переселялись ближе к морю, используя преимущества жизни на побережье. Некоторые из них наверняка жили на берегах озер. Современные шимпанзе используют камни, чтобы разбивать орехи, и при помощи палочки достают муравьев из их гнезд; австралопитеки также использовали камни и палки в качестве орудий труда и даже в большей степени, чем их собратья-шимпанзе. Вероятно, они, как и шимпанзе, охотились на мелкую дичь. Подобно современным бонобо, они, возможно, находили глубокое удовлетворение в сексуальном поведении, но, скорее всего, осознавали свою половую принадлежность, а для их групп было характерно доминирование самцов. Как и более ранние приматы, австралопитеки разделились на грацильные и робастные ветви. Представители робастных видов, так называемые парантропы Бойса, которые раньше даже причислялись к отдельному роду зинджантропов («щелкунчиков») и заработали немало других позорных имен, были вегетарианцами наподобие современных горилл и, по всей видимости, не оставили потомков, доживших до нашего времени.

Между прочим, подобное деление на грацильную и робастную формы является одним из стандартных эволюционных приемов. Согласно математическим моделям, это, скорее всего, происходит в том случае, когда смешанная популяция, состоящая из крупных и мелких особей, более эффективно справляется с освоением окружающей среды по сравнению с популяцией, в которой все особи имеют средний размер, однако — в отсутствие других доказательств — данная гипотеза пока остается спорной. Недавно сообщество зоологов получило своеобразное напоминание о том, как часто это деление встречается в природе, и как мало мы знаем об обитателях нашей собственной планеты.

Речь пойдет о самом известном и подходящем для Плоского Мира животном — о слоне[59]. Каждый ребенок с малых лет знает, что есть две разновидности слонов, каждая из которых представляет собой отдельный биологический вид: слон африканский и слон индийский.

Оказывается, нет. На самом деле есть три вида слонов. Почти сто лет продолжался спор зоологов насчет популяции слонов, которая считалась в лучшем случае подвидом «настоящего» африканского слона Loxodonta africana. Типичные представители африканских слонов — это большие и грузные животные, обитающие в саваннах. Однако слоны, которые живут в лесу, пугливы и хорошо умеют прятаться: в Парижском зоопарке, к примеру, есть всего один лесной слон. Поскольку на окраинах леса лесные и саванные слоны могут скрещиваться друг с другом, биологи пришли к выводу, что эти слоны принадлежат одному виду. В конечном счете, «способность к скрещиванию особей» — это и есть стандартное определение вида, предложенное эволюционным биологом Эрнстом Майром. Итак, зоологи настаивали на том, что лесные слоны — это представители того же самого вида, либо особого подвида «африканских слонов» — Loxodonta Africana cyclotis. С другой стороны, зоологи, которые располагали достаточными средствами, чтобы увидеть лесных слонов вживую, могли с уверенностью сказать, что на саванных слонов они совсем не похожи: лесные слоны меньше по размеру, хобот у них более прямой и длинный, а уши круглые (у саванных слонов уши остроконечные). По словам Николаса Георгиадиса, биолога исследовательского центра в Мпале (Кения), если бы вы впервые увидели лесного слона, то первой же вашей мыслью было бы: «Ого, а что это такое?». Но биологи, исходя из теоретических предпосылок, знали, что эти животные обязаны принадлежать одному и тому же виду, и потому отмели результаты наблюдений, посчитав их неубедительными.

Однако в 2001 году группа из четырех биологов, в которую входили Георгиадис, Альфред Рока, Джилл Пекон-Слэттери и Стивен О’Брайен, опубликовали в журнале Science «генетическое доказательство существования двух различных видов африканских слонов». Проделанный ими анализ ДНК развеял все сомнения насчет двух разновидностей африканских слонов: общеизвестной робастной формы и независимой грацильной. Вид лесных африканских слонов действительно отличается от биологического вида их робастных собратьев. И отличается настолько же сильно, насколько африканские слоны отличаются от индийских. Теперь у нас есть два независимых биологических вида: робастный африканский равнинный слон Loxodonta africana и грацильный африканский лесной слон Loxodonta cyclotis.

А как же наше убеждение в том, что возможность скрещивания означает принадлежность к одному виду? В настоящий момент этот подход к определению вида подвергается жесткой критике, и вполне заслуженно. В первую очередь, благодаря растущему убеждению в том, что животные могут избегать скрещивания, даже если у них есть такая возможность.

История о «Третьем Слоне» случалась и раньше, только под другими именами. До 1929 года любой зоолог «знал», что существует только один вид шимпанзе; а после 1929, когда бонобо, обитающие в труднодоступных болотах Заира были признаны вторым видом[60], многие зоопарки обнаружили, что в течение многих лет содержали шимпанзе обоих видов, хотя и не знали об этом. Теперь история повторяется, но главными действующими лицами в ней стали слоны.

Как мы уже упоминали, в Плоском Мире снова возрос интерес к пятому слону, что видно из истории, рассказанной — вот уж неожиданность — в романе под названием «Пятый элефант». Если верить легенде, когда-то на панцире Великого А’Туина стояли пять слонов, удерживающих Плоский Мир на своих спинах, но потом один из них поскользнулся, упал с черепахи и врезался в отдаленную часть Диска:

А еще говорят, что много-много лет назад пятый слон с жутким ревом и трубом ворвался в атмосферу тогда еще молодого мира и рухнул на землю с такой силой, что вознеслись в небо горы и возникли континенты.

Правда, как падал слон, никто не видел, и тут встает очень интересный философский вопрос: когда миллионы тонн разъяренной слонятины нисходят на землю, но рядом нет никого, кто мог бы услышать данное падение, — производит ли этот слон шум?

И если никто не видел этого падения, то вообще… а падал ли слон?[61]

Один факт говорит в пользу падения — это обширные месторождения жира и золота (кости гигантских слонов, на которых держится мир, не похожи на обычные) в глубинах Шмальцбергских[62] шахт. Но есть и более плоскомирская теория: в результате некой катастрофы погибли миллионы мамонтов, бизонов и гигантских землероек, которые затем оказались под землей. В Круглом Мире, чтобы найти верную теорию, можно сделать научно обоснованную проверку — похожи ли отложения по своей форме на очертания упавшего слона? Однако в Плоском Мире не стоит даже и пытаться что-то проверять, поскольку форма отложений, благодаря силе повествовательного императива, всегда будет похожа на слона, даже если их оставили миллионы мамонтов, бизонов и гигантских землероек. Реальности приходится подстраиваться под легенду.

Круглый Мир пока что не продвинулся дальше третьего слона, но Джек надеется, что при тщательном отборе мы можем увидеть и четвертый вид: карликового слона, который обитает в Мальте и по размеру похож на Шетландского пони. Из них бы получились замечательные домашние питомцы, за одним исключением — как и многие миниатюрные животные, они бы, скорее всего, отличались дурным нравом. Особенно, если бы вы попробовали отучить их залазить на диван.

Мы представители грацильных приматов (несмотря на то, что в некоторых частях света можно встретить людей, больше похожих на робастных гиппопотамов). Примерно четыре миллиона лет тому назад одна из грацильных ветвей человекообразных обезьян начала развивать все более крупный мозг и изготавливать все более совершенные орудия труда. Нарушая все правила таксономии, мы называем эту ветвь, нашу ветвь, Homo («человек»), хотя на самом деле она должна называться Pan («шимпанзе»), потому что люди — это третий вид шимпанзе. Мы уверены в том, что это наша ветвь, и придумали для нее особое название, потому что предпочитаем считать самих себя совершенно непохожими на приматов. Вероятно, мы правы: пусть даже на генном уровне мы и шимпанзе совпадаем на 98 %, но ведь и с капустой у нас есть 47 % общих генов. Но наше главное отличие от других приматов кроется в культуре, а не в генетике. Как бы то ни было, внутри рода Homo тоже встречались грацильные и робастные ветви. Homo habilis («человек умелый») был нашим грацильным предком, изготовившим орудия труда, однако Homo ergaster («человек работающий») и другие виды пошли по пути робастных вегетарианцев. Если снежный человек или йети и правда существует, он, скорее всего, относится к одному из таких робастных видов. Примерно 1,7 миллионов лет тому назад вслед за успехами Homo habilis последовало расселение других видов Homo, обладавших более крупным мозгом, по территории Африки, а затем — в Азии («пекинский человек») и Восточной Европе.

Один из видов этих ископаемых людей носит название Homo erectus («человек прямоходящий»). Прибывшие на Землю эльфы наверняка обратили бы на него внимание. У него были разные виды орудия труда, и он умел пользоваться огнем. Возможно, у него даже был своеобразный язык. Кроме того, у нас есть все причины полагать, что он умел делать то, что его предкам и двоюродным братьям удавалось лишь от случая к случаю — он «понимал» окружающий мир и мог его изменять. В поведении шимпанзе встречается множество действий типа «если то», включая ложь: «если я сделаю вид, что не видел этот банан, то позже смогу вернуться, чтобы забрать его, и тогда вон тот большой самец его не отберет».

Семейные группы, в которых воспитывались детеныши этих первых гоминид, были уникальным явлением на всей планете. Конечно же, гнезда, стаи и группы, в которых детеныши с помощью игры постигали будущие взрослые роли или просто дурачились, были характерны и для многих других млекопитающих; гнезда защищали от опасностей, поэтому метод проб и ошибок редко приводил к смертельному исходу, и детеныши могли обучаться, не опасаясь за свою жизнь. Однако в человеческих семьях отец, занимаясь изготовлением каменных орудий труда, бурчал своей жене о детях, о пещере, о том, что в костер надо подложить дров. У них была любимая тыква для того, чтобы барабанить, возможно — любимая тыква для ношения воды, копья для охоты и целая куча камней для изготовления орудий труда.

Тем временем 120 000 лет назад в Африке появилась и размножилась еще одна ветвь; мы называем ее представителей, ставших нашими предками, древними Homo sapiens. Они обладали еще более крупным мозгом, и в пещерах на побережье Южной Африки они — мы — начали мастерить более совершенные орудия труда и покрывать скалы и стены пещер примитивными рисунками. Очень быстро наша популяция выросла, и мы начали переселяться. Примерно 60 000 лет тому назад мы достигли Австралии, а 50 000 лет назад первые люди появились в Европе.

Обитатели Европы обладали сравнительно крепким телосложением — мы называем их неандертальцами и относим к особому подвиду Homo sapiens neanderthalensis. По мнению ряда антропологов, мы относимся к смежному подвиду Homo sapiens sapiens, что примерно означает «ну очень разумный человек». Надо же. Каменные орудия труда неандертальцев были неплохо развиты и использовались для разных целей, но в целом эти представители гоминид к прогрессу не стремились. Их культура практически не менялась на протяжении десятков тысяч лет. И все же некий духовный порыв у них был, так как их похороны следовали определенной церемонии — по крайней мере, умерших они хоронили с цветами

Наши более грацильные предки, кроманьонцы, были современниками поздних неандертальцев, и многие теории пытаются объяснить, что произошло, когда эти подвиды начали взаимодействовать друг с другом. Если говорить по существу, то мы выжили, а неандертальцы — нет…

Почему? Может быть, потому что мы били их по голове сильнее, чем они нас? А может быть, потому что наши подвиды не скрещивались друг с другом? Или же, наоборот, скрещивались? Возможно, мы вытеснили их «на границу»? Задавили их превосходящим экстеллектом? В следующих главах мы предложим собственную теорию.

Мы не согласны с «рациональной» историей об эволюции и развитии человека, в которой наш вид столь высокомерно наречен Homo sapiens sapiens. Если вкратце, то эта история, в которой главную роль играют нервные клетки нашего мозга, рассказывает о том, что наши мозги становились все больше и больше, пока, наконец, эволюция не произвела на свет Альберта Эйнштейна. Что касается нас самих и наших мозгов, то это, конечно, правда, да и Альберт на самом деле отличался незаурядным умом, однако основная идея этой истории лишена смысла, потому что в ней не говорится о том, почему, или даже как, наш мозг становился все больше и больше. Это все равно, что дать описание собора в таком виде: «Сначала у вас есть невысокая стена из камней, но постепенно вы добавляете к ней новые камни, и стена становится все выше и выше». Устройство собора далеко выходит за рамки этого описания, как вас может заверить любой человек, занятый в его строительстве.

Намного интереснее то, что произошло на самом деле и с чем мы постоянно сталкиваемся в своей жизни. Попробуем взглянуть на это с позиции эльфа. Мы не программируем своих детей рациональными инструкциями, как если бы настраивали компьютер. Вместо этого, мы загружаем их мозги тоннами иррациональной чепухи о хитрых лисах, мудрых совах, героях и принцах, чародеях и джиннах, богах и демонах, а еще о медведях, которые застревают в кроличьих норах; мы до полусмерти пугаем их разными страшилками, и они начинают получать удовольствие от своего страха. А еще мы их бьем (не так сильно последние несколько десятилетий, но зато в полной мере в течение тысячелетий до этого). Наши воспитательные идеи спрятаны в длинных сагах, духовных заповедях и выдуманных историях, наполненных важными уроками; это косвенное обучение, в основе которого лежат детские истории. Постойте рядом с детской площадкой и понаблюдайте (в наше время лучше предварительно согласовать это с местным отделением полиции и обязательно надеть защитный костюм). Именно этим на протяжении многих лет занимались Питер и Иона Опай, составившие описание детских песенок и игр, некоторые из которых существуют уже несколько тысяч лет.

Культура проходит сквозь водоворот детского сообщества и участие взрослых для ее распространения не требуется — все мы помним считалки вроде «эники-беники ели вареники…». У детей есть своя субкультура — она распространяется без вмешательства или контроля взрослых, которые зачастую о ней вообще не знают.

Впоследствии супруги Опай собрали коллекцию традиционных детских историй вроде сказок о Золушке или Румпельштильцхене, и начали объяснять их смысл взрослым. Во времена позднего Средневековья туфелька Золушки была не хрустальной, а меховой. Туфелька была эвфемизмом, поскольку (по крайней мере, так говорится в немецкой версии сказки) девушки давали принцу примерить свою «меховую туфельку»… К нам[63] эта сказка пришла из Франции, где слово «verre»[64] могло означать как «стекло», так и «мех». Братья Гримм выбрали более гигиеничный вариант, тем самым избавив родителей от неловких объяснений.

Румпельштильцхен — это еще одна притча с сексуальным подтекстом, цель которой — внушить веру в то, что женская мастурбация ведет к бесплодию. Помните эту сказку? Дочь мельника запирают в амбаре, чтобы она «спряла золото из соломы». Она невинно садится на палочку, которая превращается в маленького человечка… В конце истории, когда, наконец-то, раскрывается его имя, этот человечек весьма интимным образом «закупоривает» девушку, да так, что вытащить его не под силу даже отряду солдат. В современной и более цензурной версии остается лишь совершенно нелогичное напоминание: человечек проломил ногой пол и не смог вытащить ее обратно. В итоге ни один из причастных персонажей — ни мельник, ни король, ни королева, — не способен произвести потомство (украденный первенец был убит солдатами), и историю ждет печальный финал. Если подобная интерпретация вызывает у вас сомнение, то оцените следующий намек: в истории несколько раз задается один и тот же вопрос «Как его зовут? Как его зовут?». И правда, как же его зовут? Причем здесь «ноги и сморщенная кожа»[65]? Вот именно. Во многих других языках у Румпельштильцхена есть похожие расшифровки. (В Плоском Мире Нянюшка Ягг как-то говорила, что написала детскую историю под названием «Маленький человечек, который вырос слишком большим», хотя для госпожи Ягг двусмысленные выражения всегда означали кое-что вполне конкретное).

Почему же мы так любим истории? И почему их идеи так глубоко внедрились в нашу психику?

Целью эволюции нашего мозга было понимание мира посредством образов. Эти образы могли быть как зрительными — например, полосками на теле тигра, — так и звуковыми — например, воем койота. Запахам. Вкусами. И даже историями. История — это маленькая умозрительная модель окружающего мира, цепочка идей, нанизанных на общую нить, как бусины в ожерелье. За каждой бусиной неумолимо следует еще одна; мы знаем, что второй поросенок попадет волку на обед, в противном случае нарушится ход событий во Вселенной.

Мы оперируем не только обычными образами, но еще и метаобразами. Или образами других образов. Мы наблюдаем, как рыба-брызгун сбивает насекомых струями воды, мы с удовольствием смотрим на слона, который с помощью хобота берет пончики у посетителей зоопарка (теперь это встречается не так часто, увы), мы восхищаемся полетом городской ласточки (правда, теперь ласточек и поводов для восхищения стало меньше) и пением птиц в саду. Мы приходим в восторг при виде гнезд ткачиков, коконов шелкопряда и скорости гепарда. Все эти качества представляют собой отличительные особенности упомянутых существ. А какова же наша отличительная черта? Истории. И подобным образом, мы получаем удовольствие от историй, рассказывающих о людях. Как шимпанзе, которые рассказывают истории, мы высоко ценим связанные с ними метаобразы.

Когда наши социальные отношения стали более развитыми и мы, вероятно, освоив сельское хозяйство, стали собираться в группы, состоящие из ста и более человек, наш экстеллект пополнился новыми историями-ориентирами. Нам пришлось выработать нормы поведения, правила обращения с немощными и инвалидами и способы перенаправления своей агрессии. Как в ранних, так и в современных племенных сообществах все, что не было запрещено, являлось обязательным для исполнения. Истории вроде притчи о Добром Самаритянине из Нового Завета указывают нам на непростые ситуации; притча о Блудном Сыне — это, как и сказка о Румпельштильцхене, пример косвенного поучения. Чтобы окончательно закрепить эту мысль, приведем одну из историй нигерийского народа Хауса — «Слепой человек с фонарем».

Молодой человек, навестив свою девушку в соседней деревне, поздней ночью возвращается домой; в темноте звездного неба найти дорогу домой не так-то просто. Тут он замечает впереди фонарь и, подойдя ближе, видит, что держит его Слепой Человек, который живет в его родной деревне.

«Эй, Слепой Человек», — сказал он. — «У тебя и день, и ночь на одно лицо! Зачем же тебе фонарь?»

«Этот фонарь я ношу не для себя», — ответил Слепой, — «А для того, чтобы зрячие идиоты держались подальше!».

Специализация на рассказывании историй — не единственная особенность нашего вида. Подобно другим специализациям, упомянутым ранее, наши странности на этом не заканчиваются. Самая удивительная из них, как могли бы заметить эльфийские наблюдатели, — это, вероятно, наша безграничная забота о детях. Причем, мы печемся не только о своих собственных детях, что вполне объяснимо с точки зрения биологии, но и о детях других людей; обо всех детях на планете вообще (часто дети иностранцев кажутся нам привлекательнее собственных) и даже о детенышах всех наземных позвоночных. Мы гукаем при виде ягнят, оленят, черепашек, только что вылупившихся из своих яиц, и даже головастиков!

Наши собратья-шимпанзе ведут себя гораздо более практично. Они тоже предпочитают детенышей других животных. Особенно на обед, потому что они нежнее. (Люди тоже любят полакомиться ягненком, теленком, поросенком, утенком… Мы можем на них гукать, а можем и съесть.) Когда сражение (теперь мы располагаем их задокументированными описаниями) между двумя группами шимпанзе заканчивается, победители убивают и съедают молодых особей проигравшей стороны. Львы-самцы убивают детенышей захваченного ими прайда, а поедание трупов у них в порядке вещей. В условиях голода самки многих млекопитающих съедают своих детенышей, а свой первый помет они часто таким образом «перерабатывают» независимо от обстоятельств.

Нет, вполне понятно, что среди животных мы — существа со странностями. Люди — вообще странные существа. В нашем мозге есть контуры, благодаря которым мы восхищаемся своими детьми и защищаем их, потому и Микки Маус, и инопланетянин из одноименного фильма[66] своими очертаниями напоминают нам трехлетнего малыша. Неудивительно, что так много людей согласились оплатить его разговоры по телефону. Но ведь мы сходим с ума и при виде детенышей многих других животных. С биологической точки зрения, это довольно странно.

Побочным продуктом нашей симпатии к детенышам других животных стало, конечно же, одомашнивание собак, кошек, коз, лошадей, слонов, соколов, кур, коров… Этот симбиоз доставил огромное удовольствие как людям, так и их питомцам и заметно обогатил наше питание. Если вам кажется, что эксплуатируя животных, люди поступают нечестно по отношению к ним, задумайтесь о возможных альтернативах. В естественной среде обитания почти всех их еще в молодом возрасте съедают хищники, и животные даже не могут рассчитывать на быструю смерть.

Вероятно, сельское хозяйство также объясняется нашей склонностью к рассказыванию историй, ведь в основе множества слов, мыслей, метафор и новых взглядов на устройство окружающего мира лежит образ растения, вырастающего из одного зернышка. Средства, накопленные благодаря сельскому хозяйству, дали людям возможность содержать принцев, философов, крестьян[67] и римских пап. Конечно же, наш культурный капитал вырос за счет того, что мы передавали знания из поколения в поколение. Но культурное достояние принесет еще большее удовлетворение, если помимо него у вас есть пара амбаров, доверху забитых ячменем, из которого можно сварить пиво, поле, засеянное пшеницей и несколько коров, пасущихся на лугу.

Совсем недавно мы достигли нового технического прорыва в вопросе нашего симбиоза с растениями и животными, — используя те самые «генетически модифицированные организмы», вызвавшие немало споров. С другой стороны, мы многое потеряли, когда отказались от помощи животных — в особенности, собак и лошадей, заменив их машинами.

Мы не могли знать, как симбиоз с животными и растениями повлияет на нас и наш экстеллект, и нам неизвестно, к чему приведет отказ от этого симбиоза. Можно сказать, что наш экстеллект мчится вниз по технологическому склону, и итог этой поездки не известен никому.

Конечно, Фордовская Модель Т сделала автомобили гораздо более доступными, однако в социальном отношении более важным было то, что она впервые дала человеку возможность комфортно уединиться, и в результате немалая доля представителей очередного поколения были зачаты на заднем сидении автомобиля. Точно так же симбиоз с собакой повысил наши шансы на успешную охоту. А впоследствии сторожевые собаки помогали защищать частные фермы, загонять скот и отгонять хищников, в том числе и других людей. Декоративные собачки, по всей видимости, оказали влияние на сексуальный этикет — особенно во Франции XVIII века, а благодаря выставкам кошек и собак, верхушка среднего класса в современной Англии перемешалась с низшими слоями аристократии.

Задумайтесь на секунду о том, как мы повлияли на собак и кошек. Мы изменили их еще сильнее, чем лошадей и коров, сделав частью своих семей. Мы играем с ними так же, как со своими детьми и зачастую наши собственные дети тоже участвуют в этих играх. И в результате столь тесного контакта наши питомцы, как и наши дети, обретают разум. Умственные способности ребенка тоже не будут развиваться, если он не станет играть. Как обнаружил Джек, и впоследствии продемонстрировал Йену, даже беспозвоночные, а точнее их сообразительные представители вроде раков-богомолов, способны проявлять черты разумного поведения, когда их вовлекают в процесс игры. В книге «Вымыслы реальности» мы уже описывали, как это происходит. Здесь же просто отметим, что наше влияние возвысило[68] наших симбионтов, открыв перед ними мир разума. Собаки переживают по разным поводам намного больше волков. Так что в некотором смысле они воспринимают себя как существ, существующих во времени и имеют представление как о собственном настоящем, так и будущем. Разум заразителен.

Обычно мы представляем одомашнивание собак как процесс естественного отбора, проходящего под контролем человека. Вероятно, этот процесс начался случайно — например, племя могло вырастить волчонка, которого дети принесли в пещеру, но уже на раннем этапе он превратился в целенаправленную программу дрессировки. Среди прото-собак мы выбирали тех, которые слушались своего хозяина и обладали полезными навыками — например, умели охотиться. Со временем послушание превратилось в преданность — так появились современные собаки.

Тем не менее, есть и весьма привлекательная альтернатива: это собаки управляли отбором людей. Собаки нас выдрессировали. Согласно этой точке зрения, люди которые были готовы взять волчонка в свою пещеру и обладали навыками дрессировки, получали от собак вознаграждение — например, в виде желания оказать помощь на охоте. Тем людям, которые справлялись с этой задачей лучше других, было проще заполучить новых щенков и обучить новое поколение собак. Правда, отбор людей носил, скорее, культурный, а не генетический характер, поскольку за столь короткое время заметные генетические изменения просто не успели бы себя проявить. Однако селекция на генном уровне тоже могла иметь место — например, для того, чтобы оценить пользу от обученного волка необходимо обладать определенным уровнем интеллекта, или универсальными способностями к обучению, необходимыми для успешной дрессировки собак — например, настойчивостью. Так или иначе, племя только выигрывало от того, что некоторые его члены умели дрессировать прото-собак, а потому давление отбора в пользу универсальных генов, связанных с приручением собак, было почти незаметным.

Это не тот случай, когда теории взаимно исключают друг друга, то есть, принимая одну из них, мы вовсе не обязаны отказываться от альтернативы. Здесь мы бы хотели подчеркнуть следующую мысль, справедливую для многих теорий, включая эволюцию собак: разные события случаются повсеместно и, по всей видимости, создают неразбериху, но люди стараются разбить происходящее на отдельные «истории». Мы вынуждены поступать именно так, но время от времени должны оглядываться назад и обдумывать свои действия.

В случае с собаками обе упомянутые теории, скорее всего, одинаково правдивы, то есть собаки эволюционировали одновременно с людьми. По мере того, как собаки становились все более послушными и обучаемыми, люди приобретали все большее желание их приручать; а чем больше люди хотели завести собаку, тем лучше собаки им подыгрывали и учились приносить пользу.

В случае с кошками ситуация выглядит проще. Скорее всего, ведущая роль принадлежала именно им. Подходящая к случаю сказка Редьярда Киплинга о «Кошке, которая гуляла сама по себе» слишком наивно принимает на веру то впечатление, которое кошки стараются произвести на нас — якобы они поступают, как им хочется, а людей, которые им потакают, просто терпят — однако в большинстве случаев кошки дрессировке не поддаются. Очень немногие кошки согласятся выполнить какой-нибудь трюк, в то время как собаки охотно радуют людей своими выступлениями. Для древних египтян кошки были миниатюрными воплощениями богов на Земле и олицетворяли богиню-кошку Бастет. Изначально культ Бастет появился в районе Бубастиса, в дельте Нила, а саму богиню представляли с головой львицы, но позднее голова превратилась (может быть, видоизменившись каким-то таинственным образом?) в кошачью. Впоследствии ее культ распространился в Мемфисе, где она слилась воедино с местной львиноголовой богиней Сехмет. Бастет отождествлялась с явлениями, которые занимали особое место в жизни женщин — в частности, с фертильностью и благополучными родами. Кошки, как земные воплощения Бастет, тоже были предметом поклонения и часто мумифицировались из религиозных соображений. Собак египтяне также в некотором роде обожествляли — в лице Анубиса с головой шакала, однако, в отличие от Бастет, у него было намного больше «обязанностей»: он был богом бальзамирования и помогал умершим пройти через подземный мир (либо, наоборот, препятствовал). Анубис был судьей, который решал, достойна ли душа загробной жизни. А богоподобные кошки всего-навсего удостаивали людей правом им поклоняться.

Короче говоря, ничего нового.

Даже в наше время кошки всеми силами стараются показать свою независимость; они редко приходят на зов и имеют склонность уходить без предупреждения и какой-либо внятной причины. Тем не менее, любой владелец кошки знает, что это впечатление обманчиво: кошкам нужно внимание, и сами кошки об этом знают. Просто эта потребность не выражается напрямую. Например, у Йена есть кошка, «Мисс Гарфилд», которая обычно появляется у дверей дома, чтобы поприветствовать семейный автомобиль, однако удовольствие, которое она испытывает от вида машины, тщательно скрыто под недовольной тирадой в духе «И где же вас черти носили?». Вернувшись после выходных или поездки за границу, члены семьи обнаруживают, что каждый раз, когда они приходят в сад, кошка совершенно случайно оказывается рядом с ними, но либо спит, либо, на первый взгляд, просто проходит мимо. Похоже, что кошки постепенно сдают позиции в битве за одомашнивание, но все-таки продолжают оказывать достойное сопротивление. Совсем другое дело — дикие кошки, а также настоящие рабочие кошки, вроде тех, что живут на фермах, — они на самом деле отличаются своей независимостью. Правда, в последнее время со многими из фермерских кошек обращаются, как с домашними питомцами. Так или иначе, нам еще многое предстоит узнать о коэволюции древних людей и их домашних питомцев.

Еще один пример совместной эволюции — лошади, благодаря которым возникла культура рыцарства (отсюда его название[69], связанное с французским словом «cheval», то есть «лошадь») и империя Монголов, ставшая одной из крупнейших и прекрасно управляемых империй за всю историю человечества. Говорили, что во времена империи Ханов девственница могло пройти от Севильи до Ханчжоу, не опасаясь столкнуться с насильником. Впоследствии это снова стало возможным лишь в двадцатом веке, и то если повезет — при том, что найти девственницу стало труднее. Испанцы завезли лошадей в Америку, где местные жители около 13 000 лет назад уничтожили несколько видов этих животных, и изменили жизнь всех североамериканских индейских племен — как и ковбоев, разумеется. А впоследствии, и Голливуда.

Кроме того, лошади стали настоящим чудом для человеческой генетики. Говорят, что изобретение велосипеда спасло население Восточную Азию от вырождения в результате инцеста — точно так же люди, вышедшие из Африки, несли в себе лишь крошечную часть генетического разнообразия первых представителей Homo sapiens. Недавние исследования генома человеческих популяций согласуются с тем фактом, что генетическое разнообразие людей, живущих за пределами Африки, составляет очень небольшую часть современного генофонда обитателей этого континента. Те, кто покинул Африку, отправившись в Австралию, Китай, Западную Европу или — через арктические широты — в Америку, в сумме обладают меньшим генофондом, чем немногочисленное коренное население Африки. С появлением лошадей торговцы получили возможность перевозить товары — а также генетический материал — на огромные расстояния и с высокой эффективностью. Таким образом, выходцы из Африки унаследовали сравнительно небольшую часть африканского генофонда: их генетика бедна, хотя и хорошо перемешана.

В конце двадцатого века какое-то время считалось, что Homo sapiens — это полифилетический вид. Иначе говоря, ученые верили в то, что различные популяции Homo sapiens произошли от различных групп Homo erectus, населявших разные регионы планеты. Считалось, что это предположение может объяснить расовые различия, в частности, разницу в окраске кожи, которая хорошо сочеталась с географией проживания. Теперь, благодаря исследованию ДНК, мы знаем, что это не так. Более того, человечество, покинув Африку, испытало на себе эффект «бутылочного горлышка», то есть его численность стала заметно меньше, и все ныне живущие люди, представляющие неафриканские «расы», произошли из этой небольшой популяции. Все представители Homo erectus вымерли. На данный момент факты говорят в пользу только одного массового исхода, в которой участвовало не менее 100 тысяч человек. Все мы, включая японцев, эскимосов, скандинавов, сиу, представителей традиции колоколовидных кубков, мандаринцев, индийцев, евреев и ирландцев, были потенциальными потомками этой крошечной популяции. Точно так же все современные породы собак уже были «заключены» в первых одомашненных волках (если, конечно, это и правда были волки), то есть находились в их пространстве смежных возможностей. И сенбернары, и чихуахуа, и лабрадоры, и спаниели короля Карла, и пудели появились из этой локальной области фазового пространства организмов.

Лет тридцать тому назад в моду на короткое время вошло представление о «митохондриальной Еве», и многие СМИ, по всей видимости, подхватили мысль о том, что в популяции наших предков, ставшей упомянутым «бутылочным горлышком», была всего одна женщина — самая настоящая Ева. Это, конечно же, чушь, однако вере в существование «Евы» способствовали публикации СМИ, расписавшие эту идею во всей красе. На самом же деле, все, как обычно, обстоит немного сложнее. В клетках людей, а также большинства животных и растений, есть так называемые митохондрии. Это потомки симбиотических бактерий, прошедших через миллиарды поколений. Митохондрии до сих пор хранят часть своего древнего генетического наследия в виде митохондриальной ДНК. Материнские митохондрии передаются клеткам зародыша, в отличие от митохондрий отца, которые либо погибают, либо становятся частью плаценты. Так или иначе, митохондрии практически целиком наследуются от матери. Со временем ДНК митохондрий накапливает мутации, однако наиболее важные гены изменяются реже (скорее всего, из-за того, что родившиеся в результате дети, если таковые были, обладали дефектами), а некоторые фрагменты, наоборот, мутируют довольно быстро. Таким образом, опираясь на изменения, накопленные в нескольких последовательностях ДНК, можно определить промежуток, отделяющий данную последовательность от общего предка любой пары женщин. Удивительным образом почти все такие пары ДНК, взятых у совершенно разных женщин, сходятся к одной консенсусной последовательности, возраст которой составляет около 70 000 лет.

Одна-единственная женщина, наша общая прародительница.

Неужели Ева?

Что ж, именно эта история по вполне понятным причинам захватила внимание СМИ. Однако в ней есть неувязки. Наличие одной-единственной последовательности митохондриальной ДНК совсем не означает, что такой последовательностью обладала лишь одна женщина, или что у всех женщин, ДНК которых была подвергнута анализу, есть одна общая прародительница. Исходя из современного разнообразия различных генов, можно сделать вывод о том, что 70 000 лет назад в человеческой популяции было не менее 50 000 женщин, многие из которых обладали этой гипотетической ДНК или, по крайней мере, ДНК, которую невозможно отличить от гипотетической с помощью современных методов. Какое-то время с ними сосуществовали носительницы других ДНК, но впоследствии их ветви в общечеловеческом генеалогическом древе вымерли, не достигнув настоящего времени. Мы не можем с уверенностью назвать причину вымирания этих ветвей, однако в математических моделях такое происходит довольно часто. Возможно, носительницы ДНК, которая была сходна с той единственной последовательностью, дожившей до наших дней, оказались более «приспособленными» или же попросту превзошли своих конкурентов числом. Возможно даже, что выбор женщин, принимавших участие в исследовании, был необъективным, и среди современных женщин на самом деле встречается более одной митохондриальной ДНК.

Откуда нам известно, что 70 000 лет тому назад на Земле уже было не менее 100 000 человек в противовес историям, в которых говорится о паре людей, появившихся 6 000 лет назад? У современных людей многие гены (около 30 %), содержащиеся в ядрах клеток, существуют в нескольких вариантах. Подобно «диким» популяциям (которые не разводятся в лабораторных условиях или для собачьих выставок), у каждого конкретного человека примерно 10 % генов имеют две различные версии, унаследованными от отца и матери посредством сперматозоида и яйцеклетки. Общее число генов человека составляет примерно 30 000, поэтому двумя версиями будут представлены в среднем около 3 000 генов. У некоторых генов, в частности, генов иммунной системы, благодаря которой каждый из нас обладает специфической индивидуальностью и приобретает восприимчивость к одним веществам и невосприимчивость к другим, существуют сотни различных вариантов (во всяком случае, у четырех наиболее важных). У (обычного) шимпанзе набор вариаций иммунных генов очень похож на человеческий: среди 65 вариантов одного из иммунных генов не совпадают только два. Мы пока что не знаем, справедливо ли это в отношении бонобо, так как не располагаем достаточным количеством их ДНК-материала, но, скорее всего, это так и, вполне возможно, даже в большей степени. А вот набор вариантов гориллы немного отличается (хотя анализы затронули лишь 30 % их числа).

Как бы то ни было, все варианты иммунных генов должны были возникнуть в Африке, в популяции, которая, став своеобразным «бутылочным горлышком», произвела на свет все остальные популяции людей, впоследствии покинувших этот континент. Было бы неразумным полагать, что каждый отдельный человек унаследовал различные версии одного и того же изменчивого гена от своих родителей: кто-то стал носителем всего одного варианта, унаследованного от обоих родителей, но больше двух вариантов не было ни у кого. У людей, покинувших Африку, насчитывается около 500 вариантов, по крайней мере, общих с шимпанзе — из 750 возможных. Среди тех, кто остался в Африке, разнообразие больше, так как на них «эффект бутылочного горлышка» не повлиял. Есть множество других генов с несколькими древними вариантами (древними, поскольку эти варианты являются общими для нас, шимпанзе и, скорее всего, горилл, а также, быть может, и других видов), дошедшими до наших дней; 100 000 людей — это вполне разумная минимальная оценка, позволяющая охватить все эти варианты. Если вы настроены критически и хотите немного снизить эту оценку, то можно предположить, что впоследствии некоторые варианты, характерные для африканцев, были привнесены и в другие популяции — например, США в результате рабства или жителей Средиземноморья, а затем, через финикийских моряков — и в другие части света. Однако историю об Адаме и Еве эти факты не подтверждают, если, конечно, первые люди не появились на планете в сопровождении множества слуг, рабов и наложниц.

Но в Библейских историях о них нет ни слова[70].

Глава 11. Ракушечный пейзаж

Волшебники внимательно наблюдали.

«Теперь их уже пятеро. Сидят вместе с ним», — сказал Думминг. — «И еще несколько детей. Видимо, он нашел с ними общий язык».

«Их очень заинтересовала его шляпа», — добавил Декан.

«Остроконечная шляпа вызывает уважение в любой культуре», — заметил Чудакулли.

«Наверное, поэтому ее несколько раз пытались съесть?» — спросил Преподаватель Беспредметных Изысканий.

«По крайней мере, они не кажутся агрессивными», — сказал Думминг. — «Давайте подойдем поближе и познакомимся».

Но когда волшебники примкнули к небольшой группе, собравшейся вокруг костра, они снова испытали странное ощущение… будто чего-то не хватает. Ни удивления, ни страха. Эти громилы вели себя так, словно волшебники только что вернулись из бара; их любопытство ограничивалось, пожалуй, вкусом чипсов, которые они могли принести с собой, но не более того.

«А они дружелюбные, да?» — спросил Чудакулли. — «Кто у них за главного?»

Ринсвинд поднял голову, но потом обернулся и выхватил свою шляпу из огромной руки.

«Никто», — сердито ответил он. — «Хватит уже отдирать блестки!»

«Ты освоил их язык?»

«Не освоил! Потому что у них нет языка! Они общаются с помощью тычков и пинков! И это моя шляпа, большое тебе спасибо!»

«Мы видели, как ты бродил по окрестностям», — сказал Думминг. — «Тебе ведь удалось что-нибудь разузнать?»

«О, да», — ответил Ринсвинд. — «Идемте, я вам покажу — и отдай мою шляпу!»

Вцепившись обеими руками в свою шляпу с ободранными блестками, Ринсвинд отвел волшебников к большому пруду, расположенному на другом конце поселения. Через него протекал один из рукавов реки; вода была кристально чистой.

«Видите эти ракушки?» — спросил Ринсвинд, показывая на большую кучу, расположенную неподалеку от побережья.

«Это пресноводные мидии», — ответил Чудакулли. — «Очень питательные. И что?»

«Большая ведь куча, правда?»

«Ну и что?» — удивился Чудакулли — «Я и сам их люблю».

«Видите тот холм дальше вдоль берега реки? Такой, поросший травой? И еще один позади него, с кустарниками и деревьями? А еще — ну, вы заметили, что вся эта местность намного выше своих окрестностей? Если хотите узнать почему, просто копните землю. Там сплошные ракушки! Эти люди живут здесь многие тысячи лет!»

Крошечный клан последовал за ними и наблюдал за происходящим с тем недоуменным интересом, который был их обычным выражением лица. Некоторые из них ринулись собирать моллюсков.

«Да, моллюсков здесь много», — заметил Декан. — «Вряд ли это животное находится у них под запретом».

«Да, и это удивительно, потому что они, честно говоря, кажутся мне в каком-то смысле родственными моллюскам», — устало добавил Ринсвинд. — «Их каменные орудия труда ни на что не годятся, они не умеют строить хижины и даже разводить огонь».

«Но мы же видели…»

«Да. Огонь у них есть. Они ждут, пока молния ударит в дерево или подожжет траву», — объяснил Ринсвинд. — «А потом годами поддерживают этот огонь. Можете мне поверить, потребовалось изрядно помычать и потыкать пальцами, чтобы это выяснить. Об искусстве они не имеют ни малейшего представления. Ну, знаете, всякие картинки? Я нарисовал на земле корову, и это их как будто бы озадачило. Мне кажется, что на самом деле они видели… просто линии. И ничего больше».

«Может, ты просто коров не умеешь рисовать?» — спросил Чудакулли.

«Оглянитесь», — продолжал Ринсвинд. — «Ни бус, ни раскраски на лицах, ни украшений. Чтобы сделать ожерелье из медвежьих когтей не нужно никаких особых талантов. Даже пещерные люди умеют рисовать. Видели когда-нибудь пещеры в Убергигле? Там повсюду рисунки бизонов и мамонтов».

«Надо сказать, ты довольно быстро наладил с ними контакт, Ринсвинд», — сказал Думминг.

«Ну, я разбираюсь в людях достаточно хорошо, чтобы понять, когда нужно сбежать».

«Но ты же не все время бегаешь, так ведь?»

«Нет, конечно. Но важно знать, когда наступает подходящий момент. Кстати, это Уг», — сказал Ринсвинд, когда седовласый мужчина ткнул его толстым пальцем. — «И остальные тоже Уги».

Обратившийся к ним Уг показал на Ракушечные Холмы.

«Кажется, он хочет, чтобы мы пошли за ним», — сказал Думминг.

«Может быть», — согласился Ринсвинд. — «Или он хочет показать место, где он успешно облегчился. Видите, как они на нас смотрят?»

«Да».

«А заметили, какие у них странные выражения на лицах?»

«Да».

«Интересно, о чем они думают?»

«Да».

«Ни о чем. Уж поверьте. Такое выражение означает, что они ждут, когда их посетит очередная мысль».

За Ракушечными Холмами располагались густые заросли ивы. В центре стояло дерево, которое было заметно старше остальных — точнее, то, что от него осталось. Мертвое дерево было расколото пополам и местами обуглено.

Клан остался позади, но седовласый Уг продолжал следовать за волшебниками, держась неподалеку.

Под ногами у Ринсвинда раздался треск. Посмотрев вниз, он увидел желтеющую кость и почти ощутил тот самый подходящий момент. Но потом он обратил внимание на едва заметные холмики, покрывавшие поляну. Многие из них были покрыты растительностью.

«А вот и дерево, которое подарило им огонь», — сказал Чудакулли, который тоже заметил холмики. — «Это их священная земля, джентльмены. Они хоронят умерших».

«Хоронят — не совсем подходящее слово», — возразил Ринсвинд. — «Думаю, если приглядеться, то они их здесь просто оставляют. Мне кажется, они просто хотят показать мне, откуда взялся их огонь».

Чудакулли потянулся за трубкой.

«То есть они и в самом деле не добывали огонь?» — спросил он.

«Они не поняли вопроса», — ответил Ринсвинд. — «То есть, это я говорю о вопросе… они не поняли то, что, как я наделся, было вопросом. Мыслителями их точно не назовешь. Вероятно, даже идея о том, что шкуры нужно снимать с животных, прежде чем надевать на себя, была для них большим шагом вперед. Я еще ни разу не встречал настолько… тупых людей. Я их не понимаю. Они вроде и не глупые, но их представление о находчивости — это найти ответ в течение десяти минут».

«Что ж, тогда это должно расшевелить их мозги», — сказал Чудакулли, зажигая трубку. — «Думаю, это их впечатлит!»

Уги переглянулись. Какое-то время они смотрели на Архканцлера, который курил трубку. А потом напали на него.

В Плоском Мире известно только одно племя, начисто лишенное воображения — Н’тиутиф, хотя его представители обладают превосходными способностями к наблюдению и логическим выводам. Они просто ничего не изобретают. Они стали первым в истории племенем, которое брало огонь взаймы. А еще, живя в окружении других племен с богатым воображением, они хорошо умеют прятаться. Когда тебя окружают племена, для которых палка может означать «дубинку», «штык», «рычаг» или «мировое господство», неспособность видеть в палке что-то, кроме «палки», становится естественным недостатком.

А у кое-кого палка в данный момент ассоциировалась с «шестом».

Фигура перемахнула через поляну и приземлилась перед Угами.

Орангутаны не участвуют в соревнованиях по боксу, потому что слишком умны для этого. Но если бы они все же вышли на ринг, то их способность отправить противника в нокаут, не вставая со стула, могла бы компенсировать недостаток физической силы в ногах.

Большая часть племени бросилась бежать и вполне могла столкнуться лицом к лицу с Сундуком — если бы у Сундука было лицо. От его толчков они потеряли равновесие и попытались выяснить, что же это такое. Но тут на них прыгнул Библиотекарь.

Те, кто поняли, что пора делать ноги, сделали ноги. Те, кто не понял — остались лежать на земле, там же, где их уложили.

Изумленный Архканцлер все еще держал зажженную спичку, когда Библиотекарь с громкими воплями начал надвигаться на него.

«О чем он говорит?» — спросил Архканцлер.

«В основном про то, как он был в библиотеке, а потом вдруг оказался вон там в реке», — перевел Думминг.

«И все? А мне показалось больше».

«Остальное — это ругательства, сэр».

«А приматы разве ругаются?»

«Да, сэр. Постоянно».

Библиотекарь взорвался новыми воплями и начала колотить кулаками по земле.

«Опять ругается?» — спросил Чудакулли.

«О да, сэр. Он очень расстроен. ГЕКС сказал ему, что на этой планете никогда не было и не будет библиотек».

«Ой!»

«Именно так, сэр».

«Я обжег пальцы!» — Чудакулли пососал большой палец. — «А где вообще ГЕКС?»

«Я как раз об этом думал. Хрустальный шар все-таки остался в городе, которого здесь больше нет…»

Они обернулись и посмотрели на дерево.

Наверное, когда в него попала молния, дерево ярко вспыхнуло. Вероятно, оно уже было мертвым и высохшим. От ветвей осталось лишь несколько обрубков. На фоне зеленеющих ив черное дерево казалось необычайно зловещим.

На верхушке восседал Ринсвинд.

«Какого черта ты там делаешь, приятель?» — крикнул Чудакулли.

«Я не умею бегать по воде, сэр», — ответил Ринсвинд. — «И, кажется, я нашел ГЕКСа. Это дерево разговаривает…»

Глава 12. Обитатели границ

«Обитатели границ», о которых говорил Ринсвинд, — это пародия на ранних представителей гоминид. Она довольно точно отражает, как антропологи некоторое время назад представляли себе жизнь неандертальцев.

Теперь мы не считаем, что неандертальцы вели столь примитивный образ жизни — даже если не принимать во внимание их обычай хоронить умерших. Во всяком случае, следуя духу времени, мы хотим думать, что за их большими надбровными дугами происходило нечто интересное. В Словении была обнаружена кость с отверстиями, которую некоторые археологи считают костяной флейтой, принадлежавшей неандертальцам 43 000 лет тому назад. Однако другие ученые сомневаются в том, что находка является музыкальным инструментом. Франческо д’Эррико и Филип Чейз провели тщательное исследование этой кости и с уверенностью заявили, что отверстия не были высверлены музыкально одаренным неандертальцем — просто кость была прокушена каким-нибудь животным. Правда, мы не знаем, могла ли эта кость попасть в руки музыканта…

Чем бы ни была эта флейта на самом деле, ясно, что культура неандертальцев оставалась практически неизменной на протяжении длительного периода времени. В то время как культура, создавшая нас, развивалась. Она претерпела значительные изменения, которые продолжаются и до сих пор.

Так в чем же наше отличие от неандертальцев?

Согласно теории Африканского происхождения, наши предки, как и предки всех остальных людей, произошли от популяции, эволюционировавшей на территории Африки. Затем они мигрировали через Ближний Восток; те, кто впоследствии оказался в Австралии, вероятно, шли через Южную Африку или Дальний Восток и Малайзию. Если у них были лодки, они могли избрать любой из этих путей.

В принципе история об иммунных генах, которую мы привели в 10-й главе, могла бы дать нам больше информации, но этот вопрос пока не исследован: австралийские «аборигены» могут обладать тем же генофондом, что и все остальные люди, прошедшие через «бутылочное горлышко» или же иметь свой небольшой и специфичный набор генов. Так или иначе, эти исследования могли бы рассказать нам кое-что интересное, однако мы не узнаем, что именно, пока кто-нибудь не займется сбором данных по генетике. Такой обоюдный выигрыш в науке встречается довольно часто. Другое дело — как объяснить это счетоводам, контролирующим финансирование исследований.

В данном случае, говоря о «миграциях», мы не имеем в виду переселения вроде исхода евреев из Египта. Это не тот случай, когда некая группа людей путешествовала в течение сорока с чем-то лет, завоевывая другие группы гоминид на своем пути. Это было больше похоже на образование новых поселений, которые постепенно все больше и больше отдалялись от первоначального места обитания. Сами люди даже не знали о том, что они куда-то мигрируют. Происходило это примерно так: «Эй, Алан, почему бы вам с Мэрилин не осесть и не заняться охотой и собирательством вон в той долине рядом с прекрасной рекой Евфрат?» А через сотню лет поселения появятся и на дальнем берегу реки. Это не просто гипотеза — археологам удалось обнаружить некоторые из этих поселений.

Если через каждые десять лет люди создавали новое поселение в миле от существующего, то всего лишь через 50 000 лет, или 1000 дедушек, они бы смогли заселить всю территорию от Африки до холодного севера. А на самом деле миграция, скорее всего, происходила еще быстрее. Вряд ли кто-то из них действительно куда-нибудь уходил — просто дети селились на расстоянии нескольких сотен метров от своих родителей, чтобы у них было место для воспитания собственного потомства.

По мере расселения росло наше разнообразие. Просто удивительно, насколько разными мы стали в плане физического строения и культуры. Хотя, с точки зрения эльфов, все мы, вероятно, одинаковы — и китайцы с инуитами, и майя с валлийцами. Наши сходства намного превосходят все различия[71]. Кстати, жители Африки тоже отличаются друг от друга: среди них есть высокие и стройные масаи и зулусы, «пигмеи»!Кунг[72] и грузные йоруба. Различия между этими людьми проявились еще в древности: они отличаются от нас и друг от друга почти так же сильно, как волки отличаются от шакалов. В то же время люди, испытавшие на себе эффект «бутылочного горлышка», разделились сравнительно недавно — их можно сравнить с различными породами собак, отделившимися от общей разновидности волков (или шакалов).

Такая быстрая дифференциация — стандартный прием эволюции, известный как «адаптивная радиация». «Радиация» в данном случае обозначает «распространение», а «адаптивность» отражает тот факт, что по мере распространения организмы изменяются, адаптируясь к новым условиям окружающей среды — и, в особенности, последствиям, вызванным самой адаптивной радиацией. Именно это произошло с дарвиновыми вьюрками — от небольшой группы вьюрков одного вида, поселившихся на Галапагосских островах, через несколько миллионов лет произошло 13 различных видов и еще 14 видов, обитающих на Кокосовых островах. (Интересно, как могла бы звучать легенда о Четырнадцатом Вьюрке). Другой хорошо известный пример — это рыбы-цихлиды, которые достигли невероятного разнообразия в течение полумиллиона лет обитания в озере Виктория. Среди них появились виды, которые заняли нишу сомов, фильтраторов, питающихся планктонов и детритофагов; эволюция произвела на свет виды с большими зубами-дробилками, питающиеся моллюсками в раковинах; виды, которые специализируются на чистке чешуи и плавников других рыб и даже виды, которые питаются, главным образом, глазами других рыб. Это правда: когда таких рыб ловили, у них в желудках не было ничего, кроме рыбьих глаз[73]. Размеры цихлид варьировались от пары сантиметров до полуметра. В то же время представители исходного речного вида Haplochromis burtoni (хаплохромис Бертона), от которого произошли все остальные цихлиды, вырастают до 10–12 сантиметров в длину.

Любопытно, что при всем морфологическом и поведенческом разнообразии генофонд этих рыб был сравнительно небольшим: примерно таким же, как у людей, покинувших Африку, но меньше, чем у коренных африканцев. По крайней мере, так показывают некоторые вполне обоснованные методы оценки генетического разнообразия.

Вторая часть этой истории почти всегда связана с вымиранием: время от времени один из недавно отделившихся видов приобретает полезную способность и выживает, в то время как все остальные виды погибают. Обычно вымирание специализированных видов, возникших благодаря адаптивной радиации, связано с появление профессионала — например, сом, предки которого кормились придонными отложениями в течение 20 миллионов лет, может вытеснить менее приспособленных сомов-цихлид. Но в данном случае главной проблемой оказался не безобидный сом, а нильский окунь — представитель древнего вида специалистов-хищников. К настоящему времени нильский окунь практически полностью уничтожил то поразительное многообразие цихлид, которое некогда обитало в озере Виктория — именно поэтому абзац о цихлидах мы написали в прошедшем времени[74]. Большая часть былого разнообразия цихлид теперь обитает в аквариумах любителей, интересующихся экзотическими видами цихлид, а также в Лондонском музее Джеффри, который по воле случая оказался обладателем одной из крупнейших коллекций цихлид, и теперь финансируется государством. Пока что мы не знаем, смогли ли какие-нибудь виды цихлид, обитающих в озере Виктория, развить способности, позволяющие им выжить даже в окружении нильского окуня.

Сложно предугадать, какой «нильский окунь» может появиться в будущем, чтобы урезать нынешнее разнообразие Homo sapiens. Если нам повезет, то это может произойти из-за нашей склонности к межрасовому кровосмешению, которому немало способствуют воздушные перелеты, несмотря на предостережения со стороны священников. Возможно, все мы смешаемся в одну сравнительно разнообразную популяцию. А может быть, этим «окунем» станут пришельцы из фильма «День независимости», решившие завоевать галактику. Или более компетентные инопланетяне, компьютеры которых будут оснащены элементарными программами для защиты от вирусов.

Были ли мы тем самым «нильским окунем» для неандертальцев? Какая особенность поставила нас вне конкуренции? В редакторской колонке журнала «Astounding Science Fact and Fiction»[75] Джон Кэмпбелл мл. предположим, что с ранних времен мы сами контролируем свой естественный отбор — и весьма эльфийскими способами. Кэмпбелл приписал свою идею антропологу XIX века Льюису Моргану, хотя на самом деле большая часть истории была его заслугой.

Смысл это истории таков: мы организуем отбор, используя обряды возрастной инициации и другие племенные ритуалы. Во многом они пересекаются с нашими религиозными историями, однако в качестве метода социализации возрастные ритуалы возникли, вероятно, даже раньше, чем самые первые анимистические верования. Можно с уверенностью сказать, что они составляют самую основу конструктора «Создай Homo sapiens». Возможно, культура неандертальцев была лишена такого конструктора, а может, их конструктор оказался не таким эффективным, как наш. Если у них его не было совсем, то они, скорее всего, были очень похожи на Ринсвиндовых «обитателей границ» — собственно говоря, как и все человекообразные приматы: они были вполне удовлетворены жизнью в своем Эдемском Саду и не собирались его покидать.

В чем особенность ритуалов инициации? Как они стали неотъемлемой частью нашей эволюции, сделавшей из нас животных, способных рассказывать истории? По словам Кэмпбелла, дело в том, что ритуалы инициации отбирают продолжателей рода. Это стандартный механизм «неестественного отбора», который используется для выведения новых сортов георгинов или пород собак — только в нашем случае он помогал выводить новые разновидности людей или же укреплять существующие. Неестественный отбор хорошо известен волшебникам и даже имеет свое Плоскомирское воплощение в виде Бога Эволюции (см. «Последний континент»). К тому же для неестественного отбора важна не только генетика. Не обзаведясь потомством, нельзя передать собственные культурные предрассудки своим детям. В лучшем случае можно попытаться передать их детям других людей.

Вот как это происходит. Перед нами группа из 5–6 подростков возрастом где-то от 11 до 14 лет. Взрослые приготовили им испытание, которое дети должны выдержать, чтобы стать полноправными членами племени: иначе говоря, продолжателями рода. Вероятно, взрослые, совершат над ними обрезание или нанесут другие раны, а затем «обработают» их специальными травами, чтобы усилить боль; вероятно, их будут пытать с помощью скорпионов или жалящих насекомых; вероятно, оставят на их лицах отметины с помощью раскаленного металла; вероятно (и скорее всего), они будут подвергнуты сексуальному насилию со стороны старших членов племени. Они будут измучены голодом, ослаблены, избиты… о да, в этом отношении наш вид отличается большой изобретательностью.

Те, кто убегал, не принимались в группу[76] и не становились продолжателями рода. Так что они не могли быть нашими предками, просто потому что не оставили после себя потомства. Те же, кто, напротив, выдержал все унижения, в качестве вознаграждения признавались членами племени. Догадка Кэмпбелла состояла в том, что ритуалы инициации отбирали тех, кто мог подавить животное стремление избегать боли, а также поощряли фантазию и проявление героизма: «Если я перетерплю эту боль сейчас, то меня вознаградят привилегиями, которые есть у старших членов племени. Я могу себе представить, как они прошли точно такие же испытания и все-таки выжили».

Впоследствии причинение боли стало правом священнослужителей. Именно так они и стали священнослужителями, а последующие поколения научились «уважать» и их самих, и их учение. К тому моменту унижение само по себе стало наградой — по обе стороны от орудий пыток (см. «Мелкие боги»), — и подчинение авторитетам легло в основу человеческого отбора.

Действительно, в своей книге «Подчинение авторитету»[77] Стэнли Милгрем наглядно продемонстрировал, насколько послушными мы можем быть — в его эксперименте авторитет, внушаемый белым лабораторным халатом, заставлял одних людей причинять боль другим, находящимся на расстоянии. Другим люди на самом деле были актерами, которые соответствующим образом реагировали на «легкую», «сильную» и «невыносимую» боль — по крайней мере, так считали подопытные. Книга Милгрема описывает, каким образом люди создали власть и подчинение — и то, и другое вполне можно назвать эльфийскими чертами. Эта часть истории нашей эволюции объясняет поведение таких людей, как Адольф Эйхман и Эйнштейн. Мы не будем углубляться в этот вопрос, поскольку уже обсуждали его в книгах «Привилегированный примат»[78] и «Вымыслы реальности».

И все же несколько человек отказались выполнять приказы Милгрема — во все времена такие «белые вороны» появлялись благодаря личному опыту (некоторые из них пережили заключение в концентрационных лагерях, либо сами были жертвами издевательств) и влиянию самих конструкторов «Создай человека». Многие из таких конструкторов порождают небольшое число индивидуалистов, и лично мы довольно оптимистично относимся к конструктору западной цивилизации, который с помощью голливудских фильмов превозносит способность противостоять авторитетам. Хотя, для этого, вероятно, нужна подходящая генетика и воспитательная среда.

Многие из упомянутых древних ритуалов теперь утратили свое значение. Евреи используют обрезание, чтобы оценить приверженность родителей, а не ребенка, у которого выбора просто нет. Джек собирал образцы крайней плоти в Бостоне начала 1960-х — это был превосходный источник живой человеческой кожи, необходимой ему для исследований пигметных клеток. Он повидал немало родителей, многие из которых бледнели, а некоторые даже падали в обморок, причем мужчин среди них было больше, чем женщин. Еврейский ритуал Бар-Мицва вселяет в детей ужас, однако в перспективе его — так же, как и обрезание, проходят все — по крайней мере, в настоящее время. Но раньше были случаи, когда ритуал завершался неудачей, и за этим следовала серьезная религиозная ответственность. Так, в гетто, где в браке состояла только треть населения, матери «лучших» девочек выбирали для них только мальчиков, которые лучше других справились с испытанием Бар-Мицва. Это могло бы объяснить высокие речевые навыки, достигнутые еврейскими диаспорами многих западных популяций. Другое объяснение состоит в том, что евреи могли развивать свои речевые способности только потому, что не могли владеть землей или собственностью — таковы были ограничения, в которых им приходилось жить. Интересно, как их речевые навыки принесли им успех, несмотря на такие ограничения; вероятно, дело в соревнованиях Бар-Мицва и отборе продолжателей рода — это вполне убедительный ответ.

С другой стороны, популяция цыган, по всей вероятности, составляет исключение, поскольку юноши практически не подвергаются испытаниям перед вступлением в брак, которое — с позиции других культур — происходит в предпубертатном возрасте. Те немногие представители цыган, которые сумели достичь успеха в западной культуре, не отличались превосходными речевыми навыками. Разница хорошо видна на примере музыки — если цыгане преуспевают в танцах, то среди композиторов классической музыки и сольных исполнителей часто встречаются евреи. Конечно же, цыгане разделяют наше общее селекционное происхождение — если ритуалы инициации в самом деле получены нами по наследству и в конечном счете едины для всех людей.

Другие человекообразные обезьяны не мучили своих детенышей в обрядовых целях, и то же самое, вероятно, можно сказать о других представителях гоминид — например, неандертальцах. И в итоге они не создали цивилизацию. Вы уж извините, но то, что нас не убивает, похоже и правда делает нас сильнее.

Теперь мы расскажем другую историю — о том, что происходило с молодыми людьми во времена становления сельского хозяйства, и как возникли варварские общества. Не поймите нас неправильно: мы не хотим сказать, что пытки над несовершеннолетними — это проявление варварства. С точки зрения племенной культуры это не так. Ведь именно таким, совершенно правомерным, образом они становятся частью племени. «Мы поступали так с тех самых времен, когда бог-на-небесах сотворил мир, и в доказательство — вот наш священный нож для обрезаний, которым мы всегда пользовались». Нет, с точки зрения племени, варвары, которых мы себе представляем, просто ужасны; у них же нет никаких правил или традиций… Даже племя Грязнуль[79], которые живут вон там в паре миль отсюда, и то лучше них. К тому же мы похитили часть их женщин, а они умеют делать такие потрясающие штуки…

Проблема в тех людях, живущих на склоне холма — они были изгнаны из племени, потому что не справились с ритуалом, или ушли сами по себе (и, значит, тоже не прошли проверку). «Пара моих братьев живет с ними, и сын Джоэля, и, конечно, четверо детей, которые остались, когда умерла Герти. Да, по отдельности они нормальные ребята, но когда они собираются в одну шайку и делают себе эти смешные прически, чтобы выделиться — вот тогда приходиться запирать овец и спускать собак. У них еще есть эти забавные словечки вроде «честь», «храбрость», «добыча», «герой» и «наша банда». Когда мои братья в одиночку спускаются в долину и заходят ко мне на ферму, я даю им какой-нибудь еды. Но одна шайка молодых людей — я не говорю, что это были именно они или кто-нибудь другой — взяла и просто так подожгла ферму Браунов…»

В любом фильме про ковбоев прослеживается идея о том, что варварство противоположно племенному строю и что честь и традиция — плохие союзники. А также о том, как Homo sapiens, отбирая самих себя за способность фантазировать и терпеть боль ради будущих благ, теперь готовы умирать за свои убеждения, за своих соратников, за честь, ненависть и любовь.

Известная нам цивилизация, по всей видимости, соединяет в себе обе стороны человеческой культуры — племенное отношение к традициям и варварское отношение к гордости и чести. Изнутри нации похожи на племена, но показывают себя варварами в отношениях друг с другом. Экстеллект рассказывает нам истории, а мы рассказываем истории своим детям — эти истории указывают нам, как следует поступать в тех или иных обстоятельствах. С этой точки зрения Шекспира можно назвать величайшим носителем духа цивилизации. Он писал свои пьесы в варварском окружении, в городе, где можно было увидеть головы, насаженные на пики, и ритуально расчлененные тела; однако в основе его произведений лежали традиционные родовые ценности, которые занимают главное место в жизни человека — большую часть времени. Он вполне убедительно доказывает нам, что в конце зло потерпит крах, что любовь одержит победу и что смех, величайший дар, который варварство принесло племенной культуре, подобен самому мощному оружию, потому что благодаря ему мы приобщаемся к цивилизации.

Коэны — это род еврейских первосвященников. Однажды в Иерусалиме Джека спросили, гордится ли он быть Коэном, принимая во внимание благородную историю израильского народа, во главе которой стояли первосвященники. Для Джека основой этого благородства были шесть дюймов крови на улицах — и почти вся она принадлежала другим людям, так что он не видел повода для гордости. Вместо этого он чувствовал стыд — в той же мере, в которой все мы несем ответственность за деяния наших предков. Роман «Мелкие боги» нравится ему точно так же, как и Йом Киппур, или еврейский праздник Судного дня: он вызывает чувство раскаяния, а Джек всегда может найти немало причин, чтобы покаяться. Он уверен, что эта эмоция — чувство вины — представляет собой наследие отбора Моргана/Кэмпбелла, который его предки проходили с помощью племенных ритуалов.

В племени нет места «гордости»: для его членов все, что не является обязательным, запрещено — так откуда взяться поводу для гордости? Можно хвалить своих детей за правильное поведение, а можно ругать или наказывать за неправильное, но полноправный член племени не может гордиться своими поступками. Здесь свою роль играет территория. Зато члены племени могут испытывать чувство вины, если не сделают то, что сделать были обязаны. В этом свете первосвященники, идущие войной против диссидентов или соседних племен со всеми вытекающими зверствами вроде голов, насаженных на пики, — это чистой воды варварство.

Различие между племенным и варварским укладом хорошо видно на примере истории Дины, описанной в 34 главе книги Бытие. Дина, израильтянка, была дочерью Лии и Иакова, «и увидел ее Сихем, сын Еммора Евеянина, князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие». Но потом Сихем полюбил ее и захотел сделать своей женой. Однако сыновья Иакова решили, что Сихем поступил неправильно: «… огорчились мужи те и воспылали гневом, потому что бесчестие сделал он Израилю, переспав с дочерью Иакова, а так не надлежало делать». Поэтому, когда Еммор, отец Сихема, попросил выдать Дину за своего сына и одобрить смешение его народа с израильтянами, сыновья Иакова придумали коварный план.

Они сказали евеянам, что одобрят брак, только если те согласятся сделать себе обрезание, чтобы стать подобными израильтянам. Евеяне не возражали, потому что сказали так: «Сии люди мирны с нами; пусть они селятся на земле и промышляют на ней; земля же вот пространна перед ними. Станем брать дочерей их себе в жены и наших дочерей выдавать за них». Решение было принято, «и обрезан был весь мужеский пол, — все выходящие из ворот города его». После этого они с болью стояли два дня. На третий день братья Дины, Симеон и Левий, вывезли ее из дома Сихема, вырезали всех евеянских мужчин, разрушили их город и забрали весь их скот, богатство, детей и жен. В последние годы эта история о хитрости и предательстве стала не слишком популярной — для человеческого чувства юмора она утратила свою былую привлекательность.

Как бы то ни было, евеяне отреагировали на преступление Сихема в духе племени, в то время как израильтяне поступили по-варварски. Евеяне после первоначального проступка хотели загладить вину и продолжить мирное сосуществование, они были готовы заплатить за невесту выкуп и пойти на другие уступки, чтобы исправить ошибку Сихема. Но израильтян заботила лишь извращенная «честь», поэтому жестокость, убийство и грабеж были для них оправданы, когда речь шла о защите репутации Дины. Или, что более вероятно, их собственного чувства мужского достоинства.

Известный персонаж Плоского Мира, Коэн-Варвар, — это пародия на героев меча и магии вроде Конана-Варвара, с накаченными мускулами, ожерельями из тролльих зубов и тестостеронным героизмом. Его первое появление происходит во втором романе о Плоском Мире — «Безумная звезда»:

— Погоди-погоди, — вмешался Ринсвинд. — Коэн — это такой здоровенный мужик, шея как у быка, а на груди мускулы, словно мешок с футбольными мечами. То есть он величайший воин Диска, легенда при жизни. Помню, как мой дед говорил мне, что видел его… мой дед говорил мне… мой дед…

Он запнулся, смешавшись под буравящим его взглядом.

— О-о, — сказал он. — Разумеется. Прости.

— Да, — вздыхая, отозвался Коэн. — Правильно, парень. Я — жижнь при легенде[80].

Коэн, которому к тому моменту уже исполнилось 87 лет, — это своего рода варвар, который вместе со своей шайкой въезжает в города, поджигает дома и мечтательно заглядывается на женщин. Но слабаком его никак не назовешь: с возрастом он, как дуб, становится только крепче. В романе «Интересные времена» он объясняет Ринсвинду, почему в местности под названием Овцепики, у варварства больше нет будущего:

Заборы и фермы, заборы и фермы — везде. Убьешь дракона, люди недовольны. И знаешь, что еще? Знаешь?

— Даже не догадываюсь.

— Совсем недавно ко мне подошел один человек и сказал, что мои зубы оскорбляют троллей. А, каково[81]?

Согласно еврейской традиции, Коэны — представители настоящих коганимов, то есть прямых потомков Аарона. Недавние исследования генетики Коэнов выявили один интересный аспект их горделивого (варварского) наследия. Профессор Вивиан Моузис[82] (да, его и правда так зовут…) вместе с группой израильских ученых решил проверить, подтверждается ли эта традиция какими-либо фактами. По аналогии с митохондриальной ДНК, отражающей наследование по женской линии, Y-хромосома, присутствующая только у мужчин, позволяет отследить наследование по мужской линии.

Некоторое время назад в популяции евреев произошел интересный раскол, благодаря которому мы можем сделать научно обоснованную проверку истории коганимов. Во времена рассеяния часть евреев осталась в Северной Африке, но довольно большая популяция мигрировала в Испанию. Их представители называются сефардами — к ним в частности, относятся Ротшильды, Монтефиоре и другие семьи банкиров. Другая, более рассеянная популяция ашкенази заняла Центральную Европу — в частности, Польшу. Моузис вместе со своими коллегами изучил Y-хромосомы представителей сефардов и ашкенази, среди которых были как Коэны, так и не-Коэны («израильтяне»). Примерно у половины Коэнов они обнаружили фрагменты ДНК, типичные для коганимов, хотя ДНК трех групп обладала небольшими и вполне характерными отличиями. Исходя из этих отличий, разумно сделать вывод о том, что ашкенази и сефарды, скорее всего, разделились менее 2 000 лет тому назад, а 2 500 лет тому назад все Коэны были единой группой.

Из этого складывается замечательная история, в которой результаты анализа ДНК согласуются с предполагаемыми историческими событиями. Однако наука — это лучшая защита против веры, основанной на одном лишь желании. Моузис и его коллеги, очевидно, упустили один важный аспект, который требует объяснения, поскольку без него статистика получается уж слишком хорошей.

Хотя представители многих человеческих общностей выдают себя за сторонников моногамии, среди них, как и среди лебедей, гиббонов и других животных, которые, как мы считали раньше, сохраняют верность до самой смерти, встречается немало случаев внебрачных связей, а также детей, чьи законные и биологические родители не совпадают. В английском общество это справедливо в отношении каждого седьмого ребенка, причем пропорция остается почти неизменной и в трущобах Ливерпуля, и в брокерских районах Мейденхеда[83].

Среди известных нам людей наиболее сдержанными в этом отношении можно считать амишей, населяющих восточную Пенсильванию и другие регионы Соединенных Штатов — для них этот показатель составляет лишь 1 к 20. Для большей верности будем считать, что все женщины из рода Коэнов на протяжении сотни поколений, начиная сегодняшним днем и заканчивая первыми потомками Аарона, вели себя так же пристойно, как и амиши. В таком случае доля Коэнов-мужчин, сохранивших Y-хромосому Аарона, должна составлять 0,95100, что намного меньше 1 %. Так почему же эту ДНК нашли у каждого второго испытуемого?

По всей вероятности, это можно объяснить, используя наше знание о сексуальной жизни людей, или, по крайней мере, опираясь на мнение эксперта по сексуальному поведению Джона Саймонса, высказанное им в своих книгах. Согласно многочисленным исследованиям сексуального поведения, восходящим к Альфреду Кинси в 1950-х, женщины практикуют внебрачные связи с мужчинами как более высокого, так и более низкого статуса. Эти ситуации часто возникают в различных социальных контекстах: женщины «оказывают услуги» мужчинам более высокого статуса (вспомните про Клинтона), но «ради развлечения» заводят себе любовников из ниших слоев. Однако, в подавляющем числе случаев отец ребенка занимает в обществе более высокое положение, чем муж или регулярный партнер.

Так что если представительница рода Коэнов, живущая в гетто или другой общности, состоящей преимущественно из евреев, хочет поднять свой статус, то выбирать ей приходится только среди других Коэнов. И, значит, сохранность Y-хромосомы Аарона, вероятно, объясняется не удивительной верностью партнеров, а их сексуальным снобизмом — и эта история гораздо больше похожа на правду.

Глава 13. Стазис кво

Ветер раскачивал ивы. И посреди них дерево, пораженное молнией, заговорило едва заметным голосом. Уги видели, как молния трижды попадала в это дерево. Благодаря ракушечным холмам, дерево было самой высокой точкой местности.

Это произвело впечатление даже на существ, отличавшихся столь необычным неприятием новых идей. Каким-то образом они чувствовали важность дерева. Это было важно. Местоположение дерева было важным, потому что там небо касалось земли.

Оно не слишком подходило на роль канала связи. Дерево наводило на мысль об истории без сюжета, и его с трудом можно было считать объектом поклонения, но особого выбора у ГЕКСа не было.

И теперь волшебники обдумывали будущее, или, точнее, будущие.

«Ничего не изменится?» — спросил Декан.

«Нет, сэр», — уже в четвертый раз ответил Думминг. — «И да, это действительно то самое время, в котором находился город. Но все изменилось».

«Город выглядел почти как современный!»

«Ага, там были головы на кольях», — заметил Ринсвинд.

«Надо признать, он был немного отсталым», — сказал Чудакулли. — «И пиво было мерзким. Но у него было будущее».

«Не понимаю я этого! Мы же остановили эльфов!» — воскликнул Декан.

«И в итоге получили долгие тысячи лет вот этого», — сказал Думминг. — «Так сказал ГЕКС. Эти люди даже не научатся добывать огонь, прежде чем на них упадет тот большой камень. Ринсвинд прав. Глупыми их не назовешь — они просто… не развиваются. Помните ту крабью цивилизацию?»

«Но они же вели войны и захватывали пленных и рабов!» — удивился Преподаватель Современного Руносложения.

«Вот именно. Развивались», — сказал Думминг.

«Головы на пиках», — вставил слово Ринсвинд.

«Да хватит уже, там всего-то и было две головы», — рявкнул Думминг.

«Может быть, мы сделали что-нибудь еще и изменили историю», — предположил Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий. — «Может, не на то насекомое наступили или еще что? Просто мысли вслух», — добавил он под сердитыми взглядами волшебников.

«Мы просто выпроводили эльфов, вот и все», — сказал Чудакулли. — «Все, что мы видели — типичное дело рук эльфов. Суеверия и…»

«Уги не суеверны», — перебил его Ринсвинд.

«Но им не понравилось, когда я зажег спичку!»

«Поклоняться вам они тоже не стали. Им просто не нравится, когда события происходят слишком быстро. Но, как я вам уже говорил, они не рисуют, у них нет нательной раскраски, и они ничего не мастерят… Я спрашивал Уга про небо и луну, но они, насколько я понял, о них просто не думают. Для них это просто такие штуковины наверху».

«Да ладно», — возразил Чудакулли. — «У всех есть истории про луну».

«А вот у них — нет. У них вообще нет историй», — сказал Ринсвинд.

Когда волшебники осознали последнюю фразу, наступила тишина.

«Вот те раз», — нарушил молчание Думминг.

«Здесь нет рассказия», — заметил Декан. — «Помните? Вот чего этой вселенной не хватает. Мы даже намека на рассказий не нашли. Ничто в этом мире не знает, чем должно быть».

«Но должно же быть что-то похожее на него, так ведь?» — сказал Чудакулли. — «Ведь выглядит это место вполне нормальным. Насколько я вижу, из семян вырастают деревья и трава. А облака знают, что должны быть на небе».

«Насколько вы помните, сэр», — сказал Думминг, своим тоном подразумевая «Я знаю, что вы забыли, сэр», — «мы выяснили, что в этой Вселенной есть кое-что взамен рассказия».

«Так почему эти люди просто сидят на месте?»

«Да им же делать больше нечего!» — объяснил Ринсвинд. — «Опасностей вокруг мало, еды в достатке, солнце светит… они тут хорошо устроились! Они похожи… на львов. Львы не рассказывают истории. Проголодался — иди поешь, устал — иди поспи. Вот и все, что им нужно знать. А чего еще им хотеть?»

«Но зимой ведь наверняка похолодает?»

«Ну и что? А весной снова потеплеет! Это все равно, что луна и звезды! Просто происходит и все!»

«И они живут так уже сотни тысяч лет», — добавил Думминг.

«Помните тех больших глупых ящериц?» — сказал Декан. — «Они просуществовали больше ста миллионов лет, как я помню. Думаю, в каком-то смысле они достигли успеха».

«Успеха?» — удивился Чудакулли.

«Я хочу сказать, что существовали они довольно долго».

«Правда? А они построили хоть один университет?»

«Ну, нет…»

«А хоть одну картину нарисовали? Изобрели письменность? Открыли хотя бы небольшие классы начального образования?»

«Насколько я знаю, нет…»

«И их всех уничтожила еще одна огромная каменная глыба», — подытожил Чудакулли. — «А они даже не знали, что свалилось им на голову. Нет никакого достижения в том, чтобы существовать миллионы лет. Такое даже камням под силу».

Круг волшебников впал в уныние.

«А вот у народа Ди дела шли довольно неплохо», — пробормотал Чудакулли. — «Хотя пиво у них все равно было ужасным».

«Думаю…», — начал было Ринсвинд.

«Да?» — сказал Архканцлер.

«Ну… может, вернемся назад и помешаем нам помешать эльфам? По крайней мере, мы вернемся к людям, которые были интереснее коров».

«А мы можем?», — Чудакулли обратился к Думмингу.

«Полагаю, да», — ответил Думминг. — «Строго говоря, если мы остановим самих себя, то, думаю, ничего не изменится. Полагаю, ничего этого не случится… Точнее, оно, конечно же, случится, потому что мы будем об этом помнить, но потом оно как будто бы не случится».

«Что ж, разумно», — согласился Чудакулли. Волшебники не отличаются особым терпением, когда дело касается временных парадоксов.

«А мы сможем остановить самих себя?» — спросил Декан. — «Ну, то есть, как мы это сделаем?»

«Мы просто объясним нам сложившуюся ситуацию», — предложил Чудакулли. — «мы все-таки разумные люди».

«Ха!» — воскликнул Думминг, прежде чем поднять голову. — «Ой, прошу прощения, Архканцлер. Кажется, я о чем-то задумался. Продолжайте».

«Кхм. Если бы я собирался драться с эльфами, а ко мне подошел бы кто-нибудь, похожий на меня и попросил этого не делать, я бы решил, что это эльфийские проделки», — сказал Преподаватель Современного Руносложения. — «Вы же знаете, они могут внушить нам, что выглядят иначе».

«Я бы себя узнал, если бы увидел!» — возразил Декан.

«Слушайте, все просто», — сказал Ринсвинд. — «Поверьте мне. Просто расскажите другим вам о себе то, чего никто, кроме вас, не знает».

Лицо Декана приняло встревоженный вид.

«А разумно ли так поступать?» — спросил он. У волшебников, как и многих людей, были секреты, которыми они не хотели делиться даже с самими собой.

Чудакулли встал. «Мы знаем, что это сработает», — сказал он, — «потому что с нами это уже случилось. Задумайтесь. В конце концов, мы должны добиться успеха, ведь мы уже знаем, что похожий вид сможет улететь с этой планеты».

«Да», — медленно произнес Думминг. — «И в то же время — нет».

«И что это значит, черт возьми?» — строго спросил Чудакулли.

«Ну… мы точно были в будущем, где это случится», — сказал Думминг, нервно вертя в руках карандаш. — «Но есть и другие будущие. Мультиплексная природа вселенной позволяет ей поглощать очевидные парадоксы и смягчать их последствия, но из-за мы ни в чем не может быть уверены, даже если знаем, что это так». Он старался избегать взгляда Чудакулли. «Мы отправились в будущее. Сейчас оно существует только в наших воспоминаниях. Тогда оно было настоящим. Теперь же оно может никогда не наступить. Послушайте, Ринсвинд рассказывал мне, как он узнал об одном драматурге, который родился примерно во времена Ди, но в другой версии истории. Вместе с тем мы знаем, что как таковой он существует, поскольку в Б-пространстве есть все возможные книги, собранные из всех возможных историй. Понимаете, что я имею в виду? Ни в чем нельзя быть уверенным».

Через некоторое время Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий сказал: «Знаешь, я предпочитаю всеобщие законы в духе тех, где третий сын короля обязательно женится на принцессе. В них есть смысл».

«Вселенная настолько велика, сэр, что подчиняется сразу всем мыслимым законам», — сказал в ответ Думминг. — «При подходящем значении слова «чайник»».

«Слушайте, если мы отправимся в прошлое и поговорим с самими собой, то почему мы этого сейчас не помним?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения.

Думминг вздохнул: «Потому что даже если это случилось с нами, это еще не случилось с нами».

«Я, эмм, уже пробовал так делать», — сказал Ринсвинд. — «Только что, пока вы ели суп из моллюсков, я попросил ГЕКСа отправить меня в прошлое, где я смог бы предупредить себя о том, что когда мы упадем в реку, нужно задержать дыхание. И у меня все получилось».

«Ты задержал дыхание?»

«Да, потому что предупредил себя».

«Так… было ли такое место и время, где ты не задержал дыхание, наглотался речной воды и после этого решил принять меры, чтобы это не произошло?»

«Наверное, было, но теперь — нет».

«О, я понял», — сказал Преподаватель Современного Руносложения. — «Знаешь, хорошо, что мы волшебники, а то ведь все эти путешествия во времени прямо сбивают с толку…»

«По крайней мере, мы знаем, что ГЕКС все еще может с нами контактировать», — заметил Думминг. — «Я попрошу его снова переместить нас в прошлое».

Библиотекарь проводил их взглядом.

А секундой позже вслед за ними исчезло и все остальное.

Глава 14. Винни-Пух и пророки

У Угов нет настоящих историй, поэтому они не осознают свое положение во времени. Они не горят желанием менять свое будущее, потому что не имеют о нем представления.

Мы же знаем о существовании других будущих…

Мы, как заметил Думминг Тупс, живем в мультиплексной вселенной. Оглядываясь на прошлое, мы видим, где и когда события могли сложиться иначе, и задаемся вопросом: «А не могли ли мы оказаться в другом настоящем?». Точно так же мы смотрим на настоящее, представляя себе множество вариантов будущего. Мы думаем о том, какое из них произойдет на самом деле, и как мы можем повлиять на его выбор.

Возможно, мы ошибаемся. Может быть, правы фаталисты, утверждающие, что «все предопределено». Может быть, все мы автоматы, вычисляющие предопределенное будущее механической вселенной. А может быть, правы сторонники квантовой философии, и все возможные варианты будущего (как и прошлого) существуют параллельно. Или же реальность — это просто точка в мультиплексном фазовом пространстве вселенных, одна-единственная карта, извлеченная из колоды Судьбы.

Как мы научились осознавать себя существами, живущими во времени? Которые помнят свое прошлое и с помощью него пытаются (обычно безуспешно) контролировать свое будущее?

Началось все очень, очень давно.

Понаблюдаем за прото-человеком, который, в свою очередь, наблюдает за зеброй, наблюдающей за львицей. Мозги этих трех млекопитающих заняты совершенно разными задачами. Мозг травоядного заметил львицу, но он едва ли видит все 360 градусов окружающего пространства (нам так кажется — понаблюдайте за лошадями в поле), обращая внимание только на некоторые детали — например, вон тот пучок травы, или ту самку, которая, кажется, готова к спариванию, или самца, который подает ей правильные сигналы, или три куста, за которыми, наверное, кто-то прячется… Если львица начинает двигаться, она сразу же получает приоритет, хотя и не занимает поле зрения полностью, потому что зебре приходится учитывать и некоторые другие обстоятельства. За теми кустами может прятаться другая львица, так что лучше мне перебраться вон на ту замечательную травку до того, как это сделает Чернушка[84]… Когда я смотрю на эту траву, то думаю о том, какая она вкусная… ЛЬВИЦА ДВИЖЕТСЯ.

Львица думает: это хороший жеребец зебры, но я за ним не побегу, потому что он слишком сильный (она помнит о той травме глаза, которую ей когда-то нанесла зебра своим пинком), но если я заставляю его убежать, то Дора, притаившаяся за кустами, скорее всего, сможет запрыгнуть на ту молодую самку, которая пытается привлечь внимание самца, и тогда я смогу побежать за ней…

Возможно, планирования здесь не больше, чем в голове у зебры, но, по крайней мере, львица способна предвидеть небольшой фрагмент будущего и планировать в настоящем времени, исходя из прошлых воспоминаний. Если я сейчас встану…

Человек наблюдает за львицей и зеброй. Даже в голове Homo erectus, скорее всего, уже складывались истории: львица побежит, зебра испугается, а другая львица бросится… а, на ту молодую самку. Тогда я смогу выбежать перед молодым самцом; я вижу, как бегу и бью его вот этим камнем. Homo sapiens, пожалуй, справился бы еще лучше; его мозг был более крупным и, скорее всего, более развитым. Он мог бы с самого начала учесть несколько альтернатив, подумать о сценариях «или» и, возможно, об одном сценарии «и»: «я стану большим охотником и встречусь с интересными женщинами». Сценарии «если», вероятно, появились позже — скорее всего, вместе с наскальными рисунками, однако способность предсказывать будущее дала нашим предкам серьезное преимущество и перед хищниками, и перед их добычей.

Было сделано несколько предположений о том, почему размер нашего мозга неожиданно увеличился почти вдвое — от необходимости помнить лица членов своей социальной группы, сплетничая о них, до конкуренции с другими охотниками-собирателями, а также соревновательной природы самого языка и его влияния на структуру мозга, в результате которого ложь могла принести лжецу выгоду — хотя одновременно развивалась и способность людей эту самую ложь распознавать. Подобные эскалации выглядят довольно привлекательно. Из них получаются хорошие истории, которые мы можем легко вообразить и вписать в существующий фон точно так же, как мы воспринимаем предложения на слух или с удовольствием рассматриваем картинки. Конечно, от этого они не становятся правдой, как, впрочем, и притягательность «пляжного» этапа развития человечества не гарантирует существования «водных приматов». Истории заполняют место реальных обстоятельств: мета-объяснение того факта, что наш мозг начал увеличиваться в размерах, состоит в необходимости добиться конкурентного преимущества Всеми Вышеперечисленными (и многими другими) Способами.

Возможно, человек, наблюдающий сцену из дикой природы, — это оператор телесериала о естественной истории. Еще 15 лет назад он бы использовал камеру Arriflex (или, если платил за нее сам, — всего-навсего Bolex H16), заряженную 800 футами (260 метрами) драгоценной 16-миллиметровой пленки и, возможно, еще дюжину упаковок пленки в своем рюкзаке (на 800 футах пленки умещается запись длиной около 40 минут, что дает около пяти минут интересного видеоматериала — при условии, что вам повезло или вы хорошо знаете свое дело). Теперь у него есть видеокамера, которая в то время показалась бы просто чудом — она позволяет повторно использовать весь объем пленки, пока та не будет заполнена пятиминутными фрагментами — от начала и до конца. То, о чем раньше он мог только мечтать, теперь находится в его руках: камера фокусирует изображение, обеспечивает автоматическую компенсацию вибраций, она дает приемлемое изображение даже при невероятно низком уровне освещения (для тех, кто привык к фотопленке) и дает намного большее увеличение, чем когда-либо.

По сути, это настоящее волшебство.

А еще в его голове прокручивается дюжина разных сценариев с участием львов и зебр, и стоит животным совершить какое-нибудь действие, ограничивающее возможные варианты их будущего, как он мгновенно переключается на один из них. На самом деле он думает совсем о другом — опытная и профессиональная часть его мозга занимается делом, пока он мечтает («За это я получу награду и встречусь с интересными женщинами»). Это все равно, что ехать по пустому шоссе — задумываться там не приходится.

Способность анализировать возможные сценарии наши предки довели до совершенства. А способность описывать происходящие события в форме историй заметно облегчила как запоминание таких сценариев, так и их передачу другим людям. И особенно использование их в качестве поучительных историй, направляющих ваши будущие поступки или поступки ваших детей. Людям требуется немало времени, чтобы привести свой мозг в рабочее состояние — почти вдвое больше по сравнению с нашими собратьями-шимпанзе. Именно поэтому в возрасте трех лет шимпанзе ведут себя практически как взрослые и даже обладают некоторыми умственными способностями 6-7-летних детей.

Но молодым шимпанзе никто не рассказывает истории. А наши дети слышат истории, едва научившись различать слова, и к трем годам начинают придумывать собственные истории о том, что происходит вокруг них. Они поражают нас своим словарным запасом и пониманием синтаксиса и семантики; но помимо этого стоит обратить внимание на их способность превращать события в истории. С пяти лет они добиваются от родителей того, что им нужно, помещая свои желания в контекст повествования. У большинства детских игр тоже есть контекст, в котором разыгрывается действие истории. Контекст, который они создают, очень похож на контекст, почерпнутый из наших историй о животных и феях. Родители не учат этому детей, равно как и детям не приходится добиваться от родителей «правильного» поведения с точки зрения рассказывания историй. Это эволюционная комплицитность. Тот факт, что мы рассказываем детям истории и вместе с ними получаем удовольствие от этого процесса, выглядит вполне естественно — все-таки мы Pan narrans. О «рассказии» мы узнаем на самых ранних этапах своего развития, чтобы впоследствии использовать и поддерживать его в течение всей жизни.

Человеческое развитие — это сложный, рекурсивный процесс. Он не сводится к простому «считыванию чертежей», закодированных в ДНК, и изготовлению очередной «детали» (вопреки новой биологии генов, распространенной в массах). Чтобы показать, насколько поразительно устроено наше развитие, несмотря на его кажущуюся простоту и естественность, обратимся к более ранним взаимоотношениям между родителями и ребенком.

Стоит обратить внимание на различие между понятиями «составной» и «сложный», которое постепенно занимает все большее место в научном мировоззрении. В первом случае речь идет о множество простых объектов, которые в результате совместной работы создают некий эффект, как, например, часы или автомобиль — все детали, включая тормозную систему, двигатель, корпус, рулевой механизм — успешно справляется со своей задачей и вносит вклад в общую работу машины. И, конечно же, детали машины взаимодействуют друг с другом. На высоких оборотах двигатель создает гироскопический эффект, изменяя поведение рулевой системы, а коробка передач влияет на зависимость между частотой вращения двигателя и скоростью движения автомобиля. Сравнивая развитие человека с процессом сборки автомобиля, при котором последовательность генетических чертежей дает «описание» очередной «детали» нашего организма, мы видим себя только в свете составных систем.

Совсем другое дело — это управление движущимся автомобилем как сложной системой: каждое действие, совершенное в данный момент, влияет на действия в будущем и зависит от действий в прошлом. Автомобиль изменяет правила своего поведения по ходу движения. Так же, как и сад. По мере развития растения забирают из почвы питательные вещества и, значит, влияют на то, какие растения смогут расти на ней впоследствии. Разлагаясь, они вносят питательные вещества в почву и формируют среду обитания насекомых, червей, ежиков… Динамика зрелого сада довольно сильно отличается от динамики свежего участка, отведенного под строительство жилого комплекса.

Подобным образом и мы меняем собственные правила поведения по мере развития.

У любой сложной системы есть несколько несвязанных друг с другом и, на первый взгляд, совершенно непохожих описаний; один из способов разобраться в подобной системе состоит в том, чтобы собрать все эти описания вместе и затем в каждой конкретной ситуации использовать для воздействия на систему наиболее подходящее из них[85]. Один до смешного простой пример можно увидеть на территории многих железнодорожных вокзалов и аэропортов Франции или Швейцарии — он выглядит как указатель с надписью

LOST PROPERTY

OBJETS TROUVÉS

Надпись на английском языке (сверху) означает «потерянное имущество», а надпись на французском — «найденные предметы». Тем не менее, никто не станет думать, будто англичане теряют свои вещи, а французы их находят. Просто мы видим два разных описания одной и той же ситуации.

А теперь представьте себе, как ребенок в коляске бросает на дорогу свою погремушку, чтобы мама, няня или просто случайный прохожий принесли ее обратно. Скорее всего, вы подумаете, что ребенок еще не научился правильно координировать свои движения и не может удержать погремушку в пределах досягаемости: вы думаете о «потерянном имуществе». А потом вы видите, что мама отдает ему погремушку, получая в награду улыбку ребенка, и думаете: «Нет, тут все не так просто: ребенок учит маму приносить свои вещи — точно так же, как мы, взрослые, дрессируем собак». Теперь вы думаете о «найденных вещах». Сама улыбка ребенка — это часть сложной системы обоюдного вознаграждения, которую в далеком прошлом создала наша эволюция. Мы видим, как младенцы «подражают» улыбкам своих родителей — хотя нет, подражать они не могут, ведь улыбаются даже слепые дети. К тому же подражание — это невероятно сложный процесс: недоразвитый мозг должен «распознать» улыбающееся лицо, независимо от его расположения на сетчатке, после чего привести в действие нужные мышцы и воспроизвести тот же эффект, не пользуясь зеркалом. Нет, улыбка — это врожденный рефлекс. Младенцы рефлекторно реагируют на воркование и врожденную способность распознавать улыбки; ту же реакцию вызывает изображение изогнутой линии на бумаге. Образ «улыбки» служит вознаграждением для взрослых, которые затем прилагают все усилию, чтобы ребенок улыбался снова и снова. Ребенок и взрослый вовлекаются в сложный процесс взаимодействия, который постепенно изменяет их обоих.

Этот процесс лучше поддается изучению в необычных ситуациях — например, когда родители зрячих детей, вероятно из-за неспособности слышать или говорить, общаются знаками, — но иногда в порядке психологического эксперимента. Так, в 2001 году команда канадских ученых под руководством Лоры Энн Петитто провела исследования трех шестимесячных детей, родители которых страдали глухотой, хотя сами дети обладали прекрасным слухом. Родители «ворковали» с детьми, используя язык жестов — и, в итоге, дети начали «лепетать» на этом языке, то есть стали показывать случайные жесты в ответ. Родители использовали необычный и довольно ритмичный вариант языка жестов, совсем не похожий на язык, которым они пользовались в общении с взрослыми. Взрослые точно так же разговаривают с маленькими детьми, используя ритмичные напевы, и где-то в промежутке между шестью месяцами и годом детское лепетание приобретает отличительные черты языка родителей. Они «перемонтируют» и «настраивают» свои органы чувств — в данном случае, улитку внутреннего уха, — чтобы воспринимать этот язык наилучшим образом.

Некоторые ученые считают, что лепетание — это всего-навсего беспорядочное открывание и закрывание челюсти, однако другие уверены в том, что лепетание составляет неотъемлемую часть освоения языка. Особые ритмы, используемые родители, а также спонтанное «лепетание» с помощью движений рук в случае глухих родителей указывает на то, что вторая теория ближе к истине. По мнению Петитто, эти ритмы представляют собой древнее изобретение эволюции, которое помогает использовать природную чувствительность, характерную для маленьких детей.

По мере роста ребенка сложные взаимодействия между ним и окружающими людьми приводят к совершенно неожиданным результатам — так называемому «эмерджентному» поведению, которое не проявляется на уровне компонентов системы. Когда две или более систем взаимодействуют подобным образом, мы называем этот процесс комплицитностью. Взаимодействие между актером и зрителями может положить начало совершенно новым и неожиданным взаимоотношениям. Эволюционное взаимодействие кровососущих насекомых и позвоночных животных проложило путь простейшим кровепаразитам, вызывающим заболевания типа малярии или сонной болезни. Поведение машины-с-водителем отличается от поведения машины или человека по отдельности (еще сложнее предсказать поведение машины-с-водителем-и-алкоголем). Человеческое развитие — это тоже непрерывное взаимодействие между интеллектом ребенка и экстеллектом культуры, то есть комплицитность. Комплицитность начинается с простого запоминания слов и перерастает в синтаксис простых предложений и семантику, удовлетворяющую потребности и желания ребенка, а также ожидания его родителей. Таким образом, способность рассказывать истории знаменует первую границу, за которой начинаются миры, недоступные нашим собратьям-шимпанзе.

Истории, формирующие ожидания и поведения подрастающего поколения, в любой культуре прибегают к помощи хрестоматийных образов — к ним обязательно относятся животные и лица, обладающие в этой культуре определенным статусом (принцессы, волшебники, великаны, русалки). Эти истории живут в голове каждого человека — будь то пещерный житель или оператор, — и вносят свой вклад в наше поведение, роли, которые мы разыгрываем, наш образ мышления и способность предугадывать будущее. Мы учимся испытывать определенные ожидания, которые часто находят выражение в ритуальных словах («И жили они долго и счастливо» или «Но все закончилось плачевно»)[86]. Истории, которые существовали в Англии на протяжении нескольких веков, комплицитно изменялись вместе с культурой — заставляя ее изменяться и реагируя на эти изменения, подобно реке, выбирающей путь в широкой пойме, которую она сама создала. Братья Гримм и Ганс Христиан Андерсен были далеко не последними в длинном списке авторов — например, Шарль Перро составил сборник сказок Матушки Гусыни около 1690 года; но многие коллекции встречались еще раньше — особо стоит отметить несколько любопытных итальянских сборников и пересказы для взрослых.

Нетрудно заметить одно важное преимущество подобного программирования. Оно учит нас проводить мысленные эксперименты в духе «А что если…?», используя правила, позаимствованные из историй — точно так же мы заимствует синтаксис, слушая речь своих родителей. Истории о будущем дают нам возможность взглянуть на себя с точки зрения воображаемого расширенного настоящего, подобно расширенной картине, рисуемой нашим зрением и намного превосходящей ту крошечную точку, на которой сконцентрировано наше внимание в данный момент. Благодаря этим способностям, мы можем воспринимать себя во взаимосвязи с пространством и временем; наше «здесь» и «сейчас» — это всего лишь начальная точка в нашем восприятии самих себя в другом месте и в другое время. Эта способность, получившая название «связывания времени»[87] и считавшаяся чем-то вроде чуда, с нашей точки зрения выглядит как кульминация (пока что) вполне естественного процесса развития, у истоков которого стоит интерпретация и расширение границ нашего зрения или слуха, и «поиск смысла» как такового. Используя эту способность, улучшая и оттачивая ее до совершенства в каждом из нас, экстеллект позволяет нам бороздить океаны своих мыслей на кораблях метафор. История о том, как Винни-Пух, который съел слишком много меда, застрял в норе и не смог уйти с достоинством, являет собой пример как раз такой притчи, которую мы в качестве метафоры ежедневно носим с собой и руководствуемся ей в своих поступках. То же самое справедливо в отношении Библейских историй с их жизненными уроками.

В священных книгах, — такиа, как Библия или Коран, — эта способность приобрела колоссальное значение. То, что мы совершаем по своим индивидуальным программам в отношении собственной жизни и жизней наших родных и близких, пророки совершают в массовом масштабе. Пророки предсказывали, что случится со всеми членами племени, если они не изменят своего поведения — и в результате это поведение менялось. Они были шагом на пути к современным пророкам, предсказывающим скорое наступление Конца Света. Они как будто чувствуют, что заметили некую тенденцию, или вселенскую напряженность, недоступную для понимания других людей, и заставляющую Вселенную двигаться в направлении нежелательного или катастрофического исхода. Хотя обычно они говорят не о Вселенной в целом, а о «моем мире и моих близких». Пока что их пророчества не сбывались. Однако мы бы не писали эти слова, если бы пророчества воплотились в жизнь — это еще один пример антропного принципа, правда, не слишком важного, поскольку пророки слишком часто ошибались. Они предсказывали, что произойдет, Если Это Будет Продолжаться; но, как нам все больше кажется, Это не Продолжается слишком долго, потому что Другое Это неожиданно приходит ему на смену.

Все мы думаем, что практикуясь, сможем лучше предсказывать будущее. Еще все мы думаем, что у нас есть разумный план, как сделать «непройденные пути» частью нашего опыта. А потом мы, по крайней мере, в своем воображении, изобретаем путешествия во времени. Всем нам хотелось бы вернуться в начало спора с начальником и на этот раз поступить правильно. Нам бы хотелось распутать цепочку причинно-следственных связей, результатом которых стали скучные обитатели границ. Нам бы хотелось избежать отрицательных последствий эльфийского влияния, но сохранить его положительные стороны. Нам бы хотелось иметь возможность выбора среди альтернативных вселенных.

И все же монотеистические религии при всей важности, которую они уделяют пророкам, сталкиваются с серьезными проблемами, когда дело касается множественности будущего. Упростив теологию до единственного Бога, они приобрели склонность к вере в единственный «истинный путь, ведущий на небеса». Священнослужители учат людей, как им следует поступать, и являют собой пример для подражания — по крайней мере, пока религия достаточно молода. «Вот что нужно сделать, чтобы попасть в рай», — говорят они, — «не изменяй своему супругу, не убивай, не забывай платить церковную десятину и не сбивай цены на индульгенции у других священников». А затем райские врата превращаются в «тесный проход» и становятся все уже и уже, пока, наконец, пройти через них, минуя разные чистилища, могут только блаженные и святые.

Другие религии — например, радикальные направления в Исламе, обещают райскую жизнь в качестве награды за мученическую смерть. Эти взгляды больше напоминают не племенные, а варварские представления о будущем: рай, как и Валхалла для северных героев, наполнен геройскими наградами — от бесконечной толпы женщин до роскошных пиршеств и геройских игр. Правда, в отличие от чисто варварских легенд северных народов, здесь присутствует вера в судьбу, в неотвратимую и неизбежную божью волю. Для власти это еще один способ добиться подчинения: история, которая обещает высшую награду, звучит весьма убедительно.

Варварам, которые видят смысл в понятиях чести, славы, силы, любви, достоинства и храбрости, отрицание авторитетов только на руку — так они подстраивают события под собственные желания. Среди их богов и героев встречаются такие озорные и непредсказуемые, как Лемминкяйнен[88] и Пак[89].

Младенческие сказки варваров, как и их саги, восхваляют героев. Они показывают, как определенные черты характера — особенно чистое сердце, которое не стремится к сиюминутной или высшей награде, — приносят героям удачу. Чистота намерений нередко подвергается проверке — от помощи бедному слепому калеке, который оказывается замаскированным богом, до готовности вылечить или накормить доведенное до отчаяния животное, которое впоследствии приходит вам на помощь.

Действующие лица во многих подобных историях — это «люди», наделенные сверхъестественными способностями, которые позволяют вмешиваться в ход событий, творить волшебство и не нуждаются в каком-либо объяснении — например, феи (в том числе королевы фей и феи-крестные), воплощения богов, демоны и джинны. Люди, а в особенности герои и те, кто желает ими стать (такие, как Зигфрид[90], но и Аладдин тоже) подчиняют себе этих сверхъестественных существ с помощью волшебных колец, именованных мечей, заклинаний или просто своего благородного духа. Они меняют свою судьбу, и удача оказывается на их стороне; они побеждают в битвах вопреки всем вероятностям, они убивают бессмертных драконов и чудовищ. Для жителей племени такие истории просто немыслимы. Они верят: удача сопутствует тем, кто хорошо подготовлен.

Человеческая изобретательность не знает границ, поэтому мы выдумали истории, парирующие даже сказания о величайших героях: сиды — двухметровые эльфы из романа «Дамы и Господа» и старинного ирландского фольклора; Дьявол, который выкупает души людей и держит их судьбы в своих руках даже после покаяния; Великие Визири и враги Джеймса Бонда.

С точки зрения нашего обсуждения историй было бы интересно взглянуть на личностные качества этих антигероев. Вот только ни одной личности среди них нет. Эльфы — это представители Высшего Общества, но они не существуют сами по себе; они представлены в качестве прямой противоположности желаниям людей и, в особенности, героев. Нас не интересуют человеческие качества знаменитых врагов Джеймса Бонда: в их образе всегда присутствует бессмысленная жестокость или жадное стремление к власти без какой-либо ответственности или необходимости преодолевать трудности. Они ничтожны, они не несут в себе никаких творческих черт и не способны учиться. В противном случае один из них, узнав о судьбе тех, кто слишком надеется на лазерные лучи и циркулярные пилы, давно бы уже застрелил Джеймса Бонда из обычного пистолета. А первым делом он бы отобрал у Бонда его часы.

Ринсвинд назвал бы эльфов «обитателями границ среди фей». Они не рассказывают друг другу никаких историй, или, точнее, рассказывают одну и ту же историю раз за разом.

Вполне естественно считать, что основой историй служит язык, однако в реальности причинно-следственные связи могут быть устроены наоборот. Грероги Бейтсон в своей книге «Разум и Вселенная» посвятил несколько глав человеческому языку и его роли в процессе нашего мышления. Однако его исследования в этой области начались с одной замечательной ошибки. Изначально он рассматривал «внешнюю сторону» языка, используя нечто вроде химических аналогий. Слова, писал он, — это, очевидно, атомы языка, а фразы и предложения — молекулы, то есть комбинации из нескольких атомов. Глаголы — это химически активные атомы, которые соединяют существительные друг с другом, и так далее. Затем он рассматривает абзацы, главы, книги… и художественную литературу, в которой небезосновательно видит наивысший триумф человеческого языка.

Он демонстрирует следующий вариант развития событий: зрители видят, как на сцене происходит убийство, но никто не собирается звонить в полицию. Затем он меняет манеру повествования и обращается непосредственно к читателям. Он рассказывает им, как решил наградить себя посещением Вашингтонского зоопарка за успешную работу над введением в язык. Почти у самого входа он увидел клетку, в которой две обезьяны разыгрывали драку, и, наблюдая за ними, осознал, что его замечательная теория переворачивается с ног на голову. У обезьян не было ни глаголов, ни существительных, ни абзацев. Но вымысел они понимали превосходно.

О чем нам говорит эта история? Не только о том, что мы можем переписать сцену спора с начальником в своем воображении. И даже не о том, что мы можем с ним встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию. Ее самое важное следствие состоит в том, что различие между фактом и вымыслом составляет саму основу языка, а не вершину его развития. Глаголы и существительные — это не исходный бесформенный материал, а лишь наиболее высокоразвитые абстракции. Мы не воспринимаем истории посредством языка — наоборот, мы воспринимаем язык посредством историй.

Глава 15. Штанина времени

Магия бесшумно передвигалась в знойной ночи.

Заходящее Солнце окрасило один из горизонтов в красный цвет. Этот мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы об этом не знали, а даже если бы и знали, им было бы все равно. Такие мелочи их никогда не беспокоили. В этой Вселенной жизнь появилась во многих странных местах, но это тоже не вызывало у них интереса.

В этом мире возникло множество форм жизни. До настоящего момента ни одна из них, с точки зрения эльфов, не обладала необходимым потенциалом. Но на сей раз кандидаты выглядели многообещающе.

Конечно, здесь было и железо. Эльфы ненавидели железо. Но теперь выгода оправдывала риск. Теперь…

Один из них подал сигнал — добыча была совсем близко. Среди деревьев, окружавших поляну, эльфы на фоне заката увидели группу темных выпуклых фигур.

Собравшись вместе, эльфы начали петь ту странную мелодию, которая проникала в мозг, минуя уши.

«Чммммфф!» — пробурчал Архканцлер Чудакулли, когда кто-то тяжелый приземлился ему на спину и, зажав рот рукой, прижал к высокой и мокрой от росы траве.

«Слушай меня внимательно!» — прошипел голос. — «Когда ты был маленьким, у тебя был игрушечный кролик с одним ухом, ты называл его Мистер Большая Лодка! Когда тебе исполнилось шесть лет, твой брат ударил тебя по голове моделью лодки! А когда тебе было двенадцать… помнишь «леденец на палочке»?»

«Ммфф!»

«Отлично. Я — это ты. Эта одна из тех темпоральных штуковин, о которых все время рассказывает господин Тупс. Теперь я уберу руку, и мы оба тихонько отползем, чтобы эльфы нас не заметили. Ясно?»

«Мгм».

«Молодец».

Где-то в кустах Декан шептал себе же на ухо: «У тебя в кабинете есть потайная половица, и под ней…»

Думминг прошептал самому себе: «Думаю, мы оба согласимся с тем, что этого не должно было случиться…»

Собственно говоря, Ринсвинд был единственным волшебником, которого не заботился о маскировке. Он просто похлопал себя по плечу, и нисколько не удивился, когда перед ним появился он сам. За свою жизнь он видел и более странные вещи, чем собственных двойников.

«А, это ты», — сказал он.

«Боюсь, что так», — последовал печальный ответ.

«А это не ты в прошлый раз предупреждал меня, чтобы я задержал дыхание?»

«Эмм… возможно, но мне кажется, что теперь я себя опередил».

«О. Думминг Тупс снова упоминал кванты?»

«В точку».

«Опять что-то пошло не так?»

«Вроде того. Похоже, нам не стоило мешать эльфам».

«Как обычно. А мы оба выживем? Со всем этим углем в кабинете осталось не так уж много места…»

«Думминг Тупс говорил, что из-за остаточного квантового разрыва мы, возможно, сохраним воспоминания друг друга, но вроде как станем одним человеком».

«А острых зубов или режущего оружия не будет?»

«Пока нет».

«Значит, если подумать, могло быть и хуже».

Пары волшебников собрались вместе, старясь по возможности не шуметь. Не считая Чудакулли, который, находясь в компании самого себя, по-видимому, получал настоящее удовольствие, волшебники старались не смотреть на своих двойников; оказавшись рядом с человеком, который знает о тебе все, испытываешь немалое смущение, даже если этот человек — ты сам.

В нескольких футах от них на траве мгновенно появился бледный круг.

«Транспорт готов, джентльмены», — сообщил Думминг.

Один из Деканов, который старался держаться от своего двойника на расстоянии, поднял руку.

«А что случится с теми из нас, кто останется здесь?» — спросил он.

«Не имеет значения», — ответил Думминг Тупс. — «Они исчезнут в ту же секунду, что и мы, и те из нас, кто окажется в, эмм, другой штанине времени, сохранят воспоминания обоих людей. А теперь, пожалуйста, пусть один человек из каждой пары войдет внутрь круга».

Только Ринсвинды остались стоять на месте. Они знали, что случится дальше.

«Грустно как-то на это смотреть, да?» — сказал один из них, наблюдая за дракой. Обоим Деканам удалось с первого же раза выбить своего оппонента из круга.

«Особенно на хук слева, которым один из Тупсов только что уложил другого», — заметил второй Ринсвинд. — «Необычный навык для человека с его образованием».

«Да, уверенности в себе это вряд ли придаст. Подбросим монетку?»

«Да, почему бы и нет…»

Так они и сделали.

«Что ж, справедливо», — сказал победивший. — «Было приятно познакомиться со мной». Осторожно пробравшись через стонущие тела и последнюю пару все еще дерущихся волшебников, он сел в центре светящегося круга и как можно сильнее натянул шляпу себе на голову.

Через секунду он на короткое время превратился в шестимерный узел, а затем развязался и оказался на деревянному полу, в библиотеке.

«Что ж, это было несколько болезненно», — пробормотал он, оглядываясь вокруг.

Библиотекарь сидел на своем стуле. Ринсвинд оказался в окружении волшебников, которые выглядели удивленными и местами побитыми.

Доктор Ди с беспокойством наблюдал за ними.

«Да уж, похоже, ничего не получилось», — вздохнул он. — «У меня это тоже ни разу не сработало. Я прикажу слугам, чтобы они принесли немного еды».

Когда он ушел, волшебники посмотрели друг на друга.

«А нас точно здесь не было?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения.

«Да, просто мы вернулись в то же самое время», — сказал Думминг, почесывая подбородок.

«Я помню все», — сказал Архканцлер. — «Просто поразительно! Я был тем, кто остался и одновременно тем, кто…»

«Давайте не будем об этом, ладно?» — прервал его Декан, отряхивая свою мантию.

Послышался приглушенный голос, который пытался привлечь к себе внимание. Библиотекарь раскрыл свою ладонь.

«Прошу внимания. Прошу внимания», — обратился к ним ГЕКС.

Думминг взял сферу.

«Мы слушаем».

«К этому дому приближаются эльфы».

«Они здесь? Посреди бела дня?» — удивился Чудакулли. — «В нашем чертовом мире? Да еще в нашем присутствии? Вот уж наглость!»

Ринсвинд выглянул из окна и посмотрел на дорогу.

«Мне кажется», — спросил Декан. — «или здесь становится прохладно?»

К дому подъезжал экипаж, за которым трусцой бежала пара лакеев. По стандартам этого города экипаж был первоклассным. Он был черно-серебристым, с лошадями, украшенными плюмажем.

«Нет, не кажется», — ответил Ринсвинд, отходя от окна.

У входной двери послышался какой-то шум. Волшебники услышали отдаленный голос Ди и скрип лестницы.

«Братья мои», — сказал он, открывая дверь. — «Внизу вас ждет посетитель». Он одарил их обеспокоенной улыбкой: «Это дама…»

Глава 16. Свобода неволи

В чем состоит самая большая опасность для любого живого организма? Хищники? Стихийные бедствия? Соседние организмы того же вида, которые составляют самую очевидную конкуренцию за любой ресурс? Братья и сестры, которые соперничают друг с другом даже в одной семье или одном гнезде? Нет.

Самая большая опасность — это будущее.

Если вам удалось выжить до настоящего момента, то настоящее и прошлое не представляют для вас угрозы — по крайней мере, никаких новых опасностей там нет. В тот раз вы сломали ногу, она плохо зажила, и вы были уязвимы для львов, однако всегда стоит помнить об новых опасностях, которые таит в себе будущее. Нельзя изменить свое прошлое — если только вы не волшебник, но зато можно как-то повлиять на свое будущее. Собственно говоря, все наши действия меняют будущее — в том смысле, что благодаря им из туманного пространства будущих возможностей кристаллизуется то единственное будущее, которое произойдет на самом деле. Если вы все-таки волшебник, способный путешествовать в прошлое и менять его, то вам все равно придется задуматься о спектре тех возможностей, из которых кристаллизуется реальный ход событий. Находясь на вашей собственной временной линии, вы будете по-прежнему перемещаться в направлении вашего личного будущего — просто с точки зрения общепринятой истории эта линия будет многократно вычерчивать зигзаги.

Мы твердо верим в то, что существуем во времени, а не просто в постоянно изменяющемся настоящем. Именно поэтому мы так неравнодушны к историям о путешествиях во времени. И историям о будущем. Мы придумали весьма хитроумные способы предсказывать будущее и оказались во власти таких глубоко укоренившихся понятий, как Судьба и Свобода Воли, отражающих наше положение во времени и способность (или неспособность) изменять будущее. Тем не менее, наше отношение к будущему нельзя назвать однозначным. Во многих отношениях мы считаем будущее предопределенным и — обычно — не поддающимся нашему воздействию. А иначе как бы мы могли его предсказать? Большинство научных теорий о природе Вселенной детерминированны, то есть их законы порождают только одно возможное будущее.

Точнее, в квантовой механике присутствует неизбежный элемент случайности — по крайней мере, в соответствии с общепринятой точкой зрения подавляющего большинства физиков, однако при переходе от микроскопического мира к макроскопическому квантовая неопределенность растворяется и «декогерирует» — в результате, с физической точки зрения, практически все, с чем сталкивается человек в обычных условиях опять-таки подчиняется детерминированным законам. Однако это не означает, что мы заранее знаем, что произойдет в будущем. Мы уже видели, как две особенности механизма, лежащего в основе законов природы, — хаос и комплицитность — приводят к тому, что, с практической точки зрения, детерминированные системы не всегда оказываются предсказуемыми. И все же, когда мы думаем о себе, то абсолютно уверены в своей недетерминированности. Мы обладаем свободой воли и способны делать выбор. Мы можем выбирать, когда вставать с постели, что есть на завтрак и не включить ли радио, чтобы послушать сводку новостей.

Насчет свободной воли животных мы уже не так уверены. Делают ли выбор кошки или собаки? Или же они просто реагируют на врожденные и неизменные «позывы»? Когда речь идет о более простых организмах — например, амебах, — нам трудно вообразить, что они могут делать выбор между двумя альтернативами; с другой стороны, когда мы наблюдаем за ними в микроскоп, то создается явное впечатление, будто бы они знают, что делают. Мы с радостью верим в то, что это иллюзия, всего лишь легкомысленное проявление антропоморфизма, наделяющего крошечный пузырек химикатов человеческими качествами; конечно же, амеба детерминированно реагирует на изменение химического градиента в окружающей среде. Ее поведение кажется нам недетерминированным из-за уже упомянутых явлений хаоса и комплицитности. Напротив, когда мы сами делаем выбор, то совершенно четко представляем, как могли бы выбрать что-нибудь другое. В противном случае мы бы не стали называть это выбором.

Таким образом, мы представляем самих себя в виде свободных агентов, совершающих выбор за выбором в условиях сложной и хаотичной Вселенной. Мы осознаем тот факт, что любая угроза нашему существованию — как, впрочем, и любое благоприятное событие — может прийти из будущего, а свободный выбор, который мы делаем в данный момент, способен повлиять на то, как это будущее сложится. Если бы мы умели предсказывать будущее, то смогли бы принять наилучшее возможное решение и изменить будущее в нашу пользу, а не в пользу львов. Благодаря своему интеллекту, мы можем строить умозрительные модели будущего, опираясь, главным образом, на простые обобщения тех закономерностей, которые мы заметили в прошлом. Сплавляя эти модели вместе, наш экстеллект создает религиозные пророчества, научные законы, идеологии, социальные императивы… Мы животные, связывающие время, — каждый наш поступок ограничен не только прошлым и настоящим, но также и нашими представлениями о будущем. Мы знаем, что в не силах предсказать будущее с большой точностью, однако прогноз, который оказывается верным хотя бы иногда, — это, как нам кажется, лучше, чем ничего. Потому мы и рассказываем самим себе и друг другу истории о будущем и, опираясь на эти истории, строим свою жизнь

Будучи частью нашего экстеллекта, эти истории взаимодействуют с другими его элементами — например, наукой и религией, — создавая сильную эмоциональную привязанность к вероучениям или технологиям, способным указать нам дорогу в туманном будущем. Или претендуют на это и способны убедить нас в своей правоте, даже если на самом деле это не так. Во многих религиях пророки пользуются поистине колоссальным уважением — это люди, которым их мудрость или особая близость к божеству дает возможность предсказывать будущее. Священнослужители добиваются уважения, предсказывая затмения и смену времен года. Ученые добиваются заметно меньшего уважения, предсказывая движение планет и (правда, не столь успешно) погоду на завтра. Тот, кто управляет будущее, управляет судьбами людей.

Судьба. Для существа, верящего в свободу воли, это довольно странное понятие. Если будущим можно управлять, значит, оно не предопределено. А если оно не предопределено, судьбы просто не существует. Если только будущее, в независимости от наших действий, всегда приводит к одному и тому же исходу. Этой теме посвящено множество историй, самая известная из которых — роман «Свидание в Самарре» (спародированный в «Цвете волшебства»), где, пытаясь избежать встречи со Смертью, человек оказывается на том самом месте, где Смерть его ожидает.

Наши взгляды на будущее противоречивы. И это не удивительно, ведь мы не самые логичные существа во Вселенной. Мы склонны применять логику локально, в узко очерченных границах, и при условии, что это нас устраивает. Логика в глобальном масштабе, которая требует сталкивать наши заветные убеждения друг с другом, ища в них несоответствия, дается нам не слишком хорошо. И особенно сильно наши противоречия проявляются, когда речь идет о будущем.

С точки зрения племенного уклада, свобода воли, каким бы парадоксальным это не казалось, не ведет ни к чему хорошему. Жизнь следует правилу «Все, что необязательно, то запрещено», и для свободной воли просто не остается места. Такая жизнь, конечно, безопасна, но, с другой стороны, вознаграждение и наказание так же обязательны, как и все остальное, если правда о ваших проступках раскроется. Ваша личная ответственность состоит в том, чтобы просто следовать правилам.

Правда, все еще можно рассказывать истории о будущем, но возможности для выбора в них довольно ограниченны. «Стоит ли мне пойти на ритуальный ужин и вернуться пораньше, чтобы прочесть вечернюю молитву, или лучше остаться для молитвы вместе со всей общиной?». Даже племенной образ жизни частенько сопровождается жульничеством, потому что такова наша человеческая натура. «Так вот… Если я уйду пораньше, то успею заглянуть в шатер Фатимы, и мои жены об этом не узнают…»

Даже в племенных сообществах есть немало возможностей совершить проступок, и на практике выживают те, кто отличается отпределенной гибкостью. К примеру, если вы забыли о том, что в Священный День нужно поститься, и кто-то увидел, как вы ели, но на самом деле вы думали, что Священный День будет только завтра, или так сказали ваши враги, или же враги вам это внушили с помощью какого-нибудь проклятия…, тогда умелое оправдание поможет смягчить ваш приговор.

Самый естественный и привлекательный вариант — это свалить вину на других, ведь осознавать, что наказание придется понести именно вам, просто невыносимо. Если вы не можете найти материальный повод, чтобы обвинить других, обвиняйте их в том, что они вас прокляли. Вините Фатиму в том, что она красива и проявляет к вам интерес, вините врагов в том, что они вас обманули. Понятия «удачи» в племенных культурах не существует, потому что Аллах знает обо всем, а Иегова всеведущ: естественная реакция — это обреченное признание любой их воли[91]. Если вам суждено попасть на небеса, так тому и быть; если же ваша судьба — быть ввергнутым в озеро огненное, значит, такова Божья Воля, а вам следует ей подчиняться. Лучшее, что вы можете сделать, будучи простым членом племени — это узнать свое будущее, Записанное в Книге.

Возможно, на самом деле вы совсем не хотите знать, что именно говорится в этой Книге, однако страх проигрывает обезьяньему любопытству; к тому же Написанного не изменить, а для вас новости могут оказаться хорошими. И вот вы идете в лес к старушке, умеющей гадать на чайных листьях, или (в наше время) к иридологу или духовному медиуму. Все эти «специалисты», якобы умеющие предсказывать будущее, имеют одну довольно показательную общую черту. Они толкуют «малое и случайное», как «большое и важное».

Точно так же, как римский генерал, который перед сражением разбрасывал на земле внутренности барана, чтобы в «малом и сложном» увидеть отражение предстоящей «большой и сложной» битвы, чаинки и линии на руке — это пример «малого и сложного», а значит, в них «должно быть» зашифровано наше сложное будущее. Используемая здесь магия основана на неявном сходстве, в которое до определенной степени верим мы все, потому что постоянно им пользуемся. Истории, которые мы создаем в своем разуме, «малы и сложны», но они и правда отражают те «большие и сложные» явления, с которыми мы сталкиваемся в своей жизни. В кратком словаре оккультизма[92] приводится 93 способа гадания, включая аэромантию (гадание по форме облаков) и ксиломантию (гадание по форме лозы). Все эти способы, не считая четырех, используют нечто «малое и сложно» для предсказания «больших и сложных» явлений; среди исходных материалов встречается соль, ячмень, ветер, воск, свинец, луковые ростки (это называется «кромниомантией»), смех, кровь, рыбьи внутренности, огонь, жемчуг и звуки, издаваемые мышами («миомантия»). К оставшимся четырем способам относится вызывание духов или демонов и обращение к богам.

Наивным представителям племени иногда может показаться, что другим людям известны совсем иные маленькие истории, которые могут иметь отношение к их жизни, например: «Твоя судьба записана на твоей руке» или «Я говорил с мертвыми, а им известно все». Забив вам голову всякой чепухой, люди, обладающие подобными наклонностями, могут убедить вас в том, что знают ваше будущее и способны рассказать вполне убедительную и большую историю, в которой вы увидите свою судьбу.

Наше отношение к личной свободе воле отличается глубокой парадоксальностью. Мы хотим знать будущее, чтобы защититься от него, сделав свободный выбор. Из-за этого будущее окружающего мира кажется нам детерминированным — именно поэтому цыгане, медиумы или мертвецы могут его предвидеть. В то же время мы считаем, что наше собственное будущее зависит от свободного выбора. Благодаря свободе воли, мы можем сделать выбор в пользу цыганки, которая в итоге убедит нас в том, что выбора на самом деле нет: например, день нашей смерти предопределен линией на ладони. Таким образом, наши поступки выдают глубоко укоренившуюся веру в то, что законы мироздания действуют на все, кроме нас самих.

Самое крупное и масштабное явление, подпитываемое нашими убеждениями и растерянностью относительно свободы воли в могущественной и нередко жестокой Вселенной, — это астрология. Астрологи претендуют на авторитетность, обращаясь к Древнему Египту, Парацельсу и Ди, а также Древней Мудрости, взятой из самых разных источников, включая индуистские Веды и другую литературу стран Востока. Посмотрим, в чем же привлекательность астрологии с точки зрения рассказия.

Астрологи, которым удалось собрать вместе как племенные, так и варварские истории, привлекли к себе колоссальное число сторонников. Они рассказывают антинаучные истории в цивилизованной культуре, привлекая к себе и племенную, и варварскую стороны нашей глупости. Они на полном серьезе верят в то, что будущее каждого человека зависит от времени нашего рождения. Они вычисляют его вплоть до секунды[93].

Главное значение для них имеют созвездия (Зодиак), на фоне которых мы наблюдаем планеты Солнечной системы. Наша жизнь, начиная с момента рождения и дальше, когда мы постепенно переходим в руки акушерки, врача и своего партнера, определяется астральными силами. Эта странная вера находит такой большой отклик среди людей, для которых чтение ежедневной газеты начинается со страницы «Ваш гороскоп», что нам стоит поискать объяснение в рамках все той же «повествовательной» концепции. Какая история о нашем будущем скрыта за верой в то, что жизнь человека зависит от положения звезд? А, например, не от медперсонала, который в момент нашего рождения, скорее всего, оказывал на нас большее гравитационное воздействие[94], чем планета Юпитер?

Что ж, звезды и правда кажутся таинственными и могущественными. Они кружат высоко в небе, у нас над головой. По крайней мере, когда мы еще были пастухами и всю ночь не смыкали глаз, зато сегодня среди цивилизованных людей немало тех, кто не знает, почему Луна меняет форму, не говоря уже о том, что из себя представляет полярная звезда и где она находится. Ну ладно, вы знаете, и в этом нет ничего удивительного. Но другие не только не знают, но еще и считают, что им это знать ни к чему.

Они смутно представляют себе некоторые созвездия — особенно Большой Ковш (или Большую Медведицу), — но не знают, что эти звезды расположены далеко друг от друга и образуют такую фигуру, только если посмотреть на них с Земли, да и то, по астрономическим меркам, лишь на короткий промежуток времени. Большинство людей не задумываются об астрономических явлениях, так почему же звезды играют столь важную роль в самых убедительных человеческих историях? Возможно, из-за детских историй, где небесная сфера задает примитивный анимистический фон, а Солнце и Луна играют главные роли? Нам это объяснение не кажется убедительным. Может быть, дело в том, что сила звезд проникла в нашу культуру, когда каждый мог видеть ясное ночное небо, и впоследствии в ней укоренилась? А может, это жаргон торговцев гороскопами, которые, используя язык цыганок-предсказательниц, стараются выдать самые туманные пророчества за общеизвестный факт. Мы ни разу не слышали о человеке, который, прочитав в газете колонку астролога, сказал бы: «Ну вот, сегодня их прогноз не оправдался, хватит с меня этой астрологии!».

Подобное поведение относится не только к астрологам: то же самое можно сказать о пирамидологах, популяризаторах историй о древних космонавтах, провидцах, утверждающих, что Всех Нас Спасут Летающие Тарелки, и розенкрейцерах. Простые поклонники НЛО или фотографы Лохнесского чудовища представляют намного меньшую угрозу. Мы сосредоточим внимание на пророках, которые, подобно последователям предсказаний Нострадамуса или астрологии, обязаны верить в то, что все мелкие случайности складываются в величественную картину человеческого будущего, а миром правит Судьба.

Таково племенное толкование ощущения свободы воли: это иллюзия, ведь Богу наше будущее известно заранее. Кисмет (это слово происходит от турецкого «кисмет» и арабского «кисма») управляет всем. Более этого — и это отличная уловка, дающая власть над людьми и их деньгами — от баланса, достигнутого в вашей текущей жизни, зависит то, кем вы станете на следующем обороте космического колеса — жучком или королем. С практической точки зрения, здесь у вас тоже нет особого выбора, но можно укрыться в своем внутреннем мире и приложить все усилия, чтобы отдалиться от злоключений, с которыми приходится сталкиваться вашему внешнему «Я», тем самым избежав жучиной участи в своей очередной инкарнации.

Это явное бегство во внутренний мир зависит от нашей способности конструировать истории о своем будущем. В данном случае наше будущее разветвляется: душа, более неподвластная внешним силам, под нашим личным контролем избирает один путь, в то время как тело открыто покоряется рабству, голоду и мучениям. Сотни миллионов людей нашли отраду в этой видимости контроля над собственным будущим, отправившись вслед за историей своего духовного «Я» и отказавшись от страданий материального тела.

В буддистской литературе и практике, по всей видимости, можно достичь похожего состояния. Если вы верите в судьбу или близкое к ней понятие кармы, то единственная мудрость для вас заключается в том, чтобы предвидеть будущие события, смирять свой дух и учить тому же других. Авторитеты помогают нам ориентироваться в материальном мире, но, даже выступая против него, мы не сможем изменить свою участь. Нам остается лишь вести строгую духовную жизнь, руководствуясь историями об успехах наших предшественников на этом пути — особенно Будды — и тешить себя надеждой на то, что однажды мы сможем выйти из Круговорота Жизни, став духовной сущностью, лишенной какой-либо связи с материальным миром.

Рай в Нирване не подходит тем, кто слишком привязан к материальным благам, чтобы от них отказаться. К тому же парадоксальность, присущая пророческим предсказаниям — любым пророческим предсказаниям — вызывает беспокойство. Идея детерминированной Земли никоим образом не укладывается в современные представления о природе планет, а большая часть умудренных опытом религий в наше время попросту исключает существование имманетного Бога, который постоянно вмешивается в жизнь всех существ и следит за тем, чтобы их судьба воплотилась в рельность. Остальные религии испытывают серьезные трудности с современными технологиями, в основе которых лежат научные модели Вселенной, а вовсе не джинны или прихоти бога (богов). Хотя мы, подобно Фредерику Брауну, можем удивляться тому, что джинн паровых машин из солидарности устраивает забастовку вслед за джиннами электричества и радио, мы радуемся, видя, как эти анимистические фантазии дают начало Законам Мерфи и прекрасным Диснеевским мультфильмам. Но мы не воспринимаем их как настоящие причинно-следственные связи.

Пролить свет на эту путаницу удалось Джозефу Нидему. Во введении к своему поистине колоссальному труду «История китайской науки» он отметил, что наука в западном понимании никогда не развивалась в Китае, потому что китайцы всегда были политеистами. А в политеистических философиях поиск единственной причины какого-нибудь явления — скажем, грозы — по большей части лишен смысла: в ответ можно получить объяснение, которое зависит от множества условий и рассказывает о некоторых интимных подробностях жизни богов, а рассказ о происхождении молнии звучит до смешного нелепо[95].

Однако монотеисты — то есть такие люди, как Авраам, к которому мы еще вернемся позднее, — считают, что Бог создал Вселенную в соответствии с системой согласованных идей и причинно-следственных связей. Это была единая система идей. И если Бог последователен в своих делах, то возникает вполне осмысленный вопрос: «Как эти причинно-следственные связи соотносятся друг с другом?». Например: «темные облака с дождем вызывают грозу, если…» и так далее. Монотеист может предсказывать погоду, пусть даже и не слишком точно. Политеисту потребуется помощь теопсихолога и подробный отчет о планах богов на данный момент. Ему нужно знать, может ли ссора между богами вызвать грозу. Таким образом, научное представление о причинности согласуется с представлением о воле Бога, но не богов.

К тому же монотеисты обладают врожденной нетерпимостью. Вера в существование единственной истины и единственного пути, ведущего к настоящему Богу, настраивает монотеистические религии друг против друга. Они не оставляют возможностей для маневра: нет ни одного повода проявлять терпимость к тем людям, которые верят в другого бога. В итоге монотеизм стал фундаментом инквизиции и многовековой эпохи агрессивного христианства — от крестовых походов до африканских и полинезийских миссионеров. «Я знаю настоящую историю, а все остальные — просто обман» — такое отношение характерно для многих культов, и ни один из них не отличается терпимостью.

Разные вероучения, конечно же, ладят друг с другом. Но ладят они из-за того, что немало натерпелись от рук науки, сопровождающейся ростом качества учебных материалов и образования в целом. Они ладят, благодаря мудрости некоторых своих последователей, которые признают общность человеческого рода. Там, где мудрых людей слишком мало, возникает Северная Ирландия. И то, если повезет.

Если будущее не предопределено и обладает подвижностью, а мы способны предвидеть с какой бы то ни было точностью последствия собственных действий в настоящем, то предсказание будущего может оказаться попросту бессмысленным. Возможно, именно по этой причине мы и пытаемся его предсказывать.

По-видимому, большинство Библейских пророков, как и многие современные авторы научно-фантастических книг, предупреждают нас о том, что может случиться, если мы не изменим своего поведения. В итоге они достигают успеха, когда их прогноз не оправдывается, потому что люди обращают на него внимание и принимают меры. Мы способны это понять — пусть пророчество и не сбылось на самом деле, оно все же могло сбыться, и мы все это видели; оно помогло нам лучше понять фазовое пространство, в котором находится будущее нашей культуры.

А как же цыганка, чье предсказание встречи с высоким темноволосым мужчиной вызывает в вас восприимчивость ко всем высоким и темноволосым мужчинам, с которыми вы можете столкнуться в будущем (разумеется, если высокие и темноволосые мужчины вас интересуют; решать вам)? В отличие от историй, рассказанных Библейскими пророками, это пророчество может исполниться само по себе. Это история, которая вызывает у слушателя симпатию — он хочет, чтобы так случилось на самом деле.

Говорят, есть всего семь вариантов развития сюжета, так что наши разумы, вероятно, гораздо больше похожи друг на друга, чем мы думаем, а газетные астрологи с предсказателями бороздят намного меньшее фазовое пространство человеческих переживаний. Это бы объяснило, почему так много людей видят в предсказаниях глубокий смысл.

Парадокс в том, что когда будущее предсказывают астрономы, причем их прогноз сбывается, это производит на людей гораздо меньшее впечатление. Тот факт, что астрономы каждый раз верно предсказывают затмения, кажется не столь значительным по сравнению с астрологическими прогнозами, которым иногда почти удается предсказать будущее многих людей. Помните «Проблему 2000», пророчество о том, что вскоре после наступления 2000 года самолеты попадают с неба, а тостеры перестанут работать? Пророчество обошлось в несколько миллиардов долларов, потраченных на предотвращение проблемы, — и в итоге не подтвердилось. Значит, это было напрасной тратой времени? Вовсе нет. Оно не подтвердилось, потому что люди приняли меры. В противном случае ущерб был бы намного больше. Это было предсказание в духе Библейских пророков: «Если так будет продолжаться и дальше…». И вот, многие люди к нему прислушались.

Рекурсивная зависимость между пророчеством и реакцией, которую оно вызывает среди людей, в отличие от большей части из того, что мы говорим, восходит к нашей способности обращаться с нашим собственным маленьким будущим — историями, которые мы рассказываем самим себе. Они поддерживают нашу индивидуальность. Неудивительно, что мы готовы поверить любому — будь он астрологом или, скажем, Нострадамусом, — кто, сунув нос в наше ментальное жилище, пытается вложить нам в голову свои собственные истории. Ведь его истории интереснее наших. Спускаясь по лестнице и направляясь к поезду, чтобы поехать на работу, мы бы не стали задаваться вопросом «Интересно, встречусь ли я сегодня с каким-нибудь высоким темноволосым парнем?». Но как только эта мысль запала вам в голову, вы станете улыбаться всем темноволосым мужчинам — даже если они не такие уж высокие. И в итоге наша жизнь меняется (и, возможно, весьма существенно, если улыбаетесь именно вы) вместе с историями, в которых мы предлагаем свои варианты будущего.

Наша вполне предсказуемая реакция на испытания, которые нам посылает Вселенная, ставит под сомнение обычно непоколебимую веру в то, что мы сами выбираем свои поступки. Есть ли у нас свобода воли на самом деле? Может быть, мы похожи на амеб, которые пассивно движутся туда-сюда под воздействием динамики фазового пространства, незаметной для внешнего наблюдателя?

В книге «Вымыслы реальности» есть глава под названием «Мы хотели написать главу о свободе воли, но решили этого не делать, и вот что получилось». Там мы попытались ответить на вопрос: справедливо ли осуждать человека за его поступки в мире, где нет настоящей свободы воли? Мы пришли к выводу, что в мире без свободы воли у нас нет выбора, и люди все равно будут осуждать друг друга: они не могут не осуждать, потому что просто лишены такой возможности.

Мы не станем углубляться в детали, но хотим пояснить основную идею наших рассуждений. Для начала мы обращаем внимание на то, что существование свободы воли нельзя проверить научным путем. Невозможно перезапустить Вселенную и сделать ее точную копию, чтобы убедиться в возможности или невозможности принять иное решение. Более того, с точки зрения физических законов, настоящая свобода воли выглядит просто неуместной. Квантовая неопределенность, за которую столь охотно хватаются многие философы и ученые в попытке дать универсальное объяснение «сознания», здесь совсем не при чем: не стоит путать случайность и непредсказуемость с выбором между четко очерченными альтернативами.

Есть немало способов создать иллюзию свободной воли, не выходя за рамки известных физических законов, — например, с помощью хаоса или эмерджентности, — но нельзя построить такую систему, которая могла бы принимать разные решения, несмотря на то, что каждая частица во Вселенной, включая и те, из которых состоит эта система, остается в том же состоянии.

Добавьте к этому один любопытный аспект социального поведения людей: хотя мы и воспринимаем самих себя как носителей свободной воли, мы не ведем себя так, будто свобода воли есть у других людей. Когда кто-нибудь поступает в нехарактерной, «не похожей на себя» манере, мы не говорим: «О, Фред пользуется свободой воли. Он заметно повеселел после того, как улыбнулся тому высокому темноволосому незнакомцу». Вместо этого мы удивляемся: «Да что за дьявол в него вселился?». Мы почувствуем себя удовлетворенными только после того, как найдем его поступкам объяснение, исключающее свободу воли (например, — «он был пьян» или «он сделал это на спор»).

Сказанное наводит на мысль о том, что в реальности наш разум не делает выбор: он принимает суждения. Эти суждения не отражают сделанный нами выбор, а раскрывают образ наших мыслей. «Мне бы такое и в голову не пришло», — говорим мы и чувствуем, как узнали о человеке то, что может нам пригодиться, когда мы будем иметь с ним дело в будущем.

А как же то сильное ощущение, будто у нас есть выбор и мы способны принимать решения? На самом деле мы не принимаем решения, мы просто испытываем определенные ощущения, совершая реальные действия — точно так же яркая квалиа серого цвета, сформированная нашей зрительной системой, — это не часть слона, а всего лишь дополнительное украшение, существующее в нашей голове. «Выбор» — это ощущение, которое наш разум испытывает «изнутри», принимая суждения относительно имеющихся альтернатив. Свободная воля — это не настоящий атрибут человека, а всего лишь квалии, приписанные суждениям.

Глава 17. Свобода информации

Люди верили, что эльфы способны принимать любой облик, однако, если говорить строго, это не так. Эльфы всегда выглядели одинаково (как невыразительные и серые существа с большими глазами, похожие на галаго, но без их очарования), просто они могли без особых усилий заставить других воспринимать себя по-другому.

В данный момент Королева выглядела, как светская дама того времени, одетая в черные кружева и сверкающие то тут, то там брильянты. Чтобы увидеть хотя бы тусклые очертания настоящего эльфийского облика, даже опытному волшебнику требовалось прикрыть один глаз рукой и предельно сконцентрироваться — и это при том, что открытый глаз слезился со страшной силой.

Тем не менее, когда она вошла, волшебники встали. Этикет все-таки никто не отменял.

«Добро пожаловать в мой мир, джентльмены», — сказала Королева, присаживаясь. Позади нее двое стражей встали по обе стороны двери.

«Наш!» — огрызнулся Декан. — «Это наш мир!»

«Позвольте с вами не согласиться, хорошо?» — живо ответила Королева. — «Возможно, вы его создатели, но сейчас он принадлежит нам».

«У нас есть железо, знаете ли», — напомнил Чудакулли. — «Кстати, не хотите ли чаю?»

«Ну и толку от него? Нет, спасибо», — сказала Королева. — «Прошу заметить, что мои охранники — люди. Как и хозяин этого дома. Декан выглядит рассерженным. Вы собираетесь здесь драться? Без магии? Джентльмены, проявите благоразумие. К тому же, вы должны быть благодарны. В этом мире нет рассказия. Без историй ваши странные людишки были простым обезьянами. Они не знали, как должен развиваться мир. А мы дали им истории, и сделали их людьми».

«Вы дали им богов и чудовищ», — возразил Чудакулли. — «Всякую чепуху, которая мешает людям мыслить трезво. Суеверия. Демоны. Единороги. Страшилы».

«У вас ведь тоже есть страшилы, разве нет?» — спросила Королева.

«Да, есть. Но они живут снаружи, на виду. И это не истории. Стоит их увидеть, как они тут же лишаются своих сил».

«Как и единороги», — согласился Преподаватель Современного Руносложения. — «Если вам попадется единорог, то вы сразу поймете, что это просто большая потная лошадь. Выглядит красиво, но все равно воняет, как лошадь».

«А еще он волшебный», — добавила Королева, сверкнув глазами.

«Да, но это всего лишь одна из их особенностей», — сказал Чудакулли. — «Большие, потные и волшебные. Ничего загадочного здесь нет. Нужно просто знать правила, вот и все».

«Но неужели вам это ни чуточки не приятно?!» — воскликнула Королева, взгляд которой давал понять, что ей известно, как это раздражает волшебников, и ей это нравится. — «Здесь все верят в то, что их мир похож на ваш! Многие люди даже верят в то, что он плоский!»

«Это было бы разумно, если бы они жили в нашем мире», — ответил Чудакулли. — «А здесь это просто невежество».

«Что ж, вы не в состоянии что-либо изменить», — сказала Королева. — «Это наш мир, господин Волшебник. Здесь все держится на историях. Местные религии… просто великолепны! А вероучения… творят чудеса! Посевы обильны, а урожай — настоящая награда. Вы знаете, что в магию здесь верит больше людей, чем в вашем собственном мире?»

«Нам не нужно в нее верить. Она просто действует!» — рявкнул Чудакулли.

«А здесь она не действует, зато люди в нее верят», — сказала в ответ Королева. — «Из-за этого они начинают верить в нее еще сильнее, а в самих себя верить перестают. Изумительно, не правда ли?»

Она встала. Большая часть волшебников тоже попытались встать, и одному-двум из них удалось довести дело до конца. Все они без исключения были женоненавистниками, и поэтому в общении с дамами отличались исключительной вежливостью.

«Здесь вы всего лишь суетливые старикашки», — сказала она. — «У нас было достаточно времени, чтобы взрастить этот мир, и мы в нем разбираемся. Нам он нравится. Вы не сможете его отобрать. Мы нужны этим людям. Мы стали частью их мира».

«Мадам, примерно через тысячу лет вся жизнь в этом мире будет уничтожена», — сказал Чудакулли.

«Есть и другие миры», — безразлично ответила Королева.

«И вам больше нечего сказать?»

«А что еще вам нужно? Миры рождаются и умирают», — сказала Королева. — «Так устроена Вселенная. Это великий круговорот бытия».

«Пусть этот ваш великий круговорот бытия, мадам, съест мое исподнее!» — воскликнул Чудакулли.

«Прекрасно сказано», — ответила Королева. — «Ты хорошо скрываешь от меня свои настоящие мысли, но я все равно вижу их на твоем лице. Ты думаешь, что у вас еще есть шанс сразиться с нами и победить. Но ты забыл, что в этом мире нет рассказия. Ему неведомо, как должна разворачиваться история. Здесь третий сын короля может быть всего лишь бесполезным и жалким принцем. Здесь нет героев, есть только разные степени злодейства. В вашем мире старушка, собирающая в лесу хворост — почти наверняка ведьма, здесь же — это просто старушка. Конечно, здесь верят в ведьм. Но местная ведьма — это всего лишь способ избавления общества от обременяющих его старушек, а еще недорогой способ поддерживать огонь в течение всей ночи. Здесь, джентльмены, добро в конечном итоге не торжествует над злом, ограничившись несколькими синяками и безобидной раной в плечо. Здесь зло обычно становится жертвой другого, более организованного зла. Это мой мир, джентльмены. Не ваш. Хорошего вам дня».

И она ушла.

Волшебники снова присели. Снаружи раздался звук отъезжающего экипажа.

«По-моему, неплохо сказано для эльфа», — заметил Преподаватель Современного Руносложения. — «Интересные обороты речи».

«И что, на этом все?» — возмутился Чудакулли. — «Мы ничего не можем сделать?»

«Магия здесь не работает, сэр», — сказал Думминг.

«Но мы ведь знаем, что в итоге все закончится хорошо, так?», — продолжал Чудакулли. — «Мы знаем, что люди успеют улететь с этой планеты до того, как случится следующий удар, так? Мы же видели то, что осталось после них. Да?»

Думминг вздохнул.

«Да, сэр. Но этого может и не случиться. Про «людей с ракушечных холмов» можно сказать то же самое».

«Их не было?»

«Не… здесь, сэр», — сказал Думминг.

«А. Ты случайно не собираешься сказать, что «все это происходит из-за квантов»?»

«У меня не было такого намерения, сэр, но вы идете в правильном направлении».

«То есть… когда мы их покинули, они просто перестали существовать?»

«Нет, сэр. Это мы перестали существовать».

«О. Значит, пока хоть кто-нибудь…», — задумался Чудакулли. — «Джентльмены, есть мысли?»

«Можно еще раз сходить в паб», — с надеждой в голосе предложил Преподаватель Современного Руносложения.

«Нет», — сказал Чудакулли. — «Дело серьезное».

«Я тоже серьезно настроен».

«Я не представляю, что тут можно сделать», — признался Декан. — «Местным людям нужны эльфы, чтобы те пудрили им мозги. Когда мы им помешали, то в итоге получились «люди с ракушечных холмов». Когда мы не стали им мешать, получились люди вроде Ди с головой, наполовину забитой всякой чепухой».

«Я знаю кое-кого, кто сможет с этим разобраться», — задумчиво произнес Чудакулли. — «Господин Тупс, мы ведь можем сейчас вернуться домой, да? Просто чтобы отправить семафорное сообщение».

«Да, сэр, но в этом нет необходимости. ГЕКС может отправить сообщение самостоятельно», — ответил Думминг, прежде чем успел спохватиться.

«Как?» — удивился Чудакулли.

«Я… эм… соединил его с семафором сразу же после того, как вы ушли, сэр. Эм… Всего-то и было нужно несколько блоков и тому подобных штуковин. Эм… Я установил несколько крыльев ретранслирующего семафора на крыше Института Высокоэнергетической Магии. Эм… И нанял горгулью, чтобы за ним следить, она нам в любом случае была нужна, потому что голуби там слишком расплодились… эм…»

«То есть ГЕКС может отправлять и принимать сообщения?» — спросил Чудакулли.

«Да, сэр. В любое время. Эм…»

«Но это же целое состояние! Твой бюджет это учитывает, а, приятель?»

«Эм… нет сэр, на самом деле это совсем не дорого, эм… точнее, бесплатно…», — Думминг старался изо всех сил. «Видите ли, ГЕКС вскрыл семафорные коды. Горгульям, которые сидят на высокой башне, все равно, откуда приходят сигналы — они обращают внимание только на коды, так что сначала ГЕКС добавлял к сообщениям коды Гильдии Убийц или Гильдии Шутов, но они, эм, скорее всего не заметили, что сумма в их счетах увеличилась — они же теперь постоянно используют семафоры…»

«То есть… мы у них воруем?» — уточнил Чудакулли.

«Ну, эм, да, сэр, в каком-то смысле, хотя не совсем понятно, что именно. В прошлом месяце ГЕКС вычислил коды самой семафорной компании, так что теперь его сообщения перемещаются вместе с их внутренними сигналами, сэр. И за это никто не платит».

«Тупс, это очень тревожные новости», — строго сказал Чудакулли.

«Да, сэр», — согласился Думминг, глядя себе под ноги.

«Мне кажется, я должен задать вам один непростой вопрос, который меня беспокоит: Может ли кто-нибудь нас раскрыть?»

«О нет, сэр. Нас никто не сможет отследить».

«Не сможет?»

«Да, сэр. Каждую неделю ГЕКС отправляет сообщение в центральный офис компании и корректирует общее количество отправленных сообщений, сэр. А вообще сообщений так много, что вряд ли кто-то будет проверять».

«О? Что ж, тогда ладно», — согласился Чудакулли. — «Этого не происходило в действительности, и в любом случае про нас никто не узнает. А нельзя ли таким способом отправлять все наши сообщения?»

«Ну, чисто технически — да, но мне кажется, что это будет злоупотреблением…»

«Тупс, мы же сотрудники Университета», — перебил его Декан. — «Движение информации должно быть свободным».

«Именно так», — подтвердил Преподаватель Современного Руносложения. — «В передовом обществе беспрепятственное движение информации жизненно необходимо. Как ни крути, мы живем в эпоху семафоров».

«И движется она, конечно же, к нам», — добавил Чудакулли.

«Да уж точно», — продолжил Декан. — «Мы ведь не хотим, чтобы она утекала от нас. Все-таки мы не о распространении говорим, а о движении».

«Так отправлять сообщение или нет?» — прервал их Думминг, прежде чем разговор зашел слишком далеко.

«А нам правда не придется платить?» — уточнил Чудакулли.

Думминг вздохнул: «Нет, сэр».

«Отлично», — сказал Архканцлер. — «Отправь сообщение в Королевство Ланкр, хорошо? У них есть только одна семафорная башня. Блокнот у тебя? Диктую».

«Госпоже Эсмеральде Ветровоск.

Как ваши дела? У меня все в порядке. Мы тут столкнулись с одной интересной проблемой…»

Глава 18. Бит из всего

Семафор — это пример простой и проверенной временем цифровой системы связи. Он кодирует буквы алфавита, используя различные комбинации флажков, огней или чего-то подобного. В 1795 году Джордж Мюррей изобрел вариант семафора, очень похожий на тот, который на данный момент используется в Плоском Мире. Это набор из шести заслонок, каждая из которых может быть открыта или закрыта, что в общей сложности дает 64 различных «кода» — более, чем достаточно для обозначения букв, чисел от 0 до 10 и некоторых «специальных» кодов. Эта система получила дальнейшее развитие, но перестала быть передовой технологией после того, как электрический телеграф ознаменовал начало «эпохи проводов». В Плоском Мире семафоры (или «клик-башни») пошли намного дальше: магистральные башни, оснащенные несколькими рядами заслонок и лампами для работы в ночное время, обеспечивают двухстороннюю передачу сообщений через весь континент. Они довольно точно отражают «эволюцию» технологий: если бы нам не удалось обуздать силу пара и электричества, мы вполне могли использовать что-то похожее…

Возможности этой системы позволяют даже передавать изображения — на полном серьезе. Нужно преобразовать картинку в сетку размером 64×64 маленьких квадратика, цвет которых может быть либо черным, либо белым, либо одним из четырех оттенков серого, а затем считать содержимое сетки, как книгу — слева направо и сверху вниз. Все дело в информации, нужно лишь несколько умных клерков, чтобы придумать алгоритмы сжатия, и человек с неглубокой коробкой, вмещающей 4096 деревянных кубиков, стороны которых окрашены в те самые цвета — черный, белый и четыре оттенка серого. Чтобы собрать картинку, потребуется некоторое время, но клерки обходятся дешево.

Цифровые сообщения — это основа Информационного Века — такое название мы дали современной эпохе с верой в то, что знаем намного больше, чем кто-либо и когда-либо. Примерно так же и Плоский Мир гордится тем, что живет в Век Семафоров, или Эпоху Клик-Башен. Но что такое информация?

Отправляя сообщение, мы обычно ожидаем, что нам придется за него заплатить — в противном случае тот, кто занимается его передачей, будет недоволен. Именно это свойство сообщений вызвало беспокойство Чудакулли, убежденного в том, что сотрудники университетов должны путешествовать бесплатно.

Цена — это, конечно, тоже способ измерения, но она зависит от сложного взаимодействия рыночных сил. Что, к примеру, произойдет, если товар распродается по сниженной цене? С научной точки зрения, «информация» — это объем передаваемого сообщения. Каким бы ни был носитель информации, длинные сообщения стоят дороже коротких — этот принцип, с точки зрения нашей деятельности, кажется вполне универсальным. И значит, где-то в глубине человеческого разума живет вера в то, что у любого сообщения есть количественная мера, или размер. Размер сообщения говорит нам о том, как много в нем содержится информации.

Можно ли сказать, что «информация» и «история» — это одно и то же? Нет. Конечно же, истории содержат в себе информацию, однако у историй есть и гораздо более интересные качества. В то же время информация в большинстве случае не складывается в историю. Представьте себе телефонный справочник: это огромный массив тщательно подобранной информации, но рассказия в нем маловато. Для истории важен смысл. А смысл и информация — это совершенно разные вещи.

Мы гордимся тем, что живем в Информационную Эру. И в этом наша проблема. Если мы когда-нибудь доживем до Эры Смысла, то, наконец-то, сможем понять, в чем именно мы ошиблись.

Информация — это не предмет, а абстракция. Однако склонность человека к материализации абстрактных понятий привела к тому, что многие ученые считают информацию реально существующим явлением. А некоторые физики начинают задаваться вопросом, может ли Вселенная тоже состоять из информации.

Как появилась эта точка зрения и насколько она соответствует действительности?

Люди научились количественно оценивать информацию в 1948 году, когда математик, а позже инженер, Клод Шеннон нашел способ оценить объем информации, заключенной в сообщении, — хотя он сам предпочитал термин сигнал, — переданном от источника к приемнику с помощью некоего кода. Под сигналом Шеннон подразумевал последовательность двоичных цифр («битов», то есть 0 и 1), которые сейчас используются в любом компьютере и устройстве связи, а раньше применялись в семафорах Мюррея. Код он определял как особую процедуру, которая преобразует исходный сигнал в какой-нибудь другой. Простейший код — это тривиальное преобразование, которое «оставляет все без изменений», но более сложные коды способны обнаруживать и даже исправлять ошибки передачи. Коды составляют основу инженерных приложений этой теории, но здесь мы не станем заострять на них внимание и будем считать, что сообщение передается «как есть».

Шенноновская мера информации количественно выражает степень снижения нашей неопределенности относительно бит, составляющих сигнал, после получения сообщения. В простейшем случае, когда сообщение состоит из нулей и единиц, а все варианты равновероятны, количество информации, заключенной в сообщении, определяется очень просто: оно равно общему количеству бит. Каждая принятая нами цифра уменьшает нашу неопределенность относительно ее значения (0 или 1?) до полной уверенности (скажем, 1), но ничего не сообщает о других цифрах, поэтому количество информации равно одному биту. Проделав это тысячу раз, мы получим тысячу бит информации. Все просто.

В данном случае мы придерживаемся точки зрения инженера-связиста и молчаливо предполагаем, что нас интересует только значения отдельных бит сигнала, а не содержащийся в них смысл. То есть каждое из сообщений 111111111111111 и 111001101101011 содержит 15 бит информации. Однако есть и другие подходы к определению информации. Не так давно Грегори Хайтин указал на возможность количественной оценки сигнала с точки зрения содержащихся в нем шаблонов, или закономерностей. Для этого необходимо обратить внимание не на размер сообщения, а на размер компьютерной программы, или алгоритма, который способен его сгенерировать. К примеру, первое из упомянутых сообщений можно сконструировать с помощью алгоритма «все цифры равны 1». Второе сообщение простым алгоритмом описать нельзя — остается только перечислить его бит за битом. Таким образом, с точки зрения меры Шеннона, количество информации в этих сообщениях одно и то же, в то время как мера Хайтина показывает, что второе сообщение содержит намного больше «алгоритмической информации».

Иначе говоря, подход Хайтина сосредоточивает свое внимание на «сжимаемости» сообщений. Если длинное сообщение можно сгенерировать с помощью короткой программы, то лучше переслать эту программу вместо сообщения, сэкономив и время, и деньги. Такая программа «сжимает» сообщение. Когда ваш компьютер преобразует большой графический файл — скажем, фотографию, в JPEG-файл намного меньшего размера, он сжимает информацию в исходном файле одним из стандартных алгоритмов. Это возможно благодаря тому, что фотографии содержат множество шаблонов — например, многократные повторения голубых пикселей, из которых состоит небо. Чем хуже сигнал поддается сжатию, тем больше в нем информации по Хайтину. А для сжатия сигнала нужно описать составляющие его шаблоны. Отсюда следует, что несжимаемые сигналы хаотичны, не содержат никаких закономерностей, однако именно они несут в себе наибольшее количество информации. И в некотором смысле это вполне логично: узнав значение одного бита, мы получаем больше всего информации в том случае, когда непредсказуемость каждого последующего бита максимальна. Если сигнал выглядит как 111111111111111, то мы вряд ли удивимся, узнав, что очередной бит равен 1; но в случае сигнала 111001101101011 (чтобы его получить, мы 15 раз подбросили монетку) угадать следующий бит не так просто.

Оба способа измерения информации находят применение в электронных устройствах. Если информация по Шеннону связана со временем, необходимым для передачи сигнала куда-то еще, то информация по Хайтину оценивает возможность применить какой-нибудь хитрый способ сжатия, чтобы затем передать более короткий сигнал. По крайней мере, так бы было, если бы количество этой информации поддавалось расчетам, но одна из особенностей теории Хайтина состоит в том, что вычислить количество алгоритмической информации, заключенной в сообщении, нельзя — и он смог это доказать. Волшебникам такой подвох пришелся бы по нраву.

В общем, понятие «информации» оказалось довольно полезным, но есть один любопытный факт: если сравнить «Быть или не быть» с «РщфтйЗаишВЬхбцл», то количество информации по Шеннону в них одинаково, в то время как информации по Хайтину во втором сообщении больше. Причина этого несоответствия кроется в том, что информация — это совсем не то же самое, что смысл. И это поразительно. Для людей главную ценность сообщения представляет его смысл, а не количество бит, однако математики так и не смогли придумать способ измерения смысла. Во всяком случае, пока.

Итак, мы снова вернулись к историям, то есть сообщениям, которые несут в себе смысл. Мораль состоит в том, что нам не стоит путать истории с «информацией». Эльфы подарили людям истории, но не дали им никакой информации. Более того, люди выдумали такие истории, персонажи которых вообще не существуют в Круглом Мире — например, истории про оборотней. Пожалуй, эти истории могут кое-что рассказать о человеческом воображении, но на этом их информативность заканчивается.

Большинство людей, и в особенности ученых, столкнувшись с новым понятием, испытывают особую радость, если ему можно сопоставить некое число. Все остальное кажется для них слишком туманным, чтобы приносить какую-то пользу. Будучи числом, «информация» вызывает у нас ощущение точности, и мы иногда упускаем из виду ее иллюзорность. Биология и физика, ступив на этот скользкий путь, успели уехать довольно далеко.

С открытием «линейной» структуры молекулы ДНК эволюционная биология пополнилась одной весьма соблазнительной метафорой, описывающей сложность организмов и процесс их эволюции, а именно: информация, необходимая для построения организма, заключена в его геноме. Своим происхождением эта метафора обязана легендарному открытию Фрэнсиса Крика и Джеймса Уотсона, установившим, что ДНК любого организма состоит из «кодовых слов», составленных из четырех молекулярных «букв» А, Ц, Т, Г, которые, как вы помните, представляют собой первые буквы в названиях четырех возможных «оснований». Эта структур неизбежно легла в основу метафоры, согласно которой геном содержит в себе информацию о соответствующем организме. И действительно, геном часто называется «носителем всей информации, необходимой для воспроизведения» данного организма.

Слово «всей» сразу бросается в глаза. Есть бесчисленное множество причин, по которым ДНК развивающегося организма не оказывает на него определяющего влияния. Факторы, влияющие на развитие, но не связанные с геномом, называются «эпигенетическими» и варьируются от едва заметного мечения ДНК до родительской заботы. Сложнее найти слабое место в слове «информация». Конечно же, геном в некотором роде является носителем информации: в настоящее время огромные усилия в международном масштабе прилагаются к тому, чтобы извлечь эту информацию из генома человека и других организмов, включая рис, дрожжи и круглых червей Caenorhabditis elegans. Но обратите внимание на то, как легко мы попадаем в ловушку небрежности, ведь слово «информация» в данном случае подразумевает получение новых сведений человеческим мозгом, а не развивающимся организмом. «Проект человеческого генома» предоставляет информацию не организмам, а нам.

Ущербность этой метафоры приводит к столь же ущербному заключению, будто бы геном объясняет сложность организма с точки зрения количества информации, заключенной в его ДНК-коде. Люди сложны, потому что обладают длинным геномом, который содержит много информации, а круглые черви устроены проще из-за того, что их геном короче. Это соблазнительная идея, но она не соответствует действительности. К примеру, количество шенноновской информации, содержащейся в человеческом геноме, на несколько порядков уступает информации, необходимой для описания нейронных соединений в человеческом мозге. Неужели мы сложнее, чем информация, которая нас описывает? К тому же у некоторых амеб геном намного длиннее, чем у нас — это отбрасывает нас на несколько шагов назад и еще сильнее заставляет усомниться в том, что ДНК — это информация.

Широко распространенное убеждение, согласно которому сложность организма объясняется сложностью его ДНК (хотя это точно не так), основано на двух допущениях, двух научных историях, которые мы рассказываем самим себе. Первая история называется «ДНК — это чертеж» и рассказывает о том, что геном не только контролирует и направляет биологическое развитие, но хранит информацию, необходимую для описания организма. Вторая история называется «ДНК — это сообщение» и посвящена метафоре «Книги Жизни».

Обе истории чрезмерно упрощают прекрасную сложность интерактивной системы. «ДНК — это чертеж» утверждает, что геном — это молекулярная «карта» организма. А «ДНК — это сообщение» говорит нам, что организм способен передавать эту карту следующему поколению путем «отправки» подходящего сообщения.

Обе истории не соответствуют действительности, зато являют собой пример неплохой научной фантастики — или, во всяком случае, плохой, но интересной научной фантастики с хорошими спецэффектами.

Если у «ДНК-сообщения» и правда есть «получатель», то это никак не следующее поколение организмов, которое на момент «отправки» «сообщения» еще даже не существует, а, скорее, рибосома, то есть молекулярный механизм, превращающий цепочки ДНК (ген, кодирующий белок) в белки. Рибосома — ключевая составляющая системы кодирования; она играет роль «адаптера», который заменяет информацию, находящуюся в ДНК, цепочкой аминокислот, образующих белок. Мы говорим о рибосоме в единственном числе, потому что все рибосомы одинаковы, но любая клетка располагает множеством их копий. Представление о ДНК как носителе информации стало практически общепринятым, однако очень немногие считают хранилищем информации рибосому. Теперь мы довольно точно представляем себе структуру рибосом и никакого очевидного носителя информации, похожего на ДНК, в них нет. Рибосома похожа на «неизменную» машину. Так куда же делась информация? Никуда. Просто мы задаем некорректный вопрос.

Это недопонимание объяснятся тем, что мы не учитываем контекст. Наука очень серьезно относится к смысловому наполнению, но имеет привычку упускать из виду «внешние» ограничения изучаемой системы. Контекст — это важное, хотя и недооцененное качество информации. Так легко сосредоточить внимание на комбинаторной ясности сообщения и забыть о тех сложных и запутанных процессах, которые приемник выполняет в процессе декодирования сообщения. Контекст — ключевая составляющая процесса интерпретации сообщений — иначе говоря, их смысла. В книге «Иллюзия пользователя» Тор Норретрандерс ввел понятие эксформации, чтобы охватить роль контекста, а Даглас Хофстедтер обратил на это внимание в книге «Гедель, Эшер, Бах». Обратите внимание на то, как в следующей главе контекст помогает расшифровать поначалу непонятное собщение «ТИОРСИЯ».

Вместо того, чтобы представлять ДНК как чертеж, в котором закодирован организм, проще обратиться к аналогии с музыкальным компакт-диском. Биологическое развитие похоже на компакт диск с инструкциями по сборке нового CD-плейера. И если у вас изначально нет CD-плейера, то «прочитать» эти инструкции вы не сможете. Если смысл не зависит от контекста, то код, записанный на компакт-диске, должен обладать инвариантным смыслом, который не зависит от конкретного плейера. Но так ли это на самом деле?

Сравните две крайности: «стандартный» плейер, который преобразует цифровой код на компакт-диске в музыку согласно программе, заложенной проектировщиками, и музыкальный автомат. В случае с обычным автоматом сообщение состоит из некоторой суммы денег и нажатия на кнопку; в то же время музыкальный автомат отвечает на эти действия проигрыванием конкретной музыкальной композиции в течение нескольких минут. В принципе конкретный числовой код может «обозначать» любую композицию — все зависит только от настроек музыкального автомата, или, другими словами, от эксформации, выраженной в его конструкции. А теперь представим музыкальный автомат, который в ответ на компакт-диск не проигрывает закодированную на нем мелодию, а интерпретирует этот код как число и затем проигрывает другой диск с соответствующим номером. Предположим, к примеру, что запись пятой симфонии Бетховена на цифровом носителе начинается с 11001. Это двоичная запись числа 25. Тогда наш автомат считает с диска «25» и найдет диск с этим номером — будем считать, что там записан джаз в исполнении Чарли Паркера. С другой стороны, в музыкальном автомате есть диск с номером 973, на котором записана пятая симфония. Получается, что компакт диск с записью пятой симфонии можно «интерпретировать» двумя совершенно разными способами: как указатель на Чарли Паркера и как саму пятую симфонию (она будет запущена в ответ на диск, код которого начинается с 973 в двоичной записи). Два контекста, две интерпретации, два разных смысла и два разных результата.

От контекста зависит и само наличие сообщения: отправитель и получатель должны договориться о протоколе, который преобразует символы в их значения и обратно. Без протокола семафор — это просто несколько кусков древесины, развевающихся на ветру. Ветки дерева — это тоже куски древесины, развевающиеся на ветру, однако никто не пытается декодировать сообщения, передаваемые деревом. Годичные кольца, или кольца роста, которые можно увидеть, посмотрев на спиленный ствол, — это уже другое дело. Мы научились «декодировать» их «сообщения» — например, о климате в 1066 году и тому подобные сведения. Толстое кольцо указывает на благоприятный год, когда дерево росло хорошо, а климат, видимо, был теплым и влажным; тонкое кольцо означает неблагоприятный год и, вероятно, прохладный засушливый климат. Однако последовательность годичных колец стала сообщением и средством передачи информации только тогда, когда мы открыли правила, связывающие климат с ростом деревьев. Сами деревья никаких сообщений нам не посылали.

Протокол биологического развития, благодаря которому ДНК-сообщения приобретают смысл — это законы физики и химии. Именно в них и заключена эксформация. Правда, оценить его количественно нам вряд ли удастся. Сложность организма определяется не количеством оснований в цепочке ДНК, а сложностью процессов, инициированных этими основаниями в контексте биологического развития. Иначе говоря, смыслом «ДНК-сообщений», когда они поступают на вход тонко настроенной и отлаженной биохимической машины. Именно в этом отношении мы превосходим амеб. Переход от зародыша, отращивающего маленькие крылышки, к младенцу с изящными ручками требует выполнения целого ряда процессов, формирующих скелет, мышцы, кожу и другие части тела. Каждый этап зависит от текущего состояния всех остальных и все вместе они зависят от контекста физических, биологических, химических и культурных процессов.

Центральным элементом теории информации Шеннона является величина, которую он назвал энтропией — в данном случае она выражает влияние статистических закономерностей в источнике сообщений на количество информации, которое можно передать с их помощью. Если определенные последовательности бит более вероятны, чем другие, то они переносят меньшее количество информации, так как снижают неопределенность на меньшую величину. Например, в английском языке буква «E» встречается намного чаще буквы «Q». Таким образом, сообщение «E» несет в себе меньшее количество информации, чем сообщение «Q». Имея выбор между «E» и «Q», лучше всего сделать ставку на «E». А больше всего информации мы получаем, когда наши ожидания не оправдываются. Энтропия Шеннона сглаживает эти статистические сдвиги и дает «справедливую» оценку количества информации.

Теперь кажется, что термин «энтропия» был выбран неудачно, потому что он совпадает с названием одной величины, которая давно используется в физике и обычно интерпретируется как «мера беспорядка». А ее противоположность, то есть порядок, обычно отождествляется со сложностью. В качестве контекста здесь выступает раздел физики под названием «термодинамика», изучающий некоторую упрощенную модель газа. В термодинамике молекулы газа представлены «твердыми сферами», похожими на крошечные бильярдные шары. Время от времени шары сталкиваются, и когда это происходит, они отскакивают друг от друга, как если бы удар был абсолютно упругим. Согласно Законам Термодинамики, система, состоящая из огромного числа таких сфер, подчиняется определенным статистическим закономерностям. В подобной системе есть два вида энергии: механическая и тепловая. Первый Закон состоит в том, что общая энергия системы всегда остается неизменной. Тепловая энергия может превращаться в механическую — примером может служить паровой двигатель; и наоборот, механическая энергия может переходить в тепло. Но сумма двух энергий остается постоянной. Второй Закон в более точной формулировке (которую мы вскоре поясним) выражает тот факт, что тепло не может быть передано от более холодного тела к более горячему. А Третий Закон утверждает, что температура газа не может опуститься ниже определенного значения — так называемого «абсолютного нуля», который примерно равен -273 градусам по Цельсию.

Среди них наибольшую сложность — как и интерес — представляет Второй Закон. Его более детальная формулировка использует величину, которая опять-таки называется «энтропией» и обычно ассоциируется с «беспорядком». Если, скажем, газ, находящийся в комнате, сосредоточен в одном из углов, то такое состояние будет более упорядоченным (то есть в нем будет меньше беспорядка!) по сравнению с газом, который равномерно заполняет всю комнату. Таким образом, энтропия равномерного распределения газа больше, чем энтропия газа, сконцентрированного в одном углу. Второй Закон в упомянутой формулировке утверждает, что с течением времени энтропия Вселенной может только возрастать. Другими словами, со временем Вселенная становится все менее упорядоченной, или менее сложной. Если верить этой интерпретации, мир живых существ с его высокоорганизованной сложностью будет неизбежно становиться все более простым, пока, наконец, Вселенная не исчерпает себя и превратится в тепленький разбавленный бульон.

Этот результат лег в основу одного из объяснений «стрелы времени», любопытного явления, которое проявляется в том, что мы можем с легкостью перемешать сырое яйцо, но не можем вернуть перемешанному яйцу исходный вид. Время движется только в сторону увеличения энтропии. То есть, когда мы смешиваем желток и белок, яйцо становится более беспорядочным, а его энтропия — в полном соответствии со Вторым Законом — возрастает. «Разделение на белок и желток» привело бы уменьшению беспорядка и снижению энтропии, что противоречит Второму Закону. Яйцо — это, конечно, не газ, однако термодинамические модели можно расширить на твердые тела и жидкости.

Здесь мы сталкиваемся с одним из крупных парадоксов физики, который уже около века вызывает заметное смятение в умах. Другая система физических законов, а именно ньютоновские законы движения, утверждает, что яйцо можно как перемешать, так и вернуть в исходное состояние, причем оба события с физической точки зрения равновозможны. Точнее, если развернуть во времени произвольную динамику, удовлетворяющую законам Ньютона, то результат также будет удовлетворять этим законам. Короче говоря, законы Ньютона «обратимы во времени».

Однако термодинамический газ — это, по сути, механическая система, состоящая из огромного числа крошечных сфер. В этой модели тепловая энергия представляет собой всего лишь особую разновидность энергии механической, когда сферы вибрируют, но в основной своей массе не движутся. Таким образом, законы Ньютона можно сравнить с законами термодинамики. Первый Закон — это просто видоизмененная формулировка закона сохранения энергии, известного в ньютоновской механике, а значит, Первый Закон согласуется с законами Ньютона. То же самое можно сказать и про Третий Закон: абсолютный нуль — это температура, при которой сферы перестают совершать колебания. Скорость колебаний никогда не бывает меньше нуля.

К сожалению, Второй Закон термодинамики ведет себя совсем иначе. Он противоречит законам Ньютона. Точнее, он противоречит свойству обратимости во времени. В нашей Вселенной «стрела времени» направлена строго в одну сторону, однако во Вселенной, которая подчиняется законам Ньютона, есть две таких стрелы, и направлены они противоположно друг другу. В нашей Вселенной яйцо легко перемешать, но нельзя снова разделить на белок и желток. Следовательно, если верить законам Ньютона, в версии нашей Вселенной, где время течет вспять, яйца нельзя перемешивать, зато яйца, которые уже были перемешаны, легко разделяются на желток и белок. Но поскольку законы Ньютона в обеих вселенных одинаковы, они не могут указать для стрелы времени какое-то конкретное направление.

Для разрешения этого противоречия было предложено множество объяснений. Лучшее математическое решение состоит в том, что термодинамика дает крупнозернистое приближение структуры Вселенной, при котором мелкие детали сглаживаются и не учитываются в модели. В результате Вселенная оказывается поделенной на крохотные ячейки, в каждой из которых находится (к примеру) несколько тысяч молекул газа. Термодинамика не обращает внимание на тонкости движения внутри отдельной ячейки и учитывает только усредненное состояние ее молекул.

Примерно так же устроена картинка на экране компьютера. Если посмотреть на нее с некоторого расстояния, можно увидеть коров, деревья и другие детали. Но если взглянуть на дерево достаточно близко, то вы увидите только сплошной зеленый квадратик, или пиксель. У настоящего дерева при таком увеличении можно рассмотреть мелкие элементы структуры — например, листья и веточки, — но на картинке все детали смазываются, превращаясь в равномерный зеленый цвет.

Как только «порядок» в этой модели опускается ниже уровня «зерна», он исчезает безвозвратно. Если часть картинки смазалась и превратилась в пиксель, восстановить ее уже нельзя. Но в реальной Вселенной это иногда происходит, потому что движение внутри ячеек никуда не исчезает, просто в модели, состоящей из смазанных усредненных значений, их не видно. Таким образом, модель не соответствует действительности. Более того, эта модель несимметрично трактует прямое и обратное течение времени. Когда время движется вперед, молекула, попавшая в ячейку, остается там навсегда. При движении в обратную сторону все наоборот: молекула может покинуть ячейку, но не может попасть внутрь нее, если только не находилась там с самого начала.

Приведенное объяснение ясно дает понять, что Второй Закон Термодинамики не описывает настоящее свойство Вселенной, а просто является следствием приближенной математической модели. В таком случае полезность этой модели определяется контекстом, в котором мы ее применяем, а вовсе не формулировкой Второго Закона. К тому же приближенная модель разрушает связь с законами Ньютона, которые имеют непосредственное отношение к тонкой структуре.

Итак, как мы уже говорили, Шеннон использовал то же самое название «энтропия» для величины, описывающей статистические закономерности источника информации. А сделал он это, потому что формула энтропии Шеннона выглядит точно так же, как формула энтропии в термодинамике. За исключением знака «минус». То есть, термодинамическая энтропия выглядит как отрицательная энтропия Шеннона и, значит, ее можно трактовать как «утраченную информацию». На эту тему было написано множество статей и книг — к примеру, в них стрела времени объяснялась тем, что Вселенная постепенно теряет информацию. Действительно — заменяя тонкую структуру ячейки ее усредненным значением, мы теряем информацию о ее структуре. А восстановить ее после этого уже нельзя. Что и требовалось доказать — время всегда течет в сторону уменьшения информации.

На самом деле упомянутая связь — это просто выдумка. Да, конечно, формулы выглядят одинаково…, вот только используются они в разных контекстах, совершенно не связанных друг с другом. В знаменитой формуле Эйнштейна, выражающей связь между массой и энергией, символ c обозначает скорость света. А в теореме Пифагора та же буква обозначает одну из сторон прямоугольного треугольника. Хотя буквы в обеих формулах совпадают, никто в здравом уме не станет отождествлять скорость света со сторонами треугольника. Предполагаемая связь между термодинамической энтропией и отрицательной информацией, конечно же, не так легкомысленна. Не совсем так.

Мы уже говорили, что наука — это не неизменная коллекция фактов, и в ней порой возникают разногласия. Одним из них стала та самая связь между термодинамической энтропией и энтропией Шеннона. Вопрос о том, можно ли осмысленно считать термодинамическую энтропию отрицательной информацией, оставался предметом споров в течение многих лет. Эти споры все еще не утихли — например, статьи, написанные компетентными учеными, даже после рецензирования категорически противоречат друг другу.

По-видимому, здесь произошла путаница между формально-математическим выражением «законов» информации и энтропии, физической интуицией, подсказавшей эвристическую интерпретацию этих понятий, и неспособностью осознать важность контекста. Очень много внимания уделяется схожести формул энтропии в теории информации и термодинамике, но контекст, в котором эти формулы используются, теряется из вида. Из-за этой привычки мы стали очень неаккуратно обращаться с некоторыми важными физическими концепциями.

Одно важное различие состоит в том, что термодинамическая энтропия — это величина, характеризующая состояние газа, в то время как информационная энтропия относится к источнику информации, то есть системе, генерирующей целые наборы состояний («сообщения»). Грубо говоря, источник представляет собой фазовое пространство, описывающее последовательные биты сообщения, а конкретное сообщение — траекторию, или путь в этом пространстве. Однако термодинамическая конфигурация — это всего лишь точка фазового пространства. Конкретная конфигурация молекул газа обладает термодинамической энтропией, но у отдельного сообщения нет энтропии Шеннона. Одного этого факта достаточно, чтобы заметить неладное. К тому же в самой теории информации отрицательная энтропия (в информационном смысле) не совпадает с количеством информации, содержащейся «в» сообщении. На самом деле энтропия источника остается неизменной, сколько бы сообщений он не генерировал.

В нашей Вселенной с энтропией связана еще одна загадка. Результаты астрономических наблюдений плохо согласуются со Вторым Законом. Похоже, что в космологических масштабах наша Вселенная со временем становилась сложнее, а не проще. В момент Большого Взрыва материя была распределена довольно равномерно, но с течением времени она становилась все более и более неоднородной, а значит — все более и более сложной. Похоже, что энтропия Вселенной заметно уменьшилась, а вовсе не выросла. Теперь материя образует скопления в самых разных масштабах: камни, астероиды, планеты, звезды, галактики, галактические скопления и сверхскопления и так далее. Используя термодинамическую метафору, можно сказать, что распределение материи становится все более упорядоченным. И это ставит нас в тупик, потому что с точки зрения Второго Закона термодинамическая система должна становиться более беспорядочной.

Причина этой неоднородности нам, по-видимому, хорошо известна — это гравитация. И здесь нас поджидает еще один парадокс временной обратимости. Уравнения поля в теории Эйнштейна, описывающей гравитационные системы, обратимы во времени. А это значит, что если в произвольном решении уравнений Эйнштейна повернуть время в обратную сторону, то результат также будет удовлетворять эти уравнениям. Запустив нашу Вселенную в обратном направлении, мы бы получили гравитационную систему, которая со временем становится все более однородной — так что уменьшение неоднородности с физической точки зрения так же правомерно, как и ее увеличение. И тем не менее, в нашей Вселенной реализуется только один вариант: неоднородность растет.

Пол Дэйвис считает, что «загадка, как и в случае со всеми остальными стрелами времени, связана с моментом, когда в дело вступает асимметрия… В таком случае асимметрию необходимо отследить до начальных условий». Он имеет в виду, что даже в условиях временной обратимости разные начальные условия могут привести к различным вариантам поведения системы. Если мы возьмем яйцо и перемешаем его вилкой, оно потеряет исходную форму. Но если взять размешанное яйцо и очень-очень аккуратно придать каждой частице яйца точно такой же импульс, направив ее вдоль противоположной траектории, то яйцо примет первоначальный вид. Вся разница в начальном состоянии, а не в законах. Заметьте: «перемешивание вилкой» — это довольно отвлеченное описание начальных условий: есть множество способов размешать яйцо с помощью вилки. Однако для того, чтобы восстановить форму яйца, требуются особые и чрезвычайно деликатные условия.

В каком-то смысле это заманчивая перспектива. Появление «комков» материи в нашей Вселенной похоже на «обратное перемешивание» яйца: увеличение ее сложности следует из уникальных начальных условий. Большая часть «обычных» начальных условий привела бы к возникновению Вселенной без всяких «комков» — точно так же, как обычное движение вилкой приводит к перемешиванию яйца. К тому же результаты наблюдений уверенно говорят о том, что в момент Большого Взрыва начальные условия были чрезвычайно гладкими, в то время как любое «обычное» состояние гравитационной системы предположительно является неоднородным. То есть с учетом упомянутого выше предположения получается, что начальное состояние Вселенной должно быть подобрано специальным образом — это довольно привлекательная точки зрения для тех, кто верит в уникальность нашей Вселенной, и, как следствие, уникальность роли, которую мы в ней играем.

От Второго Закона до Бога за один шаг.

Роджер Пенроуз даже подсчитал, насколько особенным должно быть это начальное состояние, сравнив его термодинамическую энтропию с энтропией гипотетического конечного состояния, в котором Вселенная становится системой Черных Дыр. Это финальное состояние обладает крайне высокой неоднородностью — хотя и уступает неоднородности Вселенной, состоящей из одной гигантской Черной Дыры. В результате энтропия начального состояния оказалась примерно в 10^30 раз меньше энтропии предполагаемого конечного состояния, что указывает на чрезвычайно особенные начальные условия. Настолько особенные, что Пенроузу пришлось ввести новый асимметричный во времени закон, благодаря которому ранняя Вселенная становится исключительно однородной.

О да, истории вводят нас в заблуждение… Есть и другое, более рациональное объяснение. Ключевая идея проста — гравитация совсем не похожа на термодинамику. В газе, состоящем из колеблющихся молекул, однородное состояние — то есть постоянство плотности — обладает устойчивостью. Соберите весь газ в одном небольшом пространстве внутри комнаты и предоставьте его самому себе — он моментально восстановит однородное состояние. Гравитация действует прямо противоположным образом: в условиях тяготения однородные системы нестабильны. С течением времени мельчайшие изменения, неразличимые при любом конкретном уровне «зернистости», не просто способны проявиться на макроскопическом уровне — они проявятся обязательно.

В этом состоит принципиальное различие между гравитацией и термодинамикой. Термодинамическая модель, дающая наилучшее приближение нашей Вселенной, такова, что с течением времени все различия в ней становятся меньше уровня зернистости и, в итоге, стираются. В наилучшей гравитационной модели различия, напротив, со временем выходят за границы «зерен» и усиливаются. Рассматривая эти научные теории в контексте одной и той же стрелы времени, мы видим, что их отношения к «зернистости» прямо противоположны.

Теперь мы можем дать совершенно иное и гораздо более рациональное объяснение «разрыву в энтропии», который Пенроуз, обнаружив, приписал чрезвычайно маловероятным начальным условиям. На самом деле это просто побочный эффект крупнозернистости. Материя, концентрирующаяся под действием гравитации, постепенно превышает уровень зернистости, который термодинамическая энтропия не учитывает по определению. Таким образом, практически любое начальное распределение материи во Вселенной привело бы к ее концентрации. Особое, исключительное состояние для этого не нужно.

Физические различия между гравитационными и термодинамическими системами довольно очевидны: гравитация — это дальнодействующая сила притяжения, в то время как упругие соударения действуют в малых масштабах и приводят к взаимному отталкиванию. Неудивительно, что такие разные законы действия сил приводят к такой разнице в поведении. Представьте себе крайний случай, когда масштаб действия гравитации настолько мал, что она вступает в силу только при столкновении частиц, навечно склеивая их вместе. В таких условиях увеличение «комковатости» — довольно очевидный эффект.

Реальная Вселенная проявляет как гравитационные, так и термодинамические свойства. В определенных условиях больше подходит термодинамическая модель, и тогда термодинамика дает хорошее приближение. В других — более адекватной оказывается модель теории гравитации. И даже этими двумя случаями дело не исчерпывается: в молекулярной химии мы снова сталкиваемся с множеством различных типов сил. Было бы ошибкой сводить любое природное явление к термодинамической или гравитационной модели. И вряд ли нам стоит ожидать, что термодинамическая и гравитационная модели будут одновременно действовать в общем контексте — учитывая тот факт, что в условиях «крупнозернистой структуры» они ведут себя диаметрально противоположным образом.

Видите? Все просто. И никакой магии…

Возможно, здесь стоит подвести итог нашим рассуждениям.

«Законы» термодинамики, и в особенности знаменитый Второй Закон, дают статистически верную картину природы — в определенных условиях. Они не выражают универсальную истину об устройстве Вселенной — это подтверждается ее «комковатой» структурой, появившейся благодаря гравитации. Вероятно, в будущем мы даже найдем подходящий способ измерения гравитационной сложности, подобный термодинамической энтропии, но отличающийся от нее — скажем, «гравитропию». Тогда нам, возможно, удастся математически вывести «второй закон гравитатики», согласно которому гравитропия любой гравитатической системы со временем возрастает. Гравитропия, к примеру, может представлять собой фрактальную размерность («степень запутанности») системы.

Несмотря на то, что крупнозернистое приближение играет противоположные роли в двух упомянутых типах систем, оба «вторых закона» — и термодинамический, и гравитатический — могли бы дать довольно точное описание нашей Вселенной. Объясняется это тем, что в основе этих законов лежат результаты реальных наблюдений. И тем не менее, несмотря на кажущееся соперничество, два закона относятся к совершенно разным типами физических систем: в одном случае — это газы, в другом — системы частиц, движущихся в условиях силы тяготения.

Познакомившись с двумя примерами неверного использования теоретико-информационных и связанных с ними термодинамических принципов, мы можем обратиться к интригующему предположению об информационной природе Вселенной.

Чудакулли подозревал, что любое странное явление, — например, исчезновение «обитателей ракушечных холмов», — Думминг Тупс попытается объяснить с помощью «квантов». Это объяснение всегда выглядит довольно привлекательным, потому что квантовый мир действительно живет по необычным законам. Некоторые физики, пытаясь придать смысл квантовой Вселенной, высказали предположение о том, что в основе всех квантовых явлений (а, значит, и вообще всего) лежит понятие информации. Джон Арчибальд Уилер выразил эту идею в своей известной фразе «Все из Бита». Если вкратце, то любой квантовый объект описывается конечным числом состояний. К примеру, спин электрона может иметь одно из двух направлений — вверх или вниз. Следовательно, состояние Вселенной можно представить в виде гигантского списка «верхов» и «низов», а также других, более сложных, но в целом подобных им величин — то есть в виде очень длинного двоичного сообщения.

Сама по себе эта идея дает нам разумный и (как оказалось) полезный способ строго математического описания квантового мира. Следующий шаг воспринимается уже не так однозначно. На самом деле важно лишь сообщение, то есть последовательность бит. А что такое сообщение? Информация. Вывод: Вселенная состоит из стихийной информации. Все остальное строится на ее основе в соответствии с квантовыми принципами. Думминг бы это одобрил.

Таким образом, информации отводится место в небольшом пантеоне сходных понятий — скорости, энергии, импульса, — которые из удобных математических абстракций превратились в явления реального мира. Физики любят воплощать в реальность наиболее полезные из формальных математических концепций: подобно жителям Плоского Мира, они материализуют абстрактные понятия. Физическая реальность не пострадает от того, чтобы мы «спроецируем» на нее математику, зато может пострадать наша философия, если эту проекцию мы станем воспринимать буквально. Вот пример похожей ситуации: в наше время вполне разумные физики настаивают на том, что наша Вселенная — это всего лишь один из триллионов миров, сосуществующих в состоянии квантовой суперпозиции. В одном из них вы, выйдя из дома этим утром, попали под удар метеорита; а в другом — там, где вы читаете эту книгу, — ничего подобного не произошло. «О, да», — настойчиво заявляют они. — «Эти вселенные существуют на самом деле. И мы можем доказать их существование экспериментальным путем».

Это не так.

Соответствие гипотезы и результатов эксперимента никак не доказывает и даже не подтверждает ее справедливость. Так называемая «многомировая» концепция представляет собой интерпретацию экспериментов в рамках своей собственной философии. Но ведь у любого эксперимента есть множество интерпретаций, и не все из них объясняют, «как на самом деле обстоят дела во Вселенной». К примеру, любой эксперимент можно трактовать как «случившийся по воле Божьей», однако те же самые физики не станут воспринимать результаты эксперимента как доказательство существования Бога. И в данном случае они правы — это всего лишь одна из интерпретаций. С другой стороны, то же самое можно сказать и триллионе параллельных вселенных.

Квантовые состояния и правда могут существовать в виде суперпозиции. Справедливо это и для квантовых вселенных. Однако попытка разделить их на несколько классических вселенных, в которых реально существующие люди совершают реальные поступки, и прийти к выводу, будто они находятся в состоянии суперпозиции, — просто абсурд. Ни один квантовый физик не сможет дать квантовомеханическое описание человека. Как же они могут утверждать, будто их эксперименты (в которых обычно участвует пара электронов или фотонов) «доказывают», что в параллельной Вселенной на вашего двойника упал метеорит?

Концепция информации изначально была придумана человеком для описания определенных процессов в области систем связи. Не мир был «всем из бита», то есть реальностью, созданной на основе метафоры, а информация была «битом из всего» — абстракцией, построенной на метафоре реального мира. С тех пор информационная метафора вышла далеко за рамки своего первоначального смысла и часто используется не слишком разумно. Еще менее разумным, пожалуй, было превращение информации в основополагающую субстанцию Вселенной. С математической точки зрения никакой проблемы в этом нет, однако Материализация Может Нанести Вред Вашему Мировоззрению.

Глава 19. Письмо из Ланкра

Матушка Ветровоск, известная всем — и в особенности самой себе — как самая компетентная ведьма Плоского Мира, собирала дрова в лесах Ланкра, расположенного высоко в горах и вдали от каких бы то ни было университетов.

Для пожилой женщины, так и притягивающей к себе рассказий, это занятие было сопряжено с риском. Собирая дрова, в наше время было довольно сложно избежать встречи с третьими сыновьями королей, юными свинопасами, путешествующими в поисках своей судьбы, и другими персонажами, которые, отправляясь в свое приключение, были обязаны проявить доброту к пожилой женщине, ведь она наверняка окажется ведьмой, тем самым доказывая, что обходительность — награда уже сама по себе.

Даже благожелательно настроенный человек лишь в редких случаях согласится делать то, чего он, если честно, делать не хотел. В последнее время Матушка держала при себе полные карманы мелких камешков и сосновых шишек — чтобы отвадить непрошеных гостей.

Услышав позади мягкое постукивание копыт, она обернулась, держа шишку наготове.

«Предупреждаю, я по горло сыта тем, как вы, ребятки, вечно выпрашиваете у меня свои три желания…», — начала она.

Шон Ягг, появившийся верхом на своем казенном осле, отчаянно замахал руками[96].

«Это я, Госпожа Ветровоск! И, пожалуйста, не надо этого делать!»

«Доволен?», — отозвалась Матушка — «На два других желания можешь не рассчитывать!»

«Нет, нет, я просто принес вам вот это…»

Шон помахал довольно толстой пачкой бумаги.

«Что это?»

«Вам семафорное сообщение, Госпожа Ветровоск! До этого мы получали только два таких!» — Шон просиял от мысли о приобщении к передовым технологиям.

«А это что вообще такое?» — требовательно спросила Матушка.

«Что-то вроде письма, которое разрезают на части и передают по воздуху», — объяснил Шон.

«Теми башнями, с которыми я постоянно сталкиваюсь?»

«Да, Госпожа Ветровоск».

«Знаешь, их ведь передвигают по ночам», — сказала Матушка, взяв бумагу.

«Ну… мне так не кажется», — отважился произнести Шон.

«А, значит, просто я на метле не умею летать, так что ли?» — глаза Матушки блеснули.

«Хотя, кажется, я вспомнил», — быстро ответил Шон. — «Их постоянно передвигают. На тележках. Таких больших, огромных тележках. Их…»

«Да, да», — согласилась Матушка, присаживаясь на пенек. — «А теперь помолчи, я читаю…»

В лесу наступила полная тишина, которую время от времени нарушало только перелистывание бумаги.

Наконец, Матушка Ветровоск закончила чтение. Она фыркнула. В лесу снова запели птицы.

«Эти старые маразматики думают, что не видят леса за деревьями, хотя деревья — это и есть лес», — пробормотала она. — «Такое письмо, наверное, дорого стоит, да?»

«Это сообщение», — с восхищением ответил Шон, — «стоит больше 600 долларов! Я подсчитал слова! У волшебников, наверное, денег куры не клюют!»

«Ну, у меня таких денег нет», — ответила ведьма. — «Сколько стоит одно слово?»

«Пять пенсов за отправку и пять пенсов за первое слово», — быстро ответил Шон.

«Ах», — сказала Матушка. Она сосредоточенно нахмурилась, и беззвучно зашевелила губами. «Арифметика мне никогда не давалась», — ответила она, — «но получается, кажется…. шесть с половиной пенсов».

Шон хорошо знал ведьм. Лучше не спорить.

«Да, все правильно», — сказал он.

«У тебя есть карандаш?» — спросила Матушка. Шон передал. Очень аккуратно ведьма вывела на одной из страниц несколько заглавных букв и отдала листок Шону.

«Это все?» — уточнил он.

«Длинный вопрос, короткий ответ», — Матушка ответила так, словно в ее словах заключалась вселенская истина. — «Ты что-то еще хотел?»

Шон подумал, что было бы неплохо получить денег. Но на сей счет Матушка Ветровоск, в своей особой манере, придерживалась академической точки зрения. Ведьмы считали, что приносят обществу огромную пользу, и хотя объяснить, в чем именно эта польза состоит, было не так-то просто, люди быстро бы ее оценили, если бы ведьмы перестали им помогать. Шесть с половиной пенсов были приемлемой ценой, чтобы никогда об этом не узнать.

Карандаш она ему так и не вернула.

Дыра в Б-пространстве уже была заметна невооруженным глазом. Доктор Ди, буквально зачарованный этим зрелищем, был уверен в том, что оттуда обязательно появятся ангелы, хотя пока что единственным существом, перебравшимся с противоположной стороны, была человекообразная обезьяна.

Столкнувшись с любой проблемой, волшебники автоматически начинают искать книгу на соответствующую тему. А в Б-пространстве книг было полно. Сложность, однако, состояла в том, чтобы найти именно те книги, которые относились к текущей версии истории; если в потенциале вам известно все, то найти что-то конкретное не так уж просто.

«Так, посмотрим, где мы сейчас находимся», — немного погодя сказал Чудакулли. — «В этой штанине времени последние известные нам книги должны быть написаны через…?»

«Примерно сто лет», — ответил Преподаватель Современного Руносложения, изучая свои записи. — «Как раз перед тем, как тем как погибнет существующая цивилизация. Потом начнутся пожары, голод, войны… все, как обычно».

«По словам ГЕКСа, к моменту падения астероида, люди снова будут жить в деревнях. На одном-двух других континентах дела обстоят лучше, но приближение астероида никто даже не заметит».

«В истории уже бывали такие периоды», — сказал Декан. — «Но, насколько мы можем судить, в этой местности всегда находились изолированные группы людей, которые старались уберечь существующие книги».

«А, родственные души», — заметил Чудакулли.

«Боюсь, что нет», — возразил Декан. — «Они верующие».

«О, боже», — ответил Чудакулли.

«Разобраться непросто, но на этом материке, по всей видимости, преобладают четыре бога», — продолжил Декан. — «Между собой они связаны слабо».

«Вроде больших бородатых стариков на небе?» — спросил Чудакулли.

«Да, парочка из них».

«Тогда это, скорее всего, морфические воспоминания о нас», — заявил Чудакулли.

«С религиями все не так просто», — сказал Декан. — «Но они, по крайней мере, сохранили идею о том, что книги важны, а чтение и письмо — это не просто отмазка для людей, слишком хилых, чтобы рубить друг друга мечами».

«А эти религиозные места еще сохранились?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения. — «Может, стоит отправиться туда, рассказать, что мы настоящие творцы этой Вселенной, и немного прояснить ситуацию?»

Наступила тишина. А затем Думминг, своим лучшим голосом «для разговоров с начальством», сказал: «Сэр, я думаю, что в этом мире к людям, которые неожиданно появляются и объявляют себя богами, относятся ничуть не лучше, чем у нас дома».

«То есть рассчитывать на особое отношение нам не стоит?»

«Не в том смысле, о котором вы подумали, сэр», — ответил Думминг. — «К тому же в этой стране все подобные места были упразднены по приказу последнего монарха. Я не уверен, что полностью понимаю происходящее, но похоже, здесь были приняты некие меры по сокращению расходов».

«Сокращение избыточных подразделений, перераспределение сотрудников и все в таком духе?» — уточнил Чудакулли.

«Да, сэр», — подтвердил Думминг. — «А еще несколько убийств, немного пыток и все в таком духе».

«Но я уверен, что все эти вопросы можно было решить, отправив сотрудников в лес, чтобы они там побегали и постреляли друг в друга краской», — с невинным видом заметил Преподаватель Современного Руносложения.

«Рунист, я сделаю вид, что ничего не слышал», — отозвался Чудакулли. — «Итак, джентльмены, мы все-таки считаемся мыслителями. Магии у нас нет. Но, если верить ГЕКСу, мы можем перемещаться в пространстве и времени. И еще у нас есть большие палки. Что мы можем сделать?»

«Входящее сообщение», — раздался голос ГЕКСа.

«Из Ланкра? Вот это скорость!»

«Да. Сообщение не подписано. Текст такой: ТИОРСИЯ»

ГЕКС продиктовал по буквам. Думминг записал его в свой блокнот.

«И что это значит?» — Чудакулли оглядел своих волшебников.

«По-моему, звучит немного религиозно», — высказался Декан. — «Ринсвинд? Ты же вроде специалист по таким вещам, да?»

Ринсвинд взглянул на слово. И правда, вся его жизнь, если подумать, была похожа на кроссворд…

«Цена семафорного сообщения зависит от количества слов, так?» — спросил он.

«Да, это просто возмутительно», — ответил Чудакулли. — «Междугородные сообщения стоят по пять пенсов за слово».

«И отправила его пожилая жительница Ланкра, в котором основной валютой, насколько я помню, являются куры?» — продолжил Ринсвинд. — «Значит, денег на разглагольствования у нее нет. По-моему, это просто анаграмма от слова ИСТОРИЯ».

«Мне кажется, это значит «измените историю»», — отозвался Думминг, не поднимая головы. — «Просто на пять пенсов дешевле».

«Но мы уже пробовали ее менять!» — воскликнул Декан.

«Наверное, нужно изменить ее как-нибудь иначе? Может, в другой момент времени?» — предположил Думминг. — «У нас же есть Б-пространство. Наверняка мы сможем что-то узнать из книг, написанных в разных будущих…»

«У-ук!»

«Прошу прощения, сэр, но библиотечные правила здесь не действуют!» — ответил Думминг.

«Взгляни на это с другой стороны, приятель», — сказал Чудакулли, обращаясь к сердитому Библиотекарю. — «Конечно, все мы понимаем, что правила здесь тоже действуют и в обычной ситуации нам бы и в голову не пришло просить тебя вмешиваться в естественный ход событий. Просто в этом мире события развиваются таким образом, что библиотеки, которым повезет выстоять в течение ближайшей тысячи лет, не став материалом для разведения костра или источником неудобной туалетной бумаги, будут либо уничтожены огненным шаром, либо окажутся похороненными под слоем льда. Те замечательные книги доктора Ди, которые тебе так понравились, вместе с их изысканными изображениями совершенно бесполезных магических кругов и довольно интересных математических шифров, исчезнут точно так же, как, как…». Он защелкал пальцами. «Кто-нибудь, подскажите, что может бесследно исчезнуть в будущем», — потребовал он.

«Люди», — предложил Ринсвинд.

Наступила тишина.

Затем Библиотекарь произнес: «У-ук у-ук».

«Он говорит, что просто найдет нужные книги, ясно?» — перевел Ринсвинд. — «Он свалит их в кучу, выйдет из комнаты и, пока его нет, никто должен их трогать, потому что иначе он об этом не узнает, и если, возвращаясь обратно, он громко кашлянет, то только потому, что у него кашель, а не по какой-то другой причине, ясно?».

Глава 20. Мелкие боги

«Боюсь, что нет», — возразил Декан. — «Они верующие».

«О, боже», — ответил Чудакулли.

Плоскомирские волшебники не слишком-то жалуют религию. Если учесть историю Плоского Мира, то в этом нет ничего удивительного. Но есть одна серьезная проблема: в Плоском Мире боги существуют на самом деле, и его обитатели об этом знают. О некоторых из них мы поговорим чуть позже, а для начала вспомним бога мух-однодневок. В книге «Мрачный жнец» есть сцена, в которой несколько однодневок парят над поверхностью воды, и одна старая муха рассказывает молодым об их боге:

«…Вы рассказывали нам о Великой Форели.

— Да, верно. Форель. Понимаете, если вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…

— И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… — подхватила вторая.

— Да, и с большим уважением относились к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…

Плюх. Плюх.

— Да? — нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.

— Великая Форель — что? — с беспокойством переспросила еще одна молодая муха.

Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.

— Это святой знак! — воскликнула молодая муха. — Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели!»[97]

Религии Круглого Мира избегают неприятностей, связанных с богами, которых можно увидеть или встретить вживую, или даже богами, которые могут вас съесть, поскольку в наше время большинство мировых религий предпочитают поступать более основательно и помещать своих богов не просто за пределы нашей планеты, а за пределы всей Вселенной Круглого Мира. Это поразительная дальновидность с их стороны, ведь в местах, которые недоступны нам сегодня, завтра может вырасти целый лес туристических отелей. Когда небо еще не было исследовано и казалось непостижимым, люди были склонны считать его обителью богов — то же самое можно сказать о неприступной горе Олимп или залах Валхаллы. Теперь же все крупные горы покорены, а полеты через Атлантический океан на высоте 9 км стали обычным делом — но сообщения о встрече с богами появляются нечасто.

Однако боги, которые ежедневно не предстают перед нами в физическом обличии, становятся до удивления неописуемыми. В Плоском Мире все наоборот — богов там можно встретить прямо на улице и даже в сточной канаве. А также в Плоскомирском аналоге Валхаллы, где боги слоняются без дела — это место, также известное как Данманифестин, находится в районе Пупа, на вершине десятимильного пика Кори Челести, состоящего из зеленого льда и серого камня.

Из-за того, что обитатели Плоского Мира сталкиваются со своими богами во плоти и практически каждый день, они не испытывают проблем с верой в богов; все сводится лишь к тому, насколько сильную неприязнь у вас вызывает их образ жизни. В Круглом Мире боги не ходят по городам и весям — или, во всяком случае, делают это настолько скрытно, что неверующие их не замечают. Это создает условия для серьезных разногласий на тему веры, поскольку для большинства людей именно вера составляет основу представления о Боге.

Мы уже говорили о том, что в Плоском Мире любое явление имеет материальное воплощение, и вера лишний раз это подтверждает. Так вот, В-пространство, или пространство вероучений, достигает огромных размеров, благодаря живому воображению людей и их способности верить практически во что угодно. Значит, пространство богов тоже огромно. А в Плоском Мире фазовые пространства материализуются. Поэтому боги там не просто существуют: Плоский Мир ими буквально кишит. На Диске насчитывается, по крайней мере, три тысячи основных богов, и едва ли не каждую неделю теологи-исследователи открывают новых. Некоторые из этих богов пользуются уловками, вроде накладных носов, чтобы попасть в религиозные хроники под сотнями разных имен, поэтому выяснить точное количество богов непросто. К ним относятся, например, бог ножевых изделий Сефут («Пирамиды»), бог ветров Флатул («Мелкие боги»), бог незрелых фруктов Грюнь («Мрачный жнец»), ястребоглавый бог нежданных гостей Шляп («Пирамиды»), бог-крокодил Оффлер («Мор, ученик Смерти» и «Посох и шляпа»), богиня продажной любви Петулия («Мелкие боги») и Стейкхегель, бог коровьих хлевов на отшибе («Мор, ученик Смерти»).

А еще есть мелкие боги. В «Справочнике Плоского Мира»[98] сказано: «Существуют миллиарды мелких богов, и каждый из них — не более чем щепотка чистого эго, испытывающего жажду». Они жаждут — по крайней мере, в первую очередь, — человеческой веры, потому что в Плоском Мире размер и могущество бога прямо пропорционально количеству людей, которые в него (или в нее) верят. В Круглом Мире дела обстоят примерно также, ведь авторитет и могущество религии прямо пропорционально числу ее приверженцев. Так что Плоский Мир намного ближе к нам, чем может показаться; впрочем, этого стоило ожидать, ведь Плоский Мир обладает таинственной способностью отражать и разъяснять природу людей в Круглом Мире. И кстати, вера людей (или мух-однодневок) не всегда является решающей. Вот что говорится в романе «Дамы и Господа»:

«В лесах и горах Ланкра обитает много богов. Один из них носит имя Кышбо Гонимого. И он бог охоты и погони. Более-менее.

Большинство богов существуют только благодаря вере и надежде. Охотники в звериных шкурах пляшут вокруг костров и тем самым создают богов погони — энергичных, неистовых и обладающих тактичностью приливной волны. Но это не единственные боги охоты. Добыча также обладает правом оккультного голоса, столь же неоспоримым, как право сердца биться, а собак лаять. Кышбо — бог гонимых и истребляемых, а также всех мелких существ, жизнь которых неотвратимо завершается коротким писком»[99].

Обсуждая религии, мы всегда рискуем задеть чувства других людей. Конечно, то же самое можно сказать и о футболе, однако собственные религиозные воззрения люди воспринимают почти столь же серьезно. Поэтому для начала мы бы хотели, как и в заключении первой части «Науки Плоского Мира», признать, что «все религии правдивы — только «правда» у каждой своя». Нам бы не хотелось оскорбить ни вашу веру, ни ваше неверие — выберите то, что вам по душе. С другой стороны, мы не станем возражать, если ваши убеждения изменятся из-за нашего влияния. Этот ваш выбор и ваша личная ответственность, так что не сваливайте вину на нас. Вскоре мы подробно поговорим о науке, а немного позже — и об искусстве, поэтому нам кажется, что обойти религию стороной было бы несправедливо. Тем не менее, каких бы убеждений вы ни придерживались, религия остается важной составляющей человеческой природы и одной из причин, по которой мы стали такими, какие мы есть сейчас. Нам придется обратить на нее внимание и задаться вопросом: можем ли мы, благодаря Плоскому Миру, взглянуть на религию в новом свете?

Если вы человек религиозный и не хотите, чтобы наши слова вызывали у вас какие-то неудобства, то можете считать, что сказанное относится ко всем религиям, кроме вашей. Несколько лет тому назад, во время Недели Христианского Единства, раввин Лайонел Блю выступал в передаче «Мысль дня», которая выходила на радиостанции BBC Radio 4 в рамках цикла о вопросах толерантности. Его выступление было первым в этом цикле, и закончил он его шуткой. «Зря они попросили меня выступить первым», — сказал он, а потом принялся объяснять, чем представители других религий будут от него отличаться и как он будет по отношению к ним проявлять толерантность. «Все-таки», — добавил он, — «они поклоняются Богу по-своему…, а я поклоняюсь Ему так, как хочет Он сам».

Если вы понимаете, что добрый раввин пошутил, но в мире множества культур, лежащем за пределами этого уютного контекста, подобные мысли, особенно высказанные вслух, не ведут ни к чему хорошему, то вы уже начинаете осознавать ту двойственную роль, которую религия сыграла в человеческой истории. А также хитрости, на которые человеческий ум вынужден идти, чтобы выжить в межкультурной среде.

С точки зрения непредвзятого наблюдателя главная проблема религии — это вовсе не противостояние веры и доказательства. Если бы религия была восприимчива к наукообразным доказательствам и опровержениям, то спорить было бы не о чем. Нет, главная проблема — это разрыв между духовностью отдельного человека — глубоким чувством, что мы являемся частью этой удивительной Вселенной — и теми неприкрытыми катастрофическими последствиям, которые организованная и массовая религия во все времена — и даже, по всей вероятности, вчера — несет для планеты и населяющих ее людей. И это печально. Религия призвана быть силой добра, и в большинстве случаев это действительно так… Но когда эта цель теряется из виду, религия приводит к поистине впечатляющим и катастрофическим последствиям.

В книгах «Пирамиды» и «Мелкие боги» мы видим, что настоящую проблему в этой связи представляет не религия сама по себе, а ее служители. Они славились тем, что, завладевая духовными чувствами людей, превращали их в нечто ужасное; Квизицию из «Мелких богов» вряд ли можно назвать выдумкой. Иногда они делали это ради власти или денег. И даже из-за искренней веры в то, что так хочет их бог.

Опять же, по отдельности многие священнослужители (и им подобные) — это замечательные люди, которые творят немало добрых дел, однако их коллективная деятельность может привести к отрицательным последствиям. Именно это расхождение станет центральной темой нашего обсуждения, поскольку благодаря ему мы сможем узнать кое-что интересное о природе человека.

Мы крошечные хрупкие создания, живущие в огромной и неподвластной нам Вселенной. Эволюция наделила нас не только глазами, с помощью которым мы можем увидеть эту Вселенную, но еще и разумом, способным хранить внутри себя небольшие модели окружающего мира; иначе говоря, рассказывать о нем истории.

Тысячи лет мы учились все больше и больше подчинять мир своему контролю, и все же каждый день видим, что наша способность контролировать собственные жизни чрезвычайно ограниченна. В прошлом болезни, смерть, голод и свирепые животные были частью нашей повседневной жизни. Мы могли выбирать время посевов, но не могли контролировать дождь, а пока мы наклонялись, чтобы выдернуть сорняки, на нас могла выпрыгнуть стая львиц.

Выжить в таком мире без посторонней помощи нелегко, а многие люди вынуждены это делать до сих пор. Мы чувствуем себя намного счастливее, если верим в то, что дождем и львицами можно управлять.

Так вот, человеческий разум — это неисправимый искатель закономерностей, и он находит закономерности даже там, где их нет. Каждую неделю миллионы здравомыслящих людей пытаются найти закономерности в лотерейных номерах, не зная о том, что в случайных числах нет никакой осмысленной структуры. Значит, вера в способность контролировать дождь или львиц не обязательно должна соответствовать реальной способности. Всем известно, что даже когда мы контролируем ситуацию, события могут сложиться не лучшим образом, поэтому, что бы с нами не происходило, вера в наши идеалы редко подвергается серьезным испытаниям.

В таком случае идея о Богине Дождя, решающей, когда должен пойти дождь, или Боге Львов, который может как защитить от нападения львов, так и натравить их на нас, обладает неоспоримыми преимуществами. Мы не можем контролировать дождь и, конечно же, не можем контролировать Богиню Дождя, но можем надеяться на то, что правильные ритуалы помогут нам повлиять на ее решения. Именно здесь в дело вступают священнослужители, потому что их роль — быть посредниками между остальными людьми и богами. Они могут предписывать надлежащие ритуалы, а еще — как и все хорошие политики — забирать славу себе, когда дела идут хорошо, и сваливать вину на других, когда что-то идет не так. «Что, Генри стал добычей льва? Что ж, видимо, он не проявил достаточно уважения, когда совершал свою ежедневную жертву Богу Львов». «Откуда вы это знаете?» «Ну, если бы он проявил необходимое уважение, лев бы его не съел». Добавьте к этому новоприобретенную власть жрецов, благодаря которой они могли отдать несогласных на съедение земным воплощениям Бога Львов, и вы поймете, почему его культ приобрел такую популярность.

Когда люди смотрят на окружающую их Вселенную, они ощущают благоговейный страх. Она выглядит такой большой и непонятной, но в то же время создает впечатление, будто пляшет под чью-то дудку. Люди, воспитанные под влиянием культуры — особенно если эта культура обладает богатой историей и развитыми приемами строительства зданий, выращивания зерновых, охоты, изготовления лодок — сразу же понимают, что перед ними находится нечто, намного большее их самих. С этого же момента берут начало важнейшие философские вопросы: как появился этот мир, зачем он существует, зачем существую я? И так далее.

Вообразите, что мог чувствовать Авраам, один из патриархов иудаизма. Вероятно, он был пастухом и жил в районе Ура, который был одним из первых настоящих городов-государств. Он жил в окружении наивных религий и их предметов поклонения: золоченых идолов, масок, алтарей. Авраам был явно не в восторге от таких соседей. Их верования были тривиальны и мелочны. Они не испытывали того благоговейного ужаса перед миром природы с его поражающей воображение мощью. К тому же Авраам понимал, что миром управляет «нечто», намного большее его самого. Оно знало, когда нужно сажать зерновые и собирать урожай, знало, как предсказывать приближение дождя, как строить лодки, как разводить овец (хотя об этом он и сам знал) и как достичь благополучия. И даже больше: оно знало, как передать все эти знания следующему поколению. Авраам понимал, что его крошечный интеллект не шел ни в какое сравнение с этой величественной сущностью. И тогда он наделил ее материальным воплощением и дал имя Яхве[100], означающее «сущий». Все шло хорошо, пока он не совершил простую, но фатальную — с точки зрения разума — ошибку. Он попался в ловушку «онтического переноса»[101].

Хорошо сказано. Но что означает это выражение? Онтология — это учение о знании. Не само знание, а только его изучение. Один из важных способов закрепления новых знаний — это создание новых слов. Например, для того, чтобы сделать стрелу, нужно изготовить ту заостренную штуковину, которая находится на ее переднем конце. Ее можно вырезать из кусочка гальки или отлить из бронзы; так или иначе, нельзя все время называть ее «острой штуковиной на конце стрелы». Тогда мы начинаем подыскивать для нее метафору и замечаем, что эта «штуковина» представляет собой самую острую часть стрелы. Так появляется слово «острие»[102].

Таким образом, мы переносим знание о назначении кусочка гальки или бронзовой детальки на ее имя. Мы называем это «переносом», потому что в большинстве случаем нам уже не нужно вспоминать о происхождении этого имени. Острие перестало быть атрибутом стрелы и превратилось в независимую сущность.

Человеческий разум — это повествовательное устройство и машина метафор, поэтому для существ, подобных нам, онтический перенос — явление вполне естественное. Так уж устроены наш язык и разум. Мы прибегаем к этой хитрости, чтобы упростить восприятие явлений, которые в противном случае оказались бы за границами нашего понимания. Ее можно считать лингвистическим аналогом политической иерархии, благодаря которой один человек может управлять миллионами других. Но у онтического переноса есть и побочный эффект: затронутые им слова буквально тонут в море ассоциаций. Мы осознаем подобные ассоциации в те редкие моменты, когда задаемся вопросом типа «А что значит это слово?». Возьмем, к примеру, английское слово gossamer («осенняя паутинка»). Мы спешим заглянуть в словарь и видим, что это слово, по всей видимости (ведь точно об этом никто не знает), происходит от выражения «goose summer» (букв. «гусиное лето»). При чем здесь тонкие нити паутины, которая парит на ветру? Ну что же, летом, когда вокруг много гусей и так приятно погулять, в воздухе можно увидеть множество шелковых паутинок…

Тем не менее, на подсознательном уровне, мы слишком хорошо представляем себе смутные ассоциации, спрятанные в глубине иерархии онтических переносов. Из-за этого слова, призванные играть роль абстрактных ярлыков, смешиваются со своими историями (которые часто уже не имеют к ним никакого отношения).

Итак, испытав благоговейный трепет перед лицом «сущего», Авраам совершил онтический перенос и создал слово «Яхве». Которое вскоре превратилось в материальную сущность и, более того, стало личностью. Это еще одна из наших отличительных черт — склонность к персонификации. Таким образом, Авраам сделал один крохотный шаг от «за пределами этого мира есть что-то, большее нас самих» до «за пределами этого мира есть кто-то, больший нас самих». Взглянув на зарождающийся экстеллект своей собственной культуры он увидел в нем Бога.

И это было так логично. Это так хорошо все объясняло. Мир, который по непостижимым для него причинам — пусть даже они были понятны этой большей сущности, — был устроен именно так, а не иначе, сменился миром, который был создан по замыслу Бога. Дождь падал не потому, что так хотел какой-то бог дождя со своими помпезными идолами; Авраам был слишком умен, чтобы в это поверить. Он падал, благодаря Богу, внушающему трепет и повсюду являющему свое присутствие. Сам Авраам не мог и надеяться на то, чтобы познать Разум Бога, а потому, предсказание дождя, конечно же, было не в его силах.

В этом рассказе Авраам — это всего лишь прототип. Вы можете выбрать другую религию со своим основателем и подправить нашу историю. Мы не утверждаем, что зарождение Иудаизма произошло именно так и не иначе. Мы просто рассказали вам историю, в которой правды, вероятно, не больше, чем в сказке о Винни-Пухе. Но точно так же, как Винни-Пух, застрявший в кроличьей норе, учит нас не быть жадными, онтический перенос, совершенный Авраамом, изображает правдоподобную ситуацию, в которой вменяемые и разумные люди, отклонившись от собственных духовных переживаний, способны превратить естественный процесс в непостижимую Сущность.

У этого превращения было немало положительных сторон. Люди стали прислушиваться к желаниям непостижимых и всемогущих Сущностей. Религиозные вероучения (законы, заповеди) нередко закладывают основы правил поведения по отношению к другим людям. Конечно, между различными религиями или различными сектами одной религии существует множество разногласий по поводу мелких деталей. А по некоторым вопросам — например, как следует обращаться с женщинами, или в какой мере основные права распространяются на неверующих, — разногласия оказываются весьма существенными. Тем не менее, в целом религиозные вероучения довольно схожи — например, почти все они осуждают воровство и убийство. Точно так же практически все религии укрепляют единодушное мнение о том, «что такое хорошо» — вероятно, благодаря тому, что именно эти правила выдержали испытание временем. С точки зрения различий между варварским и племенным укладом, подобное единодушие мнений представляет собой племенную черту, усиленную племенными же методами вроде ритуалов, что ничуть не хуже.

Многие люди черпают вдохновение в своей религии, которая помогает им чувствовать себя частью чего-то большего. Благодаря ей, они моут еще глубже испытать тот благоговейные трепет, который внушает окружающя нас Вселенная. Религия помогает им справляться с бедами. Большинство религий учат нас тому, что любовь — это добро, а ненависть — зло, если не учитывать особые обстоятельства — например, жизнь в условиях войны. Ради этого принципа самые обычные люди на протяжении всей истории приносили немыслимые жерты и нередко отдавали собственные жизни.

Такое поведение, обычно называемое альтруизмом, заставило эволюционных биологов серьезно поломать голову. Для начала мы вкратце опишем их подходы к проблеме и выводы, которые им удалось сделать. Затем мы рассмотрим альтернативный и, с нашей точки зрения, гораздо более многообещающий подход, в основу которого изначально были положены религиозные соображения.

На первый взгляд, альтруизм не представляет никакой проблемы. Если два организма сотрудничают, — в данном случае мы имеем в виду, что каждый из них готов рисковать жизнью на благо другого[103], — то в выигрыше оказываются оба. Естественный отбор поощряет такие достоинства и помогает их развивать. Разве нужны еще какие-то объяснения?

К сожалению, нужны и довольно обстоятельные. В эволюционной биологии стандартным ответом на такую ситуацию будет вопрос «А устойчива ли она?» — то есть, останется ли она без изменений, если какие-то особи перейдут к иным стратегиям? Что, к к примеру, произойдет, если большинство особей будут сотрудничать, но некоторые решат сжульничать? Если жульничество приносит выгоду, то лучше пойти на обман, чем продолжать сотрудничество, и в результате стратегия сотрудничества теряет устойчивость и угасает. Используя методы генетики, разработанные в середине XX века, — этот подход впервые был применен Рональдом Эйлмером Фишером — можно произвести расчеты и определить те условия, при которых стратегия альтруизма обладает устойчивостью. Оказывается, все зависит от того, с кем именно вы сотрудничаете и ради кого рискуете своей жизнью. Чем ближе между вами родство, тем больше у вас общих генов и тем выгоднее рисковать своей собственной безопасностью. Из этого анализа следует, к примеру, что нырнуть в озеро ради спасения сестры — это оправданный риск, а ради спасения тети — нет. О спасении незнакомого человека речь вообще не идет.

Это традиционная точка зрения на генетику, которая, как и большинство традиционных взглядов, характерна для традиционалистов. Но с другой стороны, если человек падает в озеро, окружающие люди не станут спрашивать «Извините, а кем вы мне приходитесь? Вы, случайно, не близкий родственник?», прежде чем нырнуть в воду и спасти его. Если они из тех людей, которые готовы нырнуть вслед за утопающим, то помогут независимо от того, кто именно упал в озеро. Если же нет — значит, не помогут. В Целом все именно так. Самое очевидное исключение — это упавший в воду ребенок; родители, скорее всего, бросятся ему на помощь, даже если сами не умеют плавать, однако вряд ли станут помогать чужому ребенку, не говоря уже о взрослом человеке. Так что традиционная генетика тоже в чем-то права.

Впрочем, переоценивать ее не стоит. Модель Фишера довольно старомодна, а в ее основу положено существенное — и весьма шаткое — предположение[104]. С точки зрения этой модели, вид приравнивается к генофонду, в котором решающую роль играет лишь соотношение количества особей, обладающих конкретным геном. Вместо того, чтобы сравнивать различные стратегии, которые мог бы избрать представитель вида, она выводит наилучшую стратегию «в среднем». Поскольку отдельные особи в рамках этой модели представлены только своим вкладом в генофонд, соревнование между организмами выглядит, как непосредственный выбор «или ты, или я». Птица, которая питается семенами, один на один сталкивается в битве за выживание с птицей, питающейся червями, как два игрока в теннис… и пусть победит сильнейший.

Такой формализм — удел «счетоводов», не видящих ничего, кроме цифр. Птица, набравшая максимальное количество очков (скажем, единиц энергии, полученной из семян или червей), выживает, а другая — нет.

Но с точки зрения сложных систем, эволюция устроена совершенно иначе. Иногда организмы действительно соревнуются друг с другом — например, когда две птицы хватают одного и того же червяка. Или когда два птенца соперничают в одном гнезде — такая конкуренция может быть довольно жестокой и даже смертельной. Но в большинстве случаев отдельные особи соревнуются лишь косвенно — и настолько косвенно, что говорить о «конкуренции» просто неправильно. Каждая птица либо выживает, либо нет, причем происходит это на фоне всех остальных существ, включая и других птиц. Но сами птицы A и B не вступают в схватку один на один. Они соревнуются лишь постольку, поскольку мы сами выбираем этих двух птиц для сравнения, а потом одну из них объявляем победителем.

Это похоже на то, как два подростка сдают экзамен по вождению. Один из них, вероятно, живет в Великобритании, а другой — в Соединенных Штатах. Если один из них успешно сдает экзамен, а другой — нет, то первого мы объявляем «победителем». Но эти подростки даже не знают о своем соревновании по той простой причине, что никакого соревнования нет. Успех или неудача одного никак не влияют на успех или неудачу другого. Тем не менее, один из них получит права, а другой — нет.

Система получения водительских прав устроена именно так, и тот факт, что сдать американский экзамен проще, чем британский (насколько мы можем судить из личного опыта), не играет никакой роли. Эволюционная «конкуренция» в основном напоминает экзамен по вождению, но дополнительно осложняется тем, что иногда «соревнование» становится похожим на теннисный матч.

При таком взгляде эволюция представляет собой сложную систему, состоящую из отдельных организмов. Деление особей на тех, которые выживают и дают потомство, и всех остальных — это системное свойство. Оно зависит как от контекста (американский/британский экзамен), так и от внутренних особенностей конкретных организмов. Выживание вида — это эмерджентный атрибут всей системы, и никакие вычисления не помогут нам обойти ее сложность и предсказать результат заранее. Это касается и вычислений, основанных на частотном распределении генов в составе генофонда, так что предполагаемое объяснение альтруизма частотой генов выглядит не слишком убедительно.

Как же в таком случае возник альтруизм? Рэндольф Нессе, в журнале «Наука и дух»[105], высказал одну любопытную гипотезу. Если вкратце, то его ответ звучит так: «чрезмерные обязательства». Эта гипотеза принесла живительную и столь необходимую альтернативу бездумному «подсчитыванию очков».

Мы уже неоднократно называли людей существами, связывающими время. В своей жизни мы руководствуемся не только тем, что происходит в данный момент, но и тем, что, по нашему мнению, произойдет в будущем. Благодаря этому, мы можем связать себя обязательствами по отношению к своим будущим поступкам. «Если ты заболеешь, я буду о тебе заботиться». «Если на тебя нападут враги, я приду на помощь». Стратегии, основанные на обязательствах, полностью меняют картину «конкуренции». В качестве примера можно привести сдерживание ядерной войны с помощью стратегии «взаимного гарантированного уничтожения»: «Если ты нападешь на меня со своим ядерным оружием, то я воспользуюсь своим, и полностью уничтожу твою страну». Даже если одно из государств обладает намного большим запасом ядерного вооружения, что с точки зрения «количества очков» равносильно «победе», стратегия, построенная на обязательствах, сводит эту победу на нет.

Когда два человека, племени или государства заключают соглашение и обязуются оказывать друг другу поддержку, они оба крепнут, а шансы на их выживание возрастают. (При условии, что договор составлен разумно. Мы предлагаем вам самим придумать сценарий, который противоречит тому, что мы только что сказали.) Ах, да, все это, конечно, хорошо, но можем ли мы быть уверенными в том, что другая сторона сдержит свое обещание? В ходе эволюции мы обзавелись весьма действенными способами, позволяющими выяснить, стоит ли доверять своему собеседнику. Простейший из них состоит в том, что мы наблюдаем за их поступками и сравниваем их с тем, что они говорят. Кроме того, мы можем попытаться выяснить, как они раньше вели себя при схожих обстоятельствах. Пока мы в состоянии верно принимать решения в большинстве подобных случаев, они дают нам существенную прибавку к шансам на выживание. Они улучшают нашу деятельность на фоне всех остальных. Сравнение с другими не играет роли.

С точки зрения примитивного подсчитывания очков, «правильная» стратегия в подобных обстоятельствах состоит в том, чтобы сравнить выгоду от соблюдения обязательств и от жульничества, а потом выбрать тот путь, где выигрыш больше. По мнению Нессе, упомянутый подход не обязательно означает победу. Стратегия чрезмерных обязательств одним махом обходит любые подобные расчеты. «Забудьте о подсчете очков: я даю вам гарантию, что сдержу свое обещание, несмотря ни на что. И вы можете мне доверять, потому что я докажу свою преданность и буду продолжать это делать всю оставшуюся жизнь». Эта сверхпреданность оставляет «счетоводов» ни с чем. Пока они пытаются сравнить 142 и 143, стратегия чрезмерных обязательств уже успевает вытереть о них ноги.

Нессе предполагает, что подобные стратегии оказали решающее влияние на процесс формирования нашего экстеллекта (хотя он и не использует этот термин):

Стратегии, основанные на обязательствах, дают начало сложности, которая могла стать избирательной силой, сформировавшей человеческий разум. Именно поэтому психология и взаимоотношения людей так сложны для изучения. Возможно, более глубокое понимание истоков обязательства поможет нам пролить свет на взаимоотношения между разумом, эмоциями, биологией и убеждениями.

Или, другими словами: вероятно, именно так мы превзошли неандертальцев. Хотя придумать эксперимент, который помог бы научно обосновать эту гипотезу, будет непросто.

Когда люди вот так связывают себя непосильными обязательствами, мы называем это «любовью». Конечно, любовь не ограничивается тем простым сценарием, который мы только что описали, но одно общее качество у них есть — любовь не обращает внимания на цену. Ей не важно, кто наберет больше очков[106]. И отказываясь от подсчета очков, любовь одерживает безоговорочную победу. Эта воодушевляющая идея несет в себе глубокий религиозный и духовный смысл. А еще она выглядит разумной с точки зрения эволюции. Так в чем же дело?

Есть одна проблема — с этого момента события принимают скверный оборот. Несмотря на благие намерения. Любая культура испытывает потребность в своем собственном конструкторе «Создай человека», который так формирует разум следующего поколения, чтобы оно поддерживало эту культуру — и далее, рекурсивно, позаботилось о том, чтобы очередное поколение поступило по его подобию. Ритуалы быстро становятся частью такого конструктора, потому дают возможность легко отличить Своих от Чужих, ведь Свои этим ритуалам следуют, в то время как Чужие — нет[107]. А еще это отличный способ проверить, готов ли ребенок добровольно соблюдать культурные нормы — нужно потребовать выполнить какое-нибудь совершенно обычное поручение в соответствии с излишне длинными и сложными предписаниями.

И вот теперь священнослужители встают у культуры на пути. Для того, чтобы придумать и организовать ритуал, нужны специальные люди. Любая бюрократическая система выстраивает собственную империю за счет того, что без необходимости плодит задачи и подыскивает людей, которую станут их выполнять. В данном случае ключевая задача состоит в том, чтобы жители племени, деревни или целой нации следовали культурным нормам и исполняли ритуалы. И для этого потребуются определенные санкции — особенно, если люди обладают свободным мышлением и склонны отходить от принятых норм. Поскольку в основе всего лежит онтически перенесенное понятие, все отсылки к реальности приходится заменять убеждениями. А чем хуже поддаются проверке наши убеждения, тем сложнее нам с ними расстаться. В глубине души мы понимаем, что невозможность проверки не только лишает неверующих возможности опровергнуть наши убеждения, но также не позволяет нам самим убедиться в своей правоте. Но зная, что правда за нами, мы оказываемся в ситуации колоссальной напряженности.

Здесь берут начало жестокости и зверства. Религия переходит грань разумности и порождает ужасы наподобие испанской инквизиции. Задумайтесь об этом на минуту. Служители религии, основным принципом которой были вселенская любовь и братство, методично совершали безумные и отвратительные поступки, подвергали ужасным пыткам невинных людей, которые всего-навсего расходились с ними во мнении насчет малозначительных вопросов веры. Такое внушительное противоречие требует объяснений. Были ли инквизиторы злодеями, которые сознательно делали выбор в пользу зла?

«Мелкие боги», один из самых известных и глубоко философских романов о Плоском Мире, исследует роль, которую вера играет в религии — в ходе событий романа Плоский Мир сталкивается с собственным вариантом испанской инквизиции. Но есть одна отличительная черта — на Диске нет недостатка в богах, хотя лишь немногие из них обладают заметным влиянием:

«В мире существуют миллиарды и миллиарды богов. Их тут как сельдей в бочке. Причем многие из богов настолько малы, что невооруженным глазом их ни в жизнь не разглядишь, — таким богам никто не поклоняется, разве что бактерии, которые никогда не возносят молитв, но и особых чудес тоже не требуют.

Это мелкие боги — духи перекрестка, на котором сходятся две муравьиные тропки, или божки микроклимата, повелевающие погодой между корешками травы. Многие из мелких богов остаются таковыми навсегда.

Потому что им не хватает веры»[108].

«Мелкие боги» — это история об одном из более крупных богов — Великом Боге Оме, который предстает перед послушником по имени Брута в Цитадели, расположенной в центре города Ком, между пустынями Клатча и джунглями Очудноземья.

Для Бруты религия — это очень личный вопрос. Потому что на ней построена вся его жизнь. По мнению же дьякона Ворбиса, религия, нужна для того, чтобы, наоборот, строить всех остальных. Ворбис возглавляет Квизицию, призванную «выполнять то, чем наотрез отказывались заниматься все прочие». Никто и никогда не прерывал размышлений Ворбиса, чтобы спросить, о чем он думает, потому что боялся услышать в ответ: «О тебе».

Воплощение Великого Бога принимает форму маленькой черепашки. Но у Бруты это вызывает сильные сомнения:

«Великого Бога Ома я видел… На черепаху он совсем не похож. Он способен принимать обличия орла, льва, ну, или могучего быка. У Великого Храма есть его статуя. Высотой в семь локтей. Так вот, она вся из бронзы и топчет безбожников. А как черепаха может топтать безбожников?»

Ом утратил свою силу из-за недостатка веры. Он испытывает свои возможности, молчаливо пытаясь наслать проклятие на жука, но это ни к чему не приводит, а жук невозмутимо ползет дальше. Он проклинает дыню до восьмого колена — и снова безрезультатно. Он насылает на нее бородавки, а дыня спокойно лежит на грядке и продолжает зреть. Ом клянется, что когда он обретет былое могущество, племена Жуков и Дынь пожалеют о том, что оставили его слова без ответа. А дело в том, что размер Плоскомирского божества зависит от силы и количества веры в него (или нее). Церковь Ома стала настолько могущественной и пала так низко, что обычные люди стали испытывать благоговейный ужас перед самой церковью, — ведь очень легко поверить в раскаленную кочергу, — и только простодушный Брута сохранил истинную веру. Боги никогда не умирают, потому что где-нибудь в мире обязательно найдется хотя бы крошечная частица веры, но жизнь в образе черепашки — это просто хуже некуда.

Впоследствии Брута станет восьмым пророком Ома. (Его бабушка стала бы пророком на два поколения раньше него, но она была женщиной, а пророков-женщин, согласно повествовательному императиву, не бывает.) Задача Ворбиса состоит в том, чтобы омнианцы сохраняли верность учениям Великого Бога, то есть поступали так, как велит Ворбис. И сам бог, который, появившись на Диске, меняет старые заповеди и просто доставляет неприятности, Ворбису явно не по душе. Как и настоящий пророк этого бога. Столкнувшись с духовной дилеммой инквизитора, Ворбис решает воспользоваться проверенным способом Испанской Инквизиции (то есть, проще говоря, убеждает себя в том, что в пытках нет ничего плохого, ведь, в конечном счете, они идут людям на пользу).

Брута смотрит на омнианство намного проще — он видит в нем то, чем человек живет. Ворбис показывает Бруте свой новый инструмент — железную черепаху, на которой распластанный человек поджаривается огнем внутренней топки. Пока железо нагревалось, у еретика было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о своих заблуждениях. Брута внезапно осознает свое будущее: первой жертвой черепахи станет он сам. И в надлежащее время он оказывается прикованным к неприятно горячей массе железа, а Ворбис со злорадством наблюдает за ним. Но вмешательство Великого Бога Ома, вырвавшегося из когтей орла, все меняет.

«Один или двое человек, внимательно наблюдавших за Ворбисом, потом рассказывали, что времени хватило ровно на то, чтобы изменилось выражение его лица, прежде чем два фунта черепахи, несущейся со скоростью три метра в секунду, ударили его точно промеж глаз.

Это было настоящее откровение.

И оно не прошло бесследно для собравшихся на площади людей. Для начала, они тут же всем сердцем уверовали».

Теперь Великий Бог Ом стал по-настоящему великим. Он воспаряет нам храмом в виде клубящегося облака, в котором появляются переплетенные друг с другом образы людей с орлиными головами, быков и золотых рогов. Четыре огненных молнии, ударив из облака, разрывают цепи, которыми Брута был прикован к железной черепахе. Великий Бог объявляет Бруту Пророком Пророков.

Великий Бог предоставляет Бруте право выбора Заповедей. Но Пророк отказывается: «Нужно всегда поступать так, как правильно, а не так, как велят боги. В следующий раз боги могут сказать что-нибудь другое». И тогда он говорит Ому, что никаких Заповедей не будет, пока бог сам не согласится их исполнять.

Для бога это необычная мысль.

В «Мелких богах» сказано немало мудрых слов о религии и вере; а еще эта книга пытается донести до нас мысль о том, что инквизиторы по-своему верят в то, что поступают правильно. В романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» есть эпизод, в котором Великий Инквизитор, встретившись с Иисусом Христом, объясняет свою точку зрения — в том числе и причину, по которой обновленное послание Христа о вселенской любви пришлось на самый неподходящий момент истории и не принесет ничего, кроме бед. Точно так же явление настоящего пророка Бруты пришлось не по душе дьякону Ворбису.

Философия, которой инквизиторы оправдывали свои поступки, была довольно сложной. Цель пыток была очевидна — спасти грешника от вечной погибели. Адские мучения намного хуже любых пыток, которые могут устроить земные инквизиторы, не говоря уже о том, что продолжаться они будут до скончания веков. И, разумеется, любые средства оправданы, когда на кону стоит спасение несчастной души от уничтожения. Таким образом, инквизиторы верили в то, что поступают правомерно и в полном согласии с принципами Христианства. Бездействуя, они могли подвергнуть грешника опасности ужасных адских мучений.

Хорошо, но что если они ошибались? В этом и состоит сложность. Они были не вполне уверены насчет своего места в религии. Каким правилам нужно следовать? Будут ли инквизиторы гореть в аду, если не смогут обратить в свою веру хотя бы одного грешника? Или даже одного обращенного достаточно, чтобы заслужить себе место на Небесах? Инквизиторы считали, что причиняя боль и страдания, они, не знающие этих правил, ставили под угрозу свои собственные смертные души. Ведь если они ошибаются, то именно их ждет вечность в адском огне. И все же они были готовы пойти на столь огромный духовный риск и взять на себя всю ответственность за свои поступки, если их убеждения окажутся ошибочными. Заметьте, насколько велико было их великодушие — даже в те минуты, когда они сжигали людей живьем или отрубали им конечности раскаленными ножами…

Здесь явно что-то не так. У Достоевского проблема повествования решается благодаря тому, что Христос поступает согласно собственным учениям — он целует Инквизитора. В некотором смысле это и есть ответ, однако наших аналитических инстинктов он не удовлетворяет. В позиции инквизиторов есть один логический изъян — где же они ошиблись?

Все очень просто. Инквизиторы задумывались о том, что случится, если вера в справедливость их поступков окажется ложной — но не выходя за рамки своей религии. Они не спрашивали себя, кем окажутся, если их религия — всего лишь заблуждение, и нет ни Ада, ни вечного осуждения, ни нескончаемых мучений. Потому что тогда все их рассуждения рассыпались бы в прах.

Конечно, если их религия — это заблуждение, то принцип братской любви тоже может оказаться ошибкой. Но это совсем необязательно: какие-то убеждения могут быть вполне разумными, другие же — наоборот, бессмысленными. Однако для инквизиторов одного без другого не бывает — их вера следует принципу «все или ничего». Если они заблуждаются насчет своей религии, то нет ни грехов, ни Бога, а они могут радостно мучить людей, если только пожелают. Это и правда очень скверная философская ловушка.

Вот что случается, когда большая и влиятельная группа священнослужителей прибирает к рукам то, что изначально было благоговением одного человека перед окружающей его Вселенной. Вот что случается, когда люди строят замысловатые языковые ловушки для самих себя и, споткнувшись о логику, летят туда вниз головой. Так начинаются Религиозные Войны, когда один сосед проявляет к другому жестокость только потому что он, оставаясь в других обстоятельствах вполне разумным человеком, посещает церковь с круглой башней вместо квадратной. Эту точку зрения Джонатан Свифт карикатурно избразил в книге «Путешествия Гулливера», описав конфликт между тупоконечниками и остроконечниками, поспоривших о том, с какого конца нужно начинать есть яйцо. Вероятно, именно по этой причине так много современных людей обращаются к нетрадиционным культам в надежде отыскать приют для собственной духовности. Однако культы подвержены тем же рискам, что и инквизиция. А единственным надежным пристанищем духовности человека может стать только он сам.

Глава 21. Новый ученый

В этом мире, насколько Думмингу удалось выяснить, существовало нечто под названием «псизика»[109]. Чтобы осознать эту идею, ему потребовалось применить весь свой опыт Доцента по Невидимым Письменам, ведь в отношении здешнего будущего Б-пространство рисовало очень туманную картину.

«Насколько я понимаю», — сообщил он, — «это значит выдумывать истории, которые работают на практике. Добираться до сути вещей и рассуждать о них… пси-зика, понимаете? «Пси» значит «разум», а «зика» — ну, «зика» и есть. В Круглом Мире псизика действует так же, как магия на Диске».

«Значит, это полезная вещь», — сказал Чудакулли. — «Кто-нибудь ей занимается?»

«ГЕКС собирается показать нам что-то вроде примеров из жизни», — ответил Думминг.

«Опять придется во времени путешествовать?» — возмутился Декан.

Белый круг появился на полу,…

… а потом оказался на песке и исчез.

Волшебники огляделись.

«Так, все в порядке», — сказал Думминг. — «Посмотрим… сухой климат, есть признаки сельского хозяйства, засеянные поля, оросительные каналы, голый мужчина крутит ручку, смотрит на нас, а теперь он кричит и убегает…»

Ринсвинд спустился в канал и осмотрел похожее на трубу устройство, которое крутил сбежавший работник.

«Это просто винтовой желоб для подъема воды», — сообщил он. — «Я таких много видел. Крутишь ручку, а желоб зачерпывает воду из канала, она поднимается по резьбе и выливается сверху. Это похоже на цепочку ведер, которые движутся внутри трубы. В этом нет ничего особенного. Просто… здравый смысл».

«Значит, никакой псизики?»

«Никакой, сэр», — согласился Ринсвинд.

«Псизика — это довольно сложное понятие», — сказал Думминг. — «Но мне кажется, что она скорее связана с попыткой улучшить эту штуку».

«Больше похоже на инженерное дело», — заметил Преподаватель Современного Руносложения. — «Ты пробуешь сделать что-нибудь разными способами, а потом выбираешь из них самые лучшие».

«Библиотекарь очень неохотно нашел для нас одну книгу», — сказал Думминг, доставая книгу из кармана.

Она называлась «Элементарная наука для школьников, изд. 1920 г.»

«Название не похоже на «псизику»» — заметил Чудакулли.

«Да и пользы от нее немного», — признался Думминг. — «В ней много записей, похожих на алхимию. Ну знаете, смешиваешь одно с другим и смотришь, что получается».

«И это все что ли?» — удивился Архканцлер, пролистывая книгу. — «Постой, постой. Суть алхимии сводится к самому алхимику. В книгах по алхимии говорится, как алхимик должен поступать, чтобы добиться результата: что надеть, когда надеть и так далее. Все зависит от человека».

«И?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения.

«Да ты только посмотри», — сказал Чудакулли. — «Здесь нет никаких заклинаний, ни слова об одежде или о том, в какой фазе должна находиться Луна. Ничего важного. Здесь просто сказано: «Возьмите чистый мерный стакан. Положите в него 20 граммов» — чем бы они ни были — «сульфата меди»…». Тут он остановился.

«Ну и?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения.

«Ну, так кто взял стакан? Кто в него что-то там положил? Что здесь вообще происходит?»

«Наверное, автор хотел сказать, что это может сделать кто-угодно?» — предположил Думминг. Он успел просмотреть книгу, и если до этого его недостаток знаний был совершенно естественным, то теперь он чувствовал, что, прочитав десять страниц, не знал в несколько раз больше.

«Кто-угодно?» — воскликнул Чудакулли. — «Наука невероятно важна, но заниматься ей может кто-угодно? И что это вообще такое?»

Он взял книгу так, чтобы все видели, и показал пальцем на одну из иллюстраций. На ней был в профиль изображен глаз, а рядом с ним — какое-то устройство.

«Наверное, это Бог Науки?» — предположил Ринсвинд. — «И он следит за теми, кто ворует разные вещи».

«То есть… наукой занимаются все кому не лень», — сказал Чудакулли. — «большая часть оборудования разворовывается, и за всем этим наблюдается огромный глаз?»

Все как один, волшебники виновато огляделись кругом.

«Здесь только мы», — заметил Думминг.

«Тогда это никакая не наука», — сказал Чудакулли. — «Я не вижу никакого гигантского глаза. Да мы и так уже поняли, что науки здесь нет. Это просто инженерное мастерство. Любой смышленый паренек смог бы построить такую машину. Сразу видно, как она работает».

«И как же?» — спросил Ринсвинд.

«Очень просто», — ответил Чудакулли. — «Винт движется по кругу, и вода поднимается вот сюда».

«ГЕКС?» — позвал Думминг, протягивая руку. Через мгновение в ней появилась большая книга. Книга называлась «Великие научные открытия», была тонкой и хорошо иллюстрированной. От его внимания не ускользнул тот факт, что когда ГЕКС или Библиотекарь хотели что-нибудь объяснить волшебникам, они пользовались книгами для детей.

Думминг просмотрел несколько отрывков. Большие картинки, крупный шрифт.

«А», — сказал он. — «Его изобрел Архимед. Он был философом. А еще был известен тем, что его ванна однажды переполнилась, когда он в нее залез. Здесь сказано, что это натолкнуло его на мысль…»

«О том, чтобы купить ванну побольше?» — перебил его Декан.

«В ванне философам всегда приходят в голову разные идеи», — согласился Чудакулли. — «Ну ладно, если больше нам делать нечего…»

«Джентльмены, прошу вас», — взмолился Думминг. — «ГЕКС, перенеси нас к Архимеду. А, и еще дай мне полотенце…»

«Приятное местечко», — сказал Декан, когда волшебники уселись на пирсе и стали пристально рассматривать темно-красное море. — «Думаю, морской воздух пойдет мне на пользу. Кто-нибудь хочет еще вина?»

День выдался весьма интересным. Но, — спрашивал Думминг, — видели ли они настоящую науку? Позади него лежала груда книг. ГЕКС был занят.

«Наверняка это была наука», — сказал Чудакулли. — «Правитель поставил перед твоим философом задачу. Как выяснить, что корона целиком состоит из золота. Он погрузился в размышления. Вода вылилась из ванны. Он выпрыгнул, мы дали ему полотенце, и тогда он придумал… что он сказал?»

«Что наблюдаемое уменьшение веса тела, частично или полностью погруженного в жидкость, равно весу вытесненной им жидкости», — подсказал Думминг.

«Точно. И он понял, что это правило действует не только на тела, но и на короны. Несколько экспериментов, и вуаля — наука», — продолжил Чудакулли. — «Заниматься наукой значит постигать природу вещей. И внимательно наблюдать. И надеяться, что поблизости окажется кто-нибудь с сухим полотенцем».

«Я… не совсем уверен, что наука только этим и ограничивается», — возразил Думминг. — «Я просмотрел кое-какие книги, и похоже, что даже люди, которые сами занимались наукой, плохо представляли себе, что это такое. Посмотрите на того же Архимеда. Блестящая идея — но достаточно ли ее? Можно ли считать наукой простое решение задач? Наука это или то, что ей предшествует?»

«В твоей книге о «Великих открытиях» он считается наученым», — заметил Чудакулли.

«Ученым», — поправил его Думминг. — «Но насчет этого я тоже не уверен. В смысле, такое часто случается. Людям всегда хотелось верить в то, что их дела освящены историей. Вот предположим, что люди научились летать. Тогда они, скорее всего, рассказывали бы о том, как «первый экспериментальный полет, основанный на мускульной силе человека, был совершен Гадраном-Идиотом, который намочив свои брюки в росе, приклеил лебединые перья к своей рубашке и спрыгнул с часовой башни Псевдополиса», хотя на самом деле он был не первым авиатором…»

«…а последним идиотом?» — уточнил Ринсвинд.

«Да, точно. У волшебников все точно так же, Архканцлер. Нельзя просто взять и объявить себя волшебником. Потому что другие волшебники вас признать».

«То есть одного ученого не бывает, а два — вполне?»

«Похоже, что так, Архканцлер».

Чудакулли закурил трубку. — «Ну что же, было немного интересно наблюдать за тем, как философ принимает ванну, но нельзя ли просто попросить ГЕКСа найти нам настоящего ученого, которого другие ученые признали таковым? Тогда нам останется только выяснить, можем ли мы извлечь пользу из его занятий. Мы же не хотим потратить на это весь день, Тупс».

«Да, сэр. ГЕКС, мы…»

Они оказались в подвале. Волшебникам повезло, что подвал был довольно большим, потому что некоторые из них упали во время приземления. Когда они поднялись и нашли свои шляпы, то увидели…

… кое-что знакомое.

«Господин Тупс?» — обратился к нему Чудакулли.

«Я не понимаю…», — пробормотал Думминг. Перед ними была настоящая алхимическая лаборатория. Она даже выглядела и пахла точно так же. Там были большие тяжелые реторты и тигли, горел огонь…

«Мы знаем, кто такие алхимики, господин Тупс».

«Да, эмм, прошу прощения, сэр, кажется произошла какая-то ошибка…». Думминг поднял руку. «ГЕКС, будь добр, дай мне книгу».

В его руке появился небольшой томик.

«Великий ученые, том 2», — прочитал Думминг. — «Эм… если позволите, Архканцлер, я быстренько взгляну…»

«Не думаю, что в этом есть необходимость», — вмешался Декан, взяв рукопись со стола. — «Джентльмены, вы только послушайте: «Дух земли сей есть огонь, в коем Понтано переваривает фекальные массы свои, и кровь младенческая, в коей ☉ и ☽ омываются, и Лев зеленый нечистый, в коем, по слову Рипли, ключ лежит к соединению растворов ☉ и ☽, и бульон, что Медея на двух змей проливает, и Венера, в чьей медитации, как Филалет говорит, следует отвар приготовить из ☉ вульгарного и ☿ на семи орлах …» и так далее».

Он бросил рукопись на стол.

«Самая настоящая алхимическая чушь», — сказал он. — «И мне не нравится, как она звучит. Что это еще за «фекальные массы»? Кто-нибудь хочет узнать? Вряд ли».

«Эмм… человек, который, по всей видимости, здесь живет, считается величайшим среди ученых…», — пробормотал Думминг, листая брошюру.

«Неужели?», — снисходительно фыркнул Чудакулли. — «ГЕКС, будь добр, перенеси нас к ученому. Нам все равно, где он находится. Не к какому-то дилетанту. Мы хотим видеть того, в ком воплотилась сама суть науки».

Вздохнув, Думминг бросил брошюру.

Волшебники исчезли.

На полу обложкой вверх осталась лежать книга под названием «Великие ученые, том 2. Сэр Исаак Ньютон». Но через долю секунды она исчезла вслед за ними.

В отдалении слышались раскаты грома, над морем нависли черные облака. Волшебники снов оказались на побережье.

«Почему обязательно пляж?» — возмутился Ринсвинд.

«Границы», — сказал Чудакулли. — «Все интересное происходит на границе».

Здесь и правда что-то происходило. На первый взгляд это место выглядело как заброшенная верфь. То тут, то там на песке были разбросаны огромные деревянные конструкции, большей частью обветшавшие. Еще здесь было несколько хижин, и они тоже выглядели безнадежно заброшенными. Повсюду царило запустение.

И угнетающая тишина. Стайка морских птиц, вскрикнув, улетела прочь, оставив после себя лишь звучание волн и шаги волшебников, направившихся в сторону хижин.

В следующий момент новый звук донесся до их слуха. Это были ритмичные щелчки ксс… ксс… ксс, на фоне которых можно было различить поющие голоса; казалось, будто певцы находятся где-то очень далеко и при этом сидят на дне оловянной ванны.

Чудакулли остановился рядом с самой большой хижиной, откуда, по всей видимости, и доносился этот звук.

«Ринсвинд?» — поманил он. — «Думаю, это работа для тебя».

«Да, да, хорошо», — отозвался Ринсвинд и, соблюдая особую осторожность, вошел в хижину.

Внутри было темно, но он смог разглядеть верстаки и разные инструменты, которыми, по-видимому, уже давно никто не пользовался. Похоже, что люди оставили эту хижину в спешке. Здесь даже не было пола; хижину построили прямо на песке.

Источником пения был большой рог, соединенный с неким устройством на верстаке. Ринсвинд не очень хорошо разбирался в технике, но все же обратил внимание на большое колесо, которое выдавалось за край верстака. Колесо медленно вращалось — вероятно, благодаря небольшому грузу, который был соединен с ним леской и теперь медленно опускался вниз, к песку.

«Все нормально?» — раздался снаружи голос Чудакулли.

«Я нашел что-то вроде голосовой мельницы», — ответил Ринсвинд.

«Поразительно», — ответил голос откуда-то из тени. — «Мой хозяин ее точно так же называл».

Голос, назвавший себя Никлиасом Критянином, принадлежал древнему старику. Который был очень рад встретить волшебников.

«Я прихожу сюда время от времени», — объяснил он. — «Слушаю голосовую мельницу и вспоминаю былые времена. Больше сюда никто не ходит. Люди называют это место обителью безумия. И правильно делают».

Волшебники сидели вокруг костра, который был собран из древесины, прибившейся к берегу — из-за соли пламя отливало голубым цветом. Они пытались сесть поближе друг к другу, хотя никогда бы в этом не признались. Они бы не были волшебниками, если бы не могли ощутить странность этого места. Оно производило такое же гнетущее впечатление, как старое поле битвы. Здесь жили призраки.

«Расскажи нам», — обратился к нему Чудакулли.

«Моего хозяина звали Фокейцем Помешанным»[110], - начал Никлиас голосом человека, который вот уже в который раз рассказывает одну и ту же историю. — «Он был учеником великого философа Антигона, который однажды заявил, что лошадь, бегущая рысью, должна все время касаться земли хотя бы одним копытом, а иначе просто упадет».

«Это заявление вызвало множество споров, и мой хозяин, будучи довольно богатым человеком и увлеченным учеником, решил доказать правоту своего учителя. О, будь проклят тот день! Потому что тогда и начались все беды…»

Старый раб указал на бесхозные деревянные конструкции, занимавшие дальнюю часть пляжа.

«Это то, что осталось от нашей испытательной трассы», — сказал он. — «Она была первой из четырех. Я лично помогал своему хозяину ее строить. В то время люди проявляли немалый интерес, и многие приходили сюда, чтобы понаблюдать за нашими испытаниями. Сотни, целые сотни рабов ложились вдоль трассы, и каждый из них внимательно следил за небольшим участком пути через маленькую щель. Но это не сработало. Они не пришли к единому мнению насчет увиденного».

Никлиас вздохнул: «Мой хозяин говорил, что время играет важную роль. Тогда я рассказал ему о рабочих бригадах и о том, как песни помогают следить за временем. Он очень увлекся этой идеей, и, немного поразмыслив, мы построили голосовую мельницу — как раз ее вы и слышали. Не бойтесь. В ней нет никакой магии. Ведь звук заставляет окружающие предметы трястись, верно? Внутри этого пергаментного рога, который я обработал шеллачной смолой — для большей жесткости, звук в виде узоров записывается на цилиндр, сделанный из теплого воска. Цилиндр приводится во вращение утяжеленным колесом — оно оказалось удачным решением после того, как мы придумали механизм для уменьшения тряски. Затем с помощью мельницы мы записали подходящую песню и каждый день на рассвете мы, прежде чем приступить к работе, пели эту песню вместе с машиной. Прямо на этом пляже сотни рабов одновременно пели, точно соблюдая ритм. Это было просто поразительно».

«Да уж, не сомневаюсь», — заметил Чудакулли.

«Но что бы мы ни делали, ничего не получалось. Когда лошадь бежит рысью, она движется слишком быстро. Хозяин говорил, что нам нужно научиться отсчитывать мельчайшие доли времени, и после долгих размышлений мы построили машину «тик-так». Хотите на нее взглянуть?»

«Машина была похожа на голосовую мельницу, но отличалась намного большим размером колеса. А еще у нее был маятник. И большая стрелка. По мере того, как большое колесо очень медленно поворачивалось, внутри механизма быстро-быстро крутились колеса поменьше, заставляя длинную стрелку двигаться вдоль деревянной стены, окрашенной в белый цвет, по дуге, которая была отмечена крошечными делениями. Устройство стояло на колесах, и чтобы сдвинуть его с места, вероятно, потребовались бы усилия четырех человек.

«Иногда я заглядываю сюда, чтобы ее смазать», сказал Никлиас, похлопывая по колесу. — «В память о старых временах».

Волшебники посмотрели друг на друга — их взгляд выражал мысль, которая, начавшись с дикой догадки, после обдумывания превратилась в нечто совершенно банальное.

«Это же часы», — сказал Декан.

«Прошу прощения?» — удивился Никлиас.

«У нас есть похожие устройства», — объяснил Думминг. — «Они показывают время».

По-видимому, этот ответ поставил Никлиаса в тупик. «Зачем?», — спросил он.

«Он имеет в виду, что по ним мы узнаем, который сейчас час», — пояснил Чудакулли.

«Который… сейчас… час…», — пробормотал раб, как будто пытаясь втиснуть квадратную мысль в круглый мозг.

«Время от начала суток», — добавил Ринсвинд, которому уже приходилось сталкиваться с такими людьми.

«Но это и по Солнцу видно», — возразил раб. — ««Тик-так»-машина ничего не знает о расположении Солнца».

«О, я знаю… скажем, пекарю нужно узнать, сколько времени требуется на выпечку хлеба», — сказал Ринсвинд. — «Ну так вот, если у него есть часы…»

«Что ж это за пекарь, который не знает, сколько времени требуется на выпечку хлеба?» — Никлиаса нервно улыбнулся. — «Нет, господа, это особое приспособление. Обычным людям оно ни к чему».

«Но, но… у вас же есть еще и устройство для записи звука!» — не выдержал Думминг. — «Вы могли бы записывать речи выдающихся мыслителей! Ведь тогда даже после их смерти вы все равно могли бы услышать…»

«Слушать голоса несуществующих людей?» — удивился Никлиас. Его лицо затуманилось. — «Слушать голоса мертвых?»

Наступила тишина.

«Расскажи нам еще о тех интересных опытах, которые вы ставили над бегущей лошадью, чтобы выяснить, может ли она зависнуть в воздухе», — громко и четко попросил Ринсвинд.

Солнце медленно катилось по небу, или, точнее, горизонт медленно поднимался вверх. Волшебники не любили об этом думать. Если слишком задумываться о таких вещах, можно потерять равновесие.

«… и, наконец, у моего хозяина появилась новая идея», — сказал Никлиас.

«Еще одна?» — удивился Декан. — «Надеюсь, она была получше предыдущей, когда он хотел подвесить лошадь на лямках, а потом отпустить и посмотреть, упадет она или нет».

«Декан!» — рявкнул Чудакулли.

«Ну, да», — ответил старый раб, который, по-видимому, не заметил сарказма. — «Лямки нам снова пригодились, но на этот раз мы опустили лошадь в огромную тележку. Дна у тележки не было, и лошадь едва касалась копытами земли. Вы внимательно слушаете? А дальше, как мне кажется, — следует самая продуманная часть плана — по указанию моего хозяина четыре лошади, бегущие рысью, привели тележку в движение».

Он снова сел и одарил их довольным взглядом, как будто ожидая похвалы.

Выражение на лице Декана медленно изменилось.

«Эврика!» — воскликнул он.

«У меня тут есть полотенце…», — начал было Ринсвинд.

«Да нет, вы разве не поняли? Если тележка движется вперед, то земля, что бы лошадь ни делала, движется в обратную сторону. То есть если лошадь хорошо обучена и может бежать рысью даже в упряжке… вы построили тележку так, чтобы лошади, которые ее тянут, уравновешивали друг друга, а лошадь внутри тележки, следовательно, бежала по нетронутому песку».

«Да!» — просиял Никлиас.

«И вы заровняли песок, чтобы на нем были видны следы?»

«Да!»

«Значит, в тот момент, когда лошадь касается земли, а ее копыта по отношению к земле неподвижны, земля на самом деле будет двигаться, и след получится смазанным, то есть если вы аккуратно измерите общую протяженность пути, пройденного лошадью, добавите к ней суммарное удлинение всех отпечатков и увидите, что эта сумма меньше длины всей трассы, тогда…»

«Ваши расчеты будут неверны», — закончил за него Думминг.

«Да!» — с восхищением согласился Никлиас. — «Так и получилось».

«Да нет же, все правильно», — возразил Декан. — «Смотри: когда копыто неподвижно…»

«Оно движется относительно лошади в обратную сторону с той же скоростью, с которой сама лошадь движется вперед», — объяснил Думминг. — «Мне жаль».

«Нет, послушай», — не унимался Декан. — «Это должно сработать, потому что когда земля неподвижна…».

Ринсвинд тяжело вздохнул. Того и гляди, волшебники начнут выражать свое мнение и перестанут слушать друг друга. Ну вот, началось…

«Ты хочешь сказать, что некоторые части лошади на самом деле движутся в обратную сторону?»

«Возможно, если бы тележка двигалась в противоположную сторону…»

«Слушай, копыта никак не могли двигаться, потому что если бы земля двигалась вперед…»

«Это ничем не отличается от лошади, которая бежит сама по себе! Вот смотри, предположим, что тележка и остальные лошади невидимы…»

«Вы все ошибаетесь, ошибаетесь! Если бы лошадь была… нет, подождите-ка секунду…»

Ринсвинд кивнул самому себе. Волшебники начали переходить в особое состояние фуги, также известное как «Гвалт» — в этом состоянии никто не мог закончить предложение, потому что другие его заглушали. Именно так волшебники и принимали решения. В данном случае они бы, скорее всего, решили, что с точки зрения логики лошадь должна оказаться на одном конце пляжа, в то время как ее ноги — на другом.

«Хозяин сказал, что нам стоит попробовать, и копыта оставили обычные следы», — продолжил Никлиас-Критянин, когда волшебники начали задыхаться, и спор затих сам собой. — «И тогда мы попытались привести в движение саму землю у лошади под ногами…»

«Каким образом?» — удивился Думминг.

«Мы построили длинную плоскую баржу, наполнили ее песком и испытали в лагуне», — объяснил раб. — «Мы подвесили лошадь к подъемному крану. Когда мы стали двигать баржу вперед со скоростью, вдвое большей скорости лошади, хозяин подумал, что у нас что-то может получиться, но лошадь все время пыталась нас нагнать… а потом как-то ночью разразилась страшная буря, и баржа затонула. О да, те несколько месяцев мы работали, не покладая рук. Мы потеряли четырех лошадей, а плотника Нозиоса лягнули в голову». Его улыбка пропала. «А потом… потом…»

«Что же?»

«… случилось нечто ужасное».

Волшебники наклонились вперед.

«…Хозяин придумал четвертый эксперимент. Он вон там. Теперь от него, конечно же, немного осталось. Люди растащили многие деревянные детали и все сукно, из которого была сделана Бесконечная Дорога», — раб вздохнул. — «На постройку ушли многие месяцы, это был настоящий Ад, но, если вкратце, то работала машина вот так. В ней было два огромных вала, которые перематывали рулон плотной белой ткани. Можете мне поверить, господа, даже это потребовало некоторой работы и усилий сорока рабов. В том месте, где следовало подвесить лошадь, мы туго натянули ткань, а под ней разместили неглубокий лоток с молотым древесным углем, чтобы даже при небольшом давлении на ткани оставались следы…»

«Ага», — сказал Декан. — «Кажется, я понял, в чем тут дело…»

Никлиас кивнул. «Хозяин потребовал внести множество изменений, прежде чем был полностью удовлетворен работой устройства… множество шестерней, валиков и кривошипов, работы по перестройке разных необычных механизмов и целая куча ругательств, на которые боги, без сомнения, обратили свое внимание. Но в итоге мы подвесили хорошо выдрессированную лошадь на лямках, и всадник заставил ее бежать рысью, в то время как ткань двигалась в обратном направлении. И да, после этого — в тот печальный день — мы измерили длину ткани, по которой пробежала лошадь, вместе с общей длиной отпечатков копыт и… даже сейчас мне тяжело об этом говорить, отношение между этими длинами составило пять к четырем».

«Значит, один раз из пяти все четыре копыта находились в воздухе!» — воскликнул Декан. — «Поздравляю! Я и сам люблю загадки!»

«Не с чем поздравлять!» — прокричал раб. — «Мой хозяин долго возмущался! Мы повторяли снова и снова! И каждый раз получали тот же результат!»

«Не совсем понимаю, в чем же проблема…» — начал было Чудакулли.

«Он рвал на себе волосы и кричал на нас, и большая часть людей сбежала! А потом он ушел и долго сидел у волн на берегу, пока я не осмелился подойти и заговорить с ним — тогда он посмотрел на меня пустым взглядом и сказал: «Великий Антигон ошибался. Я доказал, что он неправ! И не в глубокомысленной дискуссии, а благодаря грубым механическим уловкам! Какой позор! Он же величайший из философов! Он объяснил нам, что солнце вращается вокруг нашего мира, он рассказал нам о движении планет! И если он ошибался, то в чем тогда истина? Что я натворил? Я растратил богатство своей семьи. В чем теперь моя слава? Какое еще проклятие навлеку я на этот мир? Украду красоту цветка? Объявлю всем и каждому: «Все, что ты считал правдой — неправда»? Буду взвешивать звезды? Или измерять глубину морей? Или попрошу поэта измерить ширину любви и направление удовольствия? До чего я себя довел…», а потом заплакал».

Наступила тишина. Волшебники стояли неподвижно.

Немного успокоившись, Никлиас продолжил: «А потом он велел мне вернуться и взять те немногие деньги, которые у него остались. Утром его уже не было. Одни говорили, что он сбежал в Египет, другие — в Италию. Но лично мне кажется, что он и в самом деле погрузился в морскую пучину. Потому что не знаю, что с ним было и что стало. А вскоре после этого люди разломали большую часть машин».

Он подвинулся и окинул взглядом останки странных устройств, которые на фоне багрового заката казались скелетами. На его лице была заметна какая-то тоска.

«Теперь сюда никто не приходит», — сказал он. — «Практически никто. Это место, где Судьба наносит свой удар, а боги смеются над людьми. Но я помню, как он рыдал. И поэтому прихожу сюда, чтобы рассказать эту историю».

Глава 22. Новый рассказий

Поймать ту самую «псизику», которую волшебники искали в Круглом Мире, оказалось еще сложнее, чем написать ее название без ошибок.

Их трудности объясняются сложностью самого вопроса. Сущность науки нельзя в полной мере выразить одним простым определением. К тому же наука не относится к тем явлениям, которые возникают в определенном месте и времени. Развитие науки представляло собой процесс, в ходе которого не-наука постепенно превратилась в науку. Мы отчетливо представляем конечные точки этого процесса, но не можем указать конкретный момент, после которого наука неожиданно появилась на свет.

Подобные сложности встречаются чаще, чем может показаться. Дать точное определение какому-либо понятию практически невозможно — возьмем, к примеру, «стул». Считается ли стулом большой бинбэг? Да — если так говорит дизайнер, и кто-то использует этот бинбэг, чтобы на нем сидеть; нет — если дети бросаются им друг в друга. Значение слова «стул» зависит не только от предмета, к которому оно относится, но и от соответствующего контекста. Что же касается процессов, в которых нечто претерпевает плавное превращение… что ж, здесь мы постоянно сталкиваемся с трудностями. Скажем, на каком этапе своего развития эмбрион становится человеком? Где нам провести черту?

Такого места нет. Если конечная точка процесса качественно отличается от начальной, значит, что-то меняется в промежутке между ними. Но изменение не обязательно должно происходить в какой-то определенной точке этого промежутка, и нельзя провести черту в непрерывном процессе. Никому не придет в голову, что художник, работающий над картиной, создает ее одним особенным мазком кисти. И никто не станет задаваться вопросом: «А что конкретно в этом мазке приводит к таким изменениям?» Сначала мы видим чистый холст, на котором впоследствии появляется картина, но не существует какого-то определенного момента, после которого первое сменяется вторым. Вместо него есть длинный промежуток времени, когда не существует ни того, ни другого.

Хотя мы согласны с этим в случае картины, многие из нас все еще испытывают необходимость в «проведении черты», когда дело касается более эмоциональных процессов — например, превращения эмбриона в человеческое существо. Правовые нормы поощряют подобный черно-белый образ мышления, в котором нет места оттенкам серого. Однако Вселенная устроена совсем не так. И наука, вне всякого сомнения, развивалась совершенно иначе.

Дело осложняется еще и тем, что многие ключевые слова изменили свое значение. В одном старинном тексте 1340 года сказано «God of sciens is lord» (букв. «Бог — науки владыка»), но слово «sciens»[111] в данном случае переводится как «знание», а смысл фразы состоит в том, что Бог есть владыка всякого знания. В течение длительного времени наука называлась «натуральной философией», однако к 1725 году слово «наука» по большей части приобрело современное значение. Тем не менее, термин «ученый» (англ. «scientist») в значении «тот, кто занимается научной деятельностью» был, по-видимому, введен Уильямом Уэвеллом в его работе «Философия индуктивных наук» 1840 года. Но ученые существовали и до того, как Уэвелл придумал для них название — в противном случае ему бы не понадобилось изобретать специальное слово, — а когда Бог был владыкой знаний, не было никакой науки. Так что мы не можем руководствоваться одними лишь названиями, предполагая, что слова не меняют своего смысла, а предметы или явления не могут возникнуть прежде, чем мы придумаем для них подходящее слово.

Но наука ведь наверняка имеет давнюю историю? Архимед был ученым, так? Что ж, как сказать. Сейчас нам и правда кажется, будто Архимед занимался наукой; на самом же деле, мы, взглянув на прошлое, выбрали некоторые из его достижений (в особенности его закон о плавучести тел) и назвали их наукой. Однако он не занимался наукой в своем времени, потому что не жил в подходящем окружении и не обладал «научным» складом ума. Просто мы смотрим на него в ретроспективе; мы видим в нем нечто знакомое для нас, но незнакомое для него.

Хотя Архимед совершил блестящие открытия, он не проверял свои идеи подобно современным ученым, а его подход к исследованиям не был по-настоящему научным. Его работа стала важным шагом на пути становления науки, однако один шаг — это еще не весь путь. А одна идея — это еще не образ мышления.

А как же архимедов винт? Было ли его изобретение наукой? Это замечательное устройство представляет собой винтовую поверхность, плотно зажатую внутри цилиндра. Цилиндр ставится под углом, и его нижний конец погружается в воду; если мы начинаем вращать винт, то через некоторое время вода оказывается наверху. Согласно распространенному мнению, вода к знаменитым Висячим садам Вавилона доставлялась с помощью огромных архимедовых винтов. Принцип работы этого устройства не так прост, как показалось Чудакулли: например, винт перестает работать, если угол его наклона будет слишком большим. Ринсвинд был прав: винт Архимеда похож на цепочку движущихся ведер, независимых емкостей, наполненных водой. Благодаря тому, что емкости разделены, между ними не возникает непрерывного канала, по которому могла бы стекать вода. По мере вращения винта, емкости поднимаются вверх, и вода движется вместе с ними. При слишком большом угле наклона «ведра» сливаются друг с другом, и вода перестает подниматься вверх.

Архимедов винт — это, без сомнения, один из примеров технологии того времени, демонстрирующий инженерные достижения Древней Греции. Мы склонны считать древних греков «чистыми мыслителями», но подобное мнение — всего лишь результат выборочного представления информации. Конечно, греки были широко известны своими достижениями в области (чистой) математики, изобразительного искусства, скульптуры, поэзии, драмы и философии. Но этим их способности не ограничивались. Древняя Греция была довольно развита в технологическом плане. Одним из замечательных примеров является Антикитирский механизм — груда заржавевшего металла, найденная рыбаками на дне Средиземного моря в 1900 году вблизи острова Антикитира[112]. Находка не привлекала к себе серьезного внимания до 1972 года, когда Дерек де Солла Прайс провел ее рентгеновское исследование. Оказалось, что устройство, состоящее из 32 невероятно точно подогнанных шестерней, представляет собой механический планетарий, то есть позволяет рассчитывать движение планет. В нем даже была дифференциальная передача. До обнаружения этого механизма мы просто не знали, что древние греки обладали технологиями такого уровня[113].

Мы все еще не понимаем контекст, в котором греки разработали это устройство; и не представляем, где лежат истоки этих технологий. Вероятно, они передавались из уст в уста от одного ремесленника другому — это вполне обычный способ распространения технологического экстеллекта, при котором идеи необходимо держать в секрете, но в то же время передавать преемникам. Именно так возникли тайные общества ремесленников, среди которых наибольшую известность приобрели франкмасоны.

Антикитирский механизм — это, без сомнения, продукт инженерного мастерства древних греков. Но это не наука — по двум причинам. Первая причина проста: технология и наука — это разные вещи. Они тесно связаны: технология способствует развитию науки, а наука, в свою очередь, — развитию технологии. Задача технологии — заставить вещи работать без глубокого понимания их сути, в то время как задача науки — проникнуть в суть вещей, не заставляя их работать.

Наука — это общий подход к решению задач. Вы занимаетесь наукой только тогда, когда знаете, что используемый вами метод имеет намного более широкую область применения. Исходя из письменных трудов Архимеда, дошедших до наших дней, мы можем судить, что в основе созданных им технологий лежал, главным образом, математический метод. Сформулировав ряд базовых принципов — таких, как закон рычага, — он, отчасти в духе современного инженера, размышлял об их возможных применениях, однако при выводе этих принципов он руководствовался логикой, а не результатами экспериментов. Настоящая наука появилась лишь после того, как люди начали понимать, что теория и эксперимент неразрывно связаны друг с другом, а их сочетание не только дает действенный способ решения множества проблеи, но еще и помогает ставить новые интересные задачи.

Ньютон определенно был ученым — какой бы рациональный смысл мы ни вкладывали в это слово. Но так было не всегда. Приведенный нами таинственный отрывок, вкупе с алхимическими символами[114] и невразумительной терминологией, был написан им в 1690-х годах после 20 с лишним лет алхимических экспериментов. К тому моменту ему было около 50 лет. Его лучшая работа, посвященная механике, оптике, гравитации и математическому анализу, была написана между 23 и 25 годами — правда большая ее часть была опубликована лишь спустя несколько десятилетий.

Многие пожилые ученые переживают состояние, которое иногда называется «филосопаузой». Они прекращают заниматься наукой и вместо этого переключаются на всякую сомнительную философию. Ньютон действительно занимался алхимией — причем со всей тщательностью. Он ничего не добился, потому что добиваться, если честно, было нечего. Тем не менее, нас не покидает мысль, что если бы алхимия была не лишена смысла, он бы обязательно нашел решение.

Мы часто представляем Ньютона как одного из первых выдающихся рациональных мыслителей, однако его незаурядный разум этим не ограничивался. Ньютон жил на границе между старым мистицизмом и новым рациональным мышлением. Его алхимические труды изобилуют каббалистическими диаграммами, нередко взятыми из более ранних, мистических источников. В 1942 году Джон Мейнард Кейнс назвал его «последним из Магов[115]… последним чудо-ребенком, которому волхвы могли бы со всей искренностью преподнести должное воздаяние». Волшебников смутило то, что они появились в неподходящий момент — хотя здесь, надо признать, просто вступил в силу повествовательный императив. Отправившись на поиски Ньютона как живого воплощения научного подхода, волшебники застали его в возрасте минувшей филосопаузы. То ли у ГЕКСа выдался тяжелый день, то ли он пытается донести до волшебников какую-то мысль.

Но если Архимед не был ученым, а Ньютон занимался наукой лишь время от времени, то что такое наука? Философам, занимающимся изучением науки, удалось выделить и сформулировать нечто под названием «научный метод» — то есть строгое описание тех принципов, которым первопроходцы в науке часто следовали просто по наитию. Ньютон следовал научному методу в своих первых работах, однако назвать наукой его алхимию можно с большой натяжкой — даже по стандартам того времени, когда химики успели продвинуться вперед. Архимед, по-видимому, не пользовался научным методом — возможно, он был достаточно умен, чтобы обойтись без него.

Хрестоматийное описание научного метода предполагает два вида деятельности. Первый — это эксперимент (либо наблюдение — мы не можем экспериментально воссоздать Большой взрыв, но можем надеяться на то, что он оставил наблюдаемые следы). Это проверка реальности, которая не дает нам верить во что бы то ни было только лишь потому, что нам так хочется, или потому, что так говорит некий доминирующий авторитет. Однако проверка реальности лишена смысла, если положительный ответ известен заранее, поэтому она не может выполняться над тем же наблюдением, с которого мы начинали. Вместо него у нас должна быть какая-нибудь история.

Такую историю обычно величают словом «гипотеза», хотя, если не вдаваться в формальности, целью проверок является теория. Все, что требуется — это найти способ ее проверки без жульничества. Самая действенная защита от жульничества состоит в том, чтобы заранее обговорить те результаты, которые мы ожидаем получить в результате проведения нового эксперимента или наблюдения. По сути это «предсказание» — правда оно может касаться событий, которые уже произошли, но еще не стали объектом наблюдения. «Если вы посмотрите на красные гиганты, применив вот этот новый способ, то обнаружите, что миллиарды лет назад они были…» — это пример именно такого предсказания.

В простейшем представлении научного метода вначале формулируется теория, которая затем проверяется в ходе эксперимента. Тем самым научный метод представляется в виде одношагового процесса, хотя на самом деле все обстоит совсем наоборот. В реальности научный метод предполагает комплицитность — рекурсивное взаимодействие теории и эксперимента, при котором они многократно модифицируют друг друга в зависимости от результатов, которые проверка реальности дает на протяжении всего процесса.

Отправной точкой научного исследования может стать какое-нибудь случайное наблюдение — задумавшись над ним, ученый спрашивает себя: «Почему это произошло?». Или мучительное ощущение, будто в общепринятой картине мира есть нестыковки. Так или иначе, вслед за этим ученый формулирует теорию. Затем он (или, что более вероятно, его коллега, специализирующийся в той же области) проверяет эту теорию, определяя какие-нибудь другие условия ее применимости и просчитывая ожидаемое поведение. Иначе говоря, ученый разрабатывает эксперимент, направленный на проверку теории.

Вам может показаться, что в данном случае стоило бы заняться разработкой эксперимента, который доказывает справедливость теории[116]. Но такую науку нельзя назвать надежной. Настоящая наука предполагает постановку экспериментов, опровергающих теорию — если она действительно ошибочна. Таким образом, заметную часть работы ученого составляют вовсе не «доказательства истины», а попытки свести на нет собственные идеи. А также идеи других ученых. Именно это мы и имели в виду, говоря о том, как наука не дает нам верить во что бы то ни было только потому, что нам этого хочется, или потому, что так говорит какой-то авторитет. Она не всегда достигает цели, но, по крайней мере, к ней стремится.

В этом состоит ключевое отличие науки от идеологий, религий и других видов мировоззрения, основанных на вере. Религиозные люди нередко возмущаются, когда ученые критикуют какие-либо аспекты их веры. Однако они не замечают, что ученые в той же мере критикуют и свои собственные идеи, и идеи своих коллег. Религии же, напротив, практически всегда подвергают критике любую точку зрения, кроме своей собственной. Среди исключений стоит отметить буддизм — он делает особое ударение на необходимости подвергать сомнению абсолютно все. Тем не менее, подход буддизма, вероятно, слишком суров, чтобы принести какую-то реальную пользу.

Конечно, в реальности ни один ученый не следует этому идеальному методу буквально. Ученые — тоже люди, и их собственные предубеждения в какой-то мере влияют на их поступки. Научный метод — это лучшая на данный момент попытка человечества преодолеть подобные предубеждения. Это не означает, что он всегда приводит к успеху. В конечном счете, люди остаются людьми.

Среди примеров, найденных ГЕКСом, настоящую науку больше всего напоминает длительное и педантичное исследование Фокийца Помешанного, которое он посвятил теории Антигона о рысящей лошади. Мы надеемся, что раньше вы этих имен не слышали, потому что эти люди, насколько нам известно, никогда не существовали. С другой стороны, то же самое можно сказать и о Цивилизации Крабов, что, однако, не помешало им совершить свой «Огромный прыжок в сторону». Наша история основана на реальных событиях, хотя мы постарались опустить разные отвлекающие подробности. И теперь именно ими мы вас и отвлечем.

Прототипом Антигона послужил выдающийся древнегреческий философ Аристотель, который — что бы вам ни говорили — был ученым в еще меньшей степени, чем Архимед. В своей работе «De Incessu Animalium» («О передвижении животных») Аристотель утверждает, что лошади не способны двигаться скачками. В таком движении участвуют четыре ноги, причем сначала одновременно движутся передние ноги, а затем — задние. Аристотель прав: лошади так бегать не умеют. Но в данном случае интересно другое. Вот как Аристотель объясняет свою точку зрения:

Если бы передняя пара ног одновременно переместилась вперед, движение было бы прервано, либо животное просто бы упало вперед… По этой причине животные при движении всегда используют передние конечности одновременно с задними.

Оставим лошадей в покое: многие четвероногие животные способны передвигаться скачками, так что приведенные рассуждения сами по себе ошибочны. К тому же бег галопом очень похож на скачки, разве что левые и правые ноги движутся с небольшой разницей во времени. Если бы животные не могли двигаться скачками, то бег галопом — в силу того же аргумента — был бы невозможен. Но лошади все-таки галопировать умеют.

Ой.

Как вы уже поняли, хорошей истории из такой путаницы не получится, поэтому в интересах рассказия мы заменили Аристотеля на Антигона и приписали ему похожую теорию, связанную с одной старой загадкой: может ли лошадь, бегущая рысью, оторваться от земли? (При движении рысью одновременно перемещается пара ног, расположенных друг напротив друга по диагонали, и такие пары попеременно касаются земли.) Такие вопросы, вероятно, были предметом обсуждения в пивных и публичных банях задолго до Аристотеля, потому что получить ответ невооруженным глазом просто невозможно. Дать однозначный ответ впервые удалось в 1874 году, когда Эдвард Майбридж (урожденный Эдвард Маггеридж), применив скоростную съемку, продемонстрировал, что иногда при движении рысью все четыре копыта лошади находятся в воздухе. Количество таких «зависаний» зависит от скорости движения лошади и может даже превышать те 20 %, которые получил Фокиец. При медленной рыси оно также может быть равным нулю, что еще больше осложняет научную сторону дела. Преположительно фотографии Майбриджа помогли бывшему губернатору Калифорнии, Лиленду Стенфорду мл., выиграть 25 000 долларов по итогам пари с Фредериком МакКреллишем.

Для нас же интерес представляет не научная основа движения лошадей, какой бы занимательной она ни была. А подход ученого разума к ее исследованию. На примере Фокийца мы видим, что древние греки могли добиться намного большего, если бы рассуждали, как ученые. Решению подобных задач мешали не технологические, а ментальные и (в особенности) культурные барьеры. Греки могли бы изобрести фонограф, но даже если и изобрели, до нас он не дошел. Они могли бы изобрести часы, и, судя по Антикитирскому механизму, обладали необходимыми умениями, но, по-видимому, так этого и не сделали.

Эпизод с рабами, использующими пение, чтобы следить за ходом времени, основан на более поздних событиях. В 1604 году Галилео Галилей использовал музыку для измерения коротких временных промежутков в некоторых экспериментах по механике. Квалифицированный музыкант способен в уме поделить длину такта на 64 или 128 равных частей, но даже люди без специальной подготовки могут распознать в музыкальном произведении интервал длиной в сотую долю секунды. Если бы древние греки додумались до метода Галилея, они смогли бы опередить науку на 2 000 лет. А еще они могли бы изобрести для изучения движения лошади многочисленные устройства в духе Хита Робинсона — если бы только эта идея пришла им в голову. Почему этого не произошло? Вероятно, потому, что они, как и Фокиец, были слишком сосредоточены на деталях.

Подход Фокийца к вопросу о рысящей лошади выглядит вполне научным. Сначала он пробует метод непосредственного наблюдения: он приказывает своим рабам следить за движением бегущей лошади и обращать внимание на то, не окажутся ли все четыре копыта в воздухе. Но лошадь движется слишком быстро, так что человеческое зрение не дает однозначного ответа. Тогда он переходит к косвенным наблюдениям. Размышляя о теории Антигона, он сосредотачивает свое внимание на одном конкретном моменте: если лошадь полностью отрывается от земли, то она обязательно упадет. Это утверждение можно проверить независимо, но в иной обстановке: лошадь нужно подвесить на лямках. (Такой образ мышления называется «планированием эксперимента».) Если лошадь не упадет, значит, теория неверна. Однако и в этом случае получить однозначный ответ не удается, а кроме того, истинное заключение можно вывести даже из ложной теории, поэтому Фокиец уточняет исходную гипотезу и создает более сложное оборудование[117].

Нам бы не хотелось слишком сильно вдаваться в детали его разработок. У нас есть идеи насчет того, как можно было осуществить подобный эксперимент, но для их обсуждения нам пришлось бы перейти на более технический язык. Например, скорость движения полотна, или «бесконечной дороги», по-видимому, должна не только быть больше нуля, но еще и отличаться от естественной скорости лошади при беге по твердой поверхности[118]. Возможно, вы захотите поразмышлять над этим и, возможно, решите, что мы ошиблись. Возможно, вы даже окажетесь правы.

Мы также признаем, что последний эксперимент Фокийца может вызвать немало возражений. Кроме того, копыта рысящей лошади касаются полотна парами, поэтому общую длину угольных следов нужно разделить на два, прежде чем сравнивать ее с общей длиной полотна. Но, так или иначе, все это просто небольшие уточнения истории, смысл которой в целом совершенно ясен: в общем, вы поняли наш намек.

Итак, принимая все сказанное во внимание, был ли Фокиец ученым?

Нет. ГЕКС снова ошибся, потому что, несмотря на многолетнюю и как будто бы «научную» деятельность, в работе Фокийца есть две проблемы. Насчет первой еще можно поспорить, к тому же сам Фокиец здесь не при чем: просто у него нет коллег, работающих в той же области. Рядом с ним нет других «ученых», которые могли бы присоединиться к его работе или покритиковать его. Он опередил свое время и предоставлен самому себе[119]. А ученый, так же, как и волшебник, в одиночестве не существует. У науки есть социальный аспект[120]. Но насчет второй проблемы сомнений быть не может. Он сильно расстроен тем, что его работа опровергает слова великого авторитета, Антигона.

Любой настоящий ученый отдал бы свою правую руку, лишь бы опровергнуть какое-нибудь авторитетное мнение.

Потому что именно так зарабатывается научная репутация, и именно так можно сделать наиболее существенный вклад в какую-либо область научной деятельности. В науке быть на высоте — значить оказывать влияние на умы людей. Удается это нечасто — частично из-за того, что наш разум — продукт культуры, которая так или иначе пронизана наукой. Если в одном случае из ста ученому удается открыть что-то, противоречащее нашим ожиданиям, то он достигает поразительно высоких результатов. Но, боже, сколько же стоит этот один процент.

Итак, в этом и состоит сущность науки. Сомнение в авторитетах. Комплицитная связь между теорией и экспериментом. И принадлежность сообществу людей, обладающих похожим образом мышления и готовых поставить вашу собственную работу под сомнение. Еще желательно при всем этом не забывать о вышесказанном и быть благодарными своим друзьям и коллегам за их критику. В чем ее цель? В поиске вечных истин? Нет, это уж слишком. Не дать слабому человеку пасть жертвой правдоподобной лжи? Да — в особенности лжи, созданной людьми, которые, по крайней мере, выглядят и говорят, как мы. А еще защитить людей от их склонности верить в хорошие истории только лишь потому, что они кажутся правильными и не приносят огорчения. Да, и еще защищать людей от пинка со стороны власть предержащих.

Человечеству потребовалось немало времени, чтобы придумать научный метод. Причина такой задержки, без сомнения, состоит в том, что при правильном подходе к науке мы нередко сводим на нет глубоко укоренившиеся и устоявшиеся убеждения, включая укоренившиеся и устоявшиеся убеждения, присущие нам самим. В отличие от многих областей человеческой деятельности, наука — это не система убеждений; неудивительно, что первопроходцы науки часто вступали в конфликт с представителями власти. Самым известным примером, пожалуй, был Галилей, который из-за своей теории Солнечной системы, попал в неприятности с Инквизицией. Иногда занятия наукой оборачиваются хорошим пинком.

Значит, наука — это не просто скопление подлежащих изучению фактов и методов. Это образ мышления. В науке установленные «факты» всегда могут быть пересмотрены[121], однако мало кто из ученых прислушается к вашему мнению, если вы не предоставите доказательств, подтверждающих ошибочность более ранних идей. Если авторов этих идей уже нет в живых, альтернативы способны быстро получить признание, и научный метод прекрасно справляется со своей задачей. Живые авторы, особенно если они обладают определенным влиянием, могут создать немало препятствий на пути продвижения новых идей и их создателей. В этом случае люди ведут себя, как положено людям, и наука развивается плохо. Но даже в таких обстоятельствах новые идеи способны заменить собой общепринятую мудрость. Просто на это требуется больше времени и более веские доказательства.

Попробуем сопоставить науку с другими типами мировоззрения. Позиция Плоского Мира состоит в том, что в основе Вселенной лежит магия: события происходят потому, что так хотят люди. Для этого, конечно, требуется подходящее заклинание или повествовательный императив, обладающий достаточной силой, чтобы событие произошло, даже если люди этого не хотят, но в целом Вселенная была создана ради людей.

Священнослужители как Плоского, так и Круглого мира обладают похожими точками зрения, хотя одно важное различие между ними есть. Они верят в то, что Вселенной управляют боги (либо один бог), а события происходят либо по воле этих богов, либо потому, что им нет до нас дела, либо потому, что они действуют в соответствии с неким непостижимым и долговременным планом. Люди, тем не менее, могут попросить священников вступиться за них перед богами в надежде оказать на их решение хотя бы минимальное влияние.

Точка зрения философа, как видно на примере Антигона, заключается в том, что природу Вселенной можно вывести, используя чисто логический подход, опираясь на несколько базовых, универсальных принципов. По отношению к словесному мышлению и логике наблюдение и эксперимент играют лишь второстепенную роль.

С позиции науки желания людей очень слабо соотносятся с события, происходящими во Вселенной, а в богах нет никакой необходимости. Размышления, конечно, важны, однако в основе проверки любой гипотезы лежат эмпирические наблюдения. Задача науки состоит в том, чтобы помочь нам разобраться в устройстве окружающего мира. Вопросы о том, зачем существует Вселенная, или какого рода Существо (если таковое имеется) в конечном счете ей управляет, науку не интересуют. Ответы на такие вопросы невозможно проверить.

Удивительно, но идея о «неуправляемости» Вселенной наделила нас намного большим контролем над ней, чем магия, религия или философия. Магия нам не поможет, потому что в Круглом Мире ее просто нет. Некоторые люди верят в то, что молитва способна оказать влияние на их бога и, как следствие, дать людям определенную силу для воздействия на окружающий мир, подобно придворному, который нашептывает на ухо королю. Другие в это не верят и считают, что молитва играет, главным образом, психологическую роль. Она способна оказывать воздействие на людей, но не на Вселенную как таковую. Философия же вообще не склонна к лидерству и предпочитает следовать за другими.

Наука — это одна из форм рассказия. В сущности, выдумывание историй об окружающем мире характерно для всех четырех подходов к пониманию Вселенной — магии, религии, философии и науки. Как ни странно, но в этих историях нередко можно найти много общего. Мифы о сотворении мира во многих религиях удивительно напоминают космологическую теорию «Большого взрыва», которая описывает возникновение Вселенной. А монотеистическое представление о существовании единственного Бога, создавшего Вселенную и управляющего ей, подозрительно похоже на современную физическую концепцию единой Теории Всего, или единого фундаментального принципа, объединяющего теорию относительности и квантовую механику в убедительную и элегантную математическую конструкцию.

Процесс рассказывания историй об окружающем мире, вероятно, сыграл более важную роль на раннем этапе развития человечества и становления науки, чем содержание этих историй. Принимать в расчет точность повествования стали позднее. Истории о Вселенной дают нам возможность сравнивать их с тем, что происходит на самом деле и уточнять соответствие между нашими рассказами и реальным миром. А это уже довольно сильно напоминает научный метод.

История человечества, по-видимому, началась с довольно-таки Плоскомирской картины мира, населенного единорогами, оборотнями, богами и чудовищами; истории служили не столько для объяснения существующего порядка вещей, сколько для формирования неотъемлемой составляющей конструктора «Создай человека». Единороги, оборотни, эльфы, феи, ангелы и другие сверхъестественные существа не были частью этого мира. Но особой роли это не играло, ведь даже нереальные явления можно использовать, чтобы запрограммировать человеческий разум[122]. Подумайте, например, о всяких говорящих животных.

Во многих отношения научные модели устроены похожим образом. Они тоже не дают точного представления о реальном мире. Возьмите, к примеру, устаревшую модель, в которой атом был представлен в виде миниатюрной солнечной системы с крошечными твердыми частицами-электронами, вращающимися вокруг центрального ядра, также состоящего из крошечных твердых частиц, но другого вида: протонов и нейтронов. «На самом деле» атомы устроены не так. Но многие ученые до сих пор используют этот образ в качестве отправной точки своих исследований. Есть ли в этом смысл? — ответ зависит от конкретной задачи, и если планетарная модель перестает быть осмысленной, она заменяются ее на другую, более сложную — например, на представление атома в виде вероятностных облаков, или «орбиталей», которые описывают не сами электроны, а их вероятное местоположение. Это более сложная модель, которая дает более точное представление о реальности, нежели миниатюрная солнечная система, но ее все равно нельзя считать «истинной».

Научные модели не являются истинными, и именно поэтому они приносят пользу. Они рассказывают простые истории, доступные для нашего понимания. Это «ложь для детей», упрощенные истории, призванные нас научить, и ничего плохого в этом нет. Развитие науки состоит в том, чтобы рассказывать все более и более убедительную ложь все более и более развитым детям.

Какой бы ни была наша картина мира — магической, религиозной, философской или научной — мы стараемся изменить Вселенную, чтобы убедить самих себя в способности ее контролировать. Сторонники магической картины мира верят в то, что Вселенная откликается на наши желания. Поэтому контроль сводится лишь к поиску подходящего способа сообщить ей об этих желаниях — то есть заклинания. Последователи религий знают, что Вселенной на самом деле управляют боги, но надеются на то, что можно добиться желаемого, повлияв на их решения (либо повлиять на самих себя и смириться с собственной судьбой…). Сторонники философской точки зрения редко обращаются к Вселенной непосредственно, но надеются повлиять на то, как с ней обращаются другие. Если же мы соглашаемся с научной картиной мира, то сразу же признаем, что наша главная цель состоит вовсе не в контроле над Вселенной. Главная цель — понять, как она устроена.

В поисках понимания мы стали создавать истории, рассказывающие о наших планах на ближайшее будущее. Оказалось, что этот подход лучше всего срабатывает, если эти истории не предсказывают будущее, подобно ясновидящим, называя определенный день или год, в который случится некоторое событие. Нет, они должны предсказывать, что случится, если мы совершим определенные действия или проведем определенный эксперимент в заданных условиях. В этом случае мы можем провести эксперимент и сравнить результаты. Парадоксально, но факт: именно неудачный эксперимент дает нам наибольшее количество знаний.

Но нельзя же до бесконечности подвергать устоявшиеся истины сомнению и исправлять их каждый раз, когда они, как нам кажется, не соответствуют действительности. Или все-таки можно? И если рано или поздно этот процесс остановится, то когда именно это произойдет?

Хотя ученые привыкли к постоянным изменениям, большая часть этих изменений незначительны: они лишь немного корректируют наши представления о мире, но не бросают вызов старым идеям. Мы просто извлекаем из здания науки один кирпичик, слегка его шлифуем и возвращаем на место. Кажется, что новых вопросов, достойных внимания, больше не осталось, а все попытки опровергнуть признанную теорию потерпели неудачу. В этом случае данная область научного знания становится устоявшейся (но все еще не «истинной») и исправлять ее больше никто не пытается. Потому что всегда можно найти более привлекательную и интересную область для исследований.

Но это все равно, что перекрыть жерло вулкана большой затычкой. В конечном счете, накопившееся давление дает о себе знать. И вызывает взрыв невероятной силы. Земля на сотни километров вокруг покрывается пеплом, половина гор смывается в море, и все меняется…

Правда, перед этим мы наблюдаем длительный период стабильности, который заканчивается колоссальной битвой в попытке сохранить традиционное мировоззрение. Происходит смена парадигмы, или кардинальная перестройка образа мышления; примером могут служить теория эволюции Дарвина или теория относительности Эйнштейна.

Изменение научного мировоззрения влечет за собой изменения в культуре. Наука воздействует на наше представление о мире и прокладывает дорогу для новых технологий, меняющих наш образ жизни (а в случае недопонимания, намеренного или просто случайного, порождает довольно скверные социальные теории).

В наше время мы ожидаем, что за время нашей жизни в мире произойдут серьезные изменения. Если вы попросите ребенка предсказать будущее, то, скорее всего, услышите что-нибудь в духе научной фантастики — летающие автомобили, выходные на Марсе, улучшенные и уменьшенные технологии. Скорее всего, они окажутся неправы, но важно другое. Важно то, что от современных детей вы не услышите ответа вроде: «Перемены? Ну, скорее всего, никаких серьезных изменений не будет. Я буду заниматься примерно те же, чем сейчас занимаются мама с папой и чем раньше занимались их родители». Однако пятьдесят лет, или одного дедушку назад, подобная точка зрения была преобладающей. Десять-одиннадцать дедушек тому назад переход к новой конструкции плуга уже был серьезной переменой в жизни большинства людей.

И все же… В глубине всех этих перемен люди остаются людьми. Базовые желания и потребности людей практически не изменились за последнюю сотню дедушек — даже если выходные на Марсе когда-нибудь станут реальностью (все эти пляжи…). Способы удовлетворения этих потребностей могут меняться — скажем, гамбургер вместе кролика, убитого собственноручно изготовленной стрелой — но мы все равно нуждаемся в пище. Как и в друзьях, сексе, любви, безопасности и многих других знакомых нам благах.

Пожалуй, самым серьезным и значимым изменением, которое по-настоящему повлияло на природу человеческой личности, стали современный транспорт и средства связи. Географические барьеры, которые раньше отделяли культуры друг от друга, практически потеряли свою значимость. Культуры сливаются и превращаются в одну глобальную мультикультуру. Сложно сказать, чем она станет в будущем, поскольку этот процесс носит эмерджентный характер и все еще находится на переходном этапе. Вероятно, она будет совсем не похожа на огромный американский торговый центр, который обычно ассоциируется с мультикультурой. Именно это и делает современный мир таким увлекательным — и в то же время таким опасным.

В конечном счете, мысль о том, что мы держим Вселенную под контролем — всего лишь иллюзия. Нам известно сравнительно небольшое число приемов и еще один большой и универсальный прием, позволяющий нам создавать новые, более простые. Этот универсальный прием и есть научный метод. И он себя окупает.

У нас есть еще один прием — мы умеем рассказывать правдоподобные истории. И на данном этапе своей эволюции мы проводим в них большую часть своей жизни. «Действительность», в которой живет большинство из нас, с ее техосмотрами, бумажными деньгами и социальными системами — просто фантазия, в которую мы верим; и именно благодаря тому, что мы в нее верим, она и кажется такой реальной.

Несмотря на свой упорный труд, бедняга Фокиец опроверг старые истории, в то время как сам не был готов к созданию новых. Сопоставив свои результаты с реальностью, он обнаружил, что никакой реальности нет — или, по крайней, реальность была не такой, как ему хотелось. Внезапно он оказался во Вселенной без карты. Но с тех пор в составлении карт мы достигли заметных успехов.

Глава 23. Венец всего живущего

В дом Ди волшебники вернулись подавленными, и всю оставшуюся неделю просидели сложа руки и действуя другу другу на нервы. Они были очень расстроены услышанной историей, хотя и не могли этого четко сформулировать.

«Наука — дело опасное», — наконец, произнес Чудакулли. — «Лучше оставим ее в покое».

«Мне кажется, ученые похожи на волшебников», — сказал Декан, обрадованный тем, что неловкое молчание закончилось. — «Им нужно объединяться вместе, иначе им в голову приходят всякие странные идеи».

«Верно, старина», — согласился с ним Чудакулли — вероятно, впервые за всю жизнь. — «Значит… наука не для нас. Мы будем полагаться на здравый смысл — он поможет нам довести дело до конца».

«Точно», — подтвердил Преподаватель Современного Руносложения. — «Да и кого волнуют эти лошади? Если упали — значит, сами и виноваты».

«Перед началом обсуждения», — сказал Чудакулли, — «предлагаю согласовать то, что нам уже удалось выяснить, что скажете?»

«Что бы мы ни делали, победа остается за эльфами», — высказался Декан.

«Эмм… Знаю, это может показаться глупым…», — начал Ринсвинд.

«Да. Наверняка так и будет», — перебил его Декан. — «Ты хоть что-нибудь полезное сделал с тех пор как мы вернулись?»

«Ну, вообще-то да», — ответил Ринсвинд. — «Я тут, знаете, гулял, осматривался».

«А я что говорю?! Ты же ни одной книги не прочитал, так ведь? Что толку от твоих прогулок?»

«Ну, они полезны для здоровья», — сказал Ринсвинд. — «А еще можно заметить кое-что интересное. Вчера мы с Библиотекарем ходили в театр…»

Они взяли самый дешевый билет, но Библиотекарь заплатил за два пакета с орехами.

Привыкнув к этой эпохе, они поняли, что можно обойтись и без серьезной маскировки Библиотекаря. Жилет, свободный капюшон и накладная борода — в результате Библиотекарь выглядел приличнее большинства людей, занимавших дешевые места, которые в данном случае были настолько дешевыми, что их обладателям, честно говоря, приходилось стоять. По сути они заплатили только за свои ноги.

Исполняли пьесу «Горбатый король» Артура Дж. Соловья. Вышла она не особенно удачной. А если честно, то такой плохой пьесы Ринсвинд не видел еще ни разу. Библиотекарь развлекал себя тем, что исподтишка бросал на сцену орехи, которые отскакивали от накладного горба короля. Тем не менее, публика следила за происходящим с немым восторгом — особенно ей понравилась сцена, в которой король, обращаясь к знати, произносит свою памятную фразу: «Итак, декабрь наших смут — Пусть придурок, который это делает, сейчас же прекратит!»

Плохая пьеса при хорошей публике, — размышлял Ринсвинд, после того, как их выгнали из театра. Конечно, Обитатели Ракушечных Холмов не смогли бы выдумать даже такой пьесы — например, их творение могло бы называться «Если бы мы изобрели краску, то могли бы сидеть и смотреть, как она сохнет», — но все же фразы звучали неуместно, действие казалось натянутым, а сюжет практически стоял на месте. И тем не менее, лица зрителей были буквально прикованы к сцене.

Подумав, Ринсвинд прикрыл один глаз рукой и, сосредоточившись изо всех сил, осмотрел театр. Хотя открытый глаз сильно слезился, Ринсвинд смог рассмотреть несколько эльфов, занимавших дорогие места наверху.

Эльфам тоже нравились пьесы. Это было очевидно. Люди с богатым воображением были им по душе. Фантазия, которой они наделили людей, была просто ненасытной. Она была готова поглотить даже пьесы господина Соловья.

Воображение создавало монстров. Оно внушало страх перед темнотой, но не перед настоящими опасностями, которыми могли в ней скрываться. Оно населяло ночную темноту своими собственными кошмарами.

А значит…

У Ринсвинда появилась идея.

«Думаю, нам стоит отказаться от попыток повлиять на философов и ученых», — сказал он. — «Такие люди во все времена верят во что угодно. Мы не сможем им помешать. А наука кажется слишком уж запутанной. Я все никак не могу забыть о том бедняге…»

«Да, да, да, мы все через это прошли», — устало произнес Чудакулли. — «Давай ближе к делу, Ринсвинд. У тебя есть какие-то новые сведения?»

«Мы могли бы попробовать обучить людей искусству», — сказал Ринсвинд.

«Искусству?» — удивился Декан. — «Искусство — для лентяев! От него только хуже станет!»

«Я имею в виду живопись, скульптуру и театр», — продолжал Ринсвинд. — «Не думаю, что нам следует искоренить эльфийское влияние. Я думаю, нам следует поддерживать его настолько, насколько это возможно. Мы должны развить у этих людей воображение. Пока что им не хватает фантазии».

«Но ведь именно этого и хотят эльфы, дружище!» — не выдержал Чудакулли.

«Да!» — воскликнул Ринсвинд, который, придумав идею, не связанную с бегством, был практически опьянен новыми ощущениями. — «Давайте поможем эльфам! Поможем им уничтожить самих себя».

Какое-то время волшебники сидели, не произнося ни слова. Наконец, Чудакулли спросил: «Что ты имеешь в виду?»

«В театре я видел немало людей, которым хотелось бы верить, что мир отличается от окружающей их действительности», — рассказывал Ринсвинд. — «Мы могли бы…». Он пытался подобрать ключ к разуму Архканцлера, который славился своей непроницаемостью. «Ну, вы же знаете Казначея?» — спросил он.

«С этим джентльменом я встречаюсь практически каждый день», — мрачно ответил Чудакулли. — «И я очень рад, что в этот раз мы оставили его вместе с его тетей».

«А вы помните, как вылечили его безумие?»

«Мы его не вылечили», — сказал Чудакулли. — «Мы просто изменили его лекарство, чтобы ему постоянно казалось, будто он нормальный».

«Вот именно! Вы превратили болезнь в лекарство, сэр! Мы усугубили его безумие, и он снова стал нормальным. Почти. Если не считать приступов невесомости и тех случаев с…»

«Да, да, мы поняли», — прервал его Чудакулли. — «Но я все еще не вижу, к чему ты клонишь».

«Хочешь сказать, что мы должны сражаться, как те монахи, которые живут вблизи Пупа?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения. — «Они сами невысокие и тощие, но могут подбросить здоровенного мужика в воздух».

«Вроде того, сэр», — ответил Ринсвинд.

Чудакулли потыкал Думминга Тупса.

«Я случайно не упускаю нить разговора?» — спросил он.

«Мне кажется, Ринсвинд хочет сказать, что если мы станем усиливать эльфийское влияние, то оно каким-то образом обернется против них» — сказал Думминг.

«Это возможно?»

«Архканцлер, ничего лучше я предложить не могу», — признался Думминг. — «В этом мире сила веры не так велика, как в нашем, но она все же достаточно существенна. К тому же эльфы уже здесь. И никуда не денутся».

«Но, как нам известно, они… в каком-то смысле питаются людьми», — сказал Ринсвинд. — «Мы хотим от них избавиться. Мм… И у меня есть план».

«У тебя есть план?» — глухим голосом произнес Чудакулли. — «А у кого-нибудь еще есть план? Кто-нибудь? Кто-нибудь? Ну хоть кто-то?»

Ответа не последовало.

«Пьеса, которую я видел, была ужасной», — продолжил Ринсвинд. — «Может, с творчеством у этих людей и получше, чем у Обитателей Ракушечных Холмов, но над ними еще работать и работать. Мой план… что ж, я хочу, чтобы мы перенесли этот мир в то русло истории, где живет некто Уильям Шекспир. И нет никаких Артуров Дж. Соловьев».

«А кто такой этот Шекспир?» — спросил Думминг.

«Человек», — ответил Ринсвинд, — «который написал вот это». Ринсвинд выложил на стол потрепанную рукопись и толкнул ее в сторону волшебников. «Прочти с того места, которое я отметил, будь добр».

Думминг поправил очки и откашлялся.

«Что за мастерское создание, эмм, почерк просто ужасный…»

«Позвольте мне», — сказал Чудакулли, забирая рукопись. — «Твой голос для таких случаев не подходит, Тупс». Пристально изучив страницу, он начал: «Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса Вселенной! Венец всего живущего!..»

Он замолчал.

«И этот человек живет здесь?» — спросил он.

«В потенциале», — ответил Ринсвинд.

«Он написал это, стоя по колено в навозе, в городе, где головы насаживают на пики?»

Ринсвинд просиял. — «Да! В своем мире он, по-видимому, был драматургом, оказавшим наибольшее влияние за всю историю человечества! Несмотря на то, что многим режиссерам приходилось тактично редактировать его пьесы, потому что он, как и любой человек, иногда бывал не в духе!»

«Говоря «в своем мире», ты имеешь в виду…?»

«Альтернативные реальности», — пробормотал недовольный Думминг. Когда-то в школьной постановке он играл роль Третьего Гоблина, и считал, что его голос неплохо подходит для выступлений перед публикой.

«То есть он должен быть здесь, но сейчас его нет» — строго спросил Чудакулли.

«Думаю, он должен быть здесь, но так не сложилось», — сказал Ринсвинд. — «Послушайте, эти люди, конечно, не Обитатели Ракушечных Холмов, но их искусство явно отстает в развитии. Их театр — настоящий кошмар, у них нет ни одного стоящего художника, они не в состоянии изваять приличную статую — этот мир не таков, каким должен быть».

«И что?» — спросил все еще обиженный Думминг.

Ринсвинд подал знак Библиотекарю, который неторопливо обошел сидящих за столом, раздав им небольшие книги в зеленом тканевом переплете.

«Это еще одна пьеса, которую он напишет… все еще пишет… написал… которая будет написана когда-то в будущем», — объяснил он. — «Думаю, все вы согласитесь с тем, что это может быть важно…»

Волшебники прочитали пьесу. Потом прочитали еще раз. Затем они устроили горячий спор, но это было в порядке вещей.

«В данных обстоятельствах это просто превосходная пьеса», — наконец, прервал молчание Чудакулли. — «И мне кажется, что я где-то ее уже слышал».

«Да», — подтвердил Ринсвинд. — «Я думаю, это происходит из-за того, что он напишет ее после того, как выслушает вас. Мы обязаны за этим проследить. Это человек, который способен сказать публике, сказать публике, что они видят всего-навсего кучку актеров на крошечной сцене, а потом заставить их своими глазами увидеть грандиозную битву».

«Что-то я такого не припомню», — засомневался Преподаватель Современного Руносложения, быстро перелистывая страницы.

«Это из другой пьесы, Рунист», — сказал Чудакулли. — «Постарайся не отставать от других. Итак, Ринсвинд? Предположим, что мы согласны следовать твоему плану. Мы должны проследить за тем, чтобы этот человек появился на свет и написал эту пьесу в этом мире, так? Зачем?»

«Давайте, отложим этот вопрос до второго этапа, сэр? Надеюсь, ответ будет очевиден, но вдруг эльфы нас подслушивают».

Тот факт, что план состоял из двух этапов, сам по себе впечатлил волшебников, однако Чудакулли продолжал настаивать: «Говорю же тебе, Ринсвинд, такой пьесе эльфы будут только рады».

«Да, сэр. Они же глупые. В отличие от вас, сэр».

«У нас есть вычислительная мощь ГЕКСа», — сказал Думминг. — «Думаю, мы сможем гарантировать его существование в этом мире».

«Мм… да», — произнес Ринсвинд. — «Но чтобы он смог появиться, сначала нам нужно изменить этот мир. Вероятно, это потребует некоторых усилий. И нам придется кое-куда отправиться. В прошлое… на тысячи лет назад».

Свет от костра освещал стены пещеры. По одну сторону от него, на большом каменистом выступе, с которого открывался вид на кустарниковые заросли, сидели волшебники. По другую — Пещерные Вонючки.

Пещерные люди смотрели на волшебников с чувством, напоминавшим благоговейный трепет, но только лишь потому, что никогда не видели людей, которые бы столько ели. Мысль о том, что имея при себе огромные запасы пищи можно рассчитывать на гостеприимство в любом месте, принадлежала Чудакулли, хотя, по мнению других волшебников, для него это был просто повод оказать грубую, но полезную услугу и с радостью добыть побольше дичи на охоте.

Теперь от дичи остались в основном объедки. Волшебники жаловались из-за отсутствия лука, соли, перца, чеснока, а в случае Ринсвинда — еще и картошки, зато они не испытывали недостатка в мясе.

Так они провели уже две недели, в пещерах, разбросанных по всему континенту. Постепенно они начали привыкать, хотя отсутствие туалетов оставалось проблемой.

Ринсвинд, однако, вместе с Обгоревшей Палкой сидел в отдалении от костра.

В данном случае было важным не столько знание языков, сколько способность донести что-то до понимания собеседника. Но Обгоревшая Палка учился быстро, а у Ринсвинда уже был многонедельный опыт. Сам диалог состоял из окончаний и ударений, основанных на звуке «гррр» в сочетании с разными жестами, но его смысл состоял в следующем:

«Итак, идею рисования углем ты уже освоил, а теперь позволь мне обратить твое внимание вот на эти красители. Это Бееелый — тут все просто, это Крааасный — он похож на кровь, а это Жееелтый — вроде, эмм, яичного желтка. Куд-кудах-тах-тах? И еще я нашел четвертый цвет — это бледная коричневая охра, которую мы пока что будем называть цветом «детской неожиданности»»

«Пока все ясно, Остроконечная Шляпа», — выражением этой мысли стал прилежный кивок.

«Вот тебе большой совет. Немногие об этом знают», — сказал Ринсвинд. — «Мы берем животных, так, которых ты уже пробовал рисовать — молодец, — но теперь нужно сделать то, что мы называем «раскраской». Здесь тебе придется потрудиться. Тебе пригодится разжеванная веточка. А теперь смотри, как я, тщательно подбирая оттенки, добиваюсь того, что — как бы это сказать?»

«Ого, похоже на настоящего буйвола! Жуть какая!»

«Дальше будет лучше. Могу я взять уголь? Спасибо. А это что?»

Ринсвинд аккуратно нарисовал еще одну фигуру.

«Мужчина с большим [123]?» — спросил Обгоревшая Палка.

«Что? О. Извини, не так нарисовал… Я имел в виду вот это…»

«Мужчина с копьем! Эй, он бросает копье в буйвола!»

Ринсвинд улыбнулся. За последнюю пару недель у него было несколько неудачных попыток, но Обгоревшая Палка обладал подходящим складом ума. Он был впечатляюще простым, а среди людей по-настоящему простой ум — большая редкость.

«Я как увидел тебя, так сразу понял, что в тебе есть что-то разумное», — соврал Ринсвинд. — «Возможно, все дело в том, что твои надбровные дуги показались из-за угла на две секунда раньше, чем ты сам». Обгоревшая палка широко улыбнулся. Ринсвинд продолжал: «Теперь тебе нужно задать себе один вопрос: насколько эта картинка на самом деле реальна? И где находилась картинка до того, как я ее нарисовал? Что случится теперь, когда она нарисована на стене?»

Волшебники наблюдали, сидя вокруг костра.

«Зачем он тыкает в картинку?» — спросил Декан.

«Думаю, он начинает понимать мощь символов», — сказал Чудакулли. — «Эй, если больше никто не хочет ребрышек, то я их доем».

«Соуса для барбекю нет», — простонал Преподаватель Современного Руносложения. — «Сколько лет осталось до сельскохозяйственной революции?»

«Вероятно, сотни тысяч лет, сэр», — ответил Думминг. — «А может, намного больше». Тяжело вздохнув, Преподаватель Современного Руносложения обхватил голову руками.

Ринсвинд подошел к ним и сел рядом. Другие люди из клана Обгоревшей Палки до отвала наелись дармовой едой и теперь внимательно за ним наблюдали.

«Кажется, все идет хорошо», — сказал он. — «Он наверняка усвоил связь между реальностью и картинками в его голове. Картошки так и нет?»

«Может, через много тысяч лет и будет», — проворчал Преподаватель Современного Руносложения.

«Черт. Ну, мясо же есть. Неужели природе так сложно это понять? Овощи ведь не такие сложные, как мясо!». Он вздохнул, а затем удивленно посмотрел на Обгоревшую Палку.

Какое-то время тот неподвижно рассматривал рисунок, а затем подошел к другой каменной стене и взял копье. Он искоса взглянул на изображение буйвола, которое на фоне мерцающего пламени и правда казалось живым, а потом запустил в него копьем и спрятался за камнем.

«Джентльмены, мы нашли своего гения и теперь движемся в правильном направлении», — объявил Ринсвинд. — «Думминг, может ли ГЕКС завтра на рассвете переместить несколько буйволов к входу в пещеру?»

«Да, думаю, проблем быть не должно».

«Отлично». Ринсвинд огляделся. А еще здесь довольно много высоких деревьев. Что очень кстати.

Наступил рассвет, и на дереве было полно волшебников.

На земле толпились буйволы. ГЕКС переместил целое стадо, которое теперь оказалось запертым в своеобразном загоне между скалами и деревьями.

А на каменистом выступе, прямо перед недоумевающими и испуганными существами, Обгоревшая Палка вместе с остальными охотниками недоверчиво смотрели на эту картину.

Но это длилось какое-то мгновение. Все-таки у них были копья. Им удалось завалить двух буйволов, прежде чем остальные разбежались. А люди после этого случая стали оказывать Обгоревшей Палке какое-никакое уважение.

«Ладно, кажется, я понял, чего ты добиваешься», — сказал Чудакулли после того, как волшебники очень осторожно спустились вниз.

«А я вот — нет», — признался Декан. — «Ты учишь их основам магии. Но она же здесь не действует!»

«А вот они думают, что действует», — сказал Ринсвинд.

«Но ведь только благодаря нам! Что они будут делать завтра, когда он нарисует еще одну картинку, а буйволы не появятся?»

«Они посчитают это экспериментальной ошибкой», — ответил Ринсвинд. — «Потому что это логично, так ведь? Ты рисуешь волшебную картинку, и она оживает! Это настолько логично, что так просто их в этом уже не разубедить! К тому же…»

«Что?» — спросил Думминг.

«А, я подумал, что если Обгоревшая Палка — по-настоящему здравомыслящий человек, то он будет следить за миграциями местных животных и выбирать для рисования картинок подходящий момент».

Прошло еще несколько недель. Теперь людей, похожих на Обгоревшую Палку, стало больше.

Появились даже Красные Руки.

«… итак», — сказал Ринсвинд, который сидел у реки и разминал глину, — «из глины легко можно сделать не только змей».

«Змей делать просто», — сказал Красные Руки, по самые подмышки измазанный в глине.

«А в округе водится много змей, да?» — спросил Ринсвинд. Место было похоже на змеиный рай.

«Много».

«Никогда не задумывался, почему? Ты играешь с глиной, лепишь из нее змей, а потом змеи появляются на самом деле?»

«Это я создаю змей?» — удивился Красные Руки. — «Как же так? Я занимался этим только из-за приятных тактильных ощущений».

Красные Руки посмотрел на свои руки так, будто перед ними были два орудия убийства. Похоже, он оказался не таким смышленым, как Обгоревшая Палка.

«А ты не задумывался о том, чтобы вылепить что-нибудь другое?» — спросил Ринсвинд. — «Что-нибудь более съедобное?»

«Рыбы съедобные», — согласился Красные Руки.

«Так почему бы не вылепить из глины рыбу?» — с искренней улыбкой спросил Ринсвинд.

На следующее утро выпал дождь из форели.

После обеда счастливый Красные Руки, которого клан, живущий в зарослях камыша, благодарил, как своего спасителя, вылепил из глины модель большой полной женщины.

Волшебники принялись обсуждать возможные этические последствия дождя из полных женщин, который ГЕКС мог бы устроить над обширной территорией. Обсуждение длилось довольно долго и неоднократно прерывалось, чтобы волшебники могли разобраться в своих мыслях, но, в конечном счете, предложение Декана было отклонено. Общее мнение было таково: если мы дадим мужчине полную женщину, ее хватит только на один день, но если мы поможем ему стать важным, научив секрету охоты на буйволов или ловли рыбы, то он сможет заполучить столько полных женщин, сколько сам захочет.

Следующим утром они отправились на тысячу лет в будущее. Украшена была едва ли не каждая пещера на всем континенте, а кругом было множество полных женщин.

Они отправились дальше…

На лесной поляне мужчина вырезал из дерева статую бога. Возможно статуя вышла неудачной, а может быть, просто бог был слишком уродливым.

Волшебники наблюдали.

И тут в сопровождении двух эльфов появилась эльфийская Королева. Ее спутники были мужчинами или, по крайней мере, приняли вид мужчин. Королева была в ярости.

«Что вы здесь делаете, волшебники?» — рявкнула она.

Чудакулли ответил ей раздражающе дружелюбным кивком. «О, у нас тут просто… как мы это называем, Думминг?»

«Социологический эксперимент, Архканцлер», — подсказал Думминг.

«Но вы учили их живописи! И скульптуре!»

«А еще музыке», — радостно добавил Чудакулли. — «Как оказалось, Преподаватель Современного Руносложения неплохо играет на лютне».

«Боюсь, что до профессионального уровня мне далеко», — покраснев, заметил Преподаватель Современного Руносложения.

«А ее чертовски просто сделать, эту лютню», — продолжил Чудакулли. — «Всего-то нужно взять панцирь черепахи и несколько сухожилий — и инструмент готов. Я сам как раз вспоминал, как нужно обращаться со свистулькой, на которой играл в детстве, хотя игра Декана на расческе с бумажкой, боюсь, оставляет желать лучшего».

«И зачем вы все это делаете?» — строго спросила Королева.

«Вы злитесь? Мы думали, что вам это понравится?» — удивился Чудакулли. — «Мы думали, что вы хотите именно таких людей. Ну, знаете — с богатым воображением».

«Он создал музыку?» — спросила Королева, злобно взглянув на Преподавателя Современного Руносложения, который смущенно помахал ей рукой.

«О нет, уверяю вас», — ответил он. — «Эм, они сами поняли, ну, знаете, как в общих чертах использовать ударные, витые раковины и так далее, но звучало это как-то скучновато. Мы им просто немного помогли».

«Дали им несколько советов», — весело добавил Чудакулли.

Королева прищурилась. «Значит, вы что-то замышляете!» — сказала она.

«А что вас не устраивает?» — спросил Чудакулли. — «Посмотрите вон на того парнишку. Он рисует бога в своем воображении. Пусть в нем полно дырок и древоточцев, но в целом смотрится он неплохо. Это же действительно сложная умственная деятельность. Мы подумали, что если вам хочется людей с богатым воображением, то мы поможем им в этом преуспеть. Для вас они заселят этот мир драконами, богами и чудовищами. Вы сами этого хотели».

Королева наградила его еще одним взглядом, и на этот раз он был похож на взгляд человека, который, не обладая чувством юмора, тем не менее подозревает, что его разыгрывают.

«И с чего вы вдруг решили нам помочь?» — спросила она. — «Ты же сам сказал, чтобы я съела твое исподнее».

«Ну, этот мир не настолько важен, чтобы стать причиной раздора между нами», — сказал Чудакулли.

«Одного из ваших не хватает», — заметила Королева. — «Где тот дурачок?»

«Ринсвинд?» — переспросил Архканцлер с таким невинным выражением лица, на которое не повелся бы ни один человек. — «О, он в основном занимается тем же самым. Помогает людям развивать воображение. А вы, насколько я понимаю, именно этого и хотите».

Глава 24. Расширенное настоящее

Искусство? Оно кажется совершенно излишним. Лишь немногие истории, посвященные эволюции человека, а точнее Homo sapiens, считают музыку или изобразительное искусство неотъемлемой частью этого процесса. О да, они нередко упоминаются как сопутствующее явление, подтверждающее уровень нашего развития: «Вы только посмотрите на эту замечательную пещерную живопись, эти статуэтки, блестящие драгоценности и украшения! Это доказывает, что наш мозг стал более крупным/умным/любящим/похожим на мозг Преподавателя Современного Руносложения…». Однако живопись не представляется нам необходимой составляющей эволюции, благодаря которой мы стали теми, кто мы есть; как, впрочем, и музыка.

Так зачем же Обгоревшая Палка и Красные Руки балуются с живописью, и почему Ринсвинд хочет им в этом помочь?

Мы уже слышали историю о Голых Приматах[124], которые занимаются сексом, встречались с Приматами-Сплетниками[125] и Привилегированными Приматами[126], различными видами человекообразных обезьян, которые стали разумными существами, живя на побережье, или в погоне за газелями на просторах саванн. Мы познакомились со многими историями о развитии интеллекта, который достиг апогея в лице Эйнштейна, рассказали вам историю о привилегиях/ритуалах инициации/отборе, которая в конечном счете привела нас к Эйхману и «Подчинению авторитетам»; но мы так и не представили вам вариант эволюции, главным достижением которого стали бы Фэтс Уоллер, Вольфганг Амадей Моцарт или даже Ричард Фейнман, играющий на бонго-барабанах.

Так вот, теперь мы исправим это упущение.

Музыка составляет важную часть жизни большинства людей, и ее влияние, благодаря кино и телевидению, продолжает расти. Фоновая музыка то и дело сообщает нам о событиях, которые вскоре должны произойти на экране, о том, как накаляется и разряжается обстановка, о мыслях персонажей и, в особенности, об их эмоциальном состоянии. Человеку, выросшему в музыкальной среде XX века, совсем не просто представить, каким мог быть музыкальный слух человека на «примитивном» этапе своего развития.

Слушая музыку отдаленных народов или «примитивных» племен мы не должны забывать о том, что возраст этой музыки соответствует возрасту произведений Бетховена и намного превосходит возраст джаза. Подобно амебам или шимпанзе, эта музыка не принадлежит нашим предкам — она современна в той же мере, что и мы сами; просто она, как и эти существа, кажется нам примитивной. Она вызывает недоумение: может быть, мы слушаем не то или не так? Нас привлекает мысль о том, что поп-музыка, которая стремится вызвать у нас моментальную симпатию, могла бы пролить свет на внутренние структуры нашего мозга, «соответствующие» определенной музыкальной теме и испытывающие от нее удовлетворение. Если бы мы были генетиками-традиционалистами, то могли в этом месте употребить выражение «музыкальные гены». Но мы так делать не будем.

За последние годы нейробиологи разработали ряд методов, позволяющих нам наблюдать за работой мозга в действии. В частности, они могут показать, какие зоны мозга становятся активными во время прослушивания музыки. На данный момент сканы МРТ и ПЭТ дают слишком плохое разрешение — как во времени, так и в пространстве, поэтому мы знаем только то, что музыка возбуждает правое полушарие мозга. Если эта музыка нам знакома, в работу включаются зоны, отвечающие за память, если же мы ее анализируем или пытаемся разобрать слова песни — зоны речевого анализа. Опера заставляет работать оба региона — возможно, именно поэтому ее так любит Джек: ему нравится, когда его мозг пропускают через блендер.

Наша симпатия к музыке берет начало в раннем возрасте. Более того, многочисленные факты указывают на то, что музыка, которую мы слышим, находясь в утробе матери, может влиять на наши музыкальные предпочтения в будущем. Психологи проигрывали музыку детям, которые только начинали брыкаться — они обнаружили, что младенцы способны различать те же самые музыкальные категории, что и мы, взрослые. Под музыку Моцарта они сначала перестают брыкаться и где-то минут пятнадцать лежат спокойно, а потом начинают брыкаться снова — вероятно, следуя музыкальному ритму. Но несмотря на подобные заявления, звучат они не слишком убедительно. Если сменить музыку на какое-нибудь другое произведение Моцарта, Гайдна или Бетховена, то брыкание прекращается, но примерно через минуту начинается снова. Под музыку Битлз Стравинского, религиозные песнопения или джаз Нового Орлеана они сохраняют спокойствие заметно дольше — около десяти минут.

Если ту же самую музыку проиграть несколькими месяцами позже, то обнаружится, что ребенок в какой-то мере помнит и стиль исполнения, и музыкальные инструменты. По-видимому, произведение, написанное для четырех инструментов, позволяет распознать «стиль Моцарта» ничуть не хуже целой симфонии. В состав нашего мозга входят довольно сложные модули распознавания музыки, которыми мы можем пользоваться еще до того, как овладеем речью, и даже до нашего рождения. Зачем же они нужны?

Мы пытаемся понять сущность музыки — как будто мы знаем, в чем состояла сущность секса у Голых Приматов, или сущность подчинения у Эйхманна, или — если уж на то пошло — что значит быть существом с наиболее развитым на всем Круглом Мире интеллектом/экстеллектом. Мы хотим услышать историю, которая смогла бы увязать изобразительное искусство и музыку с ответом на вопросы «Откуда мы взялись?» и «Зачем университетам тратить столько денег на гуманитарные факультеты?». Почему Ринсвинд так горит желанием привнести искусство в жизнь наших предков?

В начале двадцатого века было популярным подражать музыке «примитивных» племен. Примерами могут служить «Весна священная» Стравинского и «Танец огня» Мануэля де Фальи, музыкальный стиль которых, как казалось, был источником подлинного примитивизма. Считалось, что рассказы Бронислава Малиновского о жителях Тробрианских островов, для которых — к всеобщему удивлению — было совершенно чуждым цивилизованное сдерживание сексуальных порывов, так хорошо описанное Фрейдом на примере Венского общества, показывали нам, насколько счастливее и чище была жизнь «Людей природы», и как их музыка — благодаря флейтам и барабанам — отражала их простодушие лучше любых симфоний. В джазе, созданном якобы «примитивными» негритянскими музыкантами Нового Орлеана, слышались отголоски напоминающие о природе и животном начале (а с точки зрения некоторых христиан были воплощением зла). Музыка как будто была особым языком, существующим параллельно с речью — она развивалась в различных сообществах с самыми разными ценностями и отражала особенности человеческой природы лучше любого другого аспекта нашей культуры.

Избежать этой точки зрения, навязанной СМИ, так же трудно, как и ассоциаций между обществом Каменного века и семейкой Флинтстоунов. В такой же романтической манере племенную музыку и танцы описывала Маргарет Мид, которая рассказала о времени, проведенном со своей подругой из племени в книге «Достижение совершеннолетия на Самоа. Исследование психологии молодежи в примитивных сообществах с точки зрения западной цивилизации»[127]. Когда Голливуд хочет показать примитивную, но вместе с тем высокодуховную природу храбрых индейцев, каннибалистских племен Борнео или гавайских туземцев, нам демонстрируют танец дождя, брачную музыку и гавайских танцовщиц. Когда мы посещаем эти места, туземцы исполняют перед нами эти танцы, потому что они привлекают туристов с деньгами. Взаимозависимость между нашим музыкальным окружением, гавайскими танцами, оперой и фоновой музыкой Голливудских фильмов совершенно лишила нас способности распознавать «естественное» искусство — будь то живопись или музыка.

Так или иначе, на самом деле мы хотим совсем другого. «Естественность» — это иллюзия. Десмонд Моррис заработал немало денег на продаже рисунков, сделанных приматами. Обезьянам, как и самому Моррису, все это наверняка понравилось — то же самое, наверное, можно сказать о тех, кто купил эти рисунки или пришел посмотреть на них в художественную галерею. А еще есть рисующий слон, который даже подписывает свои творения. Ну, в некотором роде. В современной живописи есть целое направление, ключевые принципы которого, по-видимому, связаны с поиском подлинной простоты. С одной стороны — это невзрачные детские рисунки, которые четко демонстрируют нам ступенчатое влияние культуры, или экстеллекта, на зарождающийся детский интеллект. Правда, для наших некомпетентных глаз эти рисунки демонстрируют только то огромное удовлетворение, которое некоторые родители получают в ответ на минимальные усилия собственных детей.

Но это явление имеет и другую, более интеллектуальную, сторону — переход к видимым ограничениям действительности, как в случае кубизма, или же к попыткам изменить наше восприятие — таковы например, картины Пикассо, изображающие профили лиц с двумя глазами на одной стороне. Одна из распространенных форм современного искусства — это составление комбинаций из бумажных прямоугольников различной текстуры или расположение редких капель краски по какому-нибудь простому правилу или же смешивание угольного порошка с жирными разводами масляной краски, благодаря которому холст приобретает особую текстуру и узор. Любая из этих картин может порадовать наш глаз. Почему? Чем все перечисленне отличается от природных объектов, некоторые из которых также способны приносить нам большое наслаждение?

Теперь нам бы хотелось совершить гигантский прыжок и совместить в одном контексте Моцарта, джаз, текстуру бумаги и картины, нарисованные угольной пылью на масляных разводах. Мы думаем, что в этот контекст естественным образом вписывается и древняя пещерная живопись — мы знаем, что появилась она давно и поэтому имеет больше оснований называться примитивной — если бы только мы могли взглянуть на нее с точки зрения современников художника. Та же проблема касается и произведений Шекспира, ведь наши уши и разум — то есть наш экстеллект — слишком далеки от эпохи Елизаветы I.

Здесь нам придется воспользоваться более научным языком. Нам потребуется выяснить, как именно мы воспринимаем свет, звук и прикосновение — иначе говоря, о чем нам говорят органы чувств. Для начала заметим, что они ничего говорят — и в этом состоит первый урок. В своей книге «Объяснение сознания»[128] Дэниэл Деннетт раскритиковал представление сознания в виде «Картезианского театра»[129]. Смысл этой идеи в том, что мы воображаем себя зрителями маленького театра у себя в голове, куда глаза и уши передают изображения и звуки из окружающего мира. В школе нас учили, что глаз по своему устройству напоминает фотоаппарат и что изображение извне проецируется на плоскость сетчатки — как будто в этом и состоит вся сложность. Нет, сложности здесь только начинаются, потому что отдельные фрагменты этого изображения следуют различными маршрутами и попадают в разные зоны мозга.

Когда мы видим красный автобус в движении, то уже на сравнительно раннем этапе анализа мозг выделяет такие характеристики, как «движущийся», «красный» и «автобус»… впоследствии они не просто объединяются друг с другом, формируя мысленный образ. На самом деле этот образ образуется из множества указателей и отдельных кусочков — практически все, что мы «видим», когда осматриваем комнату существует только «внутри» нашего мозга. Это совсем не похоже на телевизор. В мозге нет мгновенного приема и перерисовки изображения, а практически все «детали» нашего окружения создаются мозгом как фон, охватывающий небольшой фрагмент, на котором сосредоточено наше внимание. Многие из этих деталей как таковые вообще отсутствуют в нашем сознании — это иллюзия, созданная нашим разумом.

Когда мы видим картину… хотя, опять же, не видим. Есть несколько способов убедить людей в том, что они сами создают «увиденное», а восприятие не сводится к простому копированию изображения с сетчатки глаза. Например, часть сетчатки, соединенная со зрительным нервом, представляет собой слепое пятно. И оно довольно крупное. В 150 раз больше полной Луны (это не опечатка: в сто пятьдесят раз). Просто Луна не так велика, как мы обычно думаем — и уж точно не так велика, как нам неоднократно демонстрирует Голливуд. Полная Луна «видится» нам больше, чем она «есть» на самом деле (простите, но нам нужно было как-то отделить происходящее у нас в голове от реальности). Лучший способ убедиться в этом — продемонстрировать самим себе, что по размер Луны соответствует ногтю мизинца на расстоянии вытянутой руки. Просто протяните руку, и вы увидите, что кончик мизинца полностью закрывает диск Луны. Значит, слепое пятно не так велико, как можно было подумать, исходя из нашего описания, но все-таки занимает приличную часть изображения на сетчатке. Тем не менее, никаких «дырок» в изображении извне мы не замечаем, потому что наш мозг старается заполнить пробелы наилучшим возможным образом.

Но если мозг не видит что-то прямо перед собой, то откуда он об этом знает? На самом деле не знает и даже не обязан знать — в этом-то и дело. Слова «заполнять» и «отсутствовать» употребляются в этой области науки по традиции, но они, опять же, вводят нас в заблуждение. Даже если что-то отсутствует, мозг этого просто не замечает, поэтому никакие «пробелы» заполнять не нужно. Нейроны зрительной коры — области мозга, отвечающей за анализ изображения на сетчатке и построение сцены, которую мы способны распознать и классифицировать, соединены друг с другом довольно замысловатым образом, усиливающим определенные предрассудки нашего восприятия.

К примеру, эксперименты с красителями, реагирующими на электрические сигналы мозга, указывают на то, что первый слой зрительной коры отвечает за обнаружение контуров — главным образом, граничных линий. Нейроны образуют локализованные группы, или «гиперколонки», состоящие из клеток, которые реагируют на граничные линии, соответствующие одному из восьми (или около того) направлений. Внутри гиперколонки связи носят тормозящий характер — иначе говоря, если один из нейронов замечает линию, расположенную вдоль того же направления, к которому он проявляет чувствительность, он старается помешать остальным нейронам увидеть хоть что-нибудь. В результате направление линии определяется большинством голосов. Кроме того, гиперколонки соединены между собой более протяженными связями. Эти связи вызывают возбуждение нейронов и оказывают влияние на соседние гиперколонки, благодаря чему те воспринимают естественное продолжение линии, даже если сами не могут принять правильное решение из-за слабого или нечеткого сигнала.

Нейроны способны преодолеть это влияние при наличии достаточно отчетливых признаков, указывающих на то, что линия проходит под другим углом; но если линия видна слабо или прерывается, взаимное влияние автоматически заставляет мозг вести себя так, как если бы линия была непрерывной. Так что мозг не «заполняет» пробелы: он просто устроен так, чтобы их не замечать. Это всего-навсего один из слоев зрительной коры, который использует довольно простой метод экстраполяции. Пока что мы слабо представляем себе процессы угадывания, которые наше зрение вызывает к жизни в более глубоких слоях мозга, но, учитывая такое яркое ощущение целостности созданных ими образов, можем уверенно сказать, что устроены они с еще большим умом.

А что насчет слуха? Как это чувство соотносится со звуком? Стандартная «ложь для детей» по поводу зрения говорит нам о том, что роговица и хрусталик фокусируют изображение на сетчатке, и что этот процесс якобы объясняет наше зрение. Есть похожая «ложь» и для слуха — основное внимание в ней уделяется так называемой улитке, расположенной во внутреннем ухе; строение улитки предположительно объясняет, как именно мы раскладываем звук на составляющие его ноты. В поперечном разрезе улитка похожа на многослойную раковину настоящей улитки, и — если верить той самой «лжи-для-детей» — по всей длине спирали, соединенной с тонко настроенной мембраной, расположены волосковые клетки. Таким образом, разные области улитки колеблются с разной частотой, и мозг, зная конкретное место вибрирующей мембраны, может определить ноту, или частоту звука, который он слышит в данный момент. В подтверждение нам рассказывают одну занимательную историю о котельщиках, слух которых портится из-за работы на фабриках в условиях постоянного шума. Предположительно они не могли воспринимать частоты, которые во время их работы были слышны чаще других. То есть определенная часть их улитки буквально «перегорала», в то время как остальные продолжали работать нормально. Эта история, конечно же, доказывала справедливость теории, объясняющей слух колебаниями разных участков улитки.

На самом же деле эта история рассказывает лишь о том, как ухо различает ноты, а вовсе не о том, как мы слышим шум. Чтобы это объяснить, обычно рассказывают о слуховом нерве, который соединяет улитку с мозгом. Однако не меньшее количество соединений отвечают за связь в обратном направлении — от мозга к улитке. Вы сами должны объяснить свои ушам, что они должны слышать.

Теперь, когда мы можем наблюдать за работой улитки в процессе восприятия звука, оказывается, что каждой частоте соответствует вибрация не одного определенного участка мембраны, а примерно двадцати. Когда мы изгибаем ухо, эти участки смещаются. Улитка чувствительна к фазе звука, то есть способна улавливать различия между звуками «о» и «е», произнесенными на одной частоте. Такие изменения происходят со звуком, когда мы меняем форму рта в процессе речи. И — вот уж удивительно — именно такую разницу улитка — после того, как звук пройдет через ваше внешнее ухо, и ваш личный слуховой проход, и вашу личную барабанную перепонку, и те три маленькие косточки — способна воспринимать лучше всего. Если вы прослушаете запись колебаний чужой барабанной перепонки, то — по сравнению с вашим ухом — почти ничего не поймете. Вы изучили собственные уши. А еще вы научили их слышать.

В речи Homo sapiens используется около семидесяти основных звуков, называемых фонемами. До шести месяцев любой младенец способен различать все эти звуки — электрод, соединенный со слуховым нервом, показывает, что каждый из них вызывает уникальную электрическую активность. В возрасте от шести до девяти месяцев мы начинаем лепетать, и вскоре этот лепет приобретает черты английского или, скажем, японского языка. В возрасте одного года японские уши уже не в состоянии отличить «л» и «р», потому что в ответ на обе фонемы улитка посылает в мозг одно и то же сообщение. Британские дети не могут отличить разные щелчки в языке Кунг или разные формы французского звука «р». Так что наши органы вовсе не отражают действительность. Они стимулируют наш мозг, заставляя его создавать, выдумывать — если хотите — внутренний мир, состоящий из ярлыков — своего рода конструктор Lego, который каждый из нас собирает по мере своего взросления.

Такие, казалось бы, очевидные способности, как зрение и слух, устроены намного сложнее, чем мы обычно себе представляем. Мозг — это не просто пассивный приемник. В наших головах происходит невероятно много событий, и некоторые из них находят отражение в той картине, которую мы считаем окружающим миром. Мы осознаем лишь малую часть этого процесса. Вполне возможно, что воспринимать музыку мы способны, именно благодаря этим потайным глубинам и причудливым ассоциациям нашего мозга.

Музыка — это упражнение для мозга, форма игры. И наши уши, вероятно, не единственная причина, по которой музыка вызывает у нас симпатию. В частности, она может быть связана с моторной и сенсорной деятельностью нашего мозга. И в примитивных племенах, и в развитых сообществах музыка и танец нередко сопутствуют друг другу. Так что, возможно, наш мозг привлекают не звук или движение по отдельности, а именно их сочетание. Собственно говоря, музыка вполне может оказаться всего лишь случайным побочным эффектом от соединения этих процессов в мозге.

Различные модели движений, которые в течение миллионов лет были обычным явлением на нашей планете, дают неоспоримое эволюционное преимущество. Модель «влезть на дерево» может защитить саванного примата от хищника — то же самое можно сказать о модели «бежать со всех ног». Мы живем в окружении взаимосвязанных моделей движения и звука, созданных нашим телом. Подобно музыке, эти модели связаны с продолжительностью и ритмом. Дыхание, биение сердца, речь, синхронная с движением губ, громкие звуки, сопровождающие удары двух предметов.

Одни и те же ритмы характерны для передачи сигналов между нервными клетками и движений мышц. Различные способы передвижения — ходьба и бег человека или ходьба-рысь-кентер-галоп лошади — отличаются временем перемещения отдельных конечностей. Модели передвижения связаны не только с механикой движения костей и мышц, но и с электроникой мозга и нервной системы. Таким образом, чувство ритма — одна из ключевых составляющих музыки — это побочный эффект той животной физиологии, которой нас наделила Природа.

Еще одна важная составляющая — высота звука и гармония — тесно связана с физикой и математикой звука. Еще в древности Пифагорейцы обнаружили, что длины струн, порождающих гармонично звучащие ноты, связаны простым математическим соотношением — теперь мы знаем, что это соотношение связывает частоты двух нот. Например, переход на октаву вверх соответствует удвоению частоты. Простые целочисленные отношения создают гармоничное звучание, в то время как сложные — нет.

С одной стороны, у этого явления есть чисто физическое объяснение. Если частоты двух нот не соотносятся, как два небольших целых числа, то при их одновременном звучании происходит интерференция и возникают «биения» — резкий низкочастотный шум. Звуки, вызывающие простые колебания чувствительных волосков в нашем ухе, обязательно обладают Пифагорейской гармоничностью — в противном случае мы слышим биения, которые вызывают неприятные ощущения. В музыкальном звукоряде можно обнаружить немало математических закономерностей, которые в значительной мере объясняются физикой звука.

Но помимо физики есть еще и культурные веяния и традиции. По мере развития слуха мозг ребенка подстраивает свое восприятие, чтобы реагировать на звуки, обладающие культурной ценностью. Именно поэтому в разных культурах используется собственный музыкальный звукоряд. Сравните, например, индийскую или китайскую музыку с европейской; или подумайте о том, насколько изменилась европейская музыка в промежутке между грегорианскими песнопениями и «Хорошо темперированным клавиром» Баха.

Именно здесь и находится территория человеческого разума: с одной стороны — законы физики и биологические императивы эволюции, с другой — машина человеческого общества, в которой он играет роль одного маленького винтика. Наша склонность к музыке возникла, благодаря взаимодействию этих факторов. Именно поэтому музыка, хотя и содержит в себе явные математические закономерности, на высоте обычно оказывается именно тогда, когда забывает о шаблонах и обращается к нашей культуре и эмоциям, которые — во всяком случае, пока — недоступны научному пониманию.

Давайте вернемся с небес на Землю и зададимся более простым вопросом. Творческие способности человечества можно сравнить с глубоким колодцем, но любой колодец рано или поздно высохнет, если брать из него слишком много воды. Когда Бетховен написал первые такты своей симфонии до-минор — та-та-та-ТАМ — в мире стало на один неизвестный мотив меньше. Если учесть количество музыкальных произведений, написанных за всю историю человечества, то большинство лучших мотивов, вероятно, уже были найдены в прошлом. Может быть, запас мотивов истощается, и композиторы будущего никогда не смогут сравниться со своими коллегами из прошлого?

Конечно, мотив — это не единственная составляющая музыки. Для нее важны мелодия, ритм, склад, гармония, развитие… Но даже Бетховен знал о том, что без хорошего мотива сложно написать произведение с нуля. Говоря «мотив», мы имеем в виду сравнительно небольшой музыкальный фрагмент — знатоки искусства иногда называют его «фразой», — состоящий, скажем, не более, чем из 30 нот. Мотивы важны, потому что из них строится все остальное — будь то музыка Бетховена или Boyzone. Композитор в мире, где не осталось мотивов — все равно, что архитектор в мире, где закончились кирпичи.

С математической точки зрения, мотив — это последовательность нот, а множество всех возможных последовательностей образует фазовое пространство: умозрительное перечисление всех мотивов, которые не только были написаны на самом деле, но и могли быть написаны когда-нибудь. Насколько велико М-пространство?

Разумеется, ответ зависит от того, что именно мы готовы считать мотивом. Говорят, что обезьяна, нажимая клавиши как попало, способна через какое-то время написать Гамлета, и это действительно так — при условии, что вы согласны ждать намного дольше, чем существует наша Вселенная. Верно также и то, что по ходу дела обезьяна напечатает целую кучу романов вроде тех, которые можно купить в аэропорту[130]. В то время как обезьяна, которая колотит по клавишам пианино, может время от времени натыкаться на какую-нибудь осмысленную мелодию — это наводит на мысль, что пространство «достаточно мелодичных» мотивов должно составлять заметную часть пространства всех мотивов. В этот момент мы можем пустить в ход свои математические рефлексы и снова обратиться к помощи комбинаторики.

Простоты ради мы ограничимся европейской музыкой, основанной на обычном звукоряде из двенадцати нот. Мы не будем обращать внимание на качественную сторону нот и конкретный инструмент, будь то пианино, скрипка или трубные колокола — все, что имеет для нас значение — это последовательность нот. Мы также не будем учитывать громкость звучания ноты и даже сделаем более смелый шаг — забудем об их продолжительности. Наконец, мы ограничимся двумя октавами, что в общей сложности даст нам 25 нот. Конечно, в настоящей музыке все эти аспекты играют важную роль, но, учитывая их, мы только увеличим разнообразие мотивов. Мы дадим заниженную оценку, и это даже к лучшему, потому что количество мотивов все равно окажется огромным. В смысле, по-настоящему огромным, да? Нет — еще больше.

Итак, для нашей непосредственной цели мы будем считать, что длина мотива не превышает 30 нот, и для каждой ноты мы можем выбрать один из 25 вариантов. Количество мотивов можно подсчитать точно так же, как и количество расположений машин или ДНК-оснований. Тогда количество последовательностей из 30 нот равно 25 × 25 ×… × 25, где число 25 повторяется 30 раз. Предоставив расчеты компьютеру, мы получаем ответ:

867361737988403547205962240695953369140625,

который состоит из 42 цифр. Если учесть мотивы, состоящие из 29 нот, 28 нот и так далее, то окажется, что размер М-пространства составляет примерно 9 миллионов миллиардов миллиардов миллиардов миллиардов мотивов. Артур Ч. Кларк однажды написал научно-фантастический рассказ под названием «Девять миллиардов имен Бога». Каждому имени Бога в М-пространстве соответствует миллион миллиардов миллиардов миллиардов мотивов. Предположим, что миллион композиторов сочиняют музыку в течение тысячи лет, причем каждый из них за год создает тысячу мотивов — это даже больше, чем у Битлз. Тогда в общей сложности они смогут придумать всего лишь триллион мотивов. Это настолько крошечная часть упомянутого 42-значного числа, что с точки зрения М-пространства композиторы практически не сдвинутся с места. М-пространство почти целиком останется неизведанной территорией.

Конечно, среди этих неизведанных земель М-пространства не всегда встречаются хорошие мотивы. Например, местными достопримечательностями могут быть мотив, состоящий из 29 повторений средней ноты «до» с последующей «фа-диез», а также

BABABABABABABABABABABABABABABA[131],

хотя композитор, сочинивший такую музыку, вряд ли будет удостоен какой-нибудь награды. Тем не менее, невероятное множество новых замечательных мотивов наверняка все еще ждут своего часа. М-пространство настолько велико, что даже если пространство хороших мотивов составляет лишь малую его часть, оно все равно должно быть огромным. Если бы люди безостановочно сочиняли мотивы с момента зарождения Вселенной и продолжали до самого конца света, у нас все равно остались бы мелодии в запасе.

Говорят, Иоганнес Брамс однажды гулял на берегу моря со своим другом, который жаловался на то, что вся хорошая музыка уже была написана в прошлом. «О, смотри-ка», — сказал Брамс, показывая на море — «Вот и последняя волна».

Теперь мы переходим к, пожалуй, самой важной роли, которую музыка и изобразительное искусство сыграли в нашей истории — в отличие от обитателей границ, шимпанзе и, быть может, неандертальцев. Если мы не ошибаемся, то именно в этом и состоит цель Ринсвинда.

Когда мы смотрим на сцену, то видим только центральный сектор с углом в 5-10 градусов. Мы домысливаем его окружение и убеждаем самих себя в том, что видим в пределах 90 градусов или около того. Мы воспринимаем расширенный вариант той крошечной области, которая доступна нашим органам чувств. Услышав звук, мы точно так же рассматриваем его в некотором контексте. Мы прокручиваем услышанное у себя в голове, мы догадываемся, что произойдет дальше и «выдумываем» расширенное настоящее — как будто мы смогли расслышать предложение с первого раза. Мы способны хранить в голове предложение целиком, как если бы услышали его непосредственно, а не по одной фонеме за раз.

Вот почему мы можем совершенно неправильно понять слова песни, даже не осознавая этого. В газете «Гардиан» («Guardian») даже был забавный раздел, посвященный таким ошибкам — например, «kit-kat angel» («ангел Kit-Kat») вместо «kick-ass angel» («отпадный ангел») — здесь виден культурный разрыв поколений, который лишний раз подчеркивает, насколько восприятие зависит от наших ожиданий. Йен помнит песню Энни Леннокс, в которой строчка «a garden overgrown with trees» («сад, заросший деревьями») все время звучала как «I’m getting overgrown with fleas» («я зарастаю блохами»).

Когда мы наблюдаем за происходящим на экране телевизора или кинотеатра, мы удерживаем в памяти отрезки времени точно так же, как предложения или отрывки музыкальных произведений. Мы не только объединяем кадры в последовательность сцен, но еще и додумываем пространственные детали, которые в данный момент находятся вне поля зрения. Наш мозг располагает множеством приемов, незаметных на уровне сознания — в кинотеатре наши глаза движутся из стороны в сторону — точно так же, как и во время чтения этих строк. Но на время движения глаз наше восприятие отключается, и умозрительный образ корректируется таким образом, чтобы новое изображение, сформированное на сетчатке, соответствовало своей предыдущей версии. Именно с этим связаны приступы «морской болезни» — наше чувство равновесия нарушается, когда внешнее изображение из-за скачков оказывается не там, где мы его ожидаем увидеть.

Теперь подумайте о музыкальных произведениях. Разве построение расширенного настоящего — это не то самое упражнение, которое ваш мозг «хочет» проделать над последовательностью звуков, не касаясь сложности, связанной с ее смыслом? Стоит привыкнуть к стилю определенного музыкального произведения — и мы уже способны воспринимать целые темы, мотивы и развития, несмотря на то, что слышим по одной ноте за раз. Точно так же действует исполнитель, который играет эту мелодию. Его мозг ожидает определенного звучания музыки, и музыкант старается этим ожиданиям соответствовать. В какой-то мере.

Итак, наше восприятие музыки, по-видимому, тесно связано с восприятием расширенного настоящего. Вероятное научное обоснование этого явления было недавно найдено Изабелль Перец. В 1977 году она выявила заболевание, известное как «врожденная амузия». В отличие от тональной глухоты, амузия — это неспособность воспринимать мотивы; будучи отклонением от нормы, она могла бы помочь нам разобраться в том, как происходит распознавание мелодий у здорового человека. Люди, страдающие амузией, не способны распознавать музыкальные мотивы — даже такие простые, как «С днем рожденья тебя», а разница между гармонией и диссонансом для них практически незаметна или вообще отсутствует. Несмотря на то, что в детстве они слушали музыку, а их слух лишен физических недостатков. Они умны и не страдают психическими расстройствами. Их проблема, по-видимому, кроется в неспособности воспринимать расширенное настоящее по отношению к музыке. Они не умеют отбивать ритм ногами. Они просто не имеют о нем понятия. Их чувство времени нарушено. Между прочим, то же касается и восприятия высоты звука — они не способын различить звуки, отличающиеся на два полутона — например, две соседних белых клавиши фортепиано. Таким образом, дело не ограничивается одним только нарушением расширенного настоящего. Врожденная амузия встречается редко и в равной степени затрагивает как мужчин, так и женщин. Тем не менее, больные не испытывают трудностей с языком — отсюда можно сделать вывод, что музыкальные модули мозга — или, по крайней мере, модули, пораженные амузией, отличаются от языковых.

Восприятие изобразительного искусство включает в себя похожий этап, на котором происходит интерпретация образа. Когда мы смотрим на картину — скажем, полотно Тернера, — она пробуждает в нас самые разные эмоции — быть может, ностальгию по почти забытым выходным, проведенным на ферме. Эти воспоминания могут вызвать небольшой выброс эндорфинов — химических веществ, формирующих в мозге ощущение удовлетворения, — но предположительно тот же эффект дает фотография и даже словесное описание или отрывок в духе пасторальной поэзии. Картина Тернера производит большее впечатление — вероятно, благодаря тому, что по сравнению с фотографией может быть более сентиментальной, более идеализированной и вместе с тем беззаботной. Она вызывает к жизни более личные воспоминания.

А как же другие виды живописи, вроде бумаги с текстурным рисунком или рисования углем? Будучи неискушенным ценителем искусства, Джек однажды посетил художественную галерею и попробовал применить «контекстный» прием, который советуют всем новичкам. Нужно сесть перед картиной, сконцентрировать на ней все своей внимание и в каком-то смысле погрузиться в нее, ощутив связь картины с окружающей обстановкой. Результат оказался поучительным. Когда Джек фокусировал внимание на небольшом фрагменте картины, он замечал, как контекст, созданный его мозгом соотносится с контекстом, который предусмотрел художник. Это особенно заметно на картинах, нарисованных углем: каждый фрагмент косвенно указывает на рисунок в целом. Тем не менее, переход от одной части картины к другой сопровождался любопытными изменениями. Как и в музыке, главная тема варьировалась и накладывалась на ожидаемые образы в мозге. Мозг Джека получил настоящее удовольствие от сравнения созданных им образов с постепенно изменяющейся картиной, которую художник усилием воли выстроил в своем мозге.

Искусство появилось довольно давно; чем сильнее мы погружаемся в прошлое, тем более спорными оказываются факты. Возраст «Дамы с капюшоном» — изображения женщины в виде статуэтки высотой 1,5 дюйма (3,5 см), искусно вырезанной из рога мамонта, составляет 25 000 лет. К числу наиболее изящных образцов пещерной живописи с простыми гладкими линиями, изображающими лошадей, бизонов и им подобных, принадлежат рисунки, найденные в пещере Шове, во Франции — в 1995 году их возраст был оценен в 32 000 лет. Возраст самого древнего искусства, которое можно, без сомнения, назвать искусством, насчитывает 38 000 лет — это бусы и кулоны, найденные на территории России. А также обнаруженные в Кении бусы из скорлупы страусиных яиц, которые, вероятно, были изготовлены около 40 000 лет назад.

Дальше наше прошлое становится более туманным. Охра часто использовалась в наскальной живописи в качестве красителя — возраст охровых «мелков», найденных в Австралии, насчитывает 60 000 лет. Естественные трещины в одном из обломков горной породы с Голанских Высот отличаются большей глубиной — предположительно над ними поработал человек с камнем в руках. Своей формой обломок немного напоминает очертания женской фигуры, а его возраст составляет 250 000 лет. Конечно, царапины на камне могли быть сделаны ребенком просто так, а сходство формы может оказаться случайным совпадением.

Представьте, что вы находитесь в пещере вместе с художником, который рисует на стене бизона. Он (или она?) создает для вашего мозга образ, который все больше и больше отличается от того, что мозг ожидает увидеть: «А теперь нарисуем под ним самку шерстистого носорога…» На телевидении точно такой же трюк исполняли некоторые «художники». Рольф Харрис на удивление хорошо умел рисовать эскизы животных прямо на глазах у зрителей. И эти животные тоже были знаковыми фигурами: хитрой лисой и мудрой совой.

Итак, все связано в один большой узел. Восприятие тесно связано с ожиданиями, а наши ощущения неотделимы ни друг от друга, ни от наших воспоминаний. В уединении нашего разума между ними происходит постоянная борьба. Программируя свой мозг, мы ни в коем случае не опираемся на непосредственное восприятие окружающей действительности. С самого раннего возраста мы обучаем его правильно видеть, слышать, чувствовать запахи и прикосновения. Мы даем собственную интерпретацию любому ощущению, мы предчувствуем, сравниваем и противопоставляем их друг с другом, мы собираем отдельные мгновения в непрерывные промежутки и создаем целостную картину из точечных наблюдений. Мы делаем это постоянно, слой за слоем, замечая тончайшие нюансы в манере речи и игривом взгляде и используя их для оценки реальности в духе «Будет ли она внешностью напоминать свою мать?»

Этим наш разум и отличается от разума обитателей границ.

И, как нам кажется, от разума неандертальцев, потому что их вялое развитие хорошо согласуется с альтернативным образом жизни. Эта альтернатива состоит в построении такого мира, в котором нет места неожиданностям. Любое событие происходит в соответствии с нашими ожиданиями, основанными на событиях прошлого, а значит, привычка становится оплотом безопасности. Такой мир очень устойчив и поэтому не слишком склонен к развитию. Зачем куда-то уходить из Эдемского сада? Гориллы живут в нем до сих пор.

Точно так же могла быть устроена и племенная жизнь Homo sapiens, с той лишь разницей, что окружающая действительность — в лице тех же варваров, живущих на холме, — постоянно вмешивалась в нашу жизнь. Но неандертальцы, скорее всего, от нашествия варваров не страдали. Можно с уверенностью сказать, что даже на протяжении десятков тысяч лет их образ жизни не претерпел существенных изменений. Искусство способно менять жизнь. Оно заставляет нас по-новому взглянуть на окружающий мир. Эльфам это по душе, ведь искусство открывает новые возможности устрашения людей. Однако Ринсвинд смог заглянуть дальше, чем позволяют способности эльфов, и понял, куда нас ведет искусство. Куда? Скоро узнаете.

Глава 25. Венец всех овощей

Темно-красное море плескалось у дальних берегов. Славное местечко, — подумал Ринсвинд. Немного напоминает Эфеб. Виноград, оливки, мед, рыба и ясная погода.

Он повернулся лицом к своей группе прото-актеров. Его идея очевидно давалась им с трудом.

«Как жрецы в храмах?» — спросил один из них. — «Вы это имеете в виду?»

«Да, но вы могли бы… пойти еще дальше», — сказал Ринсвинд. — «Вы могли бы притвориться богами. Или чем-нибудь еще».

«А мы не попадем в неприятности?»

«Нет, если сделаете это с должным уважением», — ответил Ринсвинд. — «А люди… в каком-то смысле увидят богов. Увидеть значит поверить, так? К тому же дети все время притворяются другими людьми».

«Да, но это же детские игры», — возразил актер.

«Возможно, люди будут платить, чтобы на вас посмотреть», — добавил Ринсвинд. После этих слов интерес его собеседников заметно увеличился. Человекообразные существа везде одинаковы, — подумал Ринсвинд; стоит пообещать им денег, и они готовы взяться за любую работу.

«Просто притвориться богами?» — спросил один из них.

«О, нет. Чем угодно», — сказал Ринсвинд. — «Богами, демонами, нимфами, пастухами…»

«Нет, пастуха я сыграть не смогу», — ответил потенциальный трагик. — «Я плотник. Я в пастушечьем деле ничего не смыслю».

«А в делах богов смыслишь?»

«Ну, да, нужно просто… пускать молнии и кричать и все в таком духе. А вот чтобы стать хорошим пастухом, нужно потратить много лет».

«Вы же не думаете, что мы станем подражать другим людям», — сказал другой актер. — «Так поступать нельзя».

«Это просто неуважение», — добавил третий.

Да, нам нельзя ничего менять, — подумал Ринсвинд. Эльфам нравится такой образ мышления. Нам нельзя ничего менять, иначе события могут сложиться по-другому. Бедняга Фокиец…

«Ладно, а дерево вы можете сыграть?» — спросил он. Он смутно припоминал, что для разминки актеры, помимо всего прочего, притворяются деревьями — предположительно это помогало им избежать слишком «деревянного» выступления.

«Да, деревья не проблема», — ответил актер. — «Они такие волшебные. Но просить нас сыграть плотников — значит проявить неуважение к нашему другу».

«Ну ладно, деревья так деревья. Для начала сойдет. А теперь, протяните свои…»

Раздался удар грома, и перед ними предстала богиня. Ее волосы завивались золотыми локонами, белая мантия развевалась на ветру, а на плече сидела сова. Мужчины бросились бежать.

«Итак, мой маленький проказник», — сказала богиня. — «И чему же такому ты их здесь учишь?»

Ринсвинд на мгновение прикрыл один глаз рукой.

«Это просто чучело совы», — сказал он. — «Ты меня не проведешь! Ни одно животное не станет спокойно сидеть, когда поблизости есть эльфы!»

Образ богини начал колебаться, когда Королева попыталась сохранить контроль, но очарование склонно к недоверию.

«О, какие мы смелые!» — сказала она, вернувшись к своему обычному облику.

Услышав позади какой-то скрип, она обернулась. Сундук встал на цыпочки и открыл крушку.

«Я его не боюсь», — добавила она.

«Правда? А вот я боюсь», — сказал Ринсвинд. — «И вообще, я просто помогаю им развить актерское мастерство. Вы же не против, так? Вы же наверняка любите этих людей. Здесь есть дриады, нимфы, сатиры, кентавры, гарпии и даже одноглазые великаны, — если только это не какая-то шутка про секс, которую я еще до конца не понял. И они верят во всех этих существ, хотя ни одно из них не существует на самом деле! Кроме, разве что, одноглазых великанов — с ними все немного запутанно».

«Мы видели их представления», — сказала Королева. — «Они не проявляют уважения к своим богам».

«Но ведь видеть значит верить, разве нет? И признайте, богов у них и правда немало. Их здесь десятки».

Он по-дружески улыбнулся, не оставляя надежды на то, что местные города она оставит в покое. Помимо множества храмов и святынь, разбросанных по всей стране, здесь иногда встречались люди, которые хотя и упоминали богов при каждом удобном случае, по всей видимости, развивали идеи, в которых боги в лучшем случае играли роль наблюдателей или просто украшений. Но актерам нравилось играть богов…

«Вы что-то задумали», — сказала Королева. — «Куда бы мы не отправились, везде вы, волшебники, учите людей искусству. Зачем?»

«Ну, эта планета такая скучная», — ответил Ринсвинд.

«И повсюду они рассказывают истории», — добавила Королева, продолжая ходить вокруг него. — «И даже на небе рисуют свои картинки».

«О, созвездия?» — сказал Ринсвинд. — «Знаете, здесь они не меняются. Не то что дома. Поразительно. Я пытался внушить одному племени мысль о том, чтобы назвать вон то большое созвездие — ну, знаете, у него еще такой пояс есть? Я подумал, что если они назовут его «Казначеем», а группу звездочек справа от него — «Пилюлями из Сушеных Лягушек», то это стало бы неплохим напоминанием о нашем визите…»

«Ты ведь меня боишься, да?» — перебила его Королева. — «Все волшебники боятся женщин».

«Только не я!» — возразил Ринсвинд. — «Женщины реже носят оружие!»

«Нет, боишься», — настаивала Королева, подходя ближе. — «Интересно, каково твое самое сокровенное желание?»

Я бы предпочел оказаться подальше отсюда, — подумал Ринсвинд.

«Интересно, чем бы я могла тебя одарить», — произнесла Королева, поглаживая Ринсвинда по щеке.

«Всем известно, что эльфийские дары к утру исчезают», — сказал Ринсвинд, которого колотила дрожь.

«Да, но есть немало преходящих даров, которые приносят удовольствие», — добавила Королева, оказавшись совсем близко. — «Так чего ты хочешь, Ринсвинд?»

Ринсвинд содрогнулся. Соврать он не мог.

«Картошки», — ответил он.

«Это такой бугорчатый овощ?» — Королева в замешательстве нахмурила брови.

«Ну, да. Они растут на другом материке, но это не совсем та картошка, которую я имею в виду, а Думминг Тупс сказал, что если мы не будем вмешиваться, то к моменту, когда картошку привезут на этот материк и начнут разводить, уже наступит конец света. Вот мы и подумали, что надо бы немного расшевелить местную творческую жилку».

«И все? В этом и есть ваша цель? Вы, волшебники, просто захотели ускорить разведение каких-то овощей?»

«Не каких-то овощей, а вполне конкретного овоща, попрошу заметить», — возразил Ринсвинд. — «К тому же вы сами спросили. Я считаю картофель царем среди овощей. Жареный, запеченный в мундире, вареный, картофель фри, картофель с карри…»

«Ради каких-то тупых клубней?»

«… картофельный суп, картофельный салат, картофельные оладьи…»

«Столько стараний ради того, что даже света белого не видит!»

«… картофельное пюре, картофельные чипсы, фаршированный картофель…»

Королева влепила Ринсвинду пощечину. Сундук уперся в ее ногу. Он плохо понимал происходящее. Иногда люди совершали поступки, которые можно было неправильно понять.

«Тебе не кажется, что я могла бы предложить тебе кое-что получше картошки?» — строго спросила она.

Ринсвинд выглядел озадаченным.

«Вы предлагаете мне картошку со сметаной и луком?» — спросил он.

Ринсвинд неловко шевельнулся, и из его мантии выпал какой-то предмет. Королева его схватила.

«Это еще что?» — спросила она. — «Он весь исписан!»

«Это просто сценарий», — ответил Ринсвинд, все еще размышляя о картошке. «Что-то вроде сюжета для пьесы», — добавил он. — «Ничего важного. Там люди сходят с ума, и их убивают — ну, и все в таком духе. А еще там есть светлячок».

«Я узнаю этот сценарий! Вы взяли его в будущем этого мира! Зачем ты носишь его с собой? Что в нем такого особенного? Ха, там что, про картошку написано?»

Она пролистала страницы, как будто могла читать.

«Это должно быть важно!» — сердито ответила она. И исчезла.

Одна из страниц упала на землю.

Ринсвинд нагнулся и поднял ее. А потом громко прокричал в пустоту: «Полагаю, на пакетик чипсов можно не рассчитывать, да?»

Глава 26. «Ложь для шимпанзе»

Главная особенность человеческого экстеллекта заключается в его способности догадываться о том, что творится в голове другого человека, и каким ему видится окружающий мир. Именно от этого Ринсвинд и пытается удержать Королеву эльфов. Мы не умеем читать чужие мысли с абсолютной точностью — тогда мы бы были телепатами, а это почти наверняка невозможно, потому что каждый мозг устроен по-своему и использует свой собственный, уникальный способ представления информации о Вселенной. Тем не менее, в ходе эволюции мы довольно неплохо научились угадывать.

Способность проникать в головы других людей дает немало преимуществ. Одно из них состоит в том, что мы воспринимаем других людей именно как людей, а не как простые автоматы. Мы видим в них разумных существ, которым Вселенная кажется такой же реальной и образной, как и нам самим, и понимаем, что это образное видение может отличаться от нашего. Если разумные существа хотят ужиться вместе, им важно понимать, что другие представители их вида обладают умозрительным внутренним миром, который управляет их поступками точно так же, как ваш собственный разум управляет вашим поведением.

Способность представить себя внутри разума другого человека открывает в историях совершенно новое измерение. Мы способны отождествлять себя с главным персонажем и опосредованно почувствовать себя частью нового мира. В этом и состоит притягательная сила художественной литературы: можно стать капитаном подводной лодки или шпионить за врагами, не покидая своего безопасного и удобного кресла.

Драма не только обладает той же притягательностью, но еще и позволяет нам отождествлять себя с реально существующими людьми; людьми, исполняющими выдуманные роли. Актерами и актрисами. Они в еще большей мере полагаются на способность проникать в разум других людей, и в особенности, разум вымышленного персонажа. Макбет. Вторая ведьма. Оберон. Титания. Моток.

Как появилась эта способность? По-видимому, она, как это часто бывает, стала следствием комплицитности между внутренней способностью мозга к обработке сигналов и внешним давлением со стороны культуры. Она возникла в результате эволюционной гонки вооружений, главным оружием в которой была ложь.

Начинается эта история с развития языка. По мере того, как мозг проточеловека эволюционировал и становился крупнее, в нем освободилось место для решения новых видов задач. Примитивное ворчание и жесты стали превращаться в более или менее систематизированный код, способный описывать те аспекты окружающего мира, которые представляли важность для его носителей. Сложные понятия — например, «собака» — стали ассоциироваться с конкретными звуками. А благодаря общепринятым культурным условностям, любой, кто слышал этот звук, в своем уме представлял образ собаки; это звук был не просто забавным болтовней. Если вы попробуете прислушаться к речи человека, говорящего на известном вам языке, стараясь обращать внимание только на звуки и игнорируя значение слов, то окажется, что сделать это практически невозможно. С другой стороны, если язык собеседника не похож ни на один из известных вам языков, его речь покажется вам бессмысленным бормотанием. Вам покажется, что смысла в нем меньше, чем в мяуканьи кошки.

В нашем мозге есть цепочки нейронов, научившихся извлекать смысл из такой болтовни. Мы уже видели, как по мере своего развития дети начинают лепетать, проговаривая случайные серии фонем — звуковых «единиц», которые человек может воспроизвести с помощью своего рта и гортани. Постепенно мозг ребенка отсеивает лишние звуки, оставляя только те, которые ребенок слышит от родителей и других взрослых. При этом мозг разрушает те нейронные связи, которые он считает избыточными. На раннем этапе умственное развитие ребенка в значительной мере сводится к «обрезке» универсального мозга, образованного случайными соединениями нейронов, и превращению его в мозг, способный распознавать то, что обладает ценностью с точки зрения культуры ребенка. Если в раннем детстве ребенок не испытывает на себе достаточно сильное языковое воздействие — как, например, «дикие» дети, выращенные животными — то в дальнейшем полноценно освоить язык он уже не сможет. Примерно в возрасте десяти лет мозг утрачивает способность к изучению языка.

Практически то же самое происходит и с другими чувствами — особенно это касается обоняния. Один и тот же запах вызывает разные ощущения у разных людей. Одним он может показаться неприятным, другим — нейтральным, а третьи его просто не заметят. Восприятие определенных запахов, так же, как и язык, несет на себе отпечаток нашей культуры.

Важнейшая функция языка — а точнее «та эволюционная хитрость, благодаря которой язык стал приносить пользу, закрепляясь и совершенствуясь в ходе естественного отбора» — состоит в передаче осмысленных сообщений другим представителям того же вида. Мы делаем это разными способами — «язык тела» и даже телесные запахи передают информацию весьма наглядным образом, причем в большинстве случаев мы этого даже не осознаем. Однако никакой другой способ общения не сравнится с устной речью по своей универсальности и гибкости; к тому же чужую речь мы воспринимаем вполне осознанно. Особенно, когда говорят о нас самих.

Один из самых распространенных и универсальных эволюционных приемов — это жульничество. Когда группа особей в ходе эволюции приобретает какую-либо способность или поведенческую черту, появляется новая возможность — воспользоваться этим поведением ряди собственной выгоды. Предсказуемые модели поведения служат естественным трамплином, который позволяет животным «запрыгнуть» в пространство смежных возможностей. Чтобы добывать себе пропитание, пчелы обзавелись средствами для сбора нектара и пыльцы. Впоследствии мы обратили эту особенность себе на пользу, дав пчелам возможность жить в таких удобных домах, которые они бы никогда не нашли в дикой природе. Мы отбираем у них мед, а взамен снабжаем первоклассным жильем из пространства смежных возможностей.

Подобная тактика положила начало множеству эволюционных тенденций. Поэтому когда люди научились передавать друг другу конкретные мысли, эволюция естественным образом перешла к экспериментам, в кторых этот процесс становился предметом манипуляций. Не обязательно передавать другим свои настоящие мысли — вместо них можно попытаться передать что-нибудь другое. Вводя своего «собеседника» в заблуждение, вы, вероятно, сможете получить перед ним преимущество. Результатом этих экспериментов стала эволюция лжи.

Ложь свойственна многим животным. Известно, что обезьяны могут подавать своей группе ложные знаки опасности. И после того, как их сородичи убегают в поисках укрытия, мошенники забирают пищу, временно оставленную без присмотра. Более примитивная, но столь же эффективная разновидность лжи в животном царстве — это мимикрия. Безобидная журчалка обманывает других животных, копируя предостерегающую желто-черную окраску осы, как бы говоря: «Я опасна, я могу ужалить».

По мере своего развития обезьянья ложь превратилась в более хитроумную ложь приматов, затем — ложь гоминид, и, наконец, — человеческую ложь. С развитием интеллекта наша способность к обману эволюционировала одновременно с другой важной способностью — способностью распознавать ложь. Группа обезьян способна развить определенные средства для борьбы с теми, кто злоупотребляет сигналом опасности ради собственной выгоды. Во-первых, группа может признать конкретного члена не заслуживающим доверия и просто не обращать внимания на его призывы. Детская сказка о мальчике, который все время кричал «Волки! Волки!» показывает, какую опасность может скрывать подобная тактика — как для группы в целом, так и для ее отдельных членов. Во-вторых, лжецов можно наказывать. И в-третьих, можно развить способность отличать настоящий сигнал опасности от поддельного. Может быть, обезьяна, которая подает сигнал, на самом деле с жадностью смотрит на чью-то еду?

Способность к разоблачению обмана, как и способность ко лжи, имеет под собой веские эволюционные причины. Если другие пытаются манипулировать вами ради личной выгоды, вам это, скорее всего, на пользу не пойдет. А значит, вы заинтересованы в том, что эту манипуляцию раскрыть и предотвратить. Результатом становится неизбежная гонка вооружения, в которой способность ко лжи соревнуется со способностью к ее разоблачению. Эта гонка, без сомнения, продолжается до сих пор, но уже сейчас наша ложь, как и способы ее раскрытия, стали весьма изобретательными. Иногда ложь выдает себя выражением лица, иногда — манерой речи.

Один действенный способ распознавания лжи состоит в том, чтобы встать на место своего собеседника и задаться вопросом, согласуются ли его слова с тем, что он, по вашему мнению, думает. К примеру, вам говорят: «Какой милый у вас ребенок!», но в то же время из прошлого опыта общения с этим человеком вы помните, что большинство детей он просто терпеть не может. Конечно, ваш ребенок может оказаться исключением, но потом вы замечаете в его глазах беспокойный взгляд — как будто он чувствует себя не в своей тарелке…

Эмпатия — это не только прекрасный способ понять чужую точку зрения. Это оружие, которому можно найти полезное применение. Понимание точки зрения собеседника дает возможность сравнить ее со сказанными им словами и сделать вывод о том, стоит ли ему доверять. В этом смысле наличие лжи в фазовом пространстве смежных возможностей языка способствовало развитию способности человеческой эмпатии, а вместе с ней — и индивидуального интеллекта, и единения социальных групп. Научившись врать, человечество сделало огромный шаг вперед.

Мы способны с определенной степенью достоверности поставить себя на место другого человека, благодаря тому, что сами являемся людьми. Во всяком случае, мы знаем, что значит быть человеком. И даже несмотря на это, мы, скорее всего, заблуждаемся, если считаем, что можем с точностью узнать происходящее в голове другого человека, не говоря уже о его конкретных ощущениях. Разум каждого человека устроен по-своему и формируется под влиянием жизненного опыта. Еще сложнее ответить на вопрос, можем ли мы представить себе, что чувствуют животные. В Плоском Мире, как мы видим на примере отрывка из романа «Дамы и Господа», опытная ведьма способна поместить свое сознание в разум животного:

Она Заимствовала. Однако здесь следовало проявлять крайнюю осторожность. Это ведь как наркотик, затягивает. Входить в разумы зверей и птиц — но не пчел — нежно управлять ими, смотреть на мир их глазами… Матушка Ветровоск частенько наведывалась в чужие сознания. Для нее это было неотъемлемой частью ведьмовства. Возможность взглянуть на мир иными глазами…

…Глазами мошек увидеть медленное течение времени в быстротечном дне, их маленькие разумы перемещаются с быстротой молнии…

…Телом жука услышать мир, представляющий собой трехмерный узор колебаний…

…Носом собаки обонять запахи, которые вдруг приобретают цвета и оттенки…[132]

Это поэтический образ. Действительно ли собаки «видят» запахи? Существует народное поверье, будто бы для собаки обоняние важнее зрения, но, скорее всего, это преувеличение, которое, тем не менее, основано на более правдоподобном наблюдении — в жизни собаки обоняние играет более важную роль, чем в жизни человека. Хотя здесь тоже стоит добавить «в той мере, в которой нам позволяет сознание», потому что на бессознательном уровне мы реагируем на феромоны и другие вещества, связанные с нашими эмоциями. Несколько лет назад Дэвид Берлинер, занимаясь изучением химических веществ в коже человека, оставил на лабораторном столе стакан с образцами кожи. Через какое-то время он заметил, что его лаборанты начали вести себя заметно энергичнее, стали чаще заигрывать и демонстрировать товарищеский дух. Он заморозил образец и для сохранности поместил его в лабораторный холодильник. Тридцать лет спустя он проанализировал содержимое стакана и обнаружил вещество под названием андростерон, которое по своему эффекту сходно с половыми гормонами. Он провел ряд экспериментов, показавших, что именно это вещество объясняло оживленное поведение лаборантов. Однако андростерон не имеет запаха. Так что же произошло?

Некоторые животные обладают «вомероназальным» органом (часто его называют «вторым носом»). Это небольшой фрагмент ткани, который входит в состав носа, и отвечает за распознавание определенных химических веществ независимо от обычной системы обоняния. В течение длительного времени было принято считать, что у людей вомероназальный орган отсутствует, однако необычное поведение лаборантов заставило ученых задуматься. Берлинер обнаружил, что традиционная точка зрения была неверна: вомероназальный орган, реагирующий на феромоны, встречается, по крайней мере, у некоторых людей. Феромоны — это особые химические вещества, вызывающие у животных сильную ответную реакцию — например, страх или сексуальное возбуждение. Ощущения, воспринимаемые вомероназальным органом, никак не отражаются в сознании его обладателей, что, впрочем, не мешает им на них реагировать.

Этот пример показывает, как легко можно ошибиться в собственных ощущениях. В данном случае вы знаете, что значит вомероназальное восприятие для человека — сознательно вы ничего не чувствуете. Но вы определенно на него реагируете. Значит, наши реакции и то, как мы их «воспринимаем» — это совершенно разные вещи. Звуки, которые мы слышим, ощущения тепла и холода на нашей коже, запахи, берущие штурмом наши ноздри, вкус соли, который ни с чем не перепутаешь… — все это квалиа, яркие «ощущения», прочно связанные с нашими чувствами, благодаря мозгу, который таким образом помогает нам быстрее на них реагировать. Они основаны на окружающей нас действительности, хотя сами не являются ее реальными атрибутами. Возможно, они отражают особенности внутреннего устройства и функционирования мозга, реальные процессы, протекающие в реальных нейронах, но этот уровень действительности заметно отличается от уровня нашего восприятия.

Так что нам стоит с подозрением отнестись к убеждению, будто мы способны понять, что чувствует собака. Ту же идею в 1974 году высказал философ Томас Нейджел в своей знаменитой статье «Каково быть летучей мышью?», опубликованной в журнале «Philosophical Review»[133]. Мы можем вообразить, каково быть человеком, который ведет себя — по крайней мере, на первый взгляд, — подобно летучей мыши, но мы совершенно не имеем представления, что чувствует настоящая летучая мышь, и даже сама возможность когда-либо ответить на этот вопрос находится под сомнением.

Так или иначе, насчет летучих мышей мы, скорее всего, заблуждаемся. Мы знаем, что они воспринимают окружающее пространство с помощью эхолокации — это очень похоже на гидролокатор подводной лодки. Летучая мышь или подводная лодка испускает короткие звуковые импульсы, а затем прослушивает отраженный сигнал. Зная его, она способна «вычислить» тот объект, от которого отражается звук. Для нас естественно считать, что летучая мышь реагирует на звук эха точно так же, как и мы сами — то есть слышит его. И мы, конечно же, ожидаем, что квалиа, связанные с эхолокацией летучих мышей, должны быть похожи на человеческие квалиа, вызванные определенными звуковыми образами — наиболее ярким их примером может служить музыка. Таким образом, в нашем представлении летучая мышь движется под аккомпанемент невероятно быстрого ритма бонго-барабанов.

Но эта аналогия может оказаться ошибочной. Эхолокация — основное чувство летучей мыши, поэтому будет «правильным» сопоставить его с основным чувством человека, то есть зрением, а вовсе не слухом. На обложке издания журнала «Nature», вышедшего в августе 1993 года, изображена летучая мышь под заголовком «Как летучая мышь видит своими ушами». Это отсылка к технической статье, которая была написана Стивеном Диаром, Джеймсом Симмонсом и Джонатаном Фрицем, обнаружившими, что часть мозга летучей мыши, отвечающая за анализ отраженного звука, с точки зрения нейронных связей довольно сильно напоминает зрительную кору человека. С точки зрения устройства нервной системы складывается явное впечатление, будто мозг летучей мыши использует отраженный звук для воссоздания картины окружающего пространства. Точно так же компьютеры, установленные на современных подводных лодках, позволяют представить серию отраженных сигналов в виде трехмерной карты окружающего водного пространства. В книге «Вымыслы реальности» мы развиваем эту идею и частично даем ответ на вопрос, поставленный Нейджелом:

По сути уши дают летучим мышам возможность видеть, а их эхолокационные квалиа вполне могут быть похожи на зрительные квалиа человека. Интенсивность звука, к примеру, мышь может воспринимать, как некое подобие «яркости», и так далее. Вероятно, эти квалиа «видят» мир в черно-белых тонах и оттенках серого цвета, но они также способны воспринимать более тонкие особенности звуковых отражений и передавать их в виде ярких образов. В случае человека ближайшим аналогом будет текстура, которую мы воспринимаем с помощью осязания, а мышь, вероятно, воспринимает посредством звука. Например, мягкая поверхность отражает звук хуже твердой. Таким образом, летучая мышь вполне может «видеть» текстуру звука. Если это действительно так — мы взяли этот пример только в качестве довольно грубой аналогии, отражающей общую идею, — то мягкая поверхность может «казаться» мышиному мозгу зеленой, твердая — красной, поверхность жидкости — похожей на тот цвет, который способны видеть только пчелы, и так далее…

В Круглом Мире подобные утверждения — всего лишь догадки, основанные на сходстве в организации нервных систем. Но в Плоском Мире ведьмам известно, каково быть летучей мышью, собакой или жуком. А оборотень Ангва воспринимает запахи, как цвета — это очень похоже на наше предположение о том, что летучая мышь слышит картины и «видит» текстуры. Однако даже ведьмы Плоского Мира не знают, что на самом деле чувствует летучая мышь. Они знают, что чувствует человек, «позаимствовавший» у летучей мыши ее органы чувств и нервную систему. Вероятно, мышь чувствует себя совершенно иначе, когда ее мозг не обременен «безбилетным пассажиром» в лице ведьмы.

Хотя мы и не можем с уверенностью сказать, что значит быть животным или другим человеком, попытаться все же стоит. Мы упоминали, что в основе этого процесса лежит эмпатия — способность поставить себя на место другого человека. Как мы уже поняли, эмпатия — важный социальный навык, и именно эта способность, правда используемая в ином ключе и с иной целью, дает нам возможность раскрыть ложь своего собеседника. Если поставив себя на место другого человека, мы видим, что его слова расходятся с нашими представлениями о его мыслях, мы начинаем сомневаться в его правдивости.

В слове «ложь» чувствуется негативный оттенок, и на то есть свои причины, однако явление, о котором идет речь, часто бывает как конструктивным, так и деструктивным. В рамках нашего обсуждения мы считаем ложью все, что противоречит истине, однако понять, в чем именно она заключается, не так-то просто — мы даже не уверены в том, что существует всего лишь одна «истина». Когда два человека спорят друг с другом, то обычно ни они сами, ни кто-либо другой не в состоянии понять, что происходит на самом деле. Наши мысли практически пропитаны нашим же восприятием. И это неизбежно, поскольку воспринимаемая нами «реальность» представляет собой образ, созданный нашим разумом на основе ощущений — додуманных, скорректированных и искаженных последовательными интерпретациями в различных частях мозга и еще дополненных каким-нибудь фоном. Мы никогда не узнаем о том, что в действительности происходит вокруг нас. Мы видим только картину, которую создает наш мозг, полагаясь на ощущения глаз, ушей и пальцев.

Попросту говоря, эти ощущения ложны. Красочный образ Вселенной, извлеченный нашим мозгом из лучей света, попавших на сетчатку глаза, не существует в действительности. Красный цвет розы объясняется ее физическими свойствами, однако красный цвет сам по себе — это не физический атрибут. «Свет с определенной длиной волны» уже ближе к физической реальности. Однако яркое восприятие красного цвета, существующее в нашем сознании, не связано с конкретными длинами волн. Наш мозг корректирует цвета зрительных образов с учетом теней, отражений света между фрагментами изображения с разными цветами, и так далее. Наши восприятие «красноты» — это украшение, которым мозг дополняет исходное ощущение — иначе говоря, квалиа. Таким образом, наше «зрение» не дает точной картины окружающего мира, а лишь показывает нам результат обработки его чувственного восприятия нашим мозгом.

Для пчелы та же самая равномерно красная роза, вероятно, покажется разноцветной. Пчелы «видят» в ультрафиолетовой части спектра, недоступной нашему восприятию. Излучение розы включает в себя весь электромагнитный спектр; мы воспринимаем лишь его небольшую часть и называем ее реальностью. Пчела воспринимает другую часть спектра, реагируя на нее в своей особой, пчелиной манере — ориентируясь по раскраске цветка, она либо садится на него, чтобы собрать нектар, либо исключает его из рассмотрения и отправляется на поиск нового. Однако ни наше восприятие, ни восприятие пчелы не совпадает с действительностью.

В главе 24 мы уже упоминали, что в процессе формирования ощущений наш мозг играет большую роль, нежели просто пассивно игнорирует сигналы, которые не могут быть восприняты нашими органами чувств. Мы подстраиваем свои чувства, чтобы видеть то, что хотим видеть и слышать то, что хотим слышать. Количество нервных соединений, ведущих от мозга к уху, превышает количество соединений, ведущих от уха к мозгу. Эти соединения регулируют восприятие определенных звуков нашими ушами — возможно, они повышают нашу чувствительность к звукам, которые могут означать опасность и, наоборот, приглушают звуки, которые не несут для нас особого смысла. Люди, которые не слышали определенных звуков в детстве, когда их уши и мозг проходили настройку под восприятие конкретного языка, не способны различать их, став взрослыми. Для японца фонемы «р» и «л» звучат одинаково.

Наши чувства обманывают нас без всякого злого умысла. Их образы — это не ложь, а, скорее, часть настоящей правды, ведь Вселенная так сложна, а наш разум по сравнению с ней так примитивен, что в лучшем случае мы можем рассчитывать только на «полуправду». Даже самая сложная «фундаментальная» физика — это не более, чем полуправда. По сути, чем более «фундаментальной» она становится, тем дальше оказывается от истины. Неудивительно, что самый действенный способ, придуманный нами за все время, чтоб передавать экстеллект своим детям — это многократная и систематическая ложь.

А еще он называется «образованием».

Уже в момент написания этих строк эхо квантовых сигналов доносит до нас образ будущих учителей и преподавателей, у которых от слов на этой странице волосы встают дыбом. Но прежде чем швырять книгу в другой конец комнаты или писать оскорбительные письма в издательство, задумайтесь, насколько правдивыми можно считать те слова, которые вы говорите детям? Не заслуживающими доверия, не обоснованными, а именно правдивыми. И вы сразу же начнете оправдываться: «Да, но ведь дети не способны постичь всю сложность реального мира. Задача учителя — упростить действительность и сделать ее доступной для понимания…»

Верно.

Если следовать принятому нами определению, все эти упрощения тоже оказываются ложью. Но это конструктивная ложь, которая приносит пользу и прокладывает дорогу для более точного понимания на следующем этапе — даже если сама она заметно расходится с реальностью. Возьмем, к примеру, такое высказывание: «Больница — это место, куда отправляют больных людей, чтобы врачи их вылечили». Так вот, здравомыслящий взрослый человек вряд ли захочет рассказывать ребенку о том, что иногда люди умирают, попав в больницу. Или что врачи часто оказываются не в силах им помочь. Если однажды ребенку придется посетить больницу, то после слишком большой и преждевременной «дозы» правды родителям, скорее всего, будет сложно его уговорить, не поднимая лишнего шума. Тем не менее ни один взрослый не станет воспринимать приведенную фразу как точное описание настоящей больницы. В лучшем случае — это идеал больницы, в которому мы стремимся. Когда мы оправдываем свое объяснение тем, что правда может расстроить ребенка, мы признаем его ложным, заявляя тем самым, что социальные условности и человеческий комфорт важнее точного описания окружающего мира.

Конечно, зачастую это действительно так. Важную роль играет контекст и наши намерения. В 4-ой главе «Науки Плоского Мира» мы дали этим полезным неправдам и полуправдам название «ложь для детей». Их следует отличать от гораздо менее доброжелательной «лжи для взрослых», которая также именуется «политикой». Цель «лжи для взрослых» довольно очевидна — она нужна, чтобы скрывать истинные намерения и вводить в заблуждение. Такую ложь можно встретить в некоторых газетах; другие газеты изо всех сил стараются нести в мир «истину для взрослых», но в итоге дело всегда заканчивается «ложью для детей», адаптированной под взрослых.

Двадцать пятый роман из серии о Плоском Мире, «Правда», рассказывает о зарождении Плоскомирской журналистики в лице Уильяма де Словва. Его карьера начинается с рассылки ежемесячных новостных писем известным людям Диска — обычно по пять долларов за экземпляр, хотя от одного иностранца Уильям дважды в год получал по полтелеги фиг. Написав одно письмо, он платит господину Резнику, граверу с улицы Искусных Умельцев, чтобы тот сделал для него гравюру из дерева, а потом снимает с нее пять копий. Когда способность де Словва «вынюхивать» истории соединяется с одним изобретением гномов — печатным прессом со сменными литерами, — из этих малозаметных начинаний рождается первая Анк-Морпорская газета. Ходят слухи, что гномы нашли способ превращать свинец в золото — и в некотором смысле это действительно так, ведь литеры сделаны из свинца.

С точки зрения журналистики, основное содержание романа составляет битва между двумя газетами: «Анк-Морпорской Правдой» («ИСТИНА СДЕЛАЕТ ВАС СВОБОДНЫМИ») де Словва и «Анк-Морпорк ИНФО» («НОВОСТИ — ЭТО НАША ПРОХВЕССИЯ»). «Правда» — это эксклюзивное широкоформатное издание, которое выпускает новости под заголовками типа «Патриций нападает на секретаря с ножом» и проверяет факты, прежде чем придать их огласке. «ИНФО» — бульварная газета, которая печатает новости в духе «ЭЛЬФЫ ПОХИТИЛИ МОЕГО МУЖА» и обходится дешевле, ведь ее истории — это просто выдумки. В результате она получает возможность обойти своего конкурента, потому что ее цена ниже, а истории намного интереснее. Тем не менее, Правда (во всех смыслах) в конечном итоге одерживает победу над дешевой чепухой, а де Словв вместе со своим редактором Сахариссой усваивают основополагающий принцип журналистики:

«Взгляни на происходящее с другой стороны», — посоветовала Сахарисса, открывая в своем блокноте чистую страницу. — «Некоторые люди — герои. А некоторые только пишут о героях».

«Да, и все же…»

Сахарисса подняла голову и улыбнулась ему.

«Но иногда это один и тот же человек».

На этот раз голову опустил Вильям. Из скромности.

«И ты считаешь, что это действительно так? Что это правда?»

Она пожала плечами.

«Правда ли это? Кто знает? Но мы работаем в новостном листке. А значит, до завтрашнего дня это — правда».[134]

«Ложь для детей» — даже если она опубликована в широкоформатной газете — в большинстве случаев безобидна и может принести пользу, но даже если это не так, она несет в себе благие намерения. Их цель — проложить маршрут, который в конечном счете приведет к более сложной «лжи для детей», глубже отражающей сложности окружающей действительности. Обучение естественно-научным дисциплинам, живописи, истории и экономике основано на многократной и тщательно подобранной лжи. Или на историях, если вам так больше нравится… впрочем, мы уже признали, что истории — это тоже ложь.

На уроках естествознания учитель объясняет цвета радуги, используя преломление света, но не уделяет внимания ее форме и взаимному расположению цветов. Хотя они, если подумать, вызывают у нас больше вопросов и лучше отражают то, что мы имеем в виду, когда задаем вопрос о внешнем виде радуги. Физика радуги намного сложнее капельки воды, выступающей в качестве призмы. Впоследствии мы можем подняться на уровень выше, рассказав детям об элегантной геометрии световых лучей, которые, проходя через сферическую каплю, испытывают преломление, отражение и снова преломление в обратном направлении, причем угол отклонения слегка меняется в зависимости от цвета луча. Дальше мы объясняем, что свет состоит не из лучей, а из электромагнитных волн. В университете студенты узнают, что эти волны на самом деле не волны, а крошечные квантовые пакеты волн — фотоны. Правда, термин «пакет волн», который встречается в учебниках, плохо отражает суть дела… И так далее. Все наши представления о природе устроены точно так же; ни одно из них не дает «абсолютно точной картины мира».

Глава 27. Безвиллие

Волшебникам никак не удавалось с уверенностью определить свое местонахождение. Эта история была для них чужой. Исторические эпохи получают имена уже после своего окончания: «Эпоха просвещения», «Великая депрессия». Правда, это не означает, что люди порой избегают депрессии, несмотря на окружающее их просвещение или, наоборот, чувствуют себя подавленными во времена застоя. А еще историческим периодам дают имена в честь королей — как будто государство изменится от того, что очередной головорез с каменным лицом смог реализовать свои тайные замыслы, устранил конкурентов и забрался на вершину власти, или как будто люди в ответ на это скажут: «Ура, правлению дома Чичестеров настал конец — теперь эпоха глубокого религиозного раскола и непрерывных конфликтов с Бельгией окончена, и мы с нетерпением ждем, когда на престол взойдет представитель дома Лютонов, который начнет эпоху развития и просвещения. Отныне вспашка огромного поля станет намного интереснее!»

Волшебники решили обозначить время своего прибытия буквой «D». Теперь они снова собрались здесь, причем некоторые вернулись хорошо загоревшими.

И они снова реквизировали библиотеку Ди.

«Джентльмены, первый этап, по-видимому, завершился вполне успешно», — объявил Думминг. — «Этот мир, без сомнения, стал заметно ярче. Похоже, что мы и правда помогли эльфам создать вид, который я бы рискнул назвать Homo narrans, то есть «Человек рассказывающий»».

«Религиозные войны никуда не делись», — заметил Декан. — «И головы на пиках тоже».

«Да, но причины стали интереснее», — ответил Думминг. — «Таковы люди, сэр. Воображение есть воображение. Оно привыкает ко всему. И к прекрасным произведениям искусства, и к ужасающим орудиям пыток. Как называлась та страна, где отравился Преподаватель Современного Руносложения?»

«Италия, кажется», — ответил Ринсвинд. — «Все остальные ели макароны».

«Ну так вот, там не только полно церквей, войн и всяких ужасов, но еще и встречаются самые удивительные произведения искусства. Даже лучше, чем у нас дома. У нас есть повод гордиться, джентльмены».

«Но когда мы показали им книгу, которую Библиотекарь нашел в Б-пространстве — ту, о великих творениях искусства, с красочными иллюстрациями…» — пробормотал Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий, как если бы у него в голове вертелась какая-то мысль, но он не был уверен в том, как ее сформулировать.

«И?» — спросил Чудакулли.

«… ну, это же не было жульничеством, нет?»

«Конечно, нет», — сказал Чудакулли. — «Они бы все равно их где-нибудь нарисовали. В каком-нибудь другом измерении. Тут что-то квантовое. Параллельные возможности или что-то вроде того. Но на самом деле это и не важно. Где бы они ни кружились, в итоге все случается здесь».

«Но я все-таки думаю, что мы наговорили лишнего тому здоровому парню с лысиной», — высказался Декан. — «Помните того художника? Он, случайно, не двойник Леонарда Щеботанского? Борода, хорошо поставленный голос? Тебе не стоило рассказывать ему о летающей машине, которую построил Леонард».

«Да ладно, он столько всего записывал, что никто и не заметит», — возразил Чудакулли. — «И вообще, кому запомнится художник, который даже простую улыбку не может нарисовать? Смысл в том, джентльмены, что фантазия и эм… смекалка идут рука об руку. Они прокладывают друг другу дорогу. И разделить их каким-нибудь большим рычагом нельзя. Прежде чем что-нибудь сделать, это что-то нужно вообразить у себя в голове».

«Но эльфы по-прежнему здесь», — сказал Преподаватель Современного Руносложения. — «Все, чего мы добились, — так это сыграли им на руку. Я не вижу в этом смысла!»

«А, это как раз второй этап», — пояснил Думминг. — «Ринсвинд?»

«Чего?»

«Ты расскажешь о втором этапе. Или забыл? Ты говорил, что нам надо привести этот мир в подходящее состояние».

«Но я не думал, что мне придется делать презентацию!»

«То есть слайдов у тебя нет? И документации тоже?»

«Документация мне только мешает», — ответил Ринсвинд. — «Но все очевидно, разве нет? Мы говорим: «Видеть — значит верить»…, но, поразмыслив, я понял, что на самом деле это не так. Мы не верим в стулья. Стул — это просто вещь, которая существует».

«И что с того?» — спросил Чудакулли.

«Мы не верим в то, что видим. Мы верим в то, чего не видим».

«И?»

«Я сравнил этот мир с данными Б-пространства, и думаю, что, благодаря нам, люди смогут здесь выжить», — объяснил Ринсвинд. — «Потому что теперь они умеют рисовать богов и чудовищ. А когда они нарисованы, вера в них перестает быть необходимостью».

После продолжительного молчания Заведующий Кафедрой Беспредметных изысканий сказал: «А никто, кроме меня, не обратил внимание, сколько гигантских соборов они выстроили на этом континенте? Огромные здания с искусной отделкой? А художники, с которыми мы разговаривали, были крайне увлечены религиозной живописью…»

«К чему ты клонишь?» — спросил Чудакулли.

«Я хочу сказать, что все это происходит в то же самое время, когда люди стали проявлять настоящий интерес к устройству их мира. Они стали задавать больше вопросов в духе «Как?» или «Почему?»», — ответил Заведующий Кафедрой. — «Они ведут себя, как Фокиец, но не сходят при этом с ума. Ринсвинд, по-видимому, хотел сказать, что мы уничтожаем местных богов».

Волшебники посмотрели на него.

«Эмм», — продолжал он, — «Пока бог кажется огромным, могущественным и вездесущим, бояться его вполне естественно. Но стоит кому-нибудь изобразить бога в виде большого бородатого мужика на небе, как вскоре люди начинают рассуждать в таком духе: «Глупости это все — нет на небе никаких бородатых мужиков, давай-ка лучше придумаем Логику»».

«А здесь разве не могут жить боги?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения. — «У нас ведь их полным-полно».

«В этой вселенной мы так и не смогли обнаружить богород», — задумчиво сказал Думминг.

«Да, но говорят, что разумные существа вырабатывают его так же, как коровы — болотный газ», — заметил Чудакулли.

«Если вселенная основана на магии — да, без сомнения», — возразил Думминг. — «А в основе этого мира лежит всего лишь искривленное пространство».

«Что ж, здесь было немало войн, немало людей погибло и, готов спорить, здесь найдется немало верующих», — продолжил Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий, который, как теперь казалось, чувствовал себя крайне неловко. — «Когда тысячи умирают во имя бога, возникает бог. И даже когда кто-то готов умереть во имя бога, возникает бог».

«Да, у нас дома. Но верно ли это здесь?» — спросил Думминг.

Какое-то время волшебники сидели молча.

«А мы можем из-за этого попасть в какие-нибудь неприятности на почве религии?» — спросил Декан.

«Пока что никого из нас молнией не било», — заметил Чудакулли.

«Верно, верно. Просто было бы неплохо придумать менее, эмм, опасный способ проверки», — сказал Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий. — «Эмм… религия, доминирующая на этом континенте, кажется, выглядит знакомой — она чем-то напоминает Старое Омнианство».

«Их бог так любит карать безбожников?»

«В последнее время — нет. Ни огонь с небес, ни всемирный потоп, ни превращение в пищевые добавки его не интересуют»

«Дай угадаю», — вмешался Чудакулли. — «Появился перед народным массами, дал несколько простых заповедей о морали, а потом — тишина? Не считая, конечно, миллионов людей, спорящих о том, что же на самом деле означают заповеди «Не кради» и «Не убивай»?»

«Именно».

«Значит, она ничем не отличается от Омнианства», — хмуро заметил Архканцлер. — «Шумная религия с молчаливым богом. Нам нужно действовать осторожно, джентльмены».

«Но я ведь уже обращал ваше внимание на то, что в этой вселенной мы не смогли обнаружить присутствия каких бы то ни было богов!» — воскликнул Думминг.

«Да, есть над чем поломать голову», — сказал Чудакулли. — «Так или иначе, здесь мы лишены волшебной силы, так что осторожность нам не помешает».

Думминг открыл рот. Он хотел сказать: «Да мы же все знаем об этом мире! Мы видели его зарождение! Все сводится к шарам, летающим по кривой. К материи, искривляющей пространство, и пространству, которое перемещает материю. В этом мире все объясняется несколькими простыми правилами! Вот и все! Все дело в правилах! Это так… логично».

Он хотел, чтобы все было логично. Плоский мир таковым не был. Некоторые события случались по прихоти богов, некоторые — просто потому, что на тот момент казались хорошей идеей, а некоторые — так и вообще по чистой случайности. Но логики в них не было — во всяком случае, логики, которая могла бы удовлетворить Думминга. В простыне, позаимствованной у доктора Ди, Думминг отправился в Афины — небольшой город, о котором рассказывал Ринсвинд — там он прислушивался к разговорам людей, не так уж сильно отличавшихся от Эфебских философов с их рассуждениями о логике, и чуть было не прослезился. Им не пришлось жить в мире, где все меняется по чьей-нибудь прихоти.

Их мир был похож на огромный тикающий и вращающийся механизм. Он подчинялся правилам. Вещи оставались самими собой. Каждую ночь в небе неизменно загорались одни и те же звезды. Планеты не исчезали из-за того, что пролетали слишком близко от плавника, который отбрасывал их далеко от солнца.

Никаких проблем, никаких сложностей. Несколько простых правил, горстка элементов… все это было так просто. Честно говоря, Думминг с трудом понимал, как именно из нескольких простых правил можно получить, скажем, перламутровый блеск или обычного дикобраза, но он был уверен в том, что это возможно. Он неистово желал верить в мир, где действовала логика. Все дело было в убеждении.

Он завидовал этим философам. Они кивали своим богам, а потом постепенно изживали их.

И вот теперь он вздохнул.

«Мы сделали все, что могли», — сказал он. — «Каков твой план, Ринсвинд?»

Ринсвинд пристально смотрел на стеклянную сферу, которая в данный момент была материальным воплощением ГЕКСа.

«ГЕКС, этот мир готов к рождению Уильяма Шекспира, о котором мы упоминали?»

«Готов».

«А он существует?»

«Нет. Его бабушка и дедушка не встретились. И его мать не появилась на свет».

Глухой голос ГЕКСа во всех подробностях поведал им грустную историю. Волшебники сделали заметки.

«Ладно», — сказал Чудакулли, потирая руки, когда ГЕКС закончил свой рассказ. — «По крайней мере, это несложная задача. Нам понадобится леска, кожаный мяч и большой букет цветов…»

Прошло какое-то время. Ринсвинд пристально смотрел на стеклянную сферу, которая в данный момент была материальным воплощением ГЕКСа.

«ГЕКС, теперь этот мир готов к рождению Уильяма Шекспира, о котором мы упоминали?»

«Готов».

«А он существует?»

«Существует Виолета Шекспир. В шестнадцать лет она вышла замуж за Джозайю Слинка. Никаких пьес она не написала, зато родила восемь детей, из которых выжили пятеро. Свободного времени у нее нет».

Волшебники переглянулись.

«Может, нам напроситься в няньки?» — предложил Ринсвинд.

«Слишком накладно», — твердо возразил Чудакулли. — «Хотя в этот раз мы легко можем все исправить. Нам потребуется примерная дата зачатия, стремянка и галлон черной краски».

Ринсвинд пристально смотрел на стеклянную сферу, которая в данный момент была материальным воплощением ГЕКСа.

«ГЕКС, этот мир готов к рождению Уильяма Шекспира, о котором мы упоминали?»

«Готов».

«А он существует?»

«Он родился, но умер в возрасте 18 месяцев. Далее следует подробная информация…»

Волшебники выслушали объяснения. На мгновение лицо Чудакулли приняло задумчивое выражение.

«Нам потребуется сильное дезинфицирующее средство», — сказал он. — «И много карболового мыла».

Ринсвинд пристально смотрел на стеклянную сферу, которая в данный момент была материальным воплощением ГЕКСа.

«ГЕКС, этот мир готов к рождению Уильяма Шекспира, о котором мы упоминали?»

«Готов».

«А он существует?»

«Нет. Он родился, без последствий пережил несколько детских болезней, но однажды ночью был застрелен во время браконьерской охоты в возрасте тринадцати лет. Далее следует подробная информация…»

«Ну, это тоже несложно», — сказал Чудакулли, поднимаясь на ноги. — «Нам потребуется… так, посмотрим… одежда из плотной коричневой ткани, потайной фонарь, а еще большая и тяжелая дубинка».

Ринсвинд пристально смотрел на стеклянную сферу, которая в данный момент была материальным воплощением ГЕКСа.

«ГЕКС, этот мир готов к рождению Уильяма Шекспира, о котором мы упоминали?»

«Готов».

«А он существует?»

«Да».

Волшебники старались не питать особых надежд. За последнюю неделю они испытали слишком много разочарований.

«Живой?» — уточнил Ринсвинд. — «Мужского пола? В своем уме? Не в Америке? Не попал под удар метеорита? Не стал инвалидом из-за хека, который «выпал» вместе с необычным рыбным дождем?»

«Нет. В данный момент он находится в таверне, куда вы, джентльмены, часто заглядываете».

«У него все руки и ноги целы?»

«Да», — тветил ГЕКС. — «И… Ринсвинд?»

«Да?»

«Как следствие одного из двух побочных эффектов последнего вмешательства в эту страну завезли картофель».

«Вот черт!»

«И еще — Артур Дж. Соловей теперь пахарь и не умеет писать».

«Чуть-чуть промахнулись», — сказал Чудакулли.

Глава 28. Миры «Если»

В борьбе за душу Круглого Мира волшебники придумали секретное оружие против эльфов и теперь энергично меняют ход истории, чтобы их оружие появилось на свет. Этим оружием стал Уилл Шекспир — Артуру Дж. Соловью такая работа не по зубам. Они продвигаются вперед методов проб и ошибок — причем и проб, и ошибок у них предостаточно. И все же медленно, но верно они заставляют русло истории шаг за шагом приближаться к намеченной цели.

Черная краска? Возможно, вы слышали об этом суеверии, но если нет, то вот в чем оно заключается: считается, что кухонный потолок, окрашенный в черный цвет, гарантирует рождение мальчика[135]. Волшебники воспользуются первым попавшимся средством. Для начала. А если оно не сработает, попробуют что-нибудь еще, пока, наконец, не добьются какого-то результата.

Почему же у нас нет причин верить в то, что они достигнут цели с первой попытки, но есть основания ожидать положительного результата после многочисленных исправлений?

Потому что именно так устроена история.

История обладает динамикой, но осознаем мы эту динамику не раньше, чем она проявит себя в настоящем времени. Именно поэтому мы не можем дать исторической эпохе имя, прежде чем она завершится. По этой же причине Плоскомирские монахи истории странствуют по всему Диску, следя за тем, чтобы события, которым предначертано случится, происходили на самом деле. Они хранители рассказия, которые хладнокровно разносят его по всему миру и заботятся о том, чтобы Вселенная следовала своей сюжетной линии. Роман «Вор времени» раскрывает нам подробности их жизни. Используя огромные вращающиеся цилиндры, которые называются «удлинителями», монахи берут время в долг там, где оно не нужно, и возмещают там, где это необходимо:

Как гласит Вторая Скрижаль Мгновена Вечно Изумленного, Мгновен Вечно Изумленный выпилил первый Удлинитель из ствола дерева хрумхрум, покрыл его нужными символами и, приладив к бронзовому веретену, призвал своего подмастерья Дурвруна.

— О, очень мило, учитель, — сказал Дурврун. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — сказал Мгновен. — Оно просто запасает и перемещает время.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. Он слегка крутанул веретено рукой.

— О, очень мило, учитель, — сказал Дурврун. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — сказал Мгновен. — Оно просто запасает и перемещает время.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. Он повернул его не так сильно.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. На этот раз он прокрутил его туда и обратно.

— Так пр-пр-пр Так просто-то, дадада просто, да? — сказал Дурврун.

— Я проверил его, — сказал Мгновен.[136]

В Круглом Мире нет монахов истории — по крайней мере нам еще не удалось застать кого-нибудь за этим занятием (с другой стороны — а смогли бы мы это сделать?), но некий аналог рассказия в нашей истории все-таки есть. Как гласит поговорка, «история повторяется» — в первый раз она разыгрывается, как комедия, во второй — как трагедия, потому что история, помимо прочего, учит нас тому, что она она нас ничему не учит.

История Круглого Мира напоминает биологическую эволюцию: она подчиняется определенным правилам, но при этом, по-видимому, порождает себя в процессе собственного развития. Более того, создается впечатление, что по ходу развития она создает свои собственные правила. На первый взгляд, это противоречит факту существования динамики, поскольку динамика — это правило, которое связывает текущее состояние системы с будущим, отделенным от настоящего крохотным мгновением. Но динамика должна существовать, потому что в противном случае историки не смогли бы обнаружить в истории никакой логики — даже по прошествии интересующих нас событий. То же самое касается и эволюционной биологии.

Разгадка кроется в необычной природе исторической динамики. Она представляет собой эмерджентное явление. Эмерджентность — одно из самых важных и в то же время самых трудных для понимания свойств, присущих сложным системам. В этой книге оно играет важную роль, поскольку именно существованию эмерджентной динамики люди обязаны своей способностью рассказывать истории. Если вкратце, то без эмерджентной динамики у нас бы не возникло необходимости рассказывать истории, потому что любой из нас мог бы разобраться в интересующей его системе, используя ее собственный язык. Когда же динамика эмерджентна, упрощенная, но выразительная история становится лучшим описанием, на которое только можно надеяться…

Однако сейчас мы забегаем вперед, так что давайте немного сбавим обороты и вначале объясним нашу точку зрения.

У обычной динамической системы фазовое пространство задано явным образом и предопределено. Иначе говоря, существует простое и точное описание всех возможных состояний системы, которое — в некотором смысле — известно заранее. Помимо этого, имеется фиксированное правило или набор правил, которое по текущему состоянию системы определяет ее состояние в следующий момент. Например, если мы пытаемся разобраться в устройстве Солнечной системы с точки зрения классической физики, то фазовое пространство будет состоять из всевозможных координат и скоростей, связанных с планетами, лунами и другими космическими телами, а набор правил — из ньютоновских законов всемирного тяготения и движения.

Поведение такой системы детерминированно — в принципе, ее будущее полностью определяется настоящим. Доказать это довольно просто. Возьмем текущее состояние и, применив правила, вычислим, каким оно будет в следующий момент времени. Теперь уже это новое состояние можно считать «текущим» и с помощью правил рассчитать будущее системы на два шага вперед. Повторив эти действия, мы предскажем состояние системы через три шага. Проделав вычисления миллиард раз, мы определим будущее состояние на миллиард шагов вперед.

В XVIII веке математик Пьер Симон де Лаплас, опираясь на этот математический феномен, придумал яркий образ «необъятного разума», способного предсказать будущее каждой частицы во Вселенной при наличии точного описания всех таких частиц в какой-то один момент. Лаплас понимал, что сложность подобных вычислений не позволяет реализовать их на практике, а провести одномоментное наблюдение всех частиц не просто проблематично, а вообще невозможно. Но несмотря на эти трудности, созданный им образ помог сформировать оптимистичный взгляд на предсказуемость Вселенной. Или, точнее, ее не слишком больших фрагментов. В течение нескольких столетий наука прикладывала колоссальные усилия, чтобы добиться реалистичности подобных прогнозов. Просто поразитлеьно, как сегодня мы способны предсказать движение Солнечной системы через миллиарды лет в будущем и даже (более-менее точно) предсказать погоду на целых три дня вперед. Это не шутка. По сравнению с Солнечной системой, погода намного хуже поддается прогнозу.

В романе Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» гипотетический лапласовский разум высмеивается в образе суперкомпьютера «Глубокомысленный» («Deep Thought»), которому потребовалось пять миллионов лет, чтобы вычислить ответ на величайший вопрос жизни, Вселенной и всего остального. В результате он получил ответ 42. «Глубокомысленный» не так уж сильно отличается от «необъятного разума», хотя в основу его имени было положено название порнографического фильма «Глубокая глотка» («Deep Throat»), которое, в свою очередь, совпадает с псевдонимом анонимного информатора по делу «Уотергейтского скандала», ставшего причиной отставки президента Ричарда Никсона (как быстро люди забывают…).

Одна из причин, по которой Адамс смог так высмеять мечту Лапласа, состояла в том, что около сорока лет назад мы поняли, что для предсказания будущего Вселенной или даже ее маленькой части требуется нечто большее, чем необъятный разум. Необходимы абсолютно точные начальные данные, верные с точностью до бесконечно малого разряда. Недопустима даже малейшая ошибка. Вообще. Неудачные попытки здесь не засчитываются. Благодаря такому явлению, как «хаос», даже незначительная ошибка в определении начальных условий Вселенной может с экспоненциальной скоростью многократно увеличиться в размерах и в принципе свести точность прогноза на нет. В то же время практические возможности современной науки ограничиваются измерением с точностью до 1 триллионной, или 12 десятичных знаков. Из-за этого мы, к примеру, можем сделать предсказание относительно движения Солнечной системы на миллиарды лет вперед, но не можем поручиться за его точность. Собственно говоря, мы довольно смутно представляем, где через сотню миллионов лет окажется Плутон.

С другой стороны, прогноз на десять миллионов лет вперед — это пара пустяков.

Хаос — это лишь одна из причин, исключающих возможность предсказания будущего на практике (без ошибок). Теперь мы обратим внимание на совершенно иную причину — сложность. Если хаос оказывает влияние на метод предсказания, то сложность влияет на правила. Хаос возникает из-за того, что на практике мы не можем точно определить состояние, в котором находится система. Но в сложной системе нельзя даже приблизительно указать множество вероятных состояний. Если сравнить научное предсказание с машиной, то хаос просто ставит ей палки в колеса, в то время как сложность превращает эту машину в кубик искореженного металлолома.

Мы уже обсуждали ограничения лапласовской картины миры в контексте теории автономных агентов Кауффмана, движущихся в направлении пространства смежных возможностей. Теперь мы более внимательно разберемся с тем, как именно происходит такое движение. Мы увидим, что лапласовская модель все еще играет определенную роль, хотя и более скромную.

Сложная система состоит из некоторого количества (обычно большого) компонентов или агентов, взаимодействующих друг с другом согласно определенным правилам. Подобное описание создает впечатление, будто сложная система — это всего лишь динамическая система, обладающая огромным числом измерений — по одному или больше на каждый компонент. Это действительно так, однако выражение «всего лишь» вводит нас в заблуждение. Динамические системы с большими фазовыми пространствами способны проявлять удивительные свойства — намного более удивительные, чем Солнечная система.

Особенность сложных систем заключается в том, что их правила «локальны», то есть определены на уровне отдельных компонентов. В то время как интересные свойства системы в целом проявляются на системном уровне, то есть глобально. Даже если нам известны локальные правила компонентов, вывести динамические правила поведения всей системы — на практике или даже в теории — мы можем далеко не всегда. Проблема состоит в том, что вычисления могут оказаться слишком сложными — в лучшем случае они просто потребуют слишком много времени, в худшем — мы не сможем их выполнить в принципе.

Предположим, к примеру, что мы хотим предсказать поведение кота, используя законы квантовой механики. Если подходить к этой задаче со всей серьезностью, то для ее решения потребуется выписать «волновую функцию» всех субатомных частиц, из которых состоит кот. После этого остается применить математическое правило, известное как «уравнение Шредингера», которое — как утверждают физики — предскажет состояние кота в будущем[137].

Однако ни один здравомыслящий физик не станет этим заниматься из-за немыслимой сложности такой волновой функции. Количество субатомных частиц, образующих кота, просто огромно; даже если бы мы могли точно измерить их состояние — что в любом случае невозможно — во всей Вселенной не нашлось бы места для такого листа бумаги, на котором можно было бы полностью записать наши расчеты. Так что нам не удастся даже приступить к вычислениям, ведь с практической точки зрения текущее состояние кота невозможно описать на языке квантовомеханических волновых функций. Что же касается подстановки волновой функции в уравнение Шредингера — здесь даже и говорить не о чем.

Конечно, такой подход к описанию поведения кота нельзя назвать осмысленным. Тем не менее, он ясно дает понять, что традиционные заявления физиков о «фундаментальности» квантовой механики в лучшем случае верны лишь в философском смысле. Возможно, квантовая механика — это основа существования самих котов, но этого нельзя сказать насчет того, как мы понимаем их поведение.

И все же, несмотря на эти трудности, коты обычно ведут себя так, как и положено котам, и, в частности, узнают свое будущее, просто доживая до него. На уровне философии это, вероятно, опять-таки объясняется тем, что с решением уравнения Шредингера Вселенная справляется намного лучше нас и к тому же не нуждается в описании волновой функции кота — ведь у нее есть сам кот, который в этом смысле является своей собственной волновой функцией.

Давайте примем эту точку зрения, несмотря на то, что Вселенная, скорее всего, не рассчитывает будущее кота, используя что-то вроде уравнение Шредингера. Уравнение — это модель, созданная человеком, а не реальность сама по себе. Но даже если Вселенная «на самом деле» следует уравнению Шредингера — и тем более, если это не так — мы, с нашими ограниченными человеческими возможностями, не способны проследить за этими «вычислениями» по шагам. Потому что шагов слишком много. Нас интересуют системные свойства котов: как они урчат, ловят мышей, пьют молоко, застревают в дверце. Уравнение Шредингера не поможет нам разобраться в этих явлениях.

Когда логическая связь между описанием сложной системы на уровне отдельных компонентов и системным поведением оказывается недоступной для понимания человека, мы называем такое поведение эмерджентным свойством сложной системы или просто говорим об «эмерджентном поведении». Кот, пьющий молоко — это эмерджентное свойство уравнения Шредингера в применении к субатомным частицам, из которых состоит кот. А также молоко, миска…, кухонный пол,…

Один из способов предсказания будущего — жульничество. У этого метода есть немало преимуществ. Он работает. Он выглядит научным, так как его можно проверить. Многие люди поверят собственным глазам, не зная о том, что наши глаза тоже врут, а опытного мошенника никогда не поймаешь за руку.

Волшебники добились рождения нужного Шекспира, но — на более позднем этапе — ошиблись в таком незначительном аспекте, как пол ребенка. В этом вопросе Великим Магистром Предсказаний был «Принц Монолулу». Он был выходцем из Западной Африки, носил весьма впечатляющее племенное одеяние и в 1950-х годах практически обитал на рынках восточного Лондона. Принц Монолулу обращался к беременным женщинам с криком: «Предсказываю пол ребенка, возврат денег гарантируется!». Многие женщины купились на этот трюк, заплатив Монолулу шиллинг, который в то время составлял примерно пятидесятую часть недельного заработка.

Первый уровень такого трюка состоит в простом угадывании — тогда Принц получал бы деньги в 50 % случаев, но он оказался намного хитрее. Монолулу усовершенствовал свою махинацию до второго уровня: он записывал предсказание на бумаге, запечатывал его в конверт, после чего легковерный «клиент» ставил на печати свою подпись. Когда выяснялось, что предполагаемый Джон на самом деле оказывался Джоанной, или наоборот, те немногие, кто озаботился возвратом своих денег, находили в конверте верное предсказание. Вернуть деньги им не удавалось: Принц Монолулу настаивал на том, что предсказание в конверте совпадает с его первоначальными словами, а «клиенты» просто об этом забыли. На самом же деле устное предсказание всегда противоречило записанному в конверте.

История — это сложная система, в которой роль компонентов играют люди, а роль правил взаимодействия — непростые модели поведения людей по отношению друг к другу. Пока что мы не настолько хорошо разбираемся в социологии, чтобы сформулировать правила, действующие на уровне компонентов. Но даже если бы и могли, явления, проявляющиеся на системном уровне, как и контролирующие их системные правила, практически наверняка оказались бы эмерджентными свойствами. Таким образом, мы не в состоянии вывести правило, которое переносит всю систему на один шаг в будущее. Оно представляет собой эмерджентную динамику.

Когда системная динамика эмерджентна, даже сама система не «знает» своего будущего. Единственный способ это выяснить — запустить систему и посмотреть, что произойдет. Нам приходится дать системе возможность творить свое собственное будущее по ходу развития. Хотя, в принципе возможно только одно будущее, нет никакого простого способа предсказать его, прежде чем до него доберется сама система, и будущее станет известно всем. Такое поведение характерно для сложных систем, обладающих эмерджентной динамикой. К таким система, в частности, относится, человеческая история и биологическая эволюция. А еще коты.

Биологи уже давно научились не доверять объяснениям эволюции, предполагающим, что развивающиеся организмы заранее «знали», какой цели они собираются достичь. Например, такому объяснению: «В ходе эволюции слоны приобрели длинный хобот для того, чтобы сосать воду, не нагибаясь». Сомнительна не сама причина, по которой слоны обладают длинным хоботом (хотя на этот счет тоже можно поспорить), а выражение «для того, чтобы». Оно наделяет слонов эволюционным предвидением и создает (ложное) впечатление, будто бы они каким-то образом могут выбирать направление собственной эволюции. Разумеется, все эти утверждения лишены смысла, поэтому теория, приписывающая эволюции слонов какую-либо цель, не имеет рациональных оснований.

Но динамика, к сожалению, выглядит в точности, как целеполагание. Если эволюция слонов следует определенной динамике, создается впечатление, будто ее результат предопределен, а значит, система заранее «знает», как ей следует поступать. Отдельным слонам необязательно понимать свою цель, однако система — в некотором смысле — должна таким пониманием обладать. Это утверждение могло бы стать неплохим аргументом против динамического описания, если бы эволюционной динамике слонов можно было дать заблаговременную характеристику. Однако в случае эмерджентной динамики как система в целом, так и составляющие ее слоны, не смогут узнать свое будущее раньше, чем доживут до него и встретятся с ним лицом к лицу.

То же самое касается истории. Мы не можем дать имя историческому периоду до его завершения — эта особенность истории удивительно напоминает ситуацию, в которой динамика существует, но является эмерджентной.

После сказанного может сложиться впечатление, что эмерджентная динамика ничем не лучше отсутствия динамики как таковой. Наша задача — убедить вас в том, что это не так. Причина состоит в том, что эмерджентная динамика все равно остается динамикой, хотя мы и не можем абсолютно точно вывести ее логическим путем. В ней есть свои правила и закономерности, которые могут быть доступны для непосредственного изучения.

Именно так происходит, когда историки говорят что-нибудь в духе «Крезус Беспечный был богатым, но слабым королем, который не озаботился содержанием достаточно большой армии. Поэтому его судьба была предрешена: живущие по соседству Пиктоготы захватили его королевство и разграбили все его сокровища». Подобная история отражает системное правило, историческую закономерность — порой довольно наглядную. Конечно, после драки кулаками не машут, поэтому научность таких историй может вызывать сомнение. Но в данном случае историю легко обобщить: богатые, но слабые короли буквально напрашиваются на то, чтобы их захватили злобные нищие варвары. А это уже предсказание, или возможность «помахать кулаками перед дракой», а значит, его можно проверить научным путем[138].

Истории эволюционных биологов выглядят очень похоже и точно так же становятся научными, когда перестают быть «просто историями» или оправданиями прошедших событий и превращаются в обобщенные принципы, позволяющие предсказывать будущее. Такие предсказания ограничены по своей форме: «В таких-то обстоятельствах следует ожидать такого-то поведения». Они не похожи на предсказания вроде «Во вторник, 19:43 эволюция произведет на свет первый слоновий хобот». Но именно так устроены научные прогнозы — они заранее описывают конкретные события, которые должны произойти при определенных условиях. Нет необходимости предсказывать время проведения эксперимента.

Эволюционным примером такой закономерности может служить коэволюция «креодонтов» и их добычи, представленной «титанотериями»; первые были крупными кошками, напоминающими саблезубых тигров, вторые — млекопитающими с большими копытами и нередко огромными рогами. Когда дело касается повышения эффективности, путь наименьшего сопротивления для крупных кошачьих — это увеличение размера зубов. В этих условиях наилучшей реакций со стороны их добычи будет более толстая кожа и более крупные рога. В результате эволюционная гонка вооружений становится практически неизбежной: в то время как кошки обзаводятся все более длинными зубами, их добыча развивает все более толстую кожу и более крупные рога…, в ответ кошкам ничего не остается, кроме как вырастить еще более длинные зубы… и так далее. Возникает гонка вооружений, при которой оба вида вынуждены следовать общей стратегии. В результате кошачьи зубы становятся настолько огромными, что бедные животные еле-еле двигают головой, а кожа титанотериев вместе с их многочисленными рогами на носу и бровях, а также связанной с ними мускулатурой становится настолько тяжелой, что животные с трудом волочатся по земле. В скором времени оба вида ждет вымирание.

За всю историю эволюции гонка вооружений по образцу креодонтов и титанотериев случалась не меньше пяти раз — и каждый раз она занимала около пяти миллионов лет. Она дает нам замечательный пример эмерджентного явления и, повторяясь снова и снова, указывает на то, что эволюция и в самом деле обладает внутренней динамикой. Если бы не люди, вытеснившие крупных кошек вместе с их добычей, эта история, по всей вероятности, повторилась бы и в наши дни.

Заметьте — мы называем такие системные закономерности «историями», и это действительно так. В них есть сюжет, внутренняя последовательная логика; у них есть начало и конец. Они являются историями, потому что мы не можем свести их к описанию на уровне компонентов — иначе мы бы получили что-то вроде бесконечной мыльной оперы. «Ну вот, этот электрон столкнулся вон с тем электроном, потом они объединились и испустили фотон…» — и это с небольшими изменениями повторялось бы просто невообразимое количество раз. Один из главных вопросов в отношении эмерджентной динамики звучит так: «Что произойдет, если мы снова запустим систему, но в несколько иных условиях?» Проявятся ли в ней те же самые закономерности или мы увидим что-то совершенно новое? Если бы мы могли перезапустить европейскую историю начала XX века, исключив из нее Адольфа Гитлера, принесло бы это счастье и мир? Или же Вторая Мировая Война произошла бы в любом случае, избрав какой-нибудь другой путь? С точки зрения истории, это крайне важный вопрос. Без сомнения, в развязывании войны Гитлер сыграл решающую роль, но более глубокий вопрос состоит в том, был ли он всего лишь результатом взаимодействия политических сил того времени и, не будь его, эту роль мог сыграть кто-нибудь другой, или же Гитлер был настоящим творцом истории, породившим войну, которая при других обстоятельствах никогда бы не случилась.

Наша точка зрения может показаться спорной, но все же мы склонны полагать, что Вторая Мировая Война была практически неизбежным следствием политической ситуации, сложившейся в 1930-х годах, когда Германия была обложена огромными репарациями после Первой Мировой Войны, поезда опаздывали…, и Гитлер оказался всего лишь средством выражения национальной тяги к войне. Но для нас интерес представляет не сам ответ, а характер вопроса. Это вопрос из категории «что если» и касается он фазового пространства истории. Он не спрашивает нас о том, что случилось на самом деле; он спрашивает, что могло случиться вместо этого.

В Плоском Мире это хорошо известный факт. Вот что говорится в романе «Дамы и Господа»:

Такие штуки, как параллельные вселенные, действительно существуют, хотя «параллельные» — не совсем правильное определение. Вселенные переплетаются и закручиваются вокруг друг друга, как ткань из обезумевшего ткацкого станка или эскадрон новобранцев с глухотой на правое ухо.

К тому же они разветвляются. Но — и это крайне важно — не постоянно. Вселенной, в общем-то, наплевать, наступили вы на бабочку, не наступили… Бабочек много. Так бог, увидевший, как падает пичужка, не прилагает усилий, чтобы ее подхватить.

Пристрелить диктатора и предотвратить войну? Но диктатор — это лишь кончик социального нарыва, из которого появляются диктаторы. Пристрели одного, через минуту появится другой. Пристрелить и этого? Почему бы тогда не пристрелить всех и не захватить Польшу? Через пятьдесят, тридцать или десять лет мир все равно двинется прежним курсом. История обладает огромной инерцией.

Впрочем, и на эту инерцию находится управа.

Когда стенки между «тем» и «этим» истончаются, когда появляются странные утечки… Тогда-то и встает вопрос выбора. В такие минуты можно увидеть, как вселенная, накренившись, спускается по другой штанине хорошо известных Штанов Времени.[139]

Этот вопрос можно задать по отношению к любой динамической системе — как обычной, так и эмерджентной, — но он приобретает особое значение, если динамика системы «формирует саму себя в процессе развития». Получим ли мы тот же результат, если запустим процесс во второй раз? Услышим ли ту же самую историю? Если это так, значит, история устойчива, то есть в какой-то мере неизбежна — причем это относится не только к какому-то конкретному сценарию истории, а сразу ко всем возможным.

Писатели-фантасты исследуют фазовое пространство истории в рассказах об «альтернативных вселенных», раскрывая возможные последствия, к которым может привести изменение одного исторического события. В романе «Человек в высоком замке» («The Man in the High Castle») Филип К. Дик изображает историю, в которой Германия одержала победу во Второй Мировой Войне. Трилогия Гарри Гаррисона «Запад Эдема» («West of Eden») посвящена миру, в котором динозавры выжили благодаря тому, что метеорит, способный привести к K/T-событию, не упал на Землю. Авторы научно-популярных книг тоже интересуются фазовым пространством истории, особенно в контексте эволюции. Самый известный пример — книга Стивена Джея Гулда «Удивительная жизнь» («Wonderful Life»), в которой автор задается вопросом, смогло бы человечество возникнуть снова, если бы эволюцию можно было запустить во второй раз. Он дает отрицательный ответ, основываясь на практически дословном понимании слова «человек». Гаррисон в «Западе Эдема» отвечает, что место людей на сцене эволюции займут разумные мозазавры, предки которых жили в одно время с динозаврами, но избрали своей средой обитания море. (В сюжетных целях он вводит в свой альтернативный мир и настоящих людей, хотя Иилане, те самые разумные потомки мозазавров, все же заняли Землю первыми).

Там, где Гулд видит дивергенцию и многочисленные изменения, вызванные случайными событиями, Гаррисон видит конвергенцию — роли остались прежними, просто поменялись актеры. Если Гулд считает смену актера значимым событием, то для Гаррисона важна сама пьеса. Обе точки зрения имею право на существование, но самый важный момент состоит в том, что они отвечают на разные вопросы.

В научной фантастике есть и другой способ исследования альтернативных путей развития истории — путешествие во времени, что возвращает нас к волшебникам Незримого Университета и их битве против эльфов. Есть два вида историй о путешествии во времени. В первых главные герои используют способность путешествовать во времени в основном для наблюдения событий прошлого или будущего; яркий пример — «Машина времени» («Time Machine») Г. Дж. Уэллса, первый заслуживающий внимания роман о путешествиях во времени, написанный в 1895 году. Машина времени была средством, позволившим Уэллсу раскрыть тему будущего человечества, однако сам Путешественник во Времени не прикладывает никаких материальных усилий, чтобы изменить историю. В то же время роман Роберта Силверберга «За чертой» («Up the Line»), напротив, посвящен тем парадоксам, которые появляются вместе с возможностью перемещаться в прошлое и изменять его. По сюжету Служба Времени не ставит своей целью изменение прошлого; совсем наоборот, ее главная задача — уберечь прошлое и избежать парадоксов вне зависимости от наблюдателей из будущего, которые путешествуют во времени, чтобы лично увидеть настоящие события прошлого и занести их в каталоги.

Классический парадокс, связанный с перемещением во времени, звучит так: «Что произойдет, если я отправлюсь в прошлое и убью своего дедушку?». Ход рассуждений в этой ситуации сводится к следующему: если дедушка мертв, — значит, вы не родились, — значит, не отправились в прошлое и не убили его, — значит, он жив, — значит, вы родились… Пытаясь разрешить эту противоречивую причинно-следственную петлю, мы так или иначе жульничаем — возможно, дедушка все-таки умер, но вы, благодаря другим дедушке с бабушкой, все равно появились на свет, однако тогда убитый вами человек на самом деле не был вашим дедушкой. В случае «многомировой интерпретации» квантовой механики логика причинно-следственных связей во Вселенной не будет нарушена, если дедушка и его убийца будут принадлежать разным параллельным вселенным. Но тогда опять же он был не вашим настоящим дедушкой, а всего лишь его двойником из параллельной вселенной.

Несколько более сложная ситуация возникает во временном парадоксе «нарастающей аудитории». Если в будущем люди могут пользоваться машинами времени, то они обязательно отправятся в прошлое, чтобы лично стать свидетелями всех знаменательных событий в истории — например, казни Иисуса Христа. Однако, опираясь на существующие записи этих событий, мы знаем, что многотысячной толпы туристов из будущего там не было. Так куда же они подевались? Это временной аналог парадокса Ферми[140] о разумных инопланетянах: если они живут повсюду в нашей галактике, то почему мы до сих пор с ними не встретились? Почему они не прилетают к нам? Другие временные парадоксы играют ключевую роль в сюжете рассказов Роберта А. Хайнлайна «По пятам» («By his bootstraps») и «Все вы зомби» («All you zombies»). В последнем путешественник во времени умудрился стать собственным отцом, сыном и — в результате изменения пола — матерью. Когда его спросили, откуда он родом, он ответил, что точно знает, откуда он родом. Главный вопрос состоит в том, откуда взялись все остальные. Дэвид Герролд довел эту идею до крайности в своем романе «Дублированный» («The Man Who Folded Himself»).

В последние десятилетия серьезные ученые стали задумываться о возможности путешествия во времени и разрешения связанных с ними парадоксов. Эти исследования — дань повествовательному императиву Круглого Мира. Причина подобных вопросов, без сомнения, кроется в том, что будучи детьми, они познакомились с историями в духе Уэллса, Силверберга, Хайнлайна и Герролда. Когда они стали профессиональными физиками, эти истории всплыли в их подсознании, и ученые начали воспринимать путешествия во времени всерьез — не как инженерную задачу, а как сложную теоретическую проблему.

Возможно ли путешествие во времени с точки зрения законов физики? Вероятно, вы ожидаете ответа «нет», но результаты теоретических исследований удивительным образом говорят «да». Конечно, в ближайшем будущем мы вряд ли увидим работающую машину времени, к тому же мы могли упустить из вида некий базовый физический принцип, который мог бы сменить ответ на «нет», однако на данный момент, с точки зрения признанной передовой физики, причин, запрещающих путешествие во времени, не существует. Физика даже предлагает несколько сценариев, в которых такое путешествие становится возможным.

Подобные исследования проводятся в контексте общей теории относительности, с позиции которой пространственно-временной континуум может искривляться под влиянием гравитации. Или точнее, сама гравитация является следствием существования искаженного или «искривленного» пространства-времени. Вместо машины времени физики занимаются поиском «замкнутых времениподобных кривых». Такая кривая соответствует объекту, который, перемещаясь в будущее, оказывается в собственном прошлом и, как результат, попадает в ловушку «временной петли».

Наилучший известный нам способ создания замкнутой времениподобной кривой — это червоточина. Червоточина представляет собой короткий путь через пространство, образующийся в результате слияния черный дыры с ее обращенной во времени копией — белой дырой. Если черная дыра втягивает в себя все, что оказывается поблизости, то белая дыра, наоборот, «выплевывает» материю наружу. Червоточина затягивает объект с «черного» конца, а затем выталкивает через «белый». Сама по себе червоточина скорее напоминает устройство переноса материи, чем машину времени, однако ее можно превратить в машину времени, если применить известный «парадокс близнецов». В теории относительности объекты, движущиеся с очень высокими скоростями, испытывают на себе замедление времени. Поэтому если один из двух близнецов на большой скорости отправляется к далекой звезде, а потом возвращается обратно, он постареет не так сильно, как его брат (или сестра), оставшийся на Земле. Предположим, что первый берет с собой в путешествие белый конец червоточины, в то время как черный конец остается у второго. По возвращении первого близнеца оказывается, что белый конец «моложе» черного — выход червоточины находится в прошлом по отношению к ее входу. Поскольку белый конец теперь расположен рядом с черным — первый близнец вернулся домой, — предмет может перескочить через черную дыру и, бегая по кругу в пространственно-временной петле, описывать замкнутую времениподобную кривую.

Создание такого устройства требует решения некоторых практических задач, главная (!) из которых состоит в том, что червоточина схлопнется быстрее, чем через нее успеет пройти какой-нибудь предмет, если только нам не удастся удержать ее открытой, пронизав «экзотической материей», несущей в себе отрицательную энергию. Тем не менее, известные на данный момент законы физики этого не запрещают. А как же парадоксы? Оказывается, законы физики запрещают настоящие парадоксы, но в то же время допускают множество ситуаций, которые кажутся парадоксами на первый взгляд. Чтобы почувствовать разницу, можно воспользоваться полезной методикой так называемых «диаграмм Фейнмана», изображающих движение объекта (обычно это частицы) в пространстве и времени.

Вот пример ситуации, похожей на временной парадокс. Человек заключен в бетонную камеру, изолированную от внешнего мира, без пищи, воды и возможностей к побегу. И вот, когда он, отчаявшись, сидит в углу камеры, ожидая своей смерти, открывается дверь. И открывает ее не кто иной, как… он сам. Он вернулся из будущего в машине времени. Но как (парадокс) он вообще мог туда попасть? Ну, какой-нибудь добрый человек мог открыть дверь и выпустить его на свободу…

Причинно-следственная связь в этой истории кажется довольно странной, однако, как показывает диаграмма Фейнмана, она в полной мере согласуется с законами физики. Сначала человек следует по пространственно-временной траектории, которая переносит его внутрь камеры, а затем выводит наружу через открытую дверь. Эта цепь событий продолжается до того момента в будущем, когда он находит машину времени. После этого он движется против хода времени, в прошлое, пока не достигнет запертой камеры. Когда он открывает дверь, его траектория снова меняет направление во времени и движется в сторону его собственного будущего. Таким образом, он движется во времени зигзагами, и на каждом шаге его движение полностью соответствует физическим законам. Конечно же, при условии, что его машина времени не нарушает законов физики сама по себе.

Но если попытаться применить этот метод для объяснения «парадокса дедушки», то у нас ничего не получится. Хронология событий, ведущих от дедушки к его убийце, нарушается, когда убийца возвращается обратно; этот сценарий невозможен, даже на диаграмме Фейнмана. Получается, что некоторые истории о путешествиях во времени согласуются с законами физики и обладают определенной причинно-следственной логикой, какой бы странной она ни была, в то время как другие, столь же правдоподобные истории этим законам противоречат. Парадокс дедушки еще можно спасти, если предположить, что логически противоречивое изменение прошлого переносит вас в альтернативную вселенную — например, параллельный мир в смысле квантовой механики. Но в таком случае вы убиваете не своего настоящего дедушку, а дедушку вашего двойника из параллельной вселенной. А значит, подобное «решение» парадокса — всего-навсего жульничество.

Учитывая все сказанное, волшебники нашли довольно разумный подход к проблемам путешествий во времени.

Глава 29. Весь шар земной — театр

Эльфы не тратили много времени на серьезные размышления. Они были способны управлять людьми, которые могли думать за них. Они не музицировали, не рисовали, не ваяли из камня или дерева. Их талантом был контроль над другими, а большего им и не требовалось.

И все же среди них были и те, кто сумел выжить в течение многих тысяч лет и, даже не обладая высоким интеллектом, накопил такую массу наблюдений, опыта, цинизма и воспоминаний, которая среди несведущих людей вполне могла сойти за мудрость. Одним из самых разумных решений, принятых эльфами, было нежелание читать.

Чтобы прочитать пьесу, они нашли грамотных людей.

Выслушали их.

А потом, когда пьеса закончилась, Королева сказала: «И что, к этому человеку волшебники проявляют большой интерес?»

«Да, ваше величество», — ответил один из старейших эльфов.

Королева нахмурилась. «Эта… пьеса…. довольно хороша. По отношению к нам она настроена… доброжелательно. Со смертными мы поступаем строго, но по справедливости. Мы преподносим дары тем, кто хорошо с нами обходится. Наша красота передана вполне удовлетворительно. Отношения… между нами и нашим мужем, на мой взгляд, переданы излишне романтично, но все же пьеса вполне достоверна, она поднимает нас в глазах людей и укрепляет наши позиции в этом мире. Один из волшебников действительно носил ее с собой».

Один из старших эльфов прокашлялся. — «Наш контроль слабеет, ваше величество. Люди, скажем так, начинают задавать все больше вопросов».

Королева бросила на него быстрый взгляд. Она была старше многих других королев, и не собиралась уступать.

«Думаешь, это может нам навредить? По-твоему, волшебники строят нам козни?»

Старшие эльфы переглянулись. Про козни волшебников они подумали, прежде всего, потому, что были предрасположены замечать любые заговоры. Те, кто не обладали этой способностью, быстро заканчивали свою карьеру среди придворных фей.

«Нам кажется, что это вполне возможно», — наконец, ответил один из них.

«Как? Каким образом?»

«Нам известно, что волшебников видели в компании автора», — сказал эльф.

«А вы не подумали, что волшебники, возможно, пытались помешать ему написать эту пьесу?» — разозлилась Королева. — «Есть в ней хоть что-то, что может принести нам вред?»

«Мы решили, что нет… и все же нам кажется, что каким-то образом…»

«Это же так просто! Наконец-то нам оказали настоящие почести, и теперь волшебники хотят этому помешать! Неужели вы настолько глупы, что этого не понимаете?»

Ее длинное платье закружилось, когда она развернулась на каблуках. «Пьеса состоится», — сказала она. — «Я об этом позабочусь».

Старшие эльфы ретировались, стараясь не смотреть ей в глаза. Нрав Королевы им был хорошо известен.

На ступенях один из них спросил другого: «Ради интереса… кто-нибудь из нас может облететь вокруг Земли за три минуты?»

«Приличный круг получится», — ответил другой.

«А ты бы хотел, чтобы тебя звали Боб[141]?»

Глаза старого эльфа были серыми, с серебристыми крапинками. Эти глаза видели ужасные вещи под множеством солнц и в большинстве случаев наслаждались увиденным. Люди приносили богатый урожай, — признавал он. Ни один другой вид не обладал такой глубиной трепетного страха, ужаса и суеверий. Ни один другой вид не смог создать таких монстров в собственной голове. Но иногда, — подумал он, — они просто не стоили затраченных усилий.

«Вряд ли» — ответил он.

«Итак, Уилл — ты не против, если я буду называть тебя Уиллом? О, Декан, не принесешь Уиллу еще пинту этого противного эля? Итак… на чем я… ах да, мне очень понравилась твоя пьеса. Просто великолепно, — подумал я. Чудакулли буквально сиял. Вокруг него на постоялом дворе гудела жизнь».

Уилл попытался сосредоточиться. «А о какой пьесе вы говорите, уважаемый сэр?» — спросил он.

Улыбка не исчезла с лица Чудакулли, но ее края уже начали опадать. Он никогда не утруждал себя излишним чтением.

«Та, что про короля», — сказал он, чтобы не ошибиться.

На другой стороне стола Ринсвинд упорно пытался подавать ему знаки.

«Про кролика», — поправился Чудакулли. — «Крысу. Хорька. Похоже на… шляпу. Нет, на крысу. На грызуна. Какое-то существо с зубами».

Отчаявшись, Ринсвинд наклонился над столом и что-то прошептал.

«Про змею», — сказал Чудакулли. — Ринсвинд прошептал погромче.

«Про ручную змею. Про мужчину, который женился на змее. В смысле, на сварливой женщине. Не на настоящей змее, конечно, ха-ха. Никто не согласится жениться на настоящей змее. Это было бы невероятно глупо».

Уилл моргнул. Будучи актером и писателем, он не привык отказываться от выпивки за чужой счет — к тому же эти люди были довольно щедрыми. Просто они выглядели совершенно невменяемыми.

«Эм… спасибо», — сказал он. Уилл чувствовал на себе чей-то взгляд и ощущал странный, хотя и не вызывающий отвращения, запах животного. Развернувшись на скамейке, он был удостоен широкой улыбки. Которая занимала все пространство между низким капюшоном и жилетом. Правда, там еще нашлось место для пары карих глаз, но именно улыбка никак не хотела отпускать его взгляд.

Библиотекарь поднял свою кружку и по-дружески кивнул Уиллу. От этого улыбка стала еще шире.

«Так вот, я уверен, что тебе такое говорят постоянно», — сказал Чудакулли, так хлопнув Уилла по спине, что у него расплескалась выпивка, — «но мы хотим предложить тебе идею. Декан, еще всем по кружке, ага? Пиво здесь, конечно, слабовато. Ах да, идея». Он ткнул Уилла в грудь. «Слишком много королей — вот в чем проблема. А вот чего хочет публика, что заставляет ее протирать задницы, сидя на своих местах…»

«Башмаки», — поправил его Ринсвинд.

«Чего?»

«Протирать башмаки, Архканцлер. Большинство мест в театре стоячие».

«Ладно, башмаки. Все равно протирают. Спасибо, Декан. Твое здоровье!» — Чудакулли тактично вытер рот и снова повернулся к Уиллу, который пытался уклониться от тыкающего в него пальца.

«Протирать башмаки, ха-ха», — сказал он и моргнул. — «Забавно, забавно, был у нас похожий случай, ксти гвря, несколько лет назад, в ночь перед летним солнцестоянием — те парни собирались поставить для короля пьесу, а потом раз — и повсюду эльфы, ха-ха. Чего тебе, да, Рунист, я согласен еще по одной, если ты платишь — так себе пиво, слишком сладкое. Так, о чем это я? А. Эльфы. Тебе нужно, тебе нужно… а ты не хочешь все это записать?»

На следующее утро Ринсвинд смог открыть глаза только с четвертой попытки и с помощью обеих рук. Какое-то мгновение, пока мозг пытался сориентироваться, его шестеренки задорно крутились вхолостую, но потом в дело вступили большие и страшные механизмы.

«Крхзбр дрн…» — произнес он, прежде чем взять свой рот под контроль.

Отрывки прошедшей ночи в предательском танце пронеслись у него перед глазами. Ринсвинд застонал.

«Это ведь все неправда, да?» — пробормотал он.

А память ответила: это было только начало…

Ринсвинд сел и подождал, пока мир перестанет двигаться.

Он оказался на полу в библиотеке. Другие волшебники развалились по всей комнате или лежали прямо на книжных стопках. Воздухе пропах пивом.

Мы обходим молчанием следующие полчаса и возвращаемся к волшебникам, когда они уже сидят за столом.

«Наверное, все дело в свиных шкварках», — сказал Декан.

«Я что-то не примомню никакие шкварки», — пробормотал Думминг.

«Ну, без разницы, что-то хрустящее. Наверное, они переползали с места на место».

«Я совершенно уверен, что это последствия наших путешествий», — сказал Чудакулли. — «Такие вещи, скорее всего, плохо сказываются на организме. Мы так усердно сохраняли концентрацию, что стоило нам слегка расслабиться, и мы просто раскрутились, как большая пружина».

Волшебники повеселели. Жалкое опьянение было настоящим позором для тех, кто мог досидеть до конца обеда за главным столом НУ, но вот временная болезнь… она придавала им солидности. С такой болезнью они ееще могли смириться, хотя в данный момент предпочли бы этого избежать.

«Да, точно!» — согласился Преподаватель Современного Руносложения. — «Драка тут совсем не при чем!»

«И выпивка, наверняка, тоже, потому что пили мы вполне умеренно — по нашим-то меркам», — добавил Декан.

«Да мы даже не опьянели!» — весело согласился Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий.

К несчастью, память Ринсвинда в буквальном смысле работала против него. Он помнил все.

«Значит», — неохотно сказал он, — «мы ничего такого ему не рассказывали?»

«Какого такого?» — удивился Чудакулли.

«Про нашу магическую библиотеку, к примеру. А вы все повторяли: «Вот это хорошая идея, уверен, ты найдешь ей применение», и рассказали ему про тех ведьм из Ланкра и о том, как они нашли нового короля, и про тот раз, когда к нам проникли эльфы, и о семьях Силачии и Вентури, которые все время воюют друг с другом…»

«Серьезно?» — удивился Чудакулли.

«Конечно. И обо всех странах, в которых мы побывали. В общем наговорили мы немало».

«И почему никто меня не остановил?»

«Декан пытался. В ответ ты, если не ошибаюсь, ударил его Заведующим Кафедрой Беспредметных Изысканий».

Волшебники погрузились в уныние, пропахшее элем.

«Может, попробуем еще раз?» — предложил Преподаватель Современного Руносложения.

«И попросим его забыть все, что он услышал?» — сказал Чудакулли. — «Не мели чепуху».

«Возможно, мы могли бы отправиться в прошлое и не дать нам самим рассказать…»

«Даже не думай! С меня хватит!» — рявкнул Архканцлер.

Ринсвинд вытянул перед собой экземпляр пьесы. Волшебники замерли.

«Давай», — сказал Чудакулли. — «Говори, как есть. Что он написал?»

Ринсвинд открыл книгу и прочитал пару строк наугад:

Змейки с острым язычком,

Черви, ящерки, ежи…

«Нет, нет, нет», — пробормотал Декан, обхватив голову руками. — «Только не говорите, что кто-то спел ему «Песню про Ежика»…»

Губы Ринсвинда шевелились, пока он читал пьесу. Он перевернул несколько страниц. Потом снова вернулся к началу.

«Все на месте», — объявил он. — «Те же неудачные шутки, та же невероятная путаница, в общем — все! Точно так же, как и раньше! Но на этот раз пьеса состоится здесь!»

Переглянувшись, волшебники осмелились обменяться самодовольными выражениями.

«А, ну тогда все хорошо», — сказал Чудакулли, присаживаясь на место. — «Дело сделано».

Ринсвинд перелистнул еще несколько страниц. Он очень смутно припоминал события минувшей ночи, но даже гений не смог бы хоть что-нибудь понять в одновременной болтовне пьяных волшебников.

«ГЕКС?» — обратился он.

«Да?» — ответил хрустальный шар.

«Будет ли эта пьеса сыграна в этом мире?»

«Все к этому идет», — ответил голос ГЕКСа.

«И что случится потом?»

ГЕКС ответил, а потом добавил: «Это один из возможных исходов».

«Подожди-ка», — вмешался Думминг Тупс. — «Есть и другие?»

«Разумеется. Пьеса может и не состояться. В фазовом пространстве содержится обширная сводка о срыве первого представления, закончившегося пожаром, в котором погибло несколько человек. Впоследствии театры были закрыты, а дарматург погиб во время беспорядков. Он умер от удара пикой».

«Ты хотел сказать алебардой, да?» — поправил его Чудакулли.

«Нет, пикой», — повторил ГЕКС. — «В этом был замешан торговец рыбой».

«А что случилось с цивилизацией?»

На какое-то мгновение ГЕКС замолчал, а потом ответил: «Человечеству не хватило трех лет, чтобы покинуть эту планету».

Глава 30. «Ложь для людей»

Только не говорите, что кто-то спел ему «Песню про Ежика»…

Плоскомирская «Песенка про ежика», спетая в традициях «Баллады об Эскимо Нелл», впервые упоминается в романе «Вещие сестрички», где звучит ее навязчивый припев: «Вот только с ежиком выйдет прокол». Чтобы отомстить эльфам, волшебники вооружились силой истории. С ее помощью они зарядили свое секретное оружие по имени Шекспир и твердо уверены в том, что оно окажется более действенным, чем МБР с разделяющимися боеголовками индивидуального наведения. Но прежде чем пустить его в ход, волшебники серьезно озаботились побочным ущербом, ведь «Песня про ежика» могла заразить земную культуру.

В целом этот результат желателен, хотя и лишь немногим лучше вечного паразитизма эльфов.

По своей силе истории Круглого Мира ничем не уступают историям его вымышленного собрата. Истории обладают силой, потому что мы обладаем разумом, а разумом мы обладаем благодаря тому, что истории обладают силой. Здесь мы имеем дело с комплицитностью, и нам остается только ее распутать.

А пока мы это делаем, не забывайте о том, что Плоский и Круглый миры не столько различаются, сколько дополняют друг друга. Каждый из них — по крайней мере, с его точки зрения, — дает начало другому. Для Круглого Мира Диск — это вымысел, творение живого разума; Плоский Мир — это цикл (удивительно успешных) историй, а еще керамических моделей, компьютерных игр и магнитофонных кассет. В основе Плоского Мира лежит магия и повествовательный императив. События в Плоском Мире происходят благодаря вере людей, а еще в силу того, что некоторые события просто обязаны произойти, чтобы история получила свое завершение. С позиции Круглого Мира, Диск — это его творение.

Плоский Мир разделяет похожую точку зрения, только перевернутую с ног на голову. Волшебникам Незримого Университета известно, что Круглый Мир — это всего лишь Плоскомирское творение, неожиданный побочный эффект слишком успешной попытки расщепления чара и создания первой самоподдерживающейся цепной магической реакции. Они знают об этом, потому что видели происходящее собственными глазами. Круглый Мир был намеренно создан как пространство, изолированное от магии. Но вакуум, свободный от магии, удивительным образом обзавелся собственными принципами, управляющими ходом событий. Правилами. В Круглом Мире события происходят потому, что логически следуют из правил. Тем не менее, понять последствия этих правил, просто взглянув на них, оказалось на удивление сложно. Эти последствия эмерджентны. Волшебники узнали это на собственном опыте, потому что в Круглом Мире любое незамысловатое событие — будь то сотворение жизни или искусственно вызванное развитие экстеллекта — приводит к совершенно неожиданным результатам.

Эти точки зрения не противоречат друг другу, поскольку отражают взгляды двух различных миров. И в то же время, благодаря взаимосвязям Б-пространства, каждый из них помогает нам лучше понять другой.

Удивительная двойственность Круглого и Плоского миров напоминает взаимосвязь между Разумом и Материей. Зарождение Разума в Круглом Мире привело к необычайным переменам. В Круглом Мире появился повествовательный императив. В мир пришло волшебство. А еще эльфы, вампиры, мифы и боги. И, что характерно, возникли они довольно странным и опосредованным образом, подобно связи между правилами и их результатами. Строго говоря, сила истории не воплощала события в жизнь. Вместо этого разум под ее влиянием старался превратить историю в реальность. Его попытки не всегда были успешными, но изменения в Круглом Мире происходили даже тогда, когда попытка заканчивалась неудачей.

Повествовательный императив возник в Круглом Мире подобно маленькому божеству и рос вслед за человеческой верой. Если миллион людей верит в одну и ту же историю и старается воплотить ее в жизнь, их объединенные усилия способны преодолеть индивидуальные слабости.

В Плоском Мире нет науки — только магия и рассказий. Поэтому волшебники привнесли в Плоский Мир науку с помощью проекта «Круглый Мир» — об этом подробно рассказывает первая часть «Науки Плоского Мира». Изящество симметрии проявляется в том, что Круглый Мир был лишен магии и рассказия, и тогда люди воплотили их в историях.

Но повествовательный императив не смог бы возникнуть без самих повествований, и именно здесь Разум сыграл решающую роль. Императив неотступно следовал за историей, и в результате началась их комплицитная эволюция, ведь вместе с историей обязательно появляется тот, кто хочет воплотить ее в жизнь. Тем не менее, сила принуждения немного уступает историям.

Различие между людьми и всеми остальными обитателями нашей планеты кроется не в языке, математике или науке. И не в религии, искусстве или политике. Эти явления — всего лишь побочные эффекты, возникшие, благодаря изобретению историй. Сейчас нам может показаться, что истории не смогли бы возникнуть без языка, однако это иллюзия, вызванная нашей современной манией записывать истории на бумаге с помощью слов. Еще до появления слова «слон» можно было указать на слона выразительным жестом, или нарисовать на стене пещеры слона в окружении летящих копий, или вылепить фигурку слона из глины и разыграть сцену охоту. Такая история ясна как день и незамедлительно вызывает желание устроить настоящую охоту на слона.

Мы вовсе не Homo sapiens, или «человек разумный». Мы третий вид шимпанзе. Различие между нами и обыкновенными шимпанзе Pan troglodytes, а также шимпанзе-бонобо Pan paniscus — это нечто более глубокое, чем просто огромный размер нашего мозга, который по отношению к массе тела в три раза превосходит мозг шимпанзе. Это те возможности, которые открываются перед нами, благодаря большому мозгу. А его самый заметный вклад в наше отношение к окружающему миру заключается в том, что он наделяет нас силой истории. Мы Pan narrans, «шимпанзе, рассказывающий истории».

Даже сейчас, спустя пять миллионов лет после того, как эволюция двух других видов шимпанзе пошла по своему пути, истории продолжают управлять нашей жизнью. Каждое утро мы покупаем газету, чтобы — в этом мы убеждаем самих себя — узнать о происходящем в мире. Но ведь многие мировые события, в том числе и довольно значительные, никогда не попадут на страницы газет. Почему? Газеты создаются журналистами, а любой журналист с молоком матери впитывает знание о том, что читателей газеты, прежде всего, интересуют истории. События, которые не играют ни малейшей роли в судьбе планеты — вроде неудачных браков кинозвезд — это истории. А значимая информация — например, о том, что в аэрозольных баллончиках с кремом для бритья используются хлорофторуглероды (ХФУ), — к историям не относится. Конечно, она может превратиться в историю — и в данном случае это действительно так — когда выяснится, что эти самые ХФУ вызывают разрушение озонового слоя; у этой истории даже есть свое название — «Озоновая дыра». Тем не менее, никто не заметил и намека на какую-либо историю, когда аэрозольные баллончики впервые начали продаваться в магазинах, несмотря на то, что именно это обстоятельство сыграло решающую роль.

Религии всегда отдавали должное той силе, которая таится в хорошей истории. Чудеса вызывают больший интерес, нежели простые добрые дела. Если вы перевели пожилую женщину через дорогу, особой истории из этого не получится, но совсем другое дело — воскресить человека из мертвых. Наука пронизана историями. Более того, никто не станет публиковать ваше исследование, если вы не сможете рассказать о нем правдоподобную историю. А даже если бы оно и было опубликовано, его все равно бы никто не понял. Ньютоновские законы движения — это простые и короткие истории, рассказывающие о том, что происходит с комками материи, если к ним приложить какое-либо усилие — по своей точности они лишь немного превосходят описания в духе «если продолжать толкать, то предмет будет двигаться все быстрее и быстрее». И «все движется по кругу», как заверил бы нас Думминг.

Откуда такое преданное отношение к историям? Наш разум слишком ограничен, чтобы понять Вселенную такой, какая она есть. Мы крошечные создания, живущие в огромном мире, и ни в коей мере не способны отразить всю полноту и сложность этого мира в своей голове. Вместо этого мы оперируем упрощенными представлениями ограниченных фрагментов Вселенной. Простые модели, обладающие близким подобием реальности, кажутся нам крайне привлекательными. Благодаря своей простоте, они становятся доступными для понимания, но все это лишено смысла, если модель не работает на практике. Упрощение Вселенной до одного простого принципа — будь то «Воля Божья» или «Уравнение Шредингера», — мы воспринимаем, как важное достижение. Наши модели — это истории, а истории — модели более сложной действительности. Наш мозг автоматически заменяет сложное простым. Услышав в рассказе слово «собака», мы сразу же представляем животное в своем уме: большого неуклюжего лабрадора с отвисшим языком, болтающимися ушами и хвостом, похожим на паровой молот[142]. В то время как наша зрительная система заполняет пробелы на месте слепого пятна.

Оценивать истории по достоинству мы учимся с самого детства. Разум ребенка силен и быстр, но ему не хватает самоконтроля и опыта. Истории вызывают у него интерес, и взрослые быстро осознают, что лучший способ чему-нибудь научить ребенка — это рассказать ему историю. Истории легко запоминаются — не важно, слушатель вы или рассказчик. Эта любовь к историям остается с нами и после того, как мы переходим к взрослой жизни. Взрослые должны уметь рассказывать истории следующему поколению детей — иначе культура просто не сможет распространяться. А еще взрослые должны уметь рассказывать истории другим взрослым — например, начальнику или друзьям, — потому что истории, в отличие от запутанной действительности, обладают понятной структурой. Истории всегда кажутся разумными — именно поэтому Плоский Мир выглядит намного правдоподобнее Круглого.

Наш разум выдумывает истории, а истории формируют наш разум. В любой культуре конструктор «Создай человека» состоит из историй и, благодаря им же, продолжает существовать. Таким историями могут быть культурные нормы, хитрости, помогающие нам выжить, ключ к великолепию Вселенной, или умозрительные представления о последствиях того или иного решения. Истории — это карта фазового пространства бытия.

Некоторые истории предназначены только для развлечения, но даже они, как правило, несут в себе скрытый смысл на более глубоком и, возможно, более приземленном уровне — как в случае с историей про Румпельштильцхена. Другие представляют собой миры «если», благодаря которым наш разум может совершить воображаемый выбор и оценить его последствия. Это игра со словами в «гнезде разума». А некоторые истории обладают настолько убедительной логикой, что их повествовательный императив берет верх, превращая историю в замысел. Замысел — это история вместе с намерением воплотить ее в жизнь.

Наша история о Круглом Мире, который покоится внутри стеклянной сферы, запертой в библиотеке Незримого Университета, приближается к своей кульминации. Уилл Шекспир написал пьесу (речь, конечно же, идет о комедии «Сон в летнюю ночь»), которая, по мнению эльфов, укрепит их власть над человеческим разумом. Столкнувшись с представлениями Ринсвинда о его собственных намерениях, это повествование породило искры, запустившие сюжетную машину. Чем же все закончится? Это одно из непреодолимых качеств истории. Остается лишь подождать, и вы сами все увидите.

Мы уже видели, как история человечества следует эмерджентной динамике — иначе говоря, даже при том, что окружающая действительность подчиняется строгим правилам, история вынуждена дожидаться саму себя, чтобы узнать, чем все закончилось. Конечно, все происходит в соответствии с правилами, но ни один путь не приведет нас к цели, прежде чем до нее доберутся сами правила. История — это не рассказ, записанный в книге, и не «предначертанная судьба». Это рассказ, дописывающий себя по ходу действия, наподобие истории, которую вы слушаете из уст другого человека. История творится прямо сейчас…

С философской точки зрения полностью написанная история должна заметно отличаться от истории, которая создается слово за словом по ходу чтения. Каждое предложение первой истории предопределено, а значит, у нее не только не может быть двух различных исходов, но даже и единственно возможный финал «известен» наперед. Во второй истории каждое очередное предложение вначале не существует, а ее окончание неизвестно даже самому рассказчику. Когда мы писали эту книгу, она была историей второго типа, а сейчас, — когда вы ее читаете, — относится к первому типу. Собственно говоря, вначале мы хотели написать совершенно другую историю, но в итоге написали эту. Философы уже давно осознали, что выяснить, какой из двух типов историй соответствует окружающей действительности, совсем не просто. Если бы мы могли перезапустить Вселенную, то, возможно, обнаружили бы, что во второй раз она ведет себя иначе — в таком случае история Вселенной была бы похожа на книгу, которая не записана на бумаге раз и навсегда, а пишется в тот же самый момент, когда мы ее читаем.

Но нам вряд ли когда-нибудь удастся провести такой эксперимент.

Увлеченность историями делает нас уязвимыми перед множеством ошибок в отношении окружающего мира. К примеру, быстрое распространение слухов — это дань тому, как наше критическое мышление уступает любви к пикантным историям. Именно от этого явления и пытается нас защитить научный метод — он не дает нам верить во что-либо из-за одного лишь нашего желания. Или из-за слухов, так как мы боимся, что они могут оправдаться. Слухи и сплетни — это частные случаи более общего явления, описанного Докинзом в книге «Эгоистичный ген» («The Selfish Gene») 1976 г. Он ввел это понятие для обсуждения эволюционной системы, которая отличалась от эволюции организмов по Дарвину. Речь идет о меме. Связанная с ним дисциплина под названием «меметика» представляет собой попытку научного осмысления силы, присущей историям.

Термины «мем» и «меметика» были намеренно созданы по аналогии с «геном» и «генетикой». Если гены передаются между поколениями организмов, то мемы передаются между разумами людей. Мем — это идея, которая настолько привлекает к себе человеческие разумы, что вызывает у них желание передавать ее дальше. Песенка «С днем рожденья тебя» — это пример чрезвычайно успешного мема; другим таким примером в течение длительного времени был коммунизм, хотя по сути он представлял собой сложную систему идей, или мемплекс. Идеи существуют в виде таинственных сигналов, связанных с активностью мозга, поэтому мозги и содержащиеся в них разумы формируют среду существования и распространения мемов. А точнее, их копирования — потому что, научив ребенка песенке «С днем рожденья тебя», вы сами по-прежнему продолжаете ее помнить. В Плоском Мире столь же успешным мемом стала «Песня про ежика».

Когда домашние компьютеры проникли во все уголки планеты и стали неотъемлемой частью экстеллекта, составляющего Интернет, возникла среда, породившая одну весьма коварную разновидность «кремниевых» мемов — компьютерные вирусы. На данный момент все вирусы, по-видимому, были намеренно созданы людьми, хотя по крайней мере один из них, благодаря ошибке в программном коде, приобрел способность к копированию, намного превосходящую намерения своего разработчика. Имитационные модели «искусственной жизни», основанные на эволюционирующих компьютерных программах, часто запускаются внутри специальной «оболочки», которая изолирует их от внешнего мира, в силу того, что подобная эволюция способна — пусть даже и с небольшой вероятностью — произвести на свет по-настоящему опасный компьютерный вирус. Мировая компьютерная сеть, без сомнения, обладает достаточной сложностью, чтобы при наличии времени стать средой эволюции собственных вирусов.

Мемы — это вирусы для разума.

В книге «Машина мемов» («The Meme Machine») Сьюзан Блэкмор пишет: «Распространение мемов беспорядочно и в равной степени касается как полезных, так и нейтральных и даже безусловно вредных представителей». Песенка «С днем рожденья тебя» чаще всего безвредна, хотя даже в ней можно увидеть скрытую пропаганду международной торговли — если вы склонны мыслить подобным образом. Реклама намеренно провоцирует распространение мемов; успешная рекламная кампания начинает набирать скорость по мере того, как информация передается от человека к человеку и появляется в общедоступных ТВ-роликах и газетах. Реклама может нести в себе как пользу (скажем, Oxfam[143]), так и вред (реклама табака). Собственно говоря, многие мемы приносят вред, но это не мешает их эффективному распространению — таковы «письма счастья» и похожие на них финансовые пирамиды. Подобно ДНК, которая копируется без каких-либо сознательных намерений, распространение мемов не преследует никакой осмысленной цели. Возможно, что люди, которые становятся источниками мемов, обладают некими неприкрытыми намерениями, но у самих мемов никаких намерений нет. Мемы, которые хорошо справляются со своей задачей, заставляя людей массово тиражировать свои копии, выживают; остальные просто вымирают или же в лучшем случае продолжают существовать в виде небольших изолированных островков «заражения». Передача мема очень похожа на распространение заболевания. От некоторых заболеваний можно уберечься, приняв необходимые меры предосторожности — точно так же можно защититься и от заражения мемами. Способность критически мыслить и подвергать сомнению любые утверждения, основанные на мнении авторитетов в противовес фактам, дает нам весьма эффективную защиту.

Эту мысль мы и хотим до вас донести. Мы не обязаны быть жертвами повествовательной силы, как квизитор Ворбис, который был сражен простой черепахой, несущей в себе Гнев Ома. Мы можем поступать, как Матушка Ветровоск, которая, подобно первоклассному навигатору, плывет по пространству историй, прислушиваясь к каждому дуновению сюжетных ветров (а это, заметьте, не так-то просто), и, в одиночку сражаясь с бурей, держится в стороне от Мелководья Догм и Сциллы и Харибды Нерешительности…

Извините, мы отвлеклись от темы. Вот что мы хотели сказать: осознав мощь истории и научившись распознавать злоупотребление ее силой, мы, вероятно, сможем на полном основании назвать себя Homo sapiens.

В своей книге Блэкмор доказывает, что многие аспекты человеческой природы можно намного лучше объяснить в рамках меметики и механизмов, обеспечивающих существование и распространение мемов, нежели любой другой альтернативной теории. В нашей терминологии это означает, что меметика помогает нам понять комплицитную связь между интеллектом и экстеллектом, между разумом отдельно взятого человека и культурой, по сравнению с которой он составляет всего лишь одну крошечную часть. Возражения некоторых критиков основаны на том, что меметика не в состоянии даже описать единицу измерения мемов. К примеру, считается ли мемом последовательность из первых четырех нот Пятой симфонии Бетховена (да-да-да-ДАМ) или мем — это все-таки симфония целиком? Успешно копируется и тот, и другой: второй, благодаря любителям музыки, первый — благодаря странному многообразию разумом.

Тем не менее, для зарождающейся теории подобная критика никогда не обладает заметным весом. Критиков это, конечно же, не останавливает. К тому моменту, когда научная теория сможет дать абсолютно точные определения своих понятий, она уже будет мертва. Лишь очень немногим понятиям можно дать исчерпывающее определение — даже слово «живой» вызывает у нас трудности. Что конкретно означает «высокий»? «Богатый»? «Мокрый»? «Убедительный»? Не говоря уже о «слуде». И если уж дело подходит к развязке, то в генетике тоже нет вполне убедительного определения базовой единицы измерения. Считать ли такой единицей основание ДНК? Или ДНК-последовательность, кодирующую структуру белка, то есть «ген» в наиболее узком смысле? Или ДНК-последовательность, выполняющую известную нам функцию — «ген» в наиболее широком значении? Может быть, это хромосома? Или целый геном? И должна ли она обязательно находиться внутри организма? Большая часть ДНК не вносит никакого генетического вклада в будущее нашего мира, ведь ДНК содержится и в лоскутках отмершей кожи, и в опавших листьях, и в гниющих бревнах…

Знаменитая фраза Докинза, «На улице идет дождь из ДНК», сказанная им по отношению к пушистым семенам ивы в пятой главе книги «Слепой часовщик» («The Blind watchmaker»), — это поэтический образ. Тем не менее, лишь очень малая часть этой ДНК дает хоть какой-то эффект; это всего лишь одна из молекул, которой предстоит распасться по мере гниения опавшего листа. Очень немногие семена доживают до момента прорастания; еще меньше производят на свет растение; и большинство из них не успевают вырасти в иву и пролить на землю очередной «дождь из семня», потому что погибают или становятся пищей для других существ. Для того, чтобы ДНК приобрела генетический смысл и смогла передаться дальше, она должна находиться в нужном месте (для видов, размножающихся половым путем, — в яйцеклетке или сперматозоиде) в нужное время (в момент оплодотворения). Но, несмотря на все это, генетика не теряет своей научности и остается довольно важной и захватывающей областью знания. Так что размытость определений — это не лучший повод критиковать меметику или любую другую идею, которая имеет к ней отношение.

В своем первоначальном обсуждении Докинз, как бы между прочим, высказывает предположение о том, что религия — это мем следующего рода: «Если ты не хочешь гореть в вечном пламени, то должен поверить в это и передать веру своим детям»[144]. Конечно, популярность религии не ограничивается этим мемом, и тем не менее, в идее Докинза есть разумное зерно, ведь приведенное утверждение весьма точно отражает центральную догму большинства — не всех — религий. Теолог Джон Боукер был настолько обеспокоен этим предположением, что для его опровержения написал книгу «Бог — это вирус?» («Is God a Virus?»). Данное обстоятельство указывает на то, что Боукер счел поставленный вопрос достаточно важным (и, с его точки зрения, опасным).

Блэкмор признает, что религия, как и любая идеология, слишком сложна, чтобы ее распространение было основано на одном-единственном меме — подобно тому, как организм слишком сложен, чтобы его можно было передать при помощи единственного гена. Докинз, который также разделял эту точку зрения, ввел понятие «коадаптированного комплекса мемов». Так называются системы мемов, в которых действует коллективное копирование. Мем «Если ты не хочешь гореть в вечном пламени, то должен поверить в это и передать веру своим детям» слишком примитивен, чтобы привести к серьезным последствиям, но если объединить его с другими мемами вроде «В Священной Книге говорится о том, как избежать вечного пламени» и «Ты обязан прочитать Священную Книгу или навлечешь на себя вечное проклятие», то полученное множество мемов образует сеть, которая намного лучше справляется с самокопированием.

Специалист по теории сложности назвал бы такой набор мемов «автокаталитическим множеством»: каждый мем катализируется группой из нескольких или всех остальных мемов, которые способствуют его копированию. В 1995 году Ханс-Сис Шпил[145] ввел термин «мемплекс». В книге Блэкмор теме «Религии как мемплексы» посвящена отдельная глава. Если эта аргументация вызывает у вас беспокойство, прервитесь на минуту. Вы хотите сказать, что религия не является собранием убеждений и предписаний, которые могут довольно эффективно передаваться от человека к человеку? Именно это и означает термин «мемплекс». К тому же вы (если пожелаете) всегда можете заменить слово «религия» на «политическую партию» — но, разумеется, не ту, которую вы поддерживаете. То есть на тех идиотов, которые поддерживают/презирают (нужное подчеркнуть) свободный рынок, государственные пенсии, национализацию промышленности, приватизацию коммунальных услуг… И имейте в виду, что даже если секрет распространения вашей религии состоит в том, что ей известна Та Самая Истина, вы не можете сказать того же насчет всех остальных, ложных религий. Так какого черта разумные люди верят в подобную чепуху?

Потому что это эффективный мемплекс.

Множество фактов указывают на то, что идеологии распространяются меметическим путем. К примеру, каждая из мировых религий (за исключением самых древних, истоки которых затеряны в тумане времен), по-видимому, была основана небольшой группой верующих во главе с харизматичным лидером. Их специфика отражает особенности культурного окружения, поскольку для развития мема необходима плодородная среда. Многие верования, которыми так дорожат христиане, покажутся абсурдом для человека, выросшего вне христианской культуры. Непорочное зачатие? (Впрочем, здесь свою роль сыграл неправильный перевод еврейского слова, означающего «молодая женщина», но это не так важно). Воскрешение мертвых? Превращение причастного вина в кровь? Причастный хлеб — это тело Христа — неужели вы его едите? Серьезно? Конечно же, с точки зрения самих христиан, все эти верования выглядят вполне разумными, однако у постороннего человека, который не был заражен мемом, они просто вызывают смех.

Блэкмор отмечает, что в условиях выбора между добрыми делами и распространением мема религиозные люди чаще предпочитают второй вариант. Большинство католиков, как и многие и другие люди, считают Мать Терезу святой (и, учитывая ее репутацию, она имеет все шансы стать таковой со временем). Ее работа в трущобах Калькутты — пример самоотверженности и альтруизма. Без сомнения, она принесла немало добра. Однако некоторым жителям Калькутты кажется, что она отвлекала их внимание от настоящих проблем, помогая только тем, кто соглашался принять ее вероучение. К примеру, она выступала решительно против контрацепции, хотя на практике именно эта мера принесла бы больше всего пользы тем молодым женщинам, которые нуждались в помощи Терезы. Но католический мемплекс запрещает контрацепцию, и в критической ситуации мем одерживает верх. Свой анализ Блэкмор резюмирует следующим образом:

Подобные религиозные мемы не были созданы намеренно, с целью завоевать расположение людей. Они выражали черты поведения, идеи и истории, которые передавались от человека к человеку… Эти мемы достигли успеха, потому что смогли объединиться в группы, где нашли взаимную поддержку и все необходимые приемы, которые помогли им не только надежно закрепиться в миллионах голов, книг и зданий, но и многократно умножить свою численность.

В произведениях Шекспира мемы становятся искусством. И здесь мы переходим на новый концептуальный уровень. Объединяя гены и мемы, драма создает на сцене временный образ, предназначенный для других экстеллектов. Пьесы Шекспира не только доставляют им удовольствие, но и преображают их разум. Они, как и другие подобные им творения, меняют направление культуры, критикуя эльфийскую природу нашей психики.

Такова мощь истории. Выходя из дома, обязательно захватите ее с собой. И никогда, никогда не забывайте, на что она способна.

Глава 31. Женщина на сцене?

Больше всего Ринсвинду запомнился запах театра. Люди говорили о «запахе грима и реве толпы», но слово «рев», как ему казалось, на самом деле означало «вонь».

Он недоумевал, почему этот театр назывался «Глобус». Его даже круглым можно было назвать с трудом. И все же, думал он, это место может стать началом нового мира…

Ради этого случая Ринсвинд пошел на серьезные уступки. Он отодрал оставшиеся блестки от слова «ВАЛШЕБНИК» на своей шляпе. Учитывая бесформенный вид этой самой шляпы и мантию, похожую на лохмотья, Ринсвинд практически слился с публикой — правда, в отличие от нее, Ринсвинд знал, что такое «мыло».

Он пробился через толпу к волшебникам, которые сумели добыть себе настоящие места.

«Как идут дела?» — спросил Чудакулли. — «Не забывай, приятель, представление должно продолжаться!»

«Насколько я могу судить, все в порядке», — прошептал Ринсвинд. — «Ни единого следа эльфов. Правда, в толпе мы заметили торговца рыбой, так что Библиотекарь его оглушил и спрятал позади театра — просто так, на всякий случай».

«Знаете», — сказал Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий, пролистывая сценарий — «этот парень сочинял бы намного лучшие пьесы, если бы мог обойтись без актеров. Похоже, что они только путаются под ногами».

«Я вчера вечером прочитал «Комедию ошибок»», — добавил Декан. — «И нашел в ней ошибку. Это никакая не комедия. Слава богу, что у нас есть режиссеры».

Волшебники посмотрели на толпу. Даже по сравнению с людьми Диска, здешние обитатели не отличались хорошими манерами; люди устраивали пикники и даже маленькие вечерники — в целом создавалось впечатление, что сама пьеса была всего лишь приятным фоном для зрителей, которые пришли, чтобы провести время в обществе других людей.

«Как мы узнаем, что пьеса началась?» — спросил Преподаватель Современного Руносложения.

«По звуку трубы», — ответил Ринсвинд, — «После этого обычно выходят два актера и рассказывают друг другу то, что им уже и так известно».

«Эльфов нигде не видно», — заметил Декан, который оглядывался по сторонам, прикрыв один глаз рукой. — «Мне это не нравится. Слишком тихо».

«Нет-нет, сэр», — возразил Ринсвинд. — «Сейчас не подходящий момент, чтобы жаловаться. Вот когда повсюду неожиданно начнется чертов гвалт, тогда — самое время».

«Значит так, ты вместе с Тупсом и Библиотекарем отправляйся за кулисы, ясно?» — сказал Чудакулли. — «И постарайся не привлекать к себе внимание. Мы не должны рисковать».

Ринсвинд пробрался за кулисы, стараясь не привлекать к себе внимание. Но в первый вечер во всем этой действе была неформальность, которой он никогда не видел на Диске. Казалось, что люди просто бродят туда-сюда. Дома он никогда не замечал такого притворства; здесь же актеры играли роль людей, а внизу люди играли роль зрителей. В целом впечатление было довольно приятным. В пьесах было нечто заговорщическое. Покажите нам что-нибудь интересное, — говорили зрители, — и мы поверим во что угодно. А иначе мы устроим вечеринку вместе с нашими друзьями и будем кидаться в вас орешками.

Устроившись на куче ящиков, сваленных за сценой, Ринсвинд стал наблюдать за началом пьесы. Он услышал громкие голоса и слабые, едва уловимые звуки публики, находящейся в предвкушении и готовой терпеть любые сюжетные повороты, при условии что в конце прозвучит какая-нибудь шутка или покажут убийство.

Вокруг не было ни следа эльфов — даже воздух не выдавал себя предательским мерцанием. Пьеса продолжалась. Иногда слышался смех, в котором Ринсвинд отчетливо слышал рокот Чудакулли — и почему-то особенно в те моменты, когда на сцену выходили клоуны.

Эльфы на сцене тоже получили одобрение публики. Боб, Паутинка, Мотылек и Горчица… были существами из цветов и воздуха. Только Пак показался Ринсвинду немного похожим на знакомых ему эльфов, но даже он был, скорее, просто проказником, чем настоящим злодеем. Конечно, эльфы тоже иногда любили проказничать, особенно если пешая тропинка проходила вблизи крайне опасного ущелья. А их очарование было… одним словом, оно просто завораживало…

… неподалеку от него оказалась Королева. Она не появилась из ниоткуда, она как будто сошла с декораций. Линии и тени, которые всегда были частью обстановки, неожиданно приобрели очертания человеческой фигуры.

На ней было черное кружевное платье, увешанное бриллиантами — со стороны казалось, будто на вас движется сама ночь.

С улыбкой она повернулась к Ринсвинду.

«А, человек-картошка», — произнесла она. — «Мы видели здесь твоих друзей-волшебников. Но они не смогут нам помешать. Ты же понимаешь, что представление будет продолжаться. Точно по сценарию».

«… будет продолжаться…», — пробормотал Ринсвинд. Он не мог пошевелиться. Она обрушит на него всю свою мощь. В отчаянии он попытался заполнить свои мысли картошкой.

«Нам известно, что вы рассказали ему искаженную историю», — продолжала Королева, выхаживая вокруг трясущегося Ринсвинда. — «Это был полный вздор. Поэтому я явилась к нему в комнату и внушила ему правильный вариант. Вот и все».

Жареная картошка, — думал Ринсвинд. Такая золотистая, с коричневыми краешками или даже местами почти черными — они такие вкусные и хрустящие…

«Разве ты не слышишь, как они аплодируют?» — спросила Королева. — «Они нас любят. Они и в самом деле нас любят. Отныне мы будем жить в их картинах и сказках. Вам никогда не удастся выпроводить нас отсюда…»

Чипсы, — думал Ринсвинд, — прямо из фритюрницы, с шипящими капельками масла…, однако он не смог удержать свою предательскую голову от кивка.

Королева выглядела озадаченной.

«Ты что, ни о чем, кроме картошки, не думаешь?» — спросила она.

Масло, — думал Ринсвинд, — кусочки лука, плавленый сыр, соль…

Но мысль все-таки вырвалась. Развернувшись в его голове, она потеснила все картофельные фантазии. Нам нужно просто сидеть, сложа руки, и победа за нами!

«Что?» — удивилась Королева.

Пюре! Огромные горы из картофельного пюре! Протертое пюре!

«Ты хочешь что-то скрыть от меня, волшебник!» — воскликнула Королева всего в нескольких сантиметрах от его лица. — «Признавайся!»

Картофельная запеканка, кусочки жареного картофеля с кожурой, картофельные крокеты…

… нет, только не картофельные крокеты, никто так и не смог их правильно приготовить…, но было уже поздно, Королева читала Ринсвинда, словно раскрытую книгу.

«Значит…», — сказала она. — «Ты считаешь, что выживают только тайны? Знание — в недоверии? Видеть — значит не верить?»

Сверху донесся какой-то треск.

«Пьеса еще не окончена, волшебник», — сказала Королева. — «Но ее конец наступит прямо сейчас».

И в этот момент ей на голову свалился Библиотекарь.

По пути домой швец перчаток Уинкин и продавец яблок Костер обсуждали пьесу.

«Та сцена с королевой и человеком с ослиными ушами неплохо получилась», — заметил Уинкин.

«Ага, точно».

«И сцена со стеной тоже. Когда тот актер сказал: «Он — не лунный серп, и его рога неразличимы внутри окружности», я чуть штаны не обмочил. Люблю хорошие шутки».

«Ага».

«Но я так и не понял, почему за всеми этими людьми, разодетыми в меха, перья и все прочее, гонялся какой-то мужик в рыжем волосатом костюме, и зачем толстяки, которые заняли дорогие места, все вместе полезли на сцену, и почему тот идиот в красном платье бегал туда-сюда с криками про какую-то картошку. В конце, пока говорил Пак, я совершенно точно слышал, как где-то идет драка».

«Экспериментальный театр», — сказал Уинкин.

«Диалог был неплох», — добавил Костер.

«И надо отдать должное тем актерам — как они продолжали играть», — продолжал Уинкин.

«Да, и, готов поклясться, я видел на сцене еще одну Королеву», — сказал Костер, — «и выглядела она, как женщина. Ну, знаешь, она еще пыталась задушить того мужика, который что-то бубнил про картошку».

«Женщина на сцене? Не глупи», — возразил Уинкин. — «Но пьеса хорошая, как ни крути».

«Ну, да. Правда, мне кажется, что сцену с погоней можно было бы и не показывать», — сказал в ответ Костер. — «И я, если честно, сомневаюсь, что бывают такие большие пояса».

«Да, если бы спецэффекты вышли на первый план, это было бы ужасно», — согласился Уинкин.

Как и многие крупные люди, волшебники были легки на подъем. Ринсвинд остался под впечатлением. Пока он бежал по дорожке вдоль реки они, судя по звукам, все время были прямо позади него.

«Я подумал, что нам не стоит ждать, пока опустится занавес», — произнес, задыхаясь, Чудакулли.

«Ты видел, как я… отдубасил Королеву подковой?» — прохрипел Декан.

«Да… жаль только, что это был актер», — сказал Чудакулли. — «Эльфом была другая. Впрочем, это не самое бесполезное применение подковы».

«Но мы ведь им показали, да?» — спросил Декан.

«История завершена», — сообщил голос ГЕКСа из вибрирующего кармана Думминга. — «Теперь эльфов будут воспринимать, как фей, и впоследствии именно в них они и превратятся. Через несколько веков вера в них практически сойдет на нет, и последние выжившие эльфы навсегда станут частью мира живописи и литературы. Они станут предметов забавы для детей. Их влияние будет серьезно ограничено, но полностью не исчезнет никогда».

«Никогда?» — выпалил запыхавшийся Думминг.

«В какой-то мере их влияние всегда будет преследовать людей. Разум в этом мире чрезвычайно уязвим».

«Да, но мы ведь подняли их воображение на новую высоту», — пропыхтел Думминг. — «Теперь люди способны вообразить, что воображаемые ими вещи — это плод их воображения. Эльфы стали маленькими феями. Чудовища исчезли с горизонта. Нельзя бояться тайного, после того, как оно стало явным».

«Появятся новые чудовища», — ответил голос ГЕКСа из кармана Думминга. — «В этом отношении люди весьма изобретательны».

«Головы… на… кольях», — произнес Ринсвинд, который предпочитал беречь дыхание на случай бега.

«Много голов», — уточнил ГЕКС.

«В любое время где-нибудь обязательно найдется голова, насаженная на кол», — заметил Чудакулли.

«Обитатели ракушечных холмов головы на колья не насаживали», — возразил Ринсвинд.

«Да, но у них и кольев не было», — сказал Чудакулли.

«Вы знаете», — прохрипел Думминг, — «Мы могли бы просто попросить ГЕКСа, чтобы он перенес нас ко входу в Б-пространство…»

Все еще продолжая бежать, они вдруг оказались на деревянном полу.

«А нельзя научить его делать это на Диске?» — спросил Ринсвинд, после того как волшебники, свалившиеся в кучу у стены, поднялись на ноги.

«Нет! Иначе какая нам от тебя польза?» — ответил Чудакулли. — «Давай, иди уже…»

У входа в Б-пространство Думминг начал колебаться. Внутри сиял тусклый, сероватый свет, а в отдалении виднелись книжные горы и равнины.

«Эльфы все еще здесь», — сказал он. — «Они ведь упрямые. И, возможно, смогут как-нибудь…»

«Давай, заходи», — рявкнул Чудакулли. — «Мы не можем вечно за ними гоняться».

«Но все равно что-нибудь может пойти не так».

«И кто теперь в этом будет виноват? Иди уже!»

Думминг огляделся, слегка пожал плечами и вошел в портал.

Через какое-то мгновение оттуда появилась рыжая волосатая рука, которая втянула внутрь еще несколько книг и сложила из них стенку.

Внутри книжной стопки возникло сияние — настолько яркое, что его свет проникал между страницами.

А потом оно исчезло. Вскоре одна из книг соскользнула вниз, и стопка рухнула. Книги упали на пол, и позади них уже не было ничего, кроме пустой стены.

Не считая банана, конечно.

Глава 32 Может содержать орехи

Мы приматы, которые умеют рассказывать истории — и в этом отношении мы достигли поразительных успехов.

С того самого момента, как мы начинаем осознавать происходящее вокруг нас, мы живем в мире историй. Мы даже думаем рассказами. Это настолько непроизвольное действие, что мы сами его не замечаем. И наши истории так велики, что их хватает на всю жизнь.

Высоко в небе невообразимо далекие узоры, которые возникли раньше нашей планеты, воплотились в богах и чудовищах. Но еще большие истории встречаются здесь, внизу. Мы живем в целой сети историй, начиная с «откуда мы взялись» и заканчивая «естественной справедливостью» и «реальным миром».

Ах да, «реальный мир». Смерть, который в книгах о Плоском Мире играет роль греческого хора, не перестает удивляться некоторым качествам человеческой природы. Одно из таких качеств, приобретенных нами в результате эволюции, состоит в том, что мы рассказываем самим себе интересную и полезную мини-ложь про чудовищ, богов и зубных фей, используя ее, как некую прелюдию к поистине огромной лжи вроде «Истины» или «Справедливости».

Никакой справедливости нет. Как сказал Смерть в романе «Санта-Хрякус», можно растереть Вселенную в порошок и не найти ни одного атома справедливости. Мы сами ее создали, но, несмотря на то, что признаем это как факт, все равно ощущаем присутствие большой, белой и сверкающей справедливости в своем мире. Это еще одна из наших историй.

Мы любим истории, потому что так сильно на них полагаемся. Мы нуждаемся в них каждый день. И в итоге за несколько тысяч лет создали гигантскую индустрию обслуживания.

Основные формы драматического повествования — архитипичные истории — встречаются в работах древнегреческих драматургов: Эсхила, Аристофана, Еврипида, Софокла… К Древней Греции и в особенности к Афинам восходит большая часть драматических приемов. Но зародились они, без сомнения, еще раньше, поскольку ни одна традиция не начинает свое существование, будучи полностью развитой. «Хор», или группа актеров массовки, которые создают фон для основного действия пьесы, усиливают ее восприятие и высказывают замечания, появился в Древней Греции или даже раньше. То же самое касается и деления всех пьес — по форме, но не обязательно по содержанию, — на комедии и трагедии. А еще, наверное, тех больших и толстых шуток, которыми всегда можно рассмешить зрителей на дешевых местах.

В Древней Греции трагедия была крайним выражением повествовательного императива — природа надвигающейся катастрофы должна была стать очевидной как для зрителей, так и для большей части актеров; но в то же время все должны были понимать, что предотвратить угрозу в любом случае не удастся. Вы, как и положено, были Обречены, — но мы все равно хотим посмотреть, насколько интересным будет ваш Конец. Если вам кажется, что глупо смотреть представление, если вам заранее известен его финал, то задумайтесь вот над чем: когда вы устраиваетесь поудобнее, чтобы посмотреть очередной фильм про Джеймса Бонда, каковы шансы на то, что он не сумеет обезвредить бомбу? На деле сюжет фильма предопределен не хуже древнегреческой драмы, но вы все равно будете его смотреть, чтобы узнать, каким трюком герой воспользуется на этот раз.

В нашей истории роль хора играет ГЕКС. С точки зрения формы, это комедия, хотя по своему содержанию она, скорее, трагична. Эльфы Плоского Мира — это воплощение человеческой злобы и жестокости; они олицетворяют само зло, ведь по традиции у них нет души. Тем не менее, некоторые из их качеств привлекают нас так же, как вампиры, монстры и оборотни. Страшно представить себе день, когда в джунглях умрет последний тигр, или когда в лесу умрет последний оборотень (конечно же, мы знаем, что оборотней, строго говоря, не существует, но мы надеемся, что вы поняли нашу мысль: день, когда человечество перестанет рассказывать истории, станет настоящим бедствием).

На эльфов и йети мы свалили все сверхъестественные аспекты нашей природы; мы чувствуем себя счастливее, когда чудовища бродят в темных дремучих лесах, а не живут внутри нас. В то же время обойтись без них мы не можем — хотя нам и трудно это выразить; в романе «Хватай за горло» ведьма Матушка Ветровоск попыталась обобщить эту мысль: «Людям нужны вампиры. Они помогают не забывать, зачем нам были даны колья и чеснок»[146]. Более точная формулировка принадлежит Г. К. Честертону, который в своей статье, написанной в защиту сказок, оспорил предположение о том, что сказки рассказывают детям о существовании монстров. О существовании монстров дети знают и без сказок, — пишет он. А сказки рассказывают им о том, что этих монстров можно убить.

Истории нужны нам, чтобы понимать Вселенную, но иногда мы забываем о том, что они всего лишь истории. Есть одна пословица о Луне и пальце: когда мудрец показывает на Луну, глупец смотрит на палец. Мы называем себя «человеком разумным» — вероятно, в надежде на то, что это действительно так, однако приматы, увлекающиеся историями, склонны путать Луну с пальцем.

Когда мы видим в Боге непостижимую сущность, обитающую за границей пространства и времени, обладающую невообразимыми познаниями и неописуемой силой — бога бескрайних небес и высот, — наш разум легко поддается вере.

Но приматам этого мало. Невидимые вещи заставляют их скучать. Приматы хотят картинок. И когда они их получают, то бог бескрайнего космоса превращается в бородатого старика, сидящего на облаках. Великое искусство творится во имя Бога, но каждый мазок богобоязненной кисти медленно убивает то, что рисует художник. Мудрец скажет: «Да, но это ведь просто метафора!», а примат скажет: «Да, но такие крохотные крылышки ни за что не поднимут в воздух такого толстенького херувима!» А потом уже не столь мудрые люди населяют небесный пантеон целой иерархией ангелов, усаживают человеческие бедствия на лошадей и записывают размеры Царства Небесного, в котором заточается повелитель бескрайнего космоса. Истории начинают разрушать систему изнутри…

Видеть — значит не верить.

Ринсвинду это известно — вот почему он побуждает Шекспира воплотить эльфов в жизнь. Ведь если уж вас назвали Горчицей, назад дороги нет.

Эльфы не смогли раскусить хитрость Ринсвинда. Не раньше, чем эльфийская Королева прочитала его мысли — после этого судьба мира оказалась в руках 300-фунтового орангутана, который свалился на нее сверху. Несмотря на это, план сработал вполне успешно. Вот слова Оберона, ближе к концу пьесы:

Озарите сонный дом

Тихим, тлеющим огнем;

Пусть скользят, как птицы рея,

С феей эльф и с эльфом фея.

Эту песню, вслед за мной,

Пойте в пляске круговой.

У них нет будущего. Следующий шаг — это обои в детской. Что же касается ведьм:

Зев акулы, волчий клык,

Ночью сорванный мутник,

Плоть сушеная колдуньи,

Тис, наломанный в безлунье,

Желчь козленка, селезенка

Богомерзкого жиденка,

С чешуей драконья лапа,

Губы турка, нос арапа,

Пальчик детки удушенной,

Под плетнем на свет рожденной,

Тигра потрох размельченный —

Вот в котел заправа наша,

Чтобы гуще вышла каша.[147]

Они вне конкуренции. Что такое потрох? Внутренности. Определенно вне конкуренции. В пьесе «Макбет» именно ведьмы оказываются в центре внимания, хотя и появляются на сцене всего три раза. Они, наверное, даже получали письма от поклонников. Феи присутствуют на сцене большую часть «Сна в летнюю ночь», но всех затмевает Моток, и только образ Пака содержит в себе намек на древнее зло. Их упаковали, проштамповали и отправили прямиком в их Чудесный Лес.

Справедливости ради стоит заметить, что Шекспировский Оберон — тоже не образец безмятежности. Он использует сок цветка под названием «праздная любовь», чтобы заворожить Титанию, Королеву Фей, когда узнает, что она завладела ребенком-подменышем и хочет забрать его себе. Он заставляет ее влюбиться в Мотка, который к тому моменту уже успел превратиться в осла. В итоге его желание удовлетворяется, а Королева, отдав ему ребенка, в сложившихся обстоятельствах чувствует себя вполне счастливой. Но это всего лишь малозначительная, облагороженная пакость, капризная перебранка, а вовсе не война.

Искушение перед неизвестностью постепенно сменяется напыщенной реальностью конкретных образов, стоит вам увидеть, как с них опадают блестки. Бог Экстеллекта, воплощенный Авраамом, выглядел намного убедительнее золотых (а, может быть, просто позолоченных) истуканов. Но когда художники эпохи Возрождения начали изображать Бога в виде бородатого старика на облаке, они открыли дверь для сомнений. Просто образ оказался не столь внушительным. Картины, которые рисует радио, всегда намного лучше тех, что показывают по телевизору.

В течение нескольких последних веков человечество занималось уничтожением собственных мифов. Вера и суеверие, упорно сопротивляясь, постепенно уступали место критическому осмыслению фактов. Сейчас они, возможно, в какой-то мере испытывают новый подъем: многие рациональные мыслители жалуются на распространение различных культов и странные ответвления Нью-Эйджа… Но все это лишь тени старых мифов и верований; они уже давно лишились своих зубов.

Наука сама по себе — это не Ответ. В ней есть свои мифы. Мы показали вам некоторые из этих мифов — или, по крайней мере, показали, как они выглядят с позиции наших убеждений. Яркий пример — это неумелое обращение с антропным принципом, как в случае рассуждениями об углеродном резонансе без учета поправочного коэффициента для красных гигантов.

Часто мы не понимаем, в чем состоит идеал научного метода. Конечно, его традиционная формулировка — это чрезмерное упрощение, но научные взгляды на мир в целом отражают его суть. Критически относитесь ко всему, что вам говорят. Не принимайте авторитетных слов на веру. Наука — это не система убеждений — ни одна такая система не станет учить вас сомневаться в ней самой. Но наука поступает именно так. (Правда, многие ученые все же воспринимают науку как систему убеждений. С ними нужно быть начеку.)

В наше время наибольшую опасность представляют те мифы и идеологии, которые еще не были уничтожены в ходе восхождения приматов. Они все еще крепко удерживают свои позиции на мировой арене, причиняя горе и сея хаос — но трагизм ситуации еще и в том, что все эти деяния не преследуют никакой цели. Они, по большей части, не играют никакой важной роли. Некоторые вопросы — как, например, проблема аборта, имеют определенное значение, но даже в этом случае их сторонники предпочли бы избежать необходимости выбора. Мини-юбки или длина бороды не имеют значения — глупо и опасно поднимать из-за них большую шумиху, живя на планете, которая от переизбытка людей едва не лопается по швам. Поступая так, мы ставим мемплекс выше блага всего человечества. Это поступок в духе варвара, разум которого настолько оторван от реальности, что последствия, вызванные местным мемплексом, не оказывают на него непосредственного влияния. Источник проблемы — не наивные молодые люди, которые становятся террористами-смертниками, взрывая бомбы или сталкивая авиалайнер с небоскребом; настоящая причина — в стариках, которые заставляют этих молодых людей поступать подобным образом ради горстки каких-то мемов.

Мы полагаем, что ключевые мемы в данном случае не имеют отношения к религии, несмотря на то, что их часто вменяют религии в вину — по большей части это просто дымовая завеса. Мотивацией тех самых стариков служат мемы политического толка, в то время как мемы религиозные — это всего лишь одно из средств в их арсенале. Но главная трагедия состоит в том, что они живут в ловушке собственных историй. Матушка Ветровоск никогда бы не допустила подобной ошибки.

Эльфы до сих пор остаются с нами, живя в нашем разуме. Но для борьбы с ними у нас есть свои средства — это Шекспировский гуманизм и критическое мышление, поощряемое наукой. И да не прекратится эта борьба во веки.

Но для этого нам нужно придумать подходящие истории. Вместе с нашими историями мы прошли длинный путь. Есть много разумных существ, но только одно из них рассказывает истории. И это мы, Pan narrans.

А как же Homo sapiens? Нам кажется, что к этому стоит стремиться…

КОНЕЦ

Примечания

1

Использованы цитаты из перевода М. Лозинского — прим. пер.

2

Arthur J. Nightingale — прим. пер.

3

«May contain nuts» — отсылка к предупреждениям, которые можно увидеть на различных продуктах питания. Здесь присутствует игра слов, так как «nuts» — это не только орехи, но и сумасшедшие. См. также заключительную главу. — прим. пер.

4

Это короткое высказывание отражает самую суть поведения волшебников.

5

По всей видимости, эта должность была результатом проклятия, которое 1200 лет назад оставил после себя умирающий Архканцлер, сказав примерно следующее: «Чтоб вам до скончания веков эту ажурную резьбу преподавать!».

6

Это официальный перевод названия «Winkle’s Old Peculiar» (букв. «Особое старое (пиво) Уинкля») — прим. пер.

7

Лорд Витинари, Патриций и верховный правитель города, очень серьезно относился к надлежащей маркировке продуктов питания. К сожалению, в данном случае он обратился за советом к

волшебникам Незримого Университета, сформулировав вопрос следующим образом: «Можете ли вы, принимая во внимание многоразмерностное фазовое пространство, метастатистические аномалии и законы вероятности, гарантировать, что некий продукт совершенно точно не содержит орехи». Спустя несколько дней им пришлось признать: «Не можем». Лорд Витинари не принял вариант «Возможно, не содержит орехи», так как счел его бесполезным.

8

При этом вы бы оказались на месте кошмарных «Аудиторов реальности» Плоского Мира — антропоморфных представлений правил, действующих во Вселенной. В романе «Вор времени» они разложили картины и статуи на составляющие их атомы, безуспешно пытаясь найти среди них «красоту».

9

PET (ПЭТ) — позитронно-эмиссионная томография, при которой машина регистрирует микроскопические частицы, излучаемые тканями мозга, и строит схематичное представление внутренних процессов.

10

А также то, что не может, например, Тьма.

11

«Narrativium» — прим. пер.

12

В английском языке натрий называется «Sodium» — прим. пер.

13

В оригинале это звучит так «… the village fair is on, and it would be unfair if the rain…». Здесь обыгрываются два значения слова «fair»: «ярмарка» — в «village fair» («деревенская ярмарка») и «честный, справедливый» — в «unfair» («нечестный, несправедливый») — прим. пер

14

Она могла бы стать выходной дверью, но не стала.

15

В простейшем представлении ядро — это относительно небольшая область в центре атома, состоящая из протонов и нейтронов. Электроны находятся от ядра на расстоянии и движутся вокруг него по «орбитам». Тройной альфа-процесс протекает в плазме, где атомы лишены электронов, поэтому в реакции участвуют только их ядра. Впоследствии, когда плазма начинает остывать, необходимое количество электронов присоединяется к ядрам.

16

1 МэВ равен миллиону электрон-вольт. Электрон-вольт (эВ) — это, очевидно, единица измерения энергии, хотя ее конкретное значение для целей настоящей книги роли не играет. Для справки: электрон-вольт — это энергия электрона при увеличении его потенциала на 1 вольт; 1 эВ = 1,6 x 10-12 эрг. Говоря об энергии, мы имеем в виду ее избыток относительно «основного состояния», то есть состояния, в котором энергия электрона минимальна. Что такое эрг? Если вам это и правда интересно, то найдете сами.

17

Хотя все же не так близко, как перчатка и рука

18

Эта программа не делает ничего, кроме бесконечного ожидания — прим. пер.

19

Инструкция «RUN РИНСВИНД’» приобретает особый смысл, если учесть, что слово «run» обозначает не только «выполнить» (программу, в данном случае), но еще и «бежать» — прим. пер

20

Волшебникам-исследователям удалось открыть и другие законы, среди которых «Предметы в зеркале заднего вида расположены ближе, чем кажется», «Ремонт осуществляется только специалистом» и, конечно же, «Может содержать орехи».

21

Есть еще Специальная теория, но она мало кого интересует, поскольку всем очевидно, что это просто бред сумасшедшего (Эта сноска представляет собой сноску в оригинальной цитате. Таким образом, это метасноска).

22

Эти счетоводы даже не умеют правильно считать. Стоит ли удивляться?

23

Стоит вам посетить книжный магазин любого аэропорта, и вы поймете, насколько оправдан такой подход.

24

Хотя филологи, изучающие творчество Джойса, придут в ярость, если мы исключим роман «Поминки по Финнегану», написанный как раз в таком стиле.

25

«The Collapse of Chaos: Discovering Simplicity in a Complex World» («Падение хаоса: поиски простоты в сложном мире») — прим. пер.

26

См. первую часть «Науки Плоского Мира», глава 20 «A Giant Leap for Moonkind» («Гигантский прыжок Луны» — прим. пер.).

27

Чрезвычайно распространенная субстанция, имеющая множество различных применений, но, к сожалению, недоступная ни в одной из вселенных.

28

«noddlepate» — прим. пер

29

В оригинале Ринсвинд говорит «From Spanish» (вместо «From Spain») — прим. пер.

30

Печальные истории этих ранее неизвестных цивилизаций, а также рассказ о моллюске высотой в две мили можно найти в первой части «Науки Плоского Мира»

31

Мортлейк (Mortlake) — район Лондона, расположенный на южном берегу Темзы. В Плоском Мире (согласно атласу «The Discworld Mapp») Морт-Лейк (Mort Lake) — это водоем («lake» — озеро), расположенный на Анкской половине Анк-Морпорка — прим. пер.

32

Не правда ли, замечательное имя — «Бомбаст»? И выбрано, кстати, удачно.

33

Читателям, которые в силу своего возраста или географии не сталкивались с этой меткой фразой, следует пояснить, что «три Ч» — это Чтение, Чистописание и сЧет. Не совсем понятно, как эта фраза характеризует образовательную систему, но, возможно, это просто шутка. «Три Ч», конечно же, а не образовательная система. Хотя, если подумать… (в оригинале «three Rs», то есть Reading, (w)Riting, (a)Rithmetic — прим. пер.)

34

В то время скрытое знание представляло собой выдающиеся достижения практического толка — например, секреты гильдий и в особенности франкмасонов. Они были облечены в форму ритуалов, так как большая часть этих знаний не записывалась, а передавалась устно.

35

Воспитатели даже поощряют или ругают детей, говоря: «А где волшебное слово? Ты забыл волшебное слово?»

36

Несколько лет назад Джек написал книгу «Привилегированный примат» («The Privileged Ape» — прим. пер.). Ее первоначальное название (которое стоило бы оставить, но издатель испугался), звучало так: «Примат, который получил то, что хотел» (Когда желаемое получено, желание, само собой, пропадает).

37

Система мистических верований, основанных на еврейской Каббале.

38

«At Home in the Universe: The Search for Laws of Self-Organization and Complexity» («У себя дома во Вселенной: Поиски законов самоорганизации и сложности») — прим. пер.

39

А также новые болезни, правда построить их бамбуковые модели было не так просто.

40

Библиотекарь, со своей орангутаньей стороны, считал, что это люди произошли от обленившихся приматов, которые не смогли достичь гармонии с окружающей средой, сохранив работоспособную общественную структуру, и — самое главное, — так и не научились держаться во сне.

41

Ринсвинд цитирует отрывок из трагедии «Гамлет, принц Датский». Цитата взята из перевода М. Лозинского — прим. пер

42

Когда в 1930 Махатма Ганди впервые посетил Великобританию, его спросили: «Как вы относитесь к современной цивилизации?». Говорят, что его ответ звучал так: «Было бы неплохо на нее посмотреть»

43

«Сага о Возвышении» («Uplift») — серия научно-фантастических романов американского писателя Дэвида Брина — прим. пер.

44

Единица измерения, которую мы ввели в первой части «Науки Плоского Мира», чтобы отразить «человеческий» подход к измерению больших промежутков времени. Она равна 50 годам, что обычно соответствует разнице в возрасте между дедушкой и внуком. Самая интересный период развития человека приходится на последние 150 дедушек. Помните — предметы в зеркале заднего вида расположены ближе, чем кажется.

45

Последние исследования дают более скромную оценку в 95 % или меньше — прим. пер.

46

«The Third Chimpanzee: The Evolution and Future of the Human Animal» («Третий шимпанзе: эволюция и будущее человека как животного») — прим. пер.

47

Заметьте: большая часть этих дедушек были бактериями. В этом проблема метафор.

48

«Figments of Reality. The Evolution of the Curious Mind» («Вымыслы реальности. Эволюция пытливого разума») — прим. пер

49

См. главу 31 «Огромный прыжок в сторону» («Great Leap Sideways») — прим. пер

50

Хотя павианы — это обезьяны, а не приматы

51

«The Aquatic Ape» — прим. пер

52

«Driving Force» — прим. пер.

53

Очень полезно присваивать себе привилегии других видов — например, питательные вещества в семенах, клубнях и луковицах растений

54

В Плоском Мире это происходит постоянно!

55

Впрочем, овец мы тоже едим

56

Цитаты из перевода Н. Берденникова («Дамы и господа», изд-во Эксмо, 2002) — прим. пер

57

Имена персонажей и последующие цитаты взяты из перевода М. Лозинского — прим. пер

58

«Uncommon Room» — прим. пер.

59

Недавно в отношении слонов было сделано одно любопытное открытие, рассказать о котором мы можем только в этой сноске (все-таки именно для этого сноски и нужны). О том, что легкие слонов необычны, было известно еще с 1682 года. Слоны отличаются от большинства млекопитающих тем, что у них нет так называемой «плевральной полости» — заполненного жидкостью пространства между легкими и стенкой грудной клетки. Легкие слонов не погружены в жидкость, а окружены рыхлой соединительной тканью. Создается впечатление, что такое устройство легких позволяет слонам плавать под водой, используя хобот как дыхательную трубку. В 2001 году физиолог Джон Уэст рассчитал, что в случае обычной плевральной полости давление воды привело бы к разрыву мельчайших кровеносных сосудов, расположенных в плевре, и дыхание под водой могло привести к гибели животного. Возникает вопрос: а не мог ли хобот эволюционировать как способ дыхания в океане? Наземные позвоночные изначально произошли от рыб, переселившихся на побережье. Впоследствии некоторые из них вернулись обратно в океан, став прародителями различных видов морских млекопитающих, наиболее яркими представителями которых являются киты. По всей видимости, некоторые из животных, адаптировавшихся к водной среде, снова перебрались на сушу, где и превратились в слонов. Так что слоны уже дважды за свою эволюционную историю выходили из воды на сушу. Пора бы им уже определиться.

60

См. первую часть «Науки Плоского Мира», глава 38.

61

Цитата из перевода Н. Берденникова («Пятый элефант», изд-во Эксмо, 2007) — прим. пер

62

Кстати, «Schmalz Berg» в переводе с немецкого означает «сальная гора» — прим. пер.

63

Авторы, по всей видимости, имеют в виду английских читателей, хотя наиболее распространенная версия сказки в русском языке (основанная на варианте Шарля Перро) также имеет французское происхождение — прим. пер

64

Если быть более точным, то слово «verre» обозначает «стекло», но по звучанию совпадает с другим французским словом «vair» («мех»). Вероятно, при переводе «Золушки» произошла путаница — прим. пер.

65

Сравните английское написание «Rumpelstiltskin» со словами «rumpled» («мятый, потрепанный»), «stilt» (в данном случае, «нога») и «skin» (кожа) — прим. пер

66

E. T.: The Extraterrestrial (1982) — прим. пер.

67

Крестьяне тоже стоят денег.

68

Поклонники Дэвида Брина знают, что мы имеем в виду: в Пяти Галактиках ни одна раса (за исключением давно вымерших Прародителей) не смогла обрести экстеллект без помощи другой покровительствующей расы, у которой экстеллект уже был. За исключением людей, потому что мы хотим ощущать свое превосходство даже в научно-фантастических историях. Все-таки, мы Настоящие Люди.

69

Имеется в виду английское слово «chivalry» («рыцарство»). Сравните также с французским титулом «chevalier» («шевалье») и русским словом «кавалер» — прим. пер

70

Стоит отметить, что в книге Бытие говорится, как после убийства Авеля Каин был изгнан в землю Нод, к востоку от Эдема, где он «познал жену свою», и где впоследствии родился Енох (Бытие 4:16–17 — прим. пер.). Там не сказано, как его жена оказалась в Ноде, где Каин и смог ее «познать». Возможно, она была одной из тех служанок, рабынь или наложниц, о которых Библия умалчивает. Это обстоятельство еще больше осложняет историю об Адаме и Еве.

71

Именно поэтому нам пришлось придумать различия на религиозной почве, чтобы оправдать убийство себе подобных, ведь Они совершенно не похожи на нас, Настоящих Людей — они даже не знают, что рассыпать соль и потом не проскакать три раза на одной ноге вокруг стола означает открыть дверь для демонов. А потому нет ничего плохого в том, чтобы стереть Их, этих Ненастоящих Людей, с лица Земли.

72

Знак! обозначает особый щелкающий звук.

73

Еда, которая видит вас насквозь — как говорится в одной из старых шуток времен мюзик-холлов.

74

Цихлиды все еще водятся в озерах Малави и Танганьика. Представители этих видов наверняка есть в вашем местном зоомагазине экзотических рыб.

75

«Удивительная наука: факты и вымыслы» — прим. пер.

76

По крайней мере, в некоторых Австралийских племенах бродяжничество, похоже, было одним из способов избежать ритуальных пыток.

77

«Obedience to Authority: An Experimental View», 1974 («Подчинение авторитету: экспериментальное исследование») — прим. пер

78

«The Privileged Ape: Cultural Capital in the Making of Man», 1989 («Привилегированный примат: Роль культурного капитала в становлении человека») — прим. пер

79

Manky — прим. пер

80

Цитата из перевода И. Кравцовой («Безумная звезда», изд-во Эксмо, 2001) — прим. пер

81

Цитата из перевода С. Увбарх («Интересные времена», изд-во Эксмо, 2003) — прим. пер.

82

Moses — англоязычный вариант имени Моисей — прим. пер

83

Да, мы знаем, что вы в это не верите, но все же… Первые достоверные данные были получены в конце 1960-х (и опубликованы в 1973 году) Эллиоттом Филиппом в ходе анализа групп крови у семей, проживающих в многоэтажных домах Ливерпуля. Оказалось, что в 10 % случаев «законный отец» никак не мог быть отцом биологическим. Следовательно, принимая во внимание те случаи, в которых группа крови «молочника» совпадала с группой крови законного отца, получается, что около 13–17 % детей находятся в ситуации, уклончиво названной «противоречивым отцовством» («discrepant paternity» — прим. пер.). Точно такая же пропорция была получена для детей, родившихся в брокерских районах Мейденхеда. Американские показатели, полученные в 1980-х, составляли около 10 %, однако эта оценка занижена, так как, в отличие от британских исследований, не была скорректирована указанным образом. Это характерная особенность науки — ее выводы зачастую оказываются неожиданными. Дальше — больше. Хотя, возможно, вам так не кажется. Так или иначе, многие животные — например, лебеди, — которые до недавнего момента славились своей супружеской верностью, тоже, оказывается, иногда «ходят налево». И теперь численность «моногамусов», которые раньше были распространены практически повсеместно, быстро уменьшается.

84

Nigella — прим. пер.

85

Пока мы не изобрели достаточно быстрые компьютеры и не научились немного точнее моделировать сложность экосистем, компаний или бактериальных колоний, большинство из нас прибегали к редукционистскому приему, то есть выискивали кусочки, доступные для нашего понимания и строили их модели. Затем мы собирали эти кусочки вместе в надежде на то, что сможем понять систему целиком. И почти всегда ошибались

86

Как отметил Г. К. Честертон, сказки, вопреки тому, что говорят современные критики фэнтези-жанра, вовсе не рассказывают о мире, «где все возможно». Мир сказок подчиняется своим правилам («не сходи с этой тропинки», «не открывай голубую дверь», «ты должна быть дома до полуночи» и так далее). В мире, где все возможно, никаких историй бы не было.

87

«Time binding» — прим. пер.

88

Герой карело-финского эпоса «Калевала» — прим. пер.

89

Озорной дух природы в английском фольклоре. Один из главных персонажей Шекспировского «Сна в Летнюю Ночь» — прим. пер

90

Герой германо-скандинавской мифологии и «Песни о Нибелунгах» — прим. пер

91

Надо признать, что это не относится ко многим африканским племенам: местный примитивный божок может и не знать о ваших секретах. Но тогда его нельзя считать настоящим богом. Скорее всего, моральные устои племени просто не выдержали натиска времени.

92

«The Concise Lexicon of the Occult», 1990 — прим. пер

93

Кстати, почему именно рождение — ведь с точки зрения нашего развития это далеко не самое важное событие? Почему не выбрать момент оплодотворения? Или «вылупления» зародыша из вителлиновой оболочки, окружающей яйцеклетку? Или первого сердцебиения? Или первого сновидения (пока плод еще находится в матке)? А, может, первое слово или первый чувственный опыт? Некоторые аспекты нашего будущего действительно зависят, по крайней мере, от даты нашего рождения (например, мы можем оказаться самым младшим или, наоборот, самым старшим ребенком среди учащихся одного года, и эта разница может иметь заметные последствия), но здесь мы не имеем в виду те проявления будущего, которые были нами же и созданы

94

Сила притяжения, которую оказывает доктор, находящийся на расстоянии шести дюймов (около 15 см — прим. пер.), примерно вдвое превышает силу притяжения со стороны Юпитера в момент его максимального сближения с Землей.

95

В Плоском Мире, непристойное поведение богов можно, по крайней мере, увидеть собственными глазами.

96

Ланкр настолько отстал в своем развитии, что среди 500 его жителей был всего один госслужащий, Шон Ягг, в обязанности которого входило практически все: от национальной обороны и сбора налогов до стрижки газонов замка — впрочем, для обработки газонов ему было разрешено нанимать помощников. Газоны требуют ухода.

97

Цитата из перевода Н. Берденникова и А. Жикаренцева («Мрачный жнец», изд-во Эксмо, 2001) — прим. пер.

98

«The Discworld Companion», 1994 — прим. пер.

99

Слегка отредактированный отрывок из перевода Н. Берденникова («Дамы и Господа», изд-во Эксмо, 2002) — прим. пер

100

Другой распространенный вариант транскрипции — Иегова — прим. пер

101

«Ontic dumping» — прим. пер.

102

В оригинале слово выглядит как «arrowhead», а цепочка рассуждений немного отличается: если «head» («голова») — это передняя (верхняя) часть человека и животных, то переднюю часть стрелы («arrow») логично назвать «arrowhead» — прим. пер

103

Похоже, что выражение «быть альтруистом» нельзя выразить одним слово. Альтруить?

104

Во времена Фишера это упрощение было отличной идеей, потому что без него задача не решалась. Теперь, по той же самой причине, оно никуда не годится. Хотя с ним задача решается, результат совершенно не вызывает доверия.

105

«Science and Spirit» — прим. пер.

106

Чрезмерные обязательства в эволюции не ограничиваются альтруизмом, сотрудничеством и любовью среди людей… и Библиотекарю об этом хорошо известно. Приспособленность банана к поеданию орангутанами намного превосходит необходимость. По сравнению с плодами других растений — это просто небо и земля. Для других растений, — скажем, томатов, — выгода от поедания их плодов состоит в том, что семена проходят через организм животного и рассеиваются по окрестностям, получая вдобавок порцию удобрения. «Томат-счетовод» мог бы превзойти своих конкурентов по распространению семян даже при более низкой приспособленности к употреблению в пищу (самые сочные плоды созревали на полях орошения…). Но безмерно преданному банану такие тонкости ни к чему. Он буквально перешел все границы, потеряв способность к производству семян и доверив свое размножение человеку, — и в итоге добился таких успехов, которые не снились ни одному из его соперников.

107

Иногда дело доходит до крайности, и люди, которые не относятся к Своим, становятся вообще никем. Взгляните на Агатовую Империю — пародию на Имперский Китай из книги «Интересные времена»; то же самое можно сказать и о некоторых других культурах Круглого Мира. Быть Чужими по сравнению с этим — уже неплохо.

108

Эта и последующие цитаты взяты из перевода Н. Берденникова и А. Жикаренцева («Мелкие боги», изд-во Эксмо, 2003) — прим. пер

109

В оригинале используется слово «psyence», которое по своему звучанию и написанию напоминает «science» (т. е. «наука» — главным образом, естественного цикла) — прим. пер

110

Phocian the Touched — прим. пер.

111

В текстах также встречаются варианты cience, ciens, scians, scyence, sience, syence, syens, syense, scyense. Ах да, и science (современный вариант — прим. пер.). Неудивительно, что волшебники придумали еще одно похожее слово

112

Название связано с тем, что Антикитира расположена рядом с более крупным островом Китира. В данном случае приставка «анти» означает не «напротив», а «вблизи». Хотя, образно выражаясь, два значения довольно близки. Подумайте над этим (в оригинале авторы обращают внимание на слова «opposed to» и «against», которые в зависимости от контекста могут означать как «напротив», так и «рядом» — прим. пер.).

113

Более позднее исследование с применением метода компьютерной томографии показало, что дифференциальной передачи в устройстве не было, зато количество шестерней в реконструкции устройства увеличилось до 37 — прим. пер

114

Эти символы обозначают следующее: ☉ — Солнце, ☽— Луна, ☿— Меркурий

115

В оригинале «Last of the Magicians» — по-видимому, отсылка к «Last of the Mohicans» («Последний из Могикан») — прим. пер.

116

В теленовостях часто рассказывают об ученых, которые занимаются «доказательством» теорий. Либо авторы этих передач имеют журналистское образование и просто не знают, как устроена наука, либо они имеют журналистское образование и им нет дела до того, как устроена наука, либо они все еще используют слово «доказывать» в устаревшем значении «проверять». Как, например, в предложении «Исключения лишний раз доказывают справедливость правил». Когда эта мысль была высказана впервые, она была вполне обоснованной — подвергая правило проверке и выявляя его неадекватность, исключение заставляет нас ставить это правило под сомнение. Но это совсем не означает, что мы можем закрывать глаза на любые неудобные ошибки.

117

В этом смысле он поступает, как самый настоящий ученый. Особенно, если это очень дорогое оборудование.

118

Специалисты по изучению походки и в самом деле помещают лошадей на беговые дорожки. Однако ближайший аналог эксперимента Фокийца — это широко распространенный метод записи движений насекомых с с помощью цилиндров, покрытых сажей.

119

Истории известно немало таких случаев. Один из наших любимых примеров — сэр Джордж Кейли, заложивший основы воздухоплавания в начале XIX века. Он проделал безукоризненную работу по разработке конструкции крыльев, изобрел колесо с легким натяжением (то есть фактически колесо современного велосипеда) для использования в летательных аппаратах и почти наверняка бы смог реализовать полет с активным двигателем, если бы к тому моменту был изобретен двигатель внутреннего сгорания. Он не сошел с ума, хотя в своих экспериментах использовал двигатель, работающий на порохе

120

Здесь мы рискуем уйти в сторону постмодернизма, который вряд ли стоит применять к реалиям Древней Греции, особенно если речь идет о вымышленном персонаже. Ограничимся тем, что научная деятельность, помимо прочего, включает в себя строжайшую проверку на соответствие реальности, поэтому считать ее социальной деятельностью в чистом виде нельзя

121

К «заслуживающим уважения» спорным вопросам современности — то есть таким, где каждая из сторон может представить серьезные доказательства в свою пользу — относятся, например, следующие. Есть ли связь между новой формой болезни Крейцфельдта-Якоба и ГЭКРС (коровье бешенство)? Уменьшилось ли количество сперматозоидов в сперме человека? Появилась ли Луна в результате столкновения Земли и небесного тела размером с Марс? Продолжит ли Вселенная свое расширение? Как соотносятся птицы и динозавры? Есть ли на самом деле случайность в квантовой механике? Была ли на Марсе жизнь? Указывает ли тройной альфа-процесс на то, что наша Вселенная особенная? И если ли хоть что-то, в чем не содержатся орехи?

122

Утверждается, что в ряде случаев основой для рассказов об оборотнях и вампирах послужили некоторые заболевания, изредка встречающиеся среди людей. А теперь задумайтесь об ангелах и единорогах…

123

выразительный жест

124

Desmond Morris, «The Naked Ape: A Zoologist’s Study of the Human Animal», 1967 (Десмонд Моррис, «Голый примат. Человек как животное с точки зрения зоологии»). На русском языке издавалась под названием «Голая обезьяна» (изд-во «Амфора», 2001) — прим. пер

125

Вероятно, отсылка к гипотезе Робина Данбара, связывающей происхождение языка с развитием «сплетен», заменивших предкам человека груминг. — Robin Dubbar, «Grooming, Gossip and the Evolution of Language», 1997 («Груминг, сплетни и эволюция языка») — прим. пер.

126

Jack Cohen, «The Privileged Ape: Cultural Capital in the Making of Man», 1989 (Джек Коэн, «Привилегированный примат: Роль культурного капитала в становлении человека») — прим. пер.

127

«Coming of Age in Samoa: A Psychological Study of Primitive Youth for Western Civilization» — прим. пер.

128

«Consciousness Explained», 1991 — прим. пер.

129

Название «Картезианский» связано, опять же, с именем Декарта — его высказывание cogito ergo sum («мыслю — следовательно существую») и идеи о том, что разум состоит из особого вида материи, до сих пор оказывают влияние на популярную философию.

130

Правда, у Йена есть друг, инженер, по имени Лен Рейнолдс, чей кот сумел напечатать «FOR», просто пройдя по клавиатуре его компьютера. Еще три буквы, «MAT» — и кот бы стер все данные на жестком диске

131

Чередование нот «си» и «ля» — прим. пер.

132

Цитаты из перевода Н. Берденникова («Дамы и господа», изд-во Эксмо, 2002) — прим. пер.

133

«Философский обзор» — прим. пер.

134

Цитата из перевода Н. Берденникова и А. Жикаренцева («Правда», изд-во Эксмо, 2008). Оттуда же взяты названия (и слоганы) газет, которые в оригинале звучат как «Ankh-Morpork Times» и «Ankh-Morpork Inquirer» соответственно — прим. пер

135

Это суеверие распространено в «Черной стране» («Black Country», каменноугольный и железообрабатывающий район Стаффордшира и Йоркшира в Англии — прим. пер.) — например, в местах вроде Уомбурна или Уэнзбери. Правда, название «Черная страна» этот регион заслужил по другой причине. Отличительная особенность местности — в ее черноте. По крайней мере, она была черной, когда получила свое название в эпоху индустриальной копоти и грязи. Кое-где она остается черной до сих пор.

136

Цитата из перевода Н. Берденникова и А. Жикаренцева («Вор времени», изд-во Эксмо, 2010) — прим. пер

137

Шредингер отмечал, что квантовая механика нередко приводит к смехотворным выводам вроде «кот наполовину жив и наполовину мертв». Он хотел обратить внимание на пропасть, разделяющую квантовомеханическое описание действительности и мир, в котором мы живем на самом деле, но многие физики не поняли его слов и пустились в разные хитроумные рассуждения, чтобы объяснить, почему коты ведут себя именно так, а не иначе. И почему существование Вселенной невозможно без наблюдателей, обладающих сознанием. Только совсем недавно физики, наконец-то, поняли, что имел в виду Шредингер, и предложили идею «декогеренции»: если суперпозиции квантовых состояний не защищены от взаимодействия с внешней средой, они очень быстро превращаются в однозначные состояния. И, уж простите, но и без нас Вселенная не развалилась бы на части. См. также первую часть «Науки Плоского Мира», в которой эпизодическую роль сыграл кот Нянюшки Ягг по кличке Грибо.

138

В Плоском Мире дела обстоят куда более разумно. Героев всегда ждут приключения.

139

Цитата из перевода Н. Берденникова («Дамы и господа», изд-во Эксмо, 2002) — прим. пер

140

Свое название он получил в честь физика Энрико Ферми. См. также книгу Джека Коэна и Йена Стюарта «Evolving the Alien» («Как вывести инопланетянина» — прим. пер.)

141

Peaseblossom — персонаж комедии «Сон в летнюю ночь» — прим. пер.

142

В результате мы испытываем немалое потрясение, когда оказывается, что речь на самом деле шла о чихуахуа.

143

Oxfam (Оксфам) — международное объединение, которое ставит своей целью решение проблем бедности и связанной с ней несправедливостью по всему миру — прим. пер

144

Молитва «Шема», которую ортодоксальные евреи обязаны произносить не меньше трех раз в день, содержит такой текст: «…И будут эти слова, которые Я заповедовал тебе сегодня, в сердце твоем, и повторяй их сыновьям твоим, и произноси их, сидя в доме твоем, находясь в дороге, ложась и вставая…»

145

Hans-Cees Speel — прим. пер

146

Цитата из перевода Н. Берденникова и А. Жикаренцева («Хватай за горло», изд-во Эксмо, 2006) — прим. пер

147

«Макбет» (пер. М. Лозинского) — прим. пер

Content

Пратчетт Терри и др Наука Плоского Мира II: Земной шар

Терри Пратчетт Йен Стюарт Джек Коэн Наука Плоского Мира II: Земной шар

Глава 1. Послание в бутылке

Глава 2. Эн-энный элемент

Глава 3. Путешествие в Б-пространство

Глава 4. Смежные возможности

Глава 5. Совсем как Анк-Морпорк

Глава 6. Философия шлифовщика линз

Глава 7. Магия небесных даров

Глава 8. Планета приматов

Глава 9. Королева эльфов

Глава 10. Слепой человек с фонарем

Глава 11. Ракушечный пейзаж

Глава 12. Обитатели границ

Глава 13. Стазис кво

Глава 14. Винни-Пух и пророки

Глава 15. Штанина времени

Глава 16. Свобода неволи

Глава 17. Свобода информации

Глава 18. Бит из всего

Глава 19. Письмо из Ланкра

Глава 20. Мелкие боги

Глава 21. Новый ученый

Глава 22. Новый рассказий

Глава 23. Венец всего живущего

Глава 24. Расширенное настоящее

Глава 25. Венец всех овощей

Глава 26. «Ложь для шимпанзе»

Глава 27. Безвиллие

Глава 28. Миры «Если»

Глава 29. Весь шар земной — театр

Глава 30. «Ложь для людей»

Глава 31. Женщина на сцене?

Глава 32 Может содержать орехи

Примечания