Бондарь Дмитрий

О Тех, Кто Всегда Рядом!

Пролог

Нашего привычного мира больше нет. Потому что теперь он не наш и совсем не привычный. Он другой, в нем все изменилось. И как в нем жить, не знает никто из оставшихся людей. На самом деле он изменился дважды — когда пришли Они — Хозяева и теперь, когда их не стало. И если первое изменение нам было навязано, то второе, которого мы сами страстно желали, и теперь не знаем, что с ним делать, стало результатом одной истории, которую я хочу вам рассказать.

Глава 1

В которой все начинается

Мой дед иногда говорит, что когда-то этот мир принадлежал людям. Весь, представляете? Потом, конечно, поправляется:

— Нет, Одошка, — тяжело выдыхает он сквозь желтые от табака усы, — не слушай старого. Вру я тебе, потому что сам очень хочу в такое поверить. На самом деле, Те, Кто Всегда Рядом, гораздо старше этого мира. Они ведь не люди. И живут вечно. Поэтому никогда мир не мог принадлежать нам.

— А почему, дед, тогда ты так говоришь? — традиционно спрашиваю я, чтобы проявить уважение.

— Во времена моего деда Стефана их народ жил далеко отсюда. — Кряхтит дед. — Так далеко, что любые упоминания о них казались страшными сказками и вымыслом. И нам, людям, чудилось, что только мы вольны решать свою судьбу. Кто же мог подумать, что Они действительно уже Рядом? Они жили прежде в своих горных замках, лишь изредка спускаясь в долины…

На этом месте он обычно трагически замолкает, будто пытается вспомнить — каково это: жить без Тех, Кто Всегда Рядом. Он ведь не знает этого, да и знать не может. Думаю, даже тот мифический его дед, от которого осталось только имя в памяти — Стефан — да был ли он вообще! — даже он не мог представить каково это — быть самому хозяином своей жизни. Ведь Те, о ком говорит дед, всегда распоряжались нами. Во всяком случае, так считает наш сельский учитель. Просто раньше, при Старых Королях, Их было очень мало, и их влияние было незаметным, а потом вдруг, когда из Королевств выросла Империя, Их стало сразу много и скрывать свое присутствие в нашем мире они уже не могли.

Потом дед прикладывается к своему зловонному пойлу и, шумно всосав (он всегда почему-то всасывает эль, а не пьет) добрых полпинты, хмуро продолжает:

— Поначалу в нашей волости даже созвали мужиков поздоровее, да похрабрее, да поотважнее. Собирались дать укорот Этим. — Дед сдувает с бороды клочки пены и тяжело смотрит вдаль — за мутное оконце, вокруг которого теснятся изображения Сгинувших.

Так мы называем тех, за кем однажды пришли Они.

— Только один итог — ничего не вышло! Разметали мужиков. Дед Стефан тогда еще мальцом был, однако запомнил он, как уходило их три десятка, а вернулись на своих ногах всего лишь двое. И с собою одного принесли. Да говорил еще, что видели чужие люди и нескольких других. Но не человеки они уже были. Рабы Этих! Сгинувшие!

Дед делает «страшные» глаза и чвыркает носом, чтобы выразить величие момента.

А я снова наливаю в его кружку до самого края пенящийся напиток и усаживаюсь напротив, чтобы в сотый раз услышать порядком надоевшее продолжение.

— Знаешь, почему я смог встретить старость? — прихлебывая из кружки, спрашивает дед.

Ему пятьдесят четыре года. Он очень старый. Отцу сейчас было бы сорок, потому что он — старший сын, а мне три седьмицы назад исполнилось четырнадцать — потому что я младший. Брату Иву, первому отцовому сыну, вот он, прямо у верхнего правого угла памятного окошка, рядом с теткой Златой висит, было бы уже… двадцать пять. Если бы за ним не пришли.

Но так уж вышло, что за старшими приходят Всегда. За кем-то раньше, за кем-то позже, но — Всегда! Не повезло Иву. Или наоборот повезло? Отбоялся свои десять лет, да и все? Не то что дед — дрожит уже шестой десяток. Если бы у меня был выбор — я бы выбрал быть Ивом, а не дедом. С другой стороны — так интересно увидеть: что же будет потом, в конце моей жизни? И, скорее всего, я это увижу. Может быть завтра, а может быть и через полвека.

— За мной ведь уже приходили трижды, — хихикает дед. — Только Эти, оказывается, очень разборчивы. Не забирают с собой больных смертельной болезнью. А я все три раза изрядно болел! Едва выжил. Другим-то я этого не говорил, а вот тебе говорю — это единственный шанс спастись от Этих — покрыться язвами, струпьями и гноем. Тогда ты им станешь не нужен.

Дед кряхтит, вертится на лавке и хитро на меня посматривает.

— Когда я помру, Одошка, — меня зовут Одон, но дед называет так, будто я еще совсем маленький, — тебе все достанется. Лавка в городе, луг за Серым лесом, пасека, мельница на речке, коняки мои. Под яблонькой горшок. И-э-ее-х! Один ты у меня остался!

И он снова макает усы в пену.

Да, я очень состоятельный жених, и когда возвращаюсь с телегой из города, куда вожу мед с дедовой пасеки (наверное, придется ее продать, когда он умрет, ведь от каждого укуса пчелы я распухаю как утонувшая мышь и потом неделю не могу ходить как человек)… ну да, вот когда еду из города — все деревенские тетки наперебой предлагают мне кто молока, кто сдобу разную: надеются дурехи, что на их дочек свой взор обращу. А на что мне эти навозные курицы, если в городе купеческая племяшка Марфа мне глазки строит? Да и не только строит! Если бы зеленщик не прогнал нас со своего сеновала…

Мы с дедом уже четвертый год вдвоем живем. Вот как бабка утонула в болоте, когда к сестре на хутор пошла в грозу, так и живем двумя бобылями. Ну дед-то понятно: старый уже, кому он кроме меня нужен? Хотя… ходят меж наших баб разговоры о том, как прибрать к рукам его добро, ходят! А мне в город хочется. В городе жизнь! В городе люди и сам Наместник! Не то, что в этой дыре! Поэтому от местных красоток с черными потрескавшимися пятками я отбиваюсь как могу.

Я к чему все это рассказываю? А вот к чему:

— И-э-ее-х, — повторяет дед. — Женился бы ты, Одошка, пока я жив? А то охомутает тебя какая проныра, так все хозяйство, нажитое мной, да отцом моим Франком, да дедкой Стефаном, все по миру пустит? А? Нашел бы себе хорошую жену, а?

Под ним скрипит лавка, когда он ворочается. И то слово: кость в нашем роду всегда широкая была, дед с отцом вдвоем медведя ломали. Небольшого, правда. И пьяного в сиську! В дедовой лапе иная подкова недолго целой остается. Я, хоть и молод еще, а Марфу уже легко в одной руке на сеновал затащить могу. Ну, если конечно, брыкаться не станет. А то ведь ноги у нее посильнее моих рук-то будут? Да и глаза свои мне жалко. А много ли глазу надо? Мизинцем попади, и нет его, ясного!

Я подливаю ему еще эля и мягко возражаю:

— Дед, ну где я тебе здесь такую найду? Вот у Карповской дочки Эльзы очи кривые. Один вправо, другой вверх. На что она мне? Такая на очаг легко своего ребенка и подвесит вместо котла! А Миника кузнецовская? Это ж какой нужно болтливый язык иметь, если собственный папаша завязывал тряпку на пасть — чтоб, не дайте Духи Святые, рот не раскрылся! Стешка рыбниковская — дура дурой! Послали ее третий день за ягодой, принесла грибы, да все червивые! Ей помстилось, что за ней следят волки! Торопилась, деревянная голова! А эта, в крайней избе — знахаркина внучка? Это, дед, даже в сказках не описать: бродит целыми днями по лесу, всякую траву собирает, да в дом тащит. Знахарка потом это сено целыми снопами выкидывает за околицу — потому что даже кролики такое не жрут!

— А тебе так королевну и подавай, — бормочет дед, внутренне давно согласный с моими наблюдениями. — Или ты хочешь себе бабу из Тех, Которые Всегда…

От страшной догадки он замолкает и грозно сверкает своими светлыми гляделками из-под кустистых бровей, в которых легко можно спрятать ложку. Ну ладно, не ложку — это я для красного словца завернул. Но если вдруг из его бровей вылезет таракашка какая — я не удивлюсь ни капельки!

— Я что, дурак, деда? Знаю, что такое не бывает никогда. Да и страшно такое подумать даже!

Я действительно не дурак и прекрасно знаю: Те, Кто Всегда Рядом — они нас едят. Им безразличны наши любовь, чувства, надежды. Мы всего лишь еда. Бессловесная, потому что даже самого храброго из нас сковывает ужас, когда он видит перед собой кого-то из Этих. И язык немеет и судорога сжимает горло. Поэтому они и ездят по Городу в масках — тогда нам, людишкам, не так страшно. Но некоторые осведомленные настаивают, что не ужас это говорить не дает, а восхищение перед красотой Остроухих Анку.

— А тогда какого рожна тебе нужно? — грозно рычит дед. — Чего ждешь? Возраст-то проходит уже! Я вот в твои годы на бабке женился! Бери себе Марфу! Хочешь, я съезжу в Город, договорюсь с Корнелием?

Корнелием зовут дядьку Марфы — купца.

Мне он не нравится. Потому что тощий, визгливый, как поросенок, клочкобородый и к тому же заика. Избавьте, Духи Святые, от такого родства!

— Брось дед! Старая Марфа уже. Семнадцать ей. Да и не первый я у нее. На сеновале покувыркаться — куда не шло. А жениться на такой — верно вскорости чужие рты кормить. Противно. И накладно. Оно мне надо?

— Экий ты брезгливый да рассудительный, — качает косматой головой дед. — Значит, хороша девка, если не обходят ее сторонней тропой.

— Вот пусть те, кому с ней хорошо, пусть они ее и берут. А я перетопчусь пока как-нибудь, — смеюсь я и начинаю собирать посуду, потому что на этом чаще всего наш вечерний разговор и заканчивается: дед допивает свой эль и топает на улицу — осмотреть двор, конюшни, тяжко повздыхать и выкурить еще одну трубку.

Так бывало всегда, но не в этот раз.

— Завтра я умру, — мрачно пообещал дед.

— Свежо предание…

— Послушай, дурья твоя башка, — оборвал меня дед и для пущей убедительности пристукнул кружкой по столу. — Завтра я умру. И ты останешься совсем один. Златке не до тебя, у нее своих молокососов без счету. Тебе хоть это понятно?

Я поставил собранную посуду на стол и сел на лавку напротив него, внутренне приготовившись к продолжительному поучению.

— Поэтому послушай меня, старого.

Он снял с пояса кисет, сыпанул в добытую из сапога трубку щедрую горсть табака, умело, вопреки собственным запретам не смолить в доме, запалил свою отраву щепкой из печи, подергал себя за ус и заговорил:

— Ты, Одошка, хозяйство мое не продавай. Знаю я, в город тебе хочется. Да и то верно, не выйдет из тебя селянин — больно шебутной ты. Будто ежака в заднице носишь. И с пасекой тебе не совладать, не любят тебя пчелы. Ладно. Хочешь перебраться в Город — делай! Однако ж, хозяйство не бросай. На первое время возьми горшок из-под яблони. Да не весь. Десяток монет возьми, а остальное не тронь до поры. Посади сюда арендатора и будет тебе прибыток каждый год. Иржи Заяц любого из своих старшаков сюда с радостью поставит. Они и присмотрят и прирастят и своего не упустят. Ребята рукастые и со сметкой. Потом, лет через несколько, если жив останешься — возвращайся, как раз дозреешь делом заниматься, а не дурь свою людям показывать.

Говорил дед медленно, словно обдумывал каждое слово, но наверняка решил все заранее — когда спиной после косьбы маялся в прошлом году. Тогда он и заговорил впервые о своей смерти.

Вообще-то о ней среди наших говорить не принято: ее приносят чаще всего Те, Кто Всегда Рядом — внезапно и неотвратимо, руководствуясь каким-то своим желанием, понять которое не дано смертным. Вот почему-то деду дали долгую жизнь, а Иву — короткую. Златку не тронули — так и живет на Синих Холмах со своим мужем и целым выводком маленьких соплежуев. Златка — это моя сестра старшая, которую я и не вспомнил бы никогда, если б пару лет тому не заявилась к нам сестрица со всем своим курятником. И ведь никого из них Эти не забрали!

— И вот что, Одошка, — дед выкурил первую трубку и уже набил вторую, — все ж ты подумай о женитьбе. Не дело одному жить как наемник какой или святоша. Ты — нашего племени, мужицкого, и значит, одному тебе плохо будет!

Странная у деда нить рассуждений. Кривая, как козьи рога.

— Жаль только не знаем ни ты, ни я, когда за тобой Эти придут, — он поднялся из-за стола, сколоченного своими руками лет сорок назад, и поплелся на двор.

В дверях остановился, оглянулся:

— Не продавай хозяйство, Одошка!

И утром, как и обещал — умер. Сам. Такого давненько не случалось и посмотреть на него пришли многие. Знакомые и дальняя родня, были и чужие люди, мне неизвестные.

Наш деревенский староста Кристиан, даром что дальний родственник — по бабкиной линии, поблажек не делает никому. Въедливый, дотошный и мелочный. Его никто не любит, но если вдруг приберут его Остроухие Анку — вся деревня почувствует, как это плохо, когда нет такого вот Кристиана.

В день после похорон деда, которому досталось четвертое место в доме Умерших за последние пятьдесят лет, он придержал меня:

— Скажи-ка, Одон, готов ли ты принять все наследство своего старика?

И смотрит так строго, будто испрашивает у меня согласия на ношение королевской короны. Известно, когда жрецы нового короля к трону ведут — тоже трижды вопрошают. Только пустое это: меня насупленными бровями не напугаешь! Уж на что дед виртуозом в этом деле был, а и то отстал со временем со своими строгостями.

— Да. Как положено. Приму, уплачу пошлину, недоимки прошлых лет. В общество опять же жертвование внесу, — и на всякий случай кулаком сопли подтираю — чтоб не вздумал чего.

Известно, сирота сам может объявить себя совершеннолетним, но это же лишает его многих послаблений. Поэтому до времени побуду сопливым мальчишкой! У которого все наследуемое имущество сохранится общиной в целости до совершеннолетия. Или до шестнадцати лет. А за обиду малолетнего его так взгреют, что навсегда забудет свои подходы.

— А потом? — спрашивает он и щурится.

— А потом на землю сыновей Иржи Зайца позову, а сам в город поеду. Учиться, да и вообще.

— Да я не о том. Завещание писать будешь? А то ведь все под Этими ходим. Мало ли?

Верно это он придумал — голова! Когда б без завещания меня прибрали, то все дедово имущество промеж деревенских разойтись могло бы. Как же это я запамятовал? Но ему-то какое дело? Хочет, чтоб к рукам что-нибудь прилипло? Заранее уговаривается?

— Так они когда еще придут?! — отмахиваюсь от его пророчества, чтоб не возомнил о себе. — Две седьмицы назад приходили, троих забрали. Теперь долго не сунутся.

— И все же подумай, — Кристиан наклоняется ко мне и от него шибает в нос какой-то застарелой кислятиной. — Лучше сначала все сделать правильно, чем потом исправлять.

— Что нужно делать? — сдаюсь я.

Мы привыкли к Ним, но ведь когда-то на них не нужно было оглядываться.

Они появились двести лет назад. Остроухие Анку; Те, Кто Всегда Рядом; Эти; Сиды; редко — Маро: имен много, суть одна — они принесли в мир Смерть. Не такую, с какой всегда были знакомы наши пращуры, не настигающую больных, немощных или старых, нет. И не ту, которая дается уставшему и, может быть, неудачливому воину в битве или зазевавшемуся купцу на тракте, нет. Теперь Смерть приходила ко всем подряд, без особого разбору: к детям во время игры во дворе, к их матерям, когда те пекли лепешки или возделывали поля, к мужчинам — в любое время и в любом месте. Смерть приходила в виде безмолвной фигуры в черных одеждах и блестящей маске. Противиться ей не посмел бы самый искушенный доктор, самый умелый знахарь, самый могущественный король. Те, за кем пришли Анку, безропотно и равнодушно уходили за ними вслед, чтобы где-то в тайных местах стать едой для этих существ.

Двести лет назад их не было. Они объявились сразу везде: в городах, селах, лесах.

Буквально за месяц население страны здорово поредело — так сильно, что это стало заметно. Первыми забили тревогу мытари и сборщики податей, откупщики налогов и прочий сброд, что хорошо наживается на каждой живой душе в королевстве: их доход стремительно упал, потому что в одночасье пропали многие из тех, кто его обеспечивал. Разумеется, сразу сократился поток денег, что питал королевскую казну. Понятно, что никакой король подобного непотребства терпеть не станет и объявит войну врагу.

Так было и у нас. И у соседей. Объявили. Собрали армию да пошли прочесывать леса и скалы.

Странная это была война. Враг сразу и везде. Королевская армия идет во Фреми, а народ начинает пропадать у Нальзана, отряды спешат к Нальзану, но враг уже у Кадарсе. Армия все время опаздывала. И теряла разъезды и патрули. Военные действия превратились в бессмысленные перемещения масс людей от одной границы до другой.

Армия на марше — дело страшное: прячь кур, крестьянин, уноси добро из амбара в глухой лес, туда же отправляй жену и дочерей, если не хочешь стать отцом и дедом для неизвестных байстрюков. Да и сыновей, если они достигли подходящего для службы возраста, лучше снарядить вслед за женщинами: королевские рекрутеры найдут способ затащить в армию тех, кто остался. А там, известное дело, новобранцев поставят в первый ряд в первой же битве и если кто-то из них по попустительству Святых Духов останется жив, тот станет ветераном и будет иметь неплохие шансы вернуться лет через двадцать к родному очагу, но большинство умрет, послужив для вражеской армии паутиной, в которой она должна будет увязнуть перед тем, как отборная латная конница нанесет по врагу всесокрушающий удар.

Но в случае с Анку все было еще страшнее: не возвращался никто и никто не мог и не желал возместить крестьянам и городам ущерб, наносимый слонявшейся по стране армией.

Подданным короля эта чехарда порядком опротивела за пару лет, а народ ведь штука тяжелая — долго закипает, а потом сразу взрывается. И не требует объяснений и покаяний. Ба-бах! И нет короля!

А кто есть?

А есть представители старой династии, младшей ветки. Права на трон очень спорные, но лучше такие, чем никаких. В общем, посадили нового короля себе на шею. А вместе с королем и Этих. Не сразу, конечно. Поначалу война вспыхнула с новой силой! Армию разделили на две сотни батальонов, да разослали по городам и весям. А что такое для Этих — батальон? Это все равно как волку в чащу отару овец пригнать. Конечно, если бы в широком поле, да в три раза больше овец, то они бы любого волка массой задавили! Но в лесу или городе все эти славные вояки стали просто добычей.

На четвертый год страна смирилась. И у соседей справа — на востоке, было так же. И у островитян. Везде.

Заключили мирный договор с Остроухими Анку. Им дозволялось жить в городах и по своему усмотрению прибирать жителей. Но не более двух десятков за год на каждого. Тогда ж никто еще не знал, что Остроухих очень быстро станет так много, что весь прирост населения уйдет на прокорм их бездушных утроб?

Взять хотя бы наш Римон. За год бабы тридцать два ребенка родили. А Эти прибрали за тот же год — двадцать девять живых душ. Ну, двадцать из них и без того готовились к путешествию в лучший мир — это верно, но девять-то вполне себе здоровых людей было!

С другой стороны посмотреть — прекратились войны и преступления. Вот как есть! Мир, тишина. Всяких убивчиков да воров Они в первую очередь прибрали, чтоб, значит, остались только послушные. Конечно, кое-где еще пошаливали и на дорогах и в городах, но такого беззакония становилось все меньше и меньше. Анку частенько совершали вылазки в отдаленные области и изничтожали разбойные банды целиком, под корень! Лихих людей сильно поубавилось. Но остались, конечно. Самые умелые да отчаянные — ведь отобрать у другого всегда проще, чем самому долгие годы горбатиться?

Соседи, опять же, с каждым из которых в прежние времена обязательно раз в десять лет случалась какая-нибудь войнушка, теперь присмирели, сидят в своих норах и кроме купеческих караванов, да редких святош-бродяг никого и не бывает от них.

Солдат, правда, не распустили почему-то. Так и служат — в страже городской или гвардии. Строем ходят, оружие чистят, когда где-то большое строительство начинается — помогают и присматривают за поставками. Не от разбойников — всяких лихоимцев Они вмиг кончают сами, когда добираются, а так — чтоб чего с воза не упало, а то и кому-нибудь к рукам не прилипло.

Тишь, благодать. В общем, хорошая жизнь, спокойная. Только людишки пропадают. Сегодня условился с каким о встрече или там денег занять, а на завтра его и нет! Сожрали Те, Кто Всегда Рядом…

Потом слухи стали ходить, что детей малых, которых Они прибрали, кое-кто кое-где встречал; вроде как, значит, не сожрали их сразу, а для каких-то своих надобностей припрятали до поры.

Те, кто искать своих чад кинулся — тоже пропали по большей части. А остальные решили, что еще нарожают: дурное-то дело не хитрое. И ничего, привыкли потихоньку.

Нам учитель подробно все рассказывал, даты какие-то называл, имена. Только к чему оно мне, если уж почитай две сотни лет никаких изменений не происходит? Есть мы и есть Они. Они нас жрут и охраняют. Точно как собаки овец. Вернее, если бы волкам разрешили овец пасти — вот точно как у нас и вышло бы все.

И еще, говорят, серебро какое-то полностью исчезло. Раньше будто бы из него даже монеты шлепали, а теперь и в храмовой утвари такого металла не встретишь — все медь да олово больше. Редко когда железо и совсем нечасто — золото. И серебра я и не видел никогда. И дед не видел. Только рассказать успел. А ему — его дед, который тоже серебра не видел. Наверное, его тоже остроухие жрут. Серебро, конечно.

Справил я завещание по настоянию Кристиана — все честь по чести. Заверил подписью, волосом и ногтем в печати; назначил душеприказчицей Златку, а буде помрет или там Остроухие ее приберут, то детей ее в порядке старшинства. Сначала мальчишек, а потом и девиц. Имен-то их и не знал, ну Кристиан так и записал: потомки Златки Цыплячьи Ноги поочередно! Это у муженька ее такое прозвище наследственное. Потому, наверное, и живет в своем хуторе — боится людям добрым показаться, чтоб не засмеяли.

С Зайцами тоже удачно получилось: пришли мы со старостой к их двору, я еще рта не успел перед воротами открыть, а уже из калитки на меня сам Иржи таращится и говорит так вдумчиво:

— Ты, Одон, не сомневайся, разора твоему хозяйству я не причиню. И убытка. Да и сыны мои тоже не пальцем деланные.

— А то я не знаю это, дядька Иржи, — отвечаю ему степенно, все ж хозяин я! — Хотел обсудить с тобой цену аренды да условия: фригольд или копигольд, а может, чего свое предложишь?

Уважительно посмотрел на меня сосед — он и слов-то таких не знал, Кристиан-староста тоже удивился. Да я и сам не знал бы таких заумностей, если б не подслушал, как Марфин дядюшка с каким-то щеголем обсуждает заливной луг, на который собирался купец своих лошадок выпускать, да нашелся вдруг хозяин лужка.

— Проходи, Одон, — говорит мне старый Заяц.

Долго сидели втроем, решали-обсуждали. Договорились, конечно.

За пасеку пообещал мне Иржи двадцать оловяшек в месяц. Летом. Не сказать, чтоб высокая цена была, но и хлопоты все он с меня снимал — и за пчелками присмотрит, за бортями, опять же и подати уплатит. Мне трудов — только выставляй товар в своей городской лавке, да и знай трать оловяшки.

За землицу выходило почти сто монеток. Заяц настаивал на единовременной выплате полутора тысяч в год, но я настоял на помесячной выплате. Пусть даже и потеряю немного, зато не окажусь однажды без средств. Я же не собираюсь кутить — зачем мне много денег сразу? И с батраками он же тоже не враз рассчитывается? Дедка вон каждую недельку денег им подкидывал. А сразу выдай — они и пропьют все до грошика. И за то и нам убыток: Остроухие не сильно пьяниц жалуют и если нагрянут, то выбирать станут не из всех, а только из трезвых. Вот и выходит — трезвый батрак, значит, живой хозяин. Иржи морду-то покривил, да согласился.

Потом еще дом, еще дальний выпас, еще мост через Хиряйку… в общем, богатое хозяйство у деда образовалось, а я и не считал никогда. Теперь-то понятны стали бабские посиделки на моем пути — чуть не треть деревенского добра моим ныне числится. А поселение наше — не из маленьких. Душ эдак в триста. Вот и выходит, что иной нобиль не так богат как я. Не барон, конечно, но и не голодранец вроде Савла Двубородого! А еще пасека, лавка, мосток.

Хиряйка — это ручей такой. Дедов дядька там сто лет назад мосток построил, и оказалось, что через него очень удобно в город добираться из баронского имения. Да и за имением тоже свободные деревеньки вроде нашей водились — тоже возы отсылали на торг. Вот за проезд и сыпались грошики в нашу семейную копилку.

К первой звезде управились: документы написали, подписи, свидетели — дотошный Кристиан без пригляду ни одну закорючку не оставил. Обеспечил мне дед доход постоянный — хоть в студенты записывайся!

А поутру встретил я старшего сына Зайца — Чеха, обошли с ним мое хозяйство, осмотрел он все, одобрил. И стал я вольной птицей. Ну почти вольной.

Понятно, что если в подорожной не будет отметки постоянного присутствия, то сожрать меня сможет любой из Этих — как бродягу. Каждую седьмицу хошь — не хошь, а обновлять печать на пергаменте нужно — старую соскрести, новую поставить. А каждая печать, ежели не в постоянном месте ставишь, если купец какой или гонец, то три грошика откати. Дороговато для обычного бродяги. Я вот подумываю себе у какого-нибудь городского ювелира собственную печать заказать, а то и пяток. Не для заработка, а чтоб не мучится. А что? Буду сам себе ставить отметочки убытия-прибытия. Пусть проверяют!

И точно — сразу за околицей пара Этих — на конях своих вороных, плащи трепещут на ветру, глаза сверкают, уши под маской спрятаны. Один руку тянет:

— Кто такой?

На пергамент смотрит только мельком, будто и не интересно ему. А по глазам видно: сожрал бы, не упарился. Только что-то останавливает Желтоглазого. Не я ему сегодня на обед предназначен. На другого кого-то судьба оскалилась.

— Куда едешь?

— В Город, вестимо, — отвечаю рассудительно, как давеча Зайцу.

— Надолго? — голос такой, словно вырвали у него вкусный кусок из горла.

Но нет надо мной твоей власти, Остроухий! Нету! Если жрать меня нельзя, то и все, что ты можешь сделать — только подорожную проверить.

— Жить там буду. Дед-то помер. Теперь один я.

То еще верно, что пока я один в роду — они меня вообще тронуть не смеют! Пока детьми не обзаведусь. А до детей мне как на карачках до Святого Склепа!

— Не забудь отметку поставить, а то ведь и не посмотрят, что один ты остался, — вроде как жалеет, людоедская морда, предупреждает, а вроде и как завидует кому-то из своих городских соплеменников.

— Спасибо, добрый господин, — так положено вежливым отвечать на хороший совет, так и отвечаю.

И дальше качусь в телеге, не оглядываюсь. Да и чего я там не видел? В деревню они все равно не поедут — срок не пришел, а вот въезжающих-выезжающих обязательно проверяют, потому что пожива у них бывает частенько среди чужих, заезжих. А если в деревню им ходу нет, то стало быть, сейчас наколдуют, отведут глаза, да — шасть в кусты! Следующего ждать.

Люблю я в Город ездить — дорога чистая, рощи, перелески, птички поют, цикады трещат, где-то далеко лиса тявкает, никто над душой не стоит, не гонит и не орет. Так бы и ездил туда-обратно. Жаль только кончается мое путешествие всегда быстро. Здесь до городских ворот всего-то четыре лиги — солнце еще в зенит не выйдет, а дорога уже кончится.

Пестрая — это так мою кобылку зовут — притащила меня к лавке сама. Я-то еще в поле уснул, растяпа! Но это я так, строжусь. Давно известно, что если на рыночной площади в городе монеты рассыпать, то через неделю можно прийти и собрать. Даже если уборку делать станут (Остроухие страсть как не любят мусор, вонищу и неустроенность), то деньги аккуратно поднимут под присмотром стражи, из-под них грязь выметут, а потом на место положат. Еще и вымоют с золой — чтоб сверкали ярче!

— Одошка! Что ты за человек такой! — орет на меня Симон-приказчик. — Обещал позавчера быть, а сам? У меня товар почти кончился! Ни денег, ни меда, ни зерна и молока — ничего! Думал уже лавку закрывать!

— Дед помер, — сообщаю ему мрачную новость. — Упокаивали. Да в наследство вступал. Закрутился. Давай телегу разгружать.

— Ой, горе какое! — хватается за щеки Симон, а глазки-то бегают. — Как же ты теперь один, Одон?

— Кверху каком, — отвечаю грубо, по-хозяйски. — Чего стоишь? Хватай зерно!

Пока таскали мешки да крынки, Симон не спускал с меня глаз — кажется, решил обмануть желторотого! При живом-то деде не посмел бы ни за что — у деда разговор с жуликами короткий. Нужно присмотреть за ним аккуратнее, а то так ловко обманет, что еще и должен ему останешься.

Поглядим, кто кого.

Глава 2

В которой происходят события, из-за которых мне и пришлось рассказать эту историю

Первым делом, конечно, стоило навестить квартального. Печать справить, про деда рассказать, предъявить бумаги от Кристиана и вступить во владение лавкой. Потом найти себе постоянное жилье, потому что при лавке жить долго не выйдет, нужно иметь свой угол.

Квартальный — Лука Трехпалый, был подвижным мужичком лет тридцати. Он ни мгновения не мог усидеть на месте и, по-моему, даже стул перед его рабочим столом не стоял — ни к чему табуретка такому взбалмошному человеку, одновременно ведущему тысячу дел. Его помощники — сестра Магда, да ее сын Гуннар, прижитый от какого-то проезжего наемника, целый день носятся по дому будто заведенные, подгоняемые сотней приказов, отданных одновременно. Иногда складывается ощущение, что устраивая эту беспорядочную беготню, Лука просто разгоняет застоявшийся в доме воздух. Посетителю кажется, что обитателей в доме раза в четыре больше, чем есть на самом деле — настолько быстро и непредсказуемо они передвигаются между комнатами.

Мы с ним немного знакомы — приходилось уже выписывать у него и листы проживания и подорожные, и потому мое появление не становится для него чем-то необычным:

— Добрый день, Одон, — квартальный всегда успевает поздороваться первым и ко всем приходящим относится очень уважительно. — Все у тебя хорошо? Магда, ты не видела, куда я задевал списки умерших за прошлый год? Наместник, дайте ему Святые Духи долгих лет, затребовал! Ищи, Магда! Что у тебя, Одон? В лавке все хорошо? Соседи не обижают? Ну и славно! Гуннар, еще раз забудешь посыпать песком написанное — прибью! Магда, что это? Нет, это списки за позапрошлый год, а нужно — за прошлый! Посмотри в бюро у окна! Давай свою подорожную, Одон. Вот тебе печать, деду привет передавай и мое уважение! До свиданья!

Я еще не успеваю вымолвить даже слова, а дело закончено. Ну, так считает господин квартальный.

— У меня это, Лука… — бормочу растерянно, — дед умер.

Круговерть мигом прекращается и каждый из присутствующих садится разом на те стулья, возле которого застало его мое объявление. Как в игре, где стульев меньше, чем играющих.

— Умер… — рассеянно повторяет Гуннар. — Вот те раз!

— Не прибрали? Точно умер? — пытается навести полную ясность Магда.

— Да, — вздыхаю глубоко. — Сказал с вечера: «завтра помру», да и помер.

— Ты в совершеннолетие вступил? — расставляет приоритеты дознания Лука. — В наследство?

— Нет, не стал пока объявляться. Мне еще полгода до шестнадцати. Пускай община пока позаботится о сохранности. А наследником — да, заявился.

— Молодец, правильно. — Одобрительно качает головой квартальный. — А то желающих на такое добро много найдется. Да и жениться совершеннолетнему сразу нужно. Эти ведь, — возводит Лука очи вверх, — долго ходить неженатому не дадут. Или приберут, чтоб другим неповадно было, или женят, если согласится какая с мальцом ложе делить. Так ты теперь где жить-то думаешь? Там, или…

— Не, дядь Лука, я сюда перебраться хочу. Скучно там. Да и с пчелами у меня отношения не очень, чтобы очень… Там уже старший Иржи Зайца распоряжается — в аренду взял все хозяйство.

Все трое переглядываются и Магда быстро говорит:

— Тогда тебе лучше к Герде на постой пока попроситься. У нее три комнаты на втором этаже — как раз под тебя! Прежнего жильца-то прибрали. Стол три раза в день, постель чистая. Плата не высокая. Если ничего не изменилось, то полсотни оловяшек за все.

Ну, с моим-то доходом в две сотни с лишним такое проживание можно себе позволить. Важно киваю:

— А далеко от лавки?

— Да на соседней улице! Дом купца Корнелия знаешь?

Еще бы я не знал этот дом! Там же Марта. С которой у меня…

— Да, доводилось бывать.

— Ну вот по той же стороне улицы в направлении мясниковской слободы третий дом. Там еще на двери такой зверь ушастый вырезан?

— Не помню. Посмотрю. На тебя можно ли, тетка Магда, сослаться?

— Нет, Одон, не нужно. Герда зла на меня, что… — хитро так зыркает на Луку, — Ну это наши, бабьи дела.

— Спасибо, теть Магда. Мне бы тогда постоянный лист справить?

— А вот с жильем определишься, и приходи вместе с Гердой, справим, — Лука поднимается с табурета и хлопает в ладоши: — Ну что расселись? Все дела уже сделали? Бегом, бегом!

Вся команда вскакивает и начинает привычную суету, а на меня уже никто не обращает внимания, потому что новости кончились.

До двери с «ушастым зверем», оказавшимся вставшим на задние лапы кошаком, от лавки всего лишь две сотни шагов — рукой подать, только за угол завернуть. Домик чистенький, ставни на окнах крепкие — если какой шум снаружи будет, то сон не оборвет, занавески в каждом оконце опять же — значит, уютно внутри.

Стучусь громко.

Герда оказывается симпатичной пышкой лет двадцати — совсем для меня старая, но если б моя будущая жена выглядела так же, я бы не возражал. Под легкой рубахой, выглядывающей в вырез платья, такие аппетитные шары перекатываются — куда там Марфе! Я почти влюбился и решил, что лучшего места для проживания в этом городе мне не найти. А она ресничками-то шлеп-шлеп, да и говорит, солнышко:

— Доброе утро, юноша. Ты, наверное, к господину Тыкверу? Его, к сожалению, нет. И уже не будет, — голосок звонкий, яркий, запоминаемый.

— Нет, хозяйка, я себе жилье ищу, — такой степенности в моем голосе и Кристиан-староста мог бы позавидовать. — Люди говорят, у тебя есть место свободное?

Она с некоторым смятением осматривает меня снизу доверху, складывает руки перед собой на своем чудесном животике и с легким таким сомнением в голосе спрашивает:

— Это не ты ли к Марфе женихаться бегал? А деньги-то у тебя есть, малец?

И мы торгуемся! Долго и со знанием дела. Потому что если с самого начала показать себя серьезным человеком, знающим цену деньгам, то таким тебя и будут считать дальше. А если сразу на все согласиться — то потом замаешься объяснять, что тебя не так поняли и ты имел в виду совсем другое — считаться с твоим мнением не станут, потому что ты — пустышка с деньгами и не больше того. Мне так дед говорил, и я ему верю. Но не только поэтому я долго торгуюсь — мне просто нравится, как звенит ее голос.

Сговариваемся за сорок две оловяшки, но если она найдет клиента на большую плату — за пятьдесят, которые просила сначала, то я обязуюсь заплатить ту же цену с того же дня. Деньги, само собой, требует за два месяца вперед. Ну и Святые Духи с тобой! Я это твое недоверие при случае компенсирую себе, жадница! Твоей пышной кормой и розовыми дынями!

Дальше все просто — положенный оттиск от Луки, и к полудню я в лавке, где застаю Симона перешептывающимся с какой-то темной личностью. Не то, чтобы незнакомец имел черный лик как рисовали на старых картинах, но выглядит он как-то не по-человечески. Но и не из Этих. Просто морда перекошена и неподвижна — ничто не отражается на ней. Даже мое внезапное появление не вызывает в нем отклика — он равнодушно провожает меня глазами и отчетливо произносит:

— Спасибо, Симон. Мед первостатейный. Зайду еще как-нибудь. — И ковыляет прочь, его левая нога немного волочится по земле при каждом шаге.

Следующей приходит Марфа, веселая и заводит с порога свою бабскую песню:

— Одошка, ну где ты был! Обещал позавчера приехать, а сам? Я же скучаю!

Показываю ей, что разговаривать при Симоне не нужно. Маню за собой в подсобку и там сграбастываю эту упругую коротышку обеими руками, и шепчу в маленькое ушко:

— Как я соскучился!

Что делать дальше я не то чтобы не знаю, но остерегаюсь, потому что днем всякое может случиться. Поэтому соплю ей в ухо и изображаю пылкую страсть.

Она пихает меня обеими руками в грудь, только как-то не убедительно, я не верю ей и поэтому не выпускаю.

— Отстань, Одошка! Экий ты неловкий дурень, платье мне изомнешь!

Отпускаю и сажусь на скамью.

— У меня дед умер. Я теперь один совсем.

— Ой! — Она садится рядом и зачем-то зажимает рот ладонями. — Бедненький! Как же ты?! Без деда?

Я еще и сам не решил — как я без деда? Пока что так же как и с ним. А там — посмотрим…

— Приходи сегодня на задний двор, как сторожа на улицу выйдут! — жарко шепчет она мне, и я понимаю, что до нее дошло, что теперь все дедово хозяйство — мое и папаша больше не будет возражать против наших ночных… посиделок.

Назначив время и место, Марфа, невинно улыбаясь, убегает, а я бреду к прилавку — обдумать свои ближайшие действия. На задний двор, конечно, хочется, но и Герда тоже — чудо, как хороша! К тому же — вдова, ее муженька недавно… ну вы поняли. Была бы замужняя — я бы ни за что! Потому что дед долго объяснял, как это нехорошо — шкодить в чужом огороде, а так-то — милое дело!

До самого вечера решаю — куда податься? Прихожу к выводу, что Марфа подождет — какие ее годы? А вот Герда — не, та ждать не станет. Мигом какого-нибудь хахаля себе отыщет. А потом получится, что лезу я в чужой огород. Нужно допрежь успеть!

Ночь в Городе обычно тихая. Даже когда Эти выходят на охоту, все делается тихо — никто не орет, не сопротивляется, потому что уже давно привыкли. Да и то сказать, что это в далекие времена Они жрали людей на улицах, оставляя в канавах руки и ноги и поэтому было страшно. Теперь — нет. Сжились, срослись с Ними. Все под Ними ходим. Родственники да соседи всплакнут, конечно, когда получат уведомление, а с другой стороны обрадуются — значит, теперь они сами на какое-то время полностью свободны.

Хотелось бы мне эту Герду этой ночью… Но к ней в гости приперся какой-то усач из городской стражи. Да, не исчезла еще стража — порядок-то должен быть? Если вдруг толпа соберется, да против Этих бузить начнет, кто ее разгонит без убытка для жизней? Если Остроухие сами возьмутся за дело — никому не поздоровится. Опять же в кабаках бывает, люди ссорятся, увечат друг друга — тоже растаскивать кто-то должен.

Сижу, слушаю хихиканье своей хозяйки, конское ржание усача, грустно мне. Марфа уже не выйдет сегодня, а больше знакомых у меня в этом городе и нет. Спать бы лечь, да на новом месте не хочется пока. За закрытыми ставнями кто-то орет скабрезную песню о доярке Мари, которая то ли доила кого-то, то ли ее саму доил кто-то, в общем, молока было — хоть залейся! И обладало молочко чудодейственным свойством — кто его в себя вливал, на ногах стоять не мог.

И прокрадывается в мою грустную голову крамольная мысль: а не выпить ли мне немного пива?

Когда дед жив был — частенько, когда оказывались в городе, после работы заходили в ближайшую корчму «Толстый тролль» пропустить кружку-другую, не больше. Дед ставил одну передо мной, а сам брал сразу пару, ходил от стола к столу и разговаривал с людьми, «наводил мосты»; больше говорил, чем пил — узнавал, выспрашивал, любопытствовал. А я глазел, да примечал — у кого новая одежка, кого долго не видать, кто деньгой разжился и угощает собутыльников, а кто — напротив, за чужой счет норовит угоститься. Полезные сведения для торговых дел. Пора и самому начинать!

Без деда оно, конечно, совсем не то, боязно и непривычно, но делать нужно — чтобы дела торговые не страдали.

Это я так себя успокаиваю, на самом деле мне больше хочется горло промочить и выглядеть взрослым, чем что-то новое узнать.

Пауль — хозяин корчмы, сурово смотрит на меня из-под опаленных на кухне бровей и нехотя вопрошает, будто разговаривает с куренком:

— А дед-то когда подойдет?

Я напускаю в глаза скорби и почтительно отвечаю:

— Умер мой дед, господин Пауль. Три дня как.

— Прибрали?

— Нет, господин Пауль, сам умер.

— И как теперь? Ты же один, вроде бы?

— Один, — вздыхаю горестно. — Придется как-то жить. На добрых соседей вся надежда.

— Ну, ты не прибедняйся, — Пауль расставляет на стойке вытертые полотенцем глиняные кружки, — скопил твой дед прилично. Теперь, главное, жениться не вздумай. Осмотрись по сторонам. Поживи лет пять для себя, поучись, как дела делать.

Понятно мне твое участие, господин Пауль. Младшей твоей лет через пять как раз и нужно будет о женихах задуматься.

— Да я что, я не спешу, — пожимаю плечами. — Мне бы пива кружку.

Подобревший корчмарь умело наливает из кувшина по самые края; пенная кромка — едва в полпальца толщиной.

— За мой счет, — говорит Пауль и поясняет — в память о старике твоем, хороший был человек! Даже Эти его не забирали, давали возможность свои умения тебе передать. А ведь жребий на него трижды указывал.

Интересные дела творятся вокруг. А я и не знал. И дед мне не говорил.

Сижу, были бы усы — мочил бы их в пене, а пока нет — просто сижу, прихлебываю и осматриваюсь. Постепенно хмелею, но не сильно.

Стал народ собираться: приказчики, вроде моего Симона, здоровенные амбалы с мясного рынка, возничие, кожевенники — много всяких достойных и не очень людей. Иной выглядит бандит-бандитом, а тоже нос задирает повыше, уважения ищет. Некоторые, сделав заказ у Пауля, подходили ко мне и вяло соболезновали. Те, кто знали деда. Какой-то бакалейщик даже выкладывает передо мной на стол с полсотни оловяшек:

— Принимай, Одон, за деда. Должен я ему остался, не хочу с долгом уходить.

А мне что? Лишним не будет. Благодарю, конечно, сгребаю монетки в поясной кошель и думаю:

— Вот скотина! Теперь и не выйти из корчмы. Многие видели эти деньги и многие захотят поживиться. Маленького всякий обидеть норовит — дадут по башке дубиной и — все, нет денежек! Даже Эти не помогут. Просто не успеют. Вот уж удружил так удружил.

Но не быть мне дедовым внуком, если из такой простенькой житейской ситуации не смогу выбраться без потерь!

Я уже поднимаюсь над лавкой, чтобы пойти к Паулю и попросить его придержать мои монетки до утра, когда на левое мое плечо ложится чья-то сухая ладонь. Даже не ладонь — лапка.

— Могу проводить тебя до дома, — с небольшим акцентом произносит незнакомец. — За пару монет.

Оглядываю его: с меня ростом, сухой, даже тощий, старая, местами дырявая рубаха тонкого сукна; жилетка кожаная с завязками на боку, такие стража под доспехи одевает; штаны желтые, перехваченные на поясе каким-то невообразимым кушаком с кистями; отличные сапоги — удобные, мягкие, прочные — единственно ценная вещь в гардеробе иностранца. Да на боку в ножнах висит что-то острое и холодное — то ли палаш, то ли шпага, я в этом не силен. Редко такое увидишь. Разве только совсем старое.

Лицо молодое, но уже с приличным шрамом от левого уха к подбородку через щеку, губы тонкие, нижняя чуть выпячена вперед, глаза зеленые, чистые и наглые, светлые и грязные волосы собраны в пучок над затылком в каком-то хитром узле. Несколько разноцветных лент привязаны к выбившимся прядям. Не отталкивающее лицо, даже приятное, хоть и со шрамом, но какое-то подозрительное. В общем, если бы меня спросили о доверии такому типу, я бы расхохотался в лицо вопросившему.

— Ты кто? — на всякий случай решаю не спешить с выводами.

— Так нужна помощь? — вопросом на вопрос отвечает незнакомец. — Мне деньги нужны, очень, и недосуг просто так языком молоть здесь. Если не нужна сейчас моя помощь, то я тогда дальше пойду.

Он необычен. Во всем: облик, странный выговор, явно нездешний. Даже манера строить слова ненашенская. «Все странное может принести большие деньги, — так не единожды говорил мне дед и, прикуривая свою самокрутку, заканчивал мысль: — а может и отобрать последнее».

— Но ведь ты же предлагаешь мне услугу? Я должен знать, кому довериться.

Он уже почти делает шаг в сторону, но передумывает и возвращается:

— Ты прав, мальчишка. Прости, я просто голоден и поэтому сильно раздражен. Спрашивай.

Я усаживаюсь на свое место и показываю ему на место напротив, никем не занятое:

— Пива выпьешь?

— Если нальешь, — теперь не только глаза, но и он весь принимает вид насмешливого наглеца.

Толкаю ему свою недопитую кружку, но он отстраняется, придерживает ее на столе, чтоб не свалилась и отставляет обратно:

— Никогда, — спокойно говорит, взвешенно, — никогда и никто из семейства владетелей Болотной Плеши не пил из чужих рук.

Изо рта едва слюна не течет, но держится молодцом — бодро. Гордец. Из бывших, наверное.

— Поздравляю, — мне становится любопытно, — а ты к ним как-то относишься? Конюхом работал? Или шутом?

Под тонкой кожей на щеках начинают играть желваки, но во взгляде ничего не меняется:

— Точно, совмещал обе должности, пока не выгнали, — он усмехается. — Меня зовут Карл. На здешний манер — Карел. И я готов взяться за любую службу, которая не уронит мою… даст мне заработать, — быстро поправляется. — И не принесет ущерба окружающим.

— Давно не ел… Карел?

— Дней пять. Если не считать яблока, брошенного мне на площади кем-то из Этих.

— Расскажешь, что случилось?

— Нет. Не расскажу. Так что с работой?

С одной стороны — мне страсть как любопытно узнать его историю, а с другой — совершенно не хочется просто так тратить пару монет на неизвестно кого.

— Подожди, — говорю ему и машу рукой глупой Маричке — она по залу порхает, обновляет выпивку, еду на столах, — Маричка! Будь добра, собери что-нибудь перекусить на одного голодного человека. Только недорого и не очень много, а то живот у бедняги скрутит. И еще пару пива.

— Да я бы и с собой остатки прихватил — не сломался бы, — открыто и честно заявляет Карел, буквально облапывая глазами ладную фигурку Марички, уже бегущую на кухню. — Утром бы доел, спасибо тебе бы сказал…

— Меня все зовут Одон, — представляюсь и я. — Я лавку держу здесь неподалеку…

— Да ладно, — не верит мне новый знакомый. — Кто ж такому юнцу лавку доверит?

— Так моя лавка-то, не у кого спрос спрашивать.

— Вот как бывает? Сколько лет-то тебе, Одон?

Наш разговор прерывается, потому что широко распахивается входная дверь и, склонив голову к груди, чтобы не удариться о притолоку, в зал входит высокий человек. Вернее, не человек — один из Этих.

Вмиг повисает над разношерстной толпой тяжелая тишина, ведь Эти просто так в подобных местах не появляются!

Он распрямляется, разглаживает складки на черном плаще, соединяет ладони, скрытые в перчатках, скрещивает пальцы, плотнее насаживая перчатки на руки. Все это единым движением, плавным и странно увлекающим за собою взгляд каждого, кто видит перед собой Этого. Блестящая маска, сквозь которую не видно ничего — ни глаз, ни рта — поворачивается из стороны в сторону, замирает на краткое мгновение и вот уже вытянутый указательный палец показывает на… Пауля! Ладонь плавно поворачивается и тот же палец несколько раз сгибается-разгибается, призывая к себе бедолагу-корчмаря. Слышен легкий звук облегчения, вырвавшийся из трех десятков пересохших глоток, а Пауль, белее Смерти, какой рисуют ее на страшных картинках, бредет к выходу, продолжая возюкать серым полотенцем внутри грязной кружки. По-моему, все даже перестали дышать — столько страха вдруг разом выплеснулось в помещение.

Тот, Кто Всегда Рядом пропускает мимо себя Пауля, поворачивается к нам спиной и как-то сразу хлопает затворившаяся дверь, очищая порог корчмы.

— Сука, — я слышу, как бормочет Карел. — Когда же это кончится!

И вдруг догадка сваливается на меня, заставляя лоб покрыться испариной, а кожу стремительно холодеть! Болотная Плешь! Это же то самое место, где лет двадцать назад — еще до моего рождения — было поднято последнее восстание против Этих! Дед рассказывал, но как-то подзабылось! И поначалу вроде бы даже удалось тамошним лордам одержать победу над Этими. Ненадолго, конечно. Месяц длилось восстание, а потом сожрали всех. Кто бы сомневался? Думаю, весь этот месяц Они просто согласовывали с властями количество тех, кого можно сожрать.

— Так ты из бунтовщиков? — шепотом спрашиваю Карела.

Он ссутуливается, зыркает на меня исподлобья, рука ложится на эфес его смертоубийственной железяки, и снова в своей дурацкой манере он отвечает вопросом:

— А что?

За прилавком объявляется старший сын Пауля, Руни: большой, похожий на папашу — мир его праху — но туповатый и несговорчивый. Если «Толстый тролль» достанется ему, то прибыльным этому заведению осталось быть недолго. Руни громко кричит, пока еще в зале висит тишина:

— На сегодня корчма закрывается! Прошу всех рассчитаться!

Ну да, и я б не понял, если бы они сделали вид, что ничего не случилось. Перечить ему вряд ли станут — давно установился обычай не ссориться с семьей прибранного в день… ну, в общем, понятно.

— Вот тебе две монеты, — бросаю на стол оловяшки и прижимаю их рукой, чтобы не укатились далеко, — пошли!

— А еда? — Карел не хочет прощаться с лопнувшими надеждами. — Святые Духи! Вот опять едва только возникла возможность насытиться, а приходится уходить! Прямо проклятье на мне какое-то!

— Какая еда? Не видишь, что случилось? — я выхожу из-за стола. — В «Толстом тролле» нынче будет не до работы. Пошли, заглянем к «Мохнатому аскету», там хоть кухня и поплоше и подороже, но чего-нибудь перекусить и там можно.

— Да уж, на пару оловяшек — как бы не обожраться! — тяжело вздыхает Карел, пока я рассчитываюсь с Маричкой.

Пока мы собирались, корчма опустела. Мы — последние.

Мы уже стоим на пороге, когда за дверью слышится стук деревяшек и я отступаю назад: по улице идет шествие Желающих. Каждую ночь толпа идиотов с разрешения Наместника бродит по городу и ищет охотящегося Анку — чтобы уговорить его прибрать не намеченную жертву вроде бедняги Пауля, а кого-то из Желающих. Иногда им это удается, но дед говорил, что, скорее всего, это просто совпадает, что Остроухому нужен кто-то из Желающих и они пытаются убедить того, кого убеждать совсем не нужно. Совпадение.

Обычно толпа этих недоумков состоит из трех-четырех дюжин людей. Мужики, бабы, без разбору, встречаются благородные, хоть и немного их осталось, попадаются бывшие рабы и редко иностранцы. Бредут по ночному городу, стучат в колотушку, ищут Остроухих, в общем — только под ногами у добрых граждан мешаются, да непотребства устраивают. При случае легко разденут-обдерут праздного зеваку, по башке стукнут и в подворотне бросят — ищи потом правду! И стража не помогает, потому что находятся Желающие под защитой Наместника. На кой ляд понадобилось ему это? Непонятно.

Я приоткрываю дверь и в узкую щель мы следим за тем, как мимо проходят эти ненормальные, ищущие смерти.

— Каким же нужно быть придурком, чтобы присоединиться к Желающим? — спрашиваю я, ни к кому не обращаясь.

— Нет, Одон, они совсем не дураки, — отвечает мне Карел. — За участие в ночных шествиях они имеют приличные поблажки от мытарей.

Сказанные Карелом слова плохо укладываются в моей голове — я не понимаю причин и поэтому не верю.

— С чего бы этим ненормальным кто-то дал поблажки? Наместник разве тоже из них?

— Не, все гораздо хитрее! — отзывается Карел. — Когда в первые годы после окончания войны с Этими люди не могли определиться с очередностью своих… смертей, был издан королевский Указ о добровольном вступлении в число Желающих принять упокоение. За это семьям добровольцев были обещаны обширные преференции. Но не только. Еще самим добровольцам была обещана неприкосновенность со стороны властей за совершенные преступления. Понимаешь? И чем дольше ты состоишь в числе Желающих, тем сильнее поблажки, ведь своим участием доброволец бережет чьи-то жизни! Прошло почти две сотни лет, порядки давно изменились, а этот Указ все еще работает. Потому что удобен, в первую очередь, для Остроухих. Если бы эти жулики не слонялись по улицам, угрожая запоздавшим прохожим, вряд ли так легко было бы отыскать горожан по своим домам. Зато теперь любой горожанин после захода солнца сидит либо дома, либо в ближайшем кабаке.

Я недоверчиво хмыкаю.

— Да ну, так бы все уже по ночам по городу бродили бы с такими условиями! Да я бы первый и пошел.

— Поначалу так и было, пока голод не начался! — с видом знатока заявляет Карел. — Потом поняли, что всем быть бездельниками не выйдет, успокоились. Да и новый порядок к тому времени в королевствах сложился.

Он толкает меня в плечо:

— Пошли, пока еще какая банда не объявилась!

У «Мохнатого аскета» удалось разжиться только тремя пирожками с капустным листом по такой цене, будто внутри непропеченного теста были соловьиные язычки — ровно две оловяшки и отдал мой знакомец. Но голодному Карелу даже эта нехитрая снедь показалась изысканным блюдом со стола самого Наместника.

— Ну, Одон, пошли, провожу, — Карел громко икает и задумывается.

А я думаю: как бы ты, братец, не передумал быть хорошим! Полста монет — достойный соблазн, стоящий дороже обиды несовершеннолетнего сосунка.

И вижу я, как в оценивающих глазах Карела умирает эта мысль.

— Пошли, Одон, — и он первый пробирается к выходу из прокуренного зала.

Мы идем по притихшему городу, где-то вдали, вроде как у Башни Палача, стучат своими гремелками Желающие. Нам они не помешают — это в противоположной стороне от дома Герды, вдали от нашего пути.

Ночью даже очень знакомые места всегда выглядят чужими; не узнаются и путают сознание улицы; серые фасады спящих домов и закрытые ставнями окна создают впечатление вымершей пустоши, а малейший шум способен напугать до дрожи в коленях и клацанья трясущимися зубами. Хоть Анку-Остроухие и навели в стране идеальный порядок, внушили буйному народу послушание и уважение к закону, но мало ли? Не стоит гулять темной ночью даже по очень спокойному городу. Придурков всегда в избытке в любой стране и во все времена. Даже если потом их накажут, то пострадавшим эта справедливость будет уже безразлична.

Мы с моим новым приятелем крадемся вдоль дорожных канав, по которым нечистоты с улиц попадают в реку Виндхаар, что делит наш совсем не столичный город Харман на две неравные части. Карел шепотком иногда ругается — незнакомо и кучеряво — когда попадает какой-нибудь ногой в чавкающую жижу. Наверное, переживает за свои чудесные сапоги.

Зачем я тащу его с собой? Из любопытства — страсть как интересно, что там случилось на Болотной Плеши? Ведь даже дед о том предпочитал не болтать лишний раз. И вряд ли по незнанию — потому что дед знал все!

Хорошо, что в мои комнаты ведет с улицы отдельная лестница, а то бы пришлось будить хозяйку и ее усатого кавалера.

— Пошли со мной, — командую своему спутнику.

Он смотрит на меня, и я вижу недоумение на его лице — ведь договор выполнен, он проводил меня до дома и теперь свободен?

— Пошли! — повторяю еще раз, настойчивее, и ступаю на первую ступеньку.

Мы с Карелом проникаем в мою спальню, где еще не прибрано толком, вещи набросаны невообразимо спутанной кучкой, но зато постелена свежая постель, под кроватью блестит гладким боком ночной оловянный горшок, а на столе высится глиняный кувшин с колодезной водой.

— Добрались, — говорю вполголоса, но сторожусь напрасно, потому что богатырский храп ночного гостя Герды способен разбудить и мертвого, но ничего не происходит — видимо, хозяйка переутомилась в ночных шалостях.

Прибавляю огня на ночной лампе, любезно оставленной мне домовладелицей.

— Недурно, — Карел оглядывается вокруг. — Здесь можно переночевать? Бесплатно?

— Устраивайся на полу, — кидаю ему пышную перину с кровати, — подушки для тебя, увы, нет.

— Смеешься? Мне с подушкой спать — только расхолаживаться. А в моем положении такого позволить себе нельзя. Кто это такие рулады выводит?

Карел смотрит вниз, на пол, под которым как раз должна находиться спальня Герды.

— Хозяйкин дружок-стражник, — безразлично отвечаю я, хотя самому неприятно, что он остался в доме.

Карел стаскивает с ног сапоги, припадает к горлу кувшинчика, делает несколько торопливых глотков и ставит его на место:

— Ой, извини, я думал там просто вода.

— А там? — я уже подозреваю, что гостеприимная хозяйка и сама была бы не против свести со мной знакомство поближе, и если бы не этот усач…

— А там вино. Неплохое для здешних мест. Не сравнить, конечно, с южными провинциями, но все равно неплохое. — Он замолкает, но видно, что хочет что-то сказать. — Я немного отпил. Где-то на половину оловяшки. Нечаянно.

Я сажусь на край кровати и слежу, как Карел устраивается на полу.

— Карел, дружище, — я не знаю, как мне озвучить свою непростую просьбу и потому мямлю, — здесь такое дело, понимаешь… я не могу тебе предоставить бесплатную ночевку.

Приятель смотрит на меня удивленно:

— Как же так? Ты ведь знал, Одон, что денег у меня нет? Зачем притащил сюда? Перину вот…

Еще бы мне не знать! Готов биться об заклад, что не дай я ему ту пару монет, то уже завтра он занялся бы людоедством!

— Понимаешь, Карел, вот когда мы встретились, ты сказал, проболтался про Болотную Плешь, помнишь?

Он не отвечает, ждет продолжения.

— Расскажи мне, что там было на самом деле, и будем считать это твоей платой за ночевку.

— А иначе? — он весь как-то подбирается, но остается на месте.

— Не знаю, — развожу руками, — правда, не знаю. Наверное, ты все же переночуешь, но я страшно расстроюсь. Буду ворочаться и стонать всю ночь.

Прислушиваюсь к раздающемуся снизу храпу и понимаю, что моя угроза — пустое.

Он беззвучно закатывается в приступе смеха, держится обеими руками за живот и закрывает глаза, в которых становятся видны влажные блестки выступившей влаги. Смеется долго, заразительно, едва не сучит ногами по полу. А мне не смешно.

— Ты забавный парень, приятель, — говорит Карел, когда успокаивается. — Не ожидал я такой простоты. Зачем тебе это?

— Хочу разобраться, как так получилось? Понять — кто такие мы и кто такие Анку? И почему мы не можем их одолеть?

— Ишь ты! — восхищается Карел и садится, обхватывая колени руками. — Зачем тебе это, мальчишка?

Я и в самом деле не знаю, зачем мне это, но желания узнать, прикоснуться к правде, вдруг оказывается так много, что оно сжигает меня. И я знаю, что никто во всем мире не расскажет мне о тех событиях вернее, подробнее и правдивее, чем мой нечаянный друг.

— Не знаю, — говорю ему и в свою очередь прикладываюсь к кувшинчику. — Но очень хочется знать.

Сколько-то времени мы молчим — только огонек в лампе пляшет, отбрасывая трепещущие тени на стену, да слышен исполинский храп перетрудившегося стражника.

— Ладно, Одон, — разрывает наше молчание Карел, — за добро нужно платить добром. Нехорошо выйдет, если тебя, такого молодого, сожрет ненасытное любопытство. Я тебя спасу от такой участи. Я расскажу тебе о Болотной Плеши, но у меня тоже есть два условия. Если ты их примешь, я постараюсь вспомнить все.

— Говори! — я уже готов к любым условиям.

— Ты же знаешь, что я… что мне… в общем, Одон, рассказ мой стоит двадцать монет. Мне неудобно это говорить, но завтра я снова захочу кушать, а память — единственный товар, который у меня сейчас есть. И я хочу получить за нее хоть что-то. Понимаешь?

Я молча достаю свой кошель с теми монетами, что отдал мне незнакомый бакалейщик:

— Одна, две… десять… шестнадцать… двадцать. Забирай. Какое второе условие?

— Никто не должен об этом узнать от тебя. Потому что, если это произойдет, Остроухие решат заняться мною всерьез и меня тогда не спасет ничто. А мне еще хотелось бы немного пожить.

— Конечно, Карел! Это само собой! — горячусь, потому что мне кажется, что уж это-то условие я смогу выполнить не особо напрягаясь.

— Не спеши, — он останавливает мой порыв. — Это очень трудное условие.

— Я сдержу слово, Карел, — решительно обещаю я.

Он испытующе смотрит на меня, долго, пристально, изучая и запоминая:

— Хорошо. Тогда неси что-нибудь промочить горло, — он ловко подхватывает со стола кувшин, выливает в себя остатки и протягивает его мне, — рассказ длинный будет. Не бойся, никого ты сейчас не разбудишь, даже если позовешь сюда циркачей с дудками. Твоя хозяйка и ее храпун мертвецки пьяны. Трезвые так не храпят никогда.

— Да? — мне не верится, что по звуку можно определить степень опьянения человека, но наплевав на предосторожности и манеры, я иду, бегу вниз, в погребок, за еще одним кувшинчиком.

Я спешу, потому что почти уверен, что когда вернусь, то не застану ночного гостя — очень уж грустны были его глаза, когда он ставил передо мной свои условия. Но Карел оказывается благородным и последовательным.

— Принес? Тогда слушай, — говорит он.

История о том, как плохие Анку пришли в мир добрых людей.

— Когда тебе будут говорить, что появились Остроухие двести лет назад — не верь! Случилось это гораздо раньше. Это не они, а мы, люди, пришли на их землю. Их было очень мало в здешних краях. Да вообще повсюду. И очень долго они были добрыми и гостеприимными хозяевами. Таким, каким бывает хозяин овечьего стада — долгие месяцы ухаживает за своими овцами чтобы однажды взять и зарезать!

— И сожрать…

— И сожрать. В общем, в старой Хронике, которую нашел мой прадед в родовом склепе, Остроухие назывались не Анку. Первое имя, под которым их узнали люди, было их собственное название — Туату. И каждый их род, клан, семья назывался Сид. Что стало поначалу вторым именем диковинного народа. В каждом Сиде насчитывалось от трех до пяти Туату, и было этих Сидов во всем нашем королевстве не больше полудюжины. Каждый Сид имел свое собственное имя — Баанва-Сид, Кайз-Сид, Динт-Сид. Были и другие. Не знаю, чем они отличались — о том в хронике не было ни единого слова. Но видимо, чем-то отличались. Они никогда не задерживались подолгу на одном месте, сменяя свои жилища в холмах и горах каждый год, обычно через седьмицу после осеннего равноденствия. В Хронике не говорилось — был ли у них король или какой-нибудь старейшина. Туату предпочитали не пересекаться с другими Сидами, но как-то умудрялись согласовывать свои ежегодные перемещения, не навещая друг друга и не ставя в известность соседние кланы. Там было еще много подробностей, я расскажу главное: народ Сидов, дружелюбный, светлый, бесконечно мудрый; их прикосновение вызывает у человека священный трепет и паралич; их стрелы бьют без промаха и сразу до смерти, даже если поразят руку или ногу; их речи всегда сладки и правдивы; лицезревший Сида становится почти святым. Они живут вечно, и никто никогда не видел ни одного мертвого Туату. Они жили в своих холмах и в горах, их дороги редко пересекались с людскими, но если когда-то такое все же происходило, то разговоров об этом счастливом событии хватало любой деревне не на один год. Им поклонялись, их любили больше чем Святых Духов.

— Разве такое возможно?

— А как еще возможно относиться к тем, кто творит волшбу, не прибегая ни к заклинаниям, ни к порошкам, ни к знакам? Людям казалось — пожелай кто-то из Туату что угодно и тотчас же его желание исполнится! Но слушай дальше. Люди жили рядом с Сидами Туату многие сотни лет и все было тихо и спокойно. Ходили неясные слухи о том, что иногда пропадают молодые мужчины, увлеченные красотой Туату, уходят в холмы и не возвращаются. Но случаи такие были редки и принимались большинством за страшные сказки. Да и мало ли людей пропадает без всяких причин, по своей собственной дурости? Но вот две сотни лет назад все вдруг изменилось! Будто по единому приказу все Сиды вышли к людям, тут-то и началась кровавая бойня!

— Ну, это я знаю! Несколько лет смуты, Анку всех смутьянов загрызли, на престол взошла новая династия, сумевшая договориться с Сидами, и с тех пор они живут вместе с нами.

— Знаешь, да не все! Оказалось, что Туату все-таки смертны! Их можно убить! Только мертвых Туату все равно не бывает, ибо в мгновение смерти их тело сгорает бесследно в лучах солнца. А ночью они бессмертны совсем. Только совсем древние Туату уходят куда-то глубоко в землю.

— И как их можно убить?

— Это самая главная тайна, которую они хранят сильнее, чем собственные головы! Хочешь ли ты о ней знать? Если они прознают о том, то не спасет тебя ни твое положение единственного в роду, ни твои деньги, ни твоя молодость ничто не спасет тебя. Ты не сможешь жить спокойно с этой тайной и рано или поздно ты пожелаешь проверить мои слова. Это обязательно случится. И тогда Анку не оставят тебя в покое, даже если ты решишь спрятаться от них на морском дне — потому что и дна морского достичь для них невеликая трудность.

— Говори уже, Карел!

— Ну смотри, я тебя не заставлял вытягивать из меня это знание. Убить Анку можно только серебром…

— Запретный металл, из которого раньше монеты делали?

— Точно. Потому и запретный, что только он опасен Сидам. А ты откуда знаешь?

— Дед рассказывал, а ему прадед, что раньше, до оловянных монет, в ходу были еще и серебряные!

— Были. Давно когда-то. Но все серебро после победы Анку было изъято, рудники закрыты, а из памяти человеческой старательно вымарывались любые упоминания об этом металле. Спроси сейчас у любого о серебре и он только недоуменно пожмет плечами.

— Скажи мне, Карел, а они всегда жрали нас, людей?

— Теперь я думаю, что всегда. Только прежде они умели сохранять это в тайне. И действовали скрытно, не подставляясь лишним глазам.

— И никто-никто об этом не знал? Зачем же они вдруг нарушили свою размеренную жизнь? И почему всего лишь три десятка Анку смогли победить целое королевство? Ведь о том, что они смертны к тому времени люди уже узнали?

— Никто не знает, что заставило Туату покинуть свои холмы. Может быть, дожидались какого-то только им ведомого часа, может быть — сошли все с ума, может быть — заболели какой-то страшной болезнью. Не знаю. А вот почему они смогли победить — я тебе скажу. Только ты не удивляйся. И это вторая большая тайна, столь же страшная, как и первая. Дело в том, что когда Туату впивается клыками в твое горло, он может решить — жить ли тебе дальше или умереть. Но я не знаю, что для человека лучше — умереть или стать новым Туату! И однажды вцепиться клыками в плоть своих детей или братьев.

— Подожди! Выходит Анку могут делать других Анку из людей всего лишь одним укусом?

— Нет, не так. Здесь стоит сделать некоторое дополнение. Бывают Анку и бывают чистопородные Сиды, которые тоже Анку, но… В общем, дело было так — первый же отряд, посланный королем разобраться с взбесившимися Туату, столкнулся с толпой бывших крестьян, преобразившихся в бессмертных бестий. Они не были столь прекрасны, как чистопородные Сиды, но были сильны, жаждали свежей крови, обладали бессмертием и беспрекословно подчинялись обратившим их Туату. У них не было лишь нескольких особенных черт истинных Сидов — они не были высоки и прекрасны, не могли самостоятельно обращать других людей — от их укуса жертва только погибала, а в остальном они были такими же как и их хозяева. Существенно слабее, не столь быстры и ловки, но и то, что у них было, любому человеку покажется верхом совершенства. Они разметали половину отряда в мелкие лоскуты, а другую обратили сами Туату в новых Анку. Так война и продолжалась — каждая новая армия быстро уполовинивалась, а оставшаяся ее часть становилась кровожадными монстрами. Старые, истинные Туату — Сиды — могут превращать людей в Анку, но сами Анку от этого умения почему-то избавлены. Однако с избытком наделены всеми другими преимуществами. Можно ли победить такого противника?

— Не представляю как. А куда тогда подевались все эти орды новых Анку?

— Сиды увели их куда-то. Не знаю. О том в летописи не было ничего. Да и обрывалась она в самой середине Великой Войны с Остроухими. Может быть, спят, а может быть, ушли в другие страны. Мне продолжать?

— Да, но прежде ответь на вопрос — откуда тогда взялись люди?

— По-твоему, я знаю все? Нет, Одон, я лишь рассказываю тебе о том, что было в Хронике и как мы этим воспользовались. Разве тебе не хватает Свода Поучений Святых Духов?

— О том, как из их пения и танцев появились люди? Нет, Карел, не хватает. Что-то не видел я никогда как из плясок и песен появляются хотя бы тараканы — а тут люди! Святые Духи, конечно, наделены Единым чудесными способностями сверх всякой меры, но с тех пор, как они напели людей, что-то не спешат более проявлять свои таланты. Но я тебя понял. И ты сказал, что Остроухие прежде были высокими и светлыми, но сейчас я вижу их в черных одеяниях и масках, и нет в них какой-то особой «высоты».

— Ты видишь только Анку, бывших людей. И маски нужны им не для того, чтобы ты не смог очароваться их прекрасными ликами, совсем напротив — они потребны, чтобы никто не узнал старого знакомца. А настоящие Сиды — выше человека на две-три головы, я сам видел такого лишь однажды — в тот день, когда Болотная Плешь превратилась в большое кладбище. И была она безо всякой маски. Они редко показываются людям, нечасто посещают людские поселения, предпочитая оставаться под защитой волшебных стен своих Сидов. Только в самых больших городах, в глубине замков Наместников, обретаются некоторые из них — надсмотрщики за людским стадом, контролирующие старые Договоры.

— А здесь есть?

— Есть, Одон. Здесь она одна — прекрасная Сида.

— Посмотреть бы! Никогда не видел таких больших Остроухих!

— Что тебе в том видении?

— Интересно, аж жуть!

— Самая жуть будет, когда своим зубами она вопьется в твою вену и брызнет мелким дождем твоя горячая кровь.

— Не пугай меня, Карел! Лучше расскажи, что там было дальше на Болотной Плеши?

— Дальше? Мне исполнилось восемь лет в тот год. И отец только-только позволил прочесть мне Хронику. Тогда она показалась мне ужасной сказкой, и мне захотелось поделиться своими знаниями с дворней, но отец запретил мне это и долго сам отвечал на накопившиеся у меня вопросы. Мы часто говорили о Них и я постепенно перестал бояться тех леденящих кровь историй об Остроухих, которые расскажет тебе любой бывалый старик. Отец говорил, что все люди смертны, так зачем бояться своей смерти, всего лишь принявшей вид живого существа? Это все та же старая, добрая Смерть, от которой не удастся спрятаться никому. Убьет ли тебя разбойничья стрела или твою жизнь оборвет один из Этих — тебе, мертвому, это будет совершенно безразлично. Смерть всегда была рядом с нами. Только теперь у нее появилось имя. Постепенно я принимал его взгляды… Но однажды к нам явился Анку. Он пришел за матерью. Они приходили и прежде — забрали мою старшую сестру и брата у отца, но теперь отец решил не сдаваться. Помню как сейчас: солнце едва поднялось над лесом, когда в ворота постучали. Разумеется, это был Остроухий — в черном плаще, в маске, молчаливый и важный. Он въехал во двор на своем вороном коне и замер, привычно ожидая, когда все домочадцы соберутся у крыльца. И когда вышла мать — он указал на нее пальцем и поманил к себе.

— Как Пауля?

— Да. Они всегда так делают. Без слов.

— И что было дальше?

— Отец не дал ему увести маму. Едва стало понятно, за кем явился Анку, как в грудь ему впилась стрела!

— Разве так можно убить Остроухого?

— Если жало у стрелы из серебра — можно! Когда мама увидела, как пришедший за ней Остроухий вспыхивает прозрачным пламенем, она упала на землю без чувств. Не каждый день удается обмануть Смерть. И еще она знала, что теперь Остроухие заберут гораздо больше людей, чем намеревались сделать это раньше. Так и вышло — на третий день, ближе к ночи на дороге показался большой отряд городской стражи в сопровождении четырех Анку. Они остановились неподалеку от усадьбы, прямо посреди Болота и стали ждать, когда Светило закатится за далекий холм. И едва исчез последний его луч, как началось нападение. Но отец три дня провел не в праздности, он успел подготовиться. Вся дворня — три дюжины человек — была вооружена серебряным оружием, которое три дня не останавливаясь ни на мгновение, ковали оба наших кузнеца. Ножи, стилеты, булавы, дубинки — серебро было повсюду в виде шипов, гвоздей, наконечников. Отец вскрыл старое семейное хранилище, которому было почти триста лет и все серебро, что в нем нашлось, пошло в переплавку на оружие. Меня спрятали в подполе вместе с десятком таких же сопляков, нам бросили пять ни на что не годных кинжалов — без заточки, с неровными краями — и велели защищать себя самим, если возникнет такая необходимость. Я помню лишь приглушенные крики снаружи и тихий плач моих дворовых подружек. Все быстро кончилось, но это сражение унесло жизни почти половины наших людей. В том числе и отца, сумевшего подстрелить из своего лука всех четверых Остроухих. Всех четверых связали, а поутру выставили на солнце, для верности еще разок проколов серебряными ножами. В пожаре сгорел дом и вместе с ним старая Хроника. Оставшиеся люди во главе с матерью сумели поднять соседние деревни и собрать почти пять сотен согласных поколебать устоявшиеся порядки, тех, кому опротивело это овечье поклонение перед кровожадными Анку. А я остался единственным, кто был знаком с Хроникой, единственным, кто знал тайную природу Анку. Мама прислушивалась к моим советам, но старалась не показывать этого никому из окружающих. Нам казалось, что если серебра будет в избытке, то мы сможем одолеть эту нечисть. Но в следующий раз наш край навестила Туату. Сама. Они же только если не приглядываться сильно, то на людей похожи. А если внимательным быть, то и шесть пальцев на руках увидишь, лишний суставчик на каждом и косточки на висках особые. Ну а про уши ты и сам все знаешь. Так что точно это Сида была. Вместе с сотней своих уродов. Но она одна была опаснее всей сотни. Насколько Анку превосходят в силе человека, настолько природный Сид превосходит обычного Остроухого. К тому же Анку подчиняются Сидам с той же легкостью, с которой ты владеешь своими руками и ногами. Их сопровождал чиновник из канцелярии самого короля, ведущий с собой три сотни головорезов. И ночью началось побоище. Наши люди сопротивлялись. Они сражались как настоящие герои, но что они могли поделать против сотни опьяненных кровью и злобой Остроухих? К тому же ночью, когда даже серебро не убивает их, а всего лишь ненадолго затормаживает? В живых остались только дети и то потому, что Туату почему-то взбрело в голову соблюсти законность, ведь несовершеннолетний не может отвечать за решения своего опекуна. Хотя, если бы эта тварь проведала обо мне, о том, какими знаниями я обладаю — не спасли бы меня от расправы никакие законы. Я не вернулся на пепелище и с тех пор брожу по миру.

Конец истории.

Я молчу, впечатленный рассказом приятеля. Оказывается, пока мой дед разводил своих пчелок, да выдавал дочек замуж, на другом конце королевства гремели настоящие сражения в защиту людей. Ну и что, что они ничего не добились? Зато показали Тем, Кто Всегда Рядом, что не боятся их и готовы погибнуть за свободу!

— Эй, — говорит вдруг Карел, — сдается мне, что ты воспринял мою историю неправильно? Уж не собрался ли ты воевать с Остроухими? Я скажу тебе добрый совет — забудь, Одон. Перестань даже думать об этом! У нас с ними слишком не равны силы.

Я недовольно ерзаю на своей кровати, потому что именно такие мысли приходят мне в голову: поднять новое восстание, вооружить людей серебром, одолеть Анку и прославиться в веках!

— Скажи, Карел, а что ты делаешь в городе? — невинно спрашиваю я, и в ответ он обрушивает на меня еще одно откровение:

— Она здесь.

— Кто это — она? — приподнимаюсь на локте, не понимая, к чему он клонит.

— Та Сида, что убила мою мать. Ее зовут Клиодна. Из Баанва-Сида. Та, которая превратила Болотную Плешь в смердящую гнилью пустыню, — он говорит тихо, еле слышно, но в его шепоте столько ярости, что кажется, будто кричит он во всю возможную силу. — И я здесь чтобы убить эту тварь!

Чур меня, чур! Одно дело — послушать необычные сказки и истории давно минувших лет, немного помечтать, и совсем другое — оказаться замешанным в самое страшное преступление, которое даже вообразить себе невозможно!

— Я выслеживал это существо десять лет, после того как однажды случайно повстречал ее на дороге в Фехреште, — продолжает Карел. — И в этом городе она обретается последние два месяца в свите Наместника. Вернее, это Наместник — в ее свите, поскольку любой, самый невзрачный Сид главнее самого важного короля. А я видел много и тех и других! Но один я не справлюсь. Нужны хотя бы трое. Чтобы пробраться в замок, чтобы убрать стражу, чтобы прикончить эту тварь! Все это нужно делать днем, когда она уязвима.

Сон стремительно уносится прочь, потому что я понимаю, что теперь моя жизнь уже никогда не будет такой как прежде и если даже ему не повезет — мне потом жить спокойно не дадут, и припоминать будут это знакомство со смутьяном до самой смерти, которая наступит быстро и будет весьма болезненной.

— Ты мне поможешь, Одон? — ожидаемо, но все равно внезапно спрашивает гость.

Лучше бы сразу стукнул мне по башке молотком, забрал все деньги, что есть в доме, да и ушел бы по добру по здорову!

— С какой стати? Это твое дело, Карел, не втягивай меня в свои глупости!

— Я же вижу, что тебе это небезразлично.

— Наплевать! Мне моя шкура дороже. А с тобой — верная дорога в могилу. Вернее, в живот этой… как ты ее назвал?

— Клиодна.

— Вот. Клиодна. — Я отворачиваюсь, будто все слова сказаны и разговаривать больше не о чем. — Мне туда совсем не хочется. А лучше всего, сходи завтра в храм и попроси братьев-жрецов снять с тебя эту печаль — я даже дам тебе десяток грошиков, чтобы они стали сговорчивее. Забудешь всю эту страшную историю и будешь жить спокойно, как все.

Он некоторое время сопит раздраженно, потом заявляет:

— Я только и жив до сих пор потому, что дело мое, моя месть еще не закончена! Я жил как зверь, сторонился людей, и искал возможности отомстить. И сейчас я просто не могу отступить!

Мне становится немного не по себе от такой одержимости. Переворачиваюсь на другой бок — ведь спать уже не хочется. Хочется оказаться от этого места как можно дальше, в какой-нибудь непролазной глуши, чтобы не встречать никогда охотников на Анку.

Спасибо тебе, мой дед, что учил меня чураться подобных знакомств. Жаль только, что мой любопытный нос влез в это дело так глубоко, что остаться в стороне уже не выйдет. Карел прав в том, что однажды мне захочется испытать его слова на правду и я начну искать серебро, чтобы попробовать его в деле.

— Пойми, Одон, если я протяну еще немного — она может скрыться навсегда! Уйдет в свои холмы и более никто из ныне живущих очень долго ее не увидит. Потом она непременно выберется к свету. Лет через сто, двести, но какое мне будет до того дело?

— Что тебе нужно от меня, Святые Духи?! — шепчу ему раздраженно.

— Деньги. Чтобы нанять нескольких расторопных помощников. Но ты не думай, Одон, я не совсем дурак, все понимаю: с какой бы стати тебе просто так отдавать мне свои монеты? Поэтому я предлагаю тебе сделку!

Он садится на перине, голые тощие колени, торчащие в разные стороны, и согнутая спина делают его похожим на большую нахохлившуюся птицу.

— Послушай, Одон. Когда все происходило — там, на Плеши, мои отец и мать знали, чем все кончится. Поэтому все родовое золото они спрятали в укромном месте. Я о нем знаю, а более — никто. За время моих странствий я дважды возвращался туда и проверял сохранность клада — все на месте! Если ты поможешь мне сейчас, я скажу тебе где искать это золото.

Чокнутый! Меня угораздило познакомиться с чокнутым! Это и раньше было видно, но теперь стало уже кристально ясно. Как можно разменивать золото на возможность убиться очень изощренным способом? Впрочем, это его дело. Вот только почему он ко мне с таким предложением лезет? Наверное, потому что любой взрослый законопослушный горожанин сдаст его властям, да еще и награду получит, а мне, несовершеннолетнему, можно любые байки рассказывать — от меня не убудет и сделать ничего плохого ему я не успею.

— Карел, я не представляю силу, которая меня заставит поверить, что у нищего оборванца, обедающего раз в три дня есть где-то зарытый клад. Это просто смешно! Почему же ты ничего не взял оттуда?

— Конечно, взял! — горячечно возражает Карел. — Я много брал. Я потратил на поиски Сиды очень много золота. Но ты пойми — я не могу таскать с собой по дорогам этакое сокровище! Я же бродяга. Возьми я чуть больше, чем мне нужно и я давно бы уже стал вороньим кормом на какой-нибудь дороге. Я взял много, но осталось там еще гораздо больше.

— Сколько? — не то, чтобы я ему верю, но просто интересно — до каких пределов позволит ему раздуть свою значимость возбужденный разум.

— Не знаю, — он разводит руки, словно пытается охватить что-то большое, — вот такой узел блюд, подсвечников, всякой утвари. Все из золота! Нужно лишь поехать, выкопать и под надежной охраной отвезти куда нужно. Переплавить — чтобы избавиться от наших родовых клейм. И ты и твои потомки будете обеспечены на многие годы вперед! Ну так как?

— И что ты за него хочешь?

Он вскакивает на ноги и присаживается на край моей кровати:

— Мне нужны трое помощников — я скажу им, что собираюсь ограбить сокровищницу. Убивать Туату со мной никто не пойдет, а вот за драгоценностями — охотников полно будет. Но мне нужны лучшие. И кто-то из дворца. Чтобы открыл окно или дверь. Думаю, двух десятков золотых марок мне бы хватило.

— Тю-у-у-у…. - тяну длинно. — Где ж тебе взять столько деньжищ? Впору хоть к самому Наместнику обратиться. И чем ты будешь убивать Клиодну?

Он тяжело вздыхает, поднимает со стула брошенную на него одежду, извлекает из-под тряпок свою саблю, по лезвию бегут блестки, но Карел как-то хитро поворачивает рукоять, и с противоположной от клинка стороны из нее выскакивает тонкое жало. Белый металл, завораживающий, волшебный, тянет к себе взгляд. Никогда ничего подобного не видел — магический клинок, как есть!

— Это серебро? — протягиваю руку и сразу же отдергиваю ее, будто боюсь ожечься.

— Не бойся, — ухмыляется Карел, — человеку этот металл не опаснее олова.

Я прикасаюсь кончиками пальцев к холодной железяке — ничего не происходит. Провожу указательным пальцем по заточенной кромке, из кожи выступает капля крови, быстро набухает и падает на пол.

Если это и в самом деле серебро, то парень здорово рискует — стоит мне донести о том хотя бы квартальному Луке, как награда в десять золотых мне обеспечена, как обеспечено будет и Карелу знакомство с добротой Анку. С чего бы такое доверие? Наверное, и в самом деле ему просто не к кому больше обратиться.

Если не врет мне Карел про серебро, то зачем бы ему врать про золото?

— А почему бы тебе самому не выкопать свое богатство, да не нанять подходящих людишек? — спрашиваю осторожно.

Он снова поворачивает рукоять, белый клинок исчезает в ней, Карел отставляет свою саблю в сторону и поворачивается ко мне:

— Мне до Болотной Плеши в моем нынешнем состоянии — без денег и знакомых — добираться две-три седьмицы. Потом столько же обратно, я просто боюсь, что Клиодны уже не будет здесь, пока я буду готовиться. Подумай и вот о чем: вскоре праздник Сейны. Через четыре дня…

— Весь город упьется до зеленых гномов! Все будут болеть, а мы прокрадемся в замок! — Но внезапная догадка останавливает мой порыв: — Подожди-ка! А разве Анку пьют вино? Что-то ничего подобного я не слыхал.

Карел открыто улыбается, будто увидел во мне одного из Святых Духов:

— Нет, конечно! Зачем бы им пить вино? Они только кровь пьют. Нам будет достаточно, если стража будет навеселе. Пойдем под утро, когда все уже угомонятся. Чтобы с первыми лучами солнца быть на месте.

Я задумываюсь, потому что никогда прежде мне не приходилось лазить в чужие дома, если не считать чужим домом сеновал зеленщика, на котором у меня с Марфой едва не… ну вы понимаете.

— Боязно, Карел. Я ведь никогда ничего подобного не делал.

— Никто никогда ничего подобного не делал, — отметает мои страхи приятель. — Это не значит, что этого сделать нельзя! Если даже тебя поймают, назовешься несовершеннолетним, прикинешься дурачком, которого заставили угрозами пойти на преступление. Побольше слез и соплей — и если сразу не прибьют, то могут и простить. Но вообще-то я даже не собираюсь попадаться. Вот послушай, какой у меня сложился план…

Он путано и сбивчиво рассказывает что-то о масках, о помощниках, о нерадивой страже, но меня мучает лишь одна мысль и я говорю ему:

— Карел, скажи мне, а если бы меня не было — как бы ты стал мстить Этим? На что рассчитывал?

— На смерть, — просто отвечает он. — Я бы дождался, когда Клиодна поедет по городу, прыгнул бы на нее сверху — чтобы только один раз серебром ударить, да и все. Здесь бы меня и сожрали. Ну, может, прихватил бы с собой еще парочку свитских ее, но только все одно такой прыжок можно сделать один раз без расчета на спасение. А с тобой у меня есть неплохой шанс в живых остаться, да еще кого-нибудь из Сидов достать!

К утру я соглашаюсь принять участие в навязанном мне приключении. Очень уж хочется посмотреть — как издыхают Анку. Будь я постарше — я бы уже орал на весь квартал, что в дом прокрался бунтовщик, вор и изменник, но молодость часто заставляет совершать ошибки, о которых жалеешь потом вплоть до совершения следующей, еще более трагичной и бестолковой.

Глава 3

В которой делаются такие открытия, о которых даже в страшных сказках упоминать не принято, но с которыми весь мир живет постоянно

Три дня уходят на подготовку. Мне все время боязно, меня прямо-таки колотит от страха, но сильнее любых ужасных ожиданий — любопытство, сгубившее не одного дурака.

Я успеваю смотаться в деревню — за дедовым горшком, вернуться обратно и даже дать нагоняй расслабившемуся Симону. Думает, что если деда нет, то можно мне на шею садиться? Пусть так о ком-нибудь другом думает! Проверил торговые записи — за такую же неделю прошлого года было продано в четыре раза больше! Чем, как не нерадивостью можно объяснить такой провал? Пригрозил лентяю скорым расчетом, если дела так и дальше идти будут. Вроде подействовало, но не знаю, насколько хватит моего внушения: дед, бывало, для пущей убедительности дубиной его охаживал пару раз в год. Вот тогда он становился послушный и работящий. Ничто так не стимулирует человека к хорошим поступкам как ласковое слово и тяжелая суковатая палка. Симон хоть и сильно постарше меня будет, но такой тощий да плюгавый, что поколотить его я смогу и без посторонней помощи. Только вот боком бы мне это не вышло.

Решаю, что как только мы с моим новым приятелем управимся с нашим дельцем — так устрою хорошенькую проверку: товар, деньги, проверю пересортицу.

Карел все это время живет у меня и пытается затащить в кровать Герду. Та вроде бы и не против, но ей не нравится, что объявившийся кавалер не располагает постоянным доходом, достатком и сколько-нибудь прозрачным будущим — носит его по миру как перекати-поле. Но зато когда открывает рот… никак не угнаться усатым стражникам за его плавно катящейся речью с необычным акцентом — Герда тает! Ровно до тех пор, пока Карел не пытается перейти от слов к делу и здесь его руки наталкиваются на каменное упрямство красотки.

На третью ночь Карел пропадает, и я сижу в своей комнате и тщательно обсасываю все последствия его исчезновения. Мне кажется, что вот-вот случится нечто непоправимое, необратимое и кошмарное, но едва я собираюсь заснуть, как в дверь вваливается пьяненький приятель и хвастается добытым рисунком внутренних покоев замка:

— Смотри-ка, Одон! Если мы все сделаем правильно, — бормочет он, — то уже завтра все закончится!

Я раскатываю по столу шуршащий рулон телячьей шкуры, на которой кто-то начертал линии, рассыпал в изобилии непонятные значки и пометил некоторые места стрелками и крестиками, но понятнее от этого рисунок не стал: вот нарисовано как двое прислужников тащат на тарелке здоровенного зажаренного кабана — не понять на кухню несут или в трапезную; вот красавица расчесывает волосы пред зеркалом, и в зеркале не отражается, но, может быть, просто лень было рисовальщику изображать еще и отражение; еще есть два маленьких стражника — они сторожат какую-то дверь, и их кольчуги выписаны подробно. В общем все написано и нарисовано так, что если бы я захотел придумать какой-нибудь совершенный способ заблудиться в переходах замка, то я бы не смог сотворить этого лучше, чем уже сделал неведомый мне рисовальщик.

— Ты в самом деле думаешь, что этими каракулями можно пользоваться? — спрашиваю Карела, но вместо ответа слышу сонное почмокивание.

Только к полудню он продирает свои заспанные зенки и громко требует воды.

— А лучше — вина! — в его голосе нет раскаяния, только показное самодовольство и я начинаю сомневаться — тому ли человеку я доверил свою никчемную шкурку?

— Ты где бродил всю ночь? — все-таки задаю крутящийся на языке вопрос. — Я уже извелся весь! Думал, тебя прибрали…

— Т-с-с-с, — он прижимает указательный палец к губам и страшно вращает глазами. — Потише!

— Да брось! — отмахиваюсь я, — Кто здесь будет нас подслушивать?!

— Не знаю, — отвечает Карел. — Просто голова раскалывается, поэтому лучше не шуми, если не хочешь, чтобы я все здесь забрызгал мозгами.

И потом, понукаемый моими вопросами, рассказывает о своих ночных похождениях.

— Выступаем послезавтра на рассвете. С нами пойдут Шеффер и двое его подручных. У одного из них есть знакомец во дворце — чистый путь нам обеспечен. Сам Шеффер иноземец и в городе проездом, так что на следующее утро его уже здесь не будет. Он какой-то важный человек в определенных кругах. В общем, его слушаются.

Его палец елозит по рисунку, показывая мне наш путь, наиболее опасные места и еще десяток всяких мелочей, которые мне никогда не пришли бы в голову — вроде того, что некоторые двери следовало заблокировать, а кое-где поставить наблюдателей. Дорога для пальца заканчивается в той самой светелке, где прихорашивалась девица.

— Клиодна должна быть здесь! — с нажимом говорит Карел. — А сокровища для Шеффера — вот здесь! Мерзавец затребовал полтора десятка золотых предоплаты, чтоб, значит, если что, то семьям было можно как-то первое время перебиться. Я пообещал выдать.

Высыпаю поверх рисунка десяток кругляшей, затем выкладываю еще пять — монеты как новые, хотя чеканка старинная, полновесная — с трудом можно разобрать, что за король их выпустил. Но морда такая в профиль изображена — серьезная. У иного медведя во взгляде столько суровости не найти, как у давнишнего какого-то короля. Жалко отдавать такие монетки — гладенькие, необрезанные. В них золота на четверть больше, чем в нынешних. Но другого золота у меня нет. И только теперь приходит в голову мысль, что сначала было бы неплохо заглянуть в лавку к меняле — пару-тройку золотых на обмене выгадал бы непременно. А это очень хорошие деньги.

— Э-э, брат, ну-ка, ну-ка, — приятель аккуратно переворачивает каждую монетку, пару из них пробует на зуб, — чтоб меня бесы разодрали! — возбужденно выдыхает он. — Это же! Настоящие злотые прежней династии!

Он не надолго, на десяток ударов бешено колотящегося сердца в моей груди, задумывается.

— Вот что, Одон! Я бы был плохим другом, если бы взял эти деньги для оплаты услуг Шеффера с подручными. Довольно будет и одиннадцати с него, — он деловито ссыпает в оттопыренную подкладку своего замечательного сапога заявленную сумму, остальное решительно отодвигает ко мне: — Спрячь куда-нибудь. А лучше — отнеси ростовщикам, у них они целее будут. Под четверть в год если возьмут, то через год получишь еще один золотой! Здорово?

Я о таком еще не слышал. Что это за люди, раздающие всем подряд деньги? Спрашиваю о том Карела, он делает глупое лицо и отвечает:

— Слушай, откуда мне знать? Я слышал, что если ты меняле на год деньги отдашь, то через год он вернет больше!

Теперь пришла моя очередь задуматься: откуда меняла возьмет лишний золотой? Ведь он не пашет, не сеет, не кует и не торгует! Он не учит и не лечит, не лазит по горам и рекам, разыскивая золотые жилы и самородки, так откуда он через год возьмет пятый золотой? Спрашиваю опять Карела, он долго морщит лоб, потом отмахивается:

— Слушай, Одон, какая разница, где он возьмет этот золотой? Хоть у самих Анку! Тебе-то что за дело?

А я себе соображаю: если он мне отдаст золотой, то и для себя припасет еще один, ведь глупо думать, что ему просто хочется облагодетельствовать меня? Но если это так, то я тоже очень хочу научиться вести дела так, чтобы не торгуя, не взращивая хлеб или там репу, и не выделывая шкуры, каждый год иметь прибыток!

Но Карелу и самому становится интересно:

— Наверное, он хорошо зарабатывает на разменах?

— Как это? — мне еще не доводилось слышать о таком заработке.

— Ну, вот посмотри: каждый золотой стоит дюжину дюжин оловяшек, так? Вот. А меняла даст тебе не дюжину дюжин, а одиннадцать дюжин и полдюжины! Итого с твоих четырех золотых на простом обмене он заработает… Шесть, шесть, да еще два раза по шесть — две дюжины оловяшек!

Такое не укладывалось в моей голове: какой дурак согласится отдать какому-то меняле свои деньги просто за то, что тот их пересчитает и переведет золото в олово? В чем здесь загвоздка?

— Карел, я не понимаю! Почему люди им платят свои деньги?

— Ай, Одон, брось! Какая тебе разница? Закончим дело, откопаем мой тайник и будет у тебя этих золотых как камней в реке! Бери свои деньги, прячь их и готовься — рано утром, до восхода, я за тобой зайду.

Он спешно уходит к своему Шефферу, а я продолжаю размышлять над новой загадкой — о менялах, которая захватывает меня куда больше всяких там Анку, ставших давно привычной реальностью. Анку — они просто кровососы, а вот умение делать деньги из воздуха может мне очень пригодиться в жизни. Если, конечно, она у меня еще сколько-нибудь продлится.

Я не знаю, как готовиться к предстоящему делу, поэтому потоптавшись по комнатам, иду в лавку, где заправляет нерадивый Симон. Просматриваю журнал покупок и, между делом, спрашиваю:

— Симон, скажи мне, здесь есть ли поблизости какой-нибудь меняла?

Приказчик подбирается, в его глазах я замечаю тлеющую искорку настоящего интереса:

— А что менять нужно, хозяин? Если крупные деньги на мелкие или наоборот, то лучше сходить в лавку к Фоме, если какие-нибудь заморские на наши, то тогда нет никого лучше Верминиуса, ну а если нужны деньги в долг ненадолго, то лучше всего иметь дело с Иржи Соленые пальцы. Говорите, что нужно, я все сделаю!

Он замирает, ожидая от меня какой-то реакции, но я вдруг начинаю понимать, в чем состоит заработок менял! Если у меня есть золотой, то я никак не смогу купить на него пирожок в начале торгового дня — у булочника просто не будет сдачи! Да и вряд ли у кого еще она найдется. А меняла с радостью снабдит меня мелочью — за долю малую. Если же в конце дня тот же булочник продал триста пирожков и за каждый получил по оловяшке, то эту гору олова хранить и пересчитывать — замучаешься! Лучше уж потерять немного, но получить вместо них пару золотых. Опять же если иноземец какой со своими деньгами явится на рынок — кто станет принимать у него незнакомые монеты? А меняла — станет, потому что золото, оно и есть золото! И на каждой такой сделочке — монетка капает в карман просто за то, что есть такой хороший человек-меняла! Но это сколько же нужно всего знать!

— Так что, Одон? К кому из них нужно сходить?

Я долго смотрю на Симона, соображая — где он собрался меня обмануть? В чем его прибыток? И между делом спрашиваю:

— А правда ль, что некоторые из них берут у людей деньги, а через год отдают больше?

По лицу Симона расползается недоверчивая улыбка, словно только что городской дурачок Пауль изрек нечто умное.

— Разумеется, хозяин! Но тогда лучше обратиться к Верминиусу. Он побольше других дает. Но только если сумма крупная. Пять золотых и выше.

Постепенно я выясняю, что действительно, такими делами занимаются почти все менялы, но я по-прежнему не могу взять в толк — как они на этом наживаются?

— Да просто все, как то, что мухи из дерьма рождаются! — Смеется Симон над моей неопытностью. — Главное — иметь побольше денег! Вот взять Верминиуса. Если какой-то купец собирается за море или за горы — в Изепию или там в Гемораз, то где он возьмет деньги той страны? У Верминиуса! Даже если у того нет нужного количества требуемой монеты, он напишет бумагу, по которой его человек в чужом городе — в том же Геморазе — выдаст купцу нужное количество денег! А за это он возьмет с нашего купца наши деньги — чуть больше, чем потребуется тому в далекой стране. Опять же одно дело покупать за морем товара на один воз, и совсем другое — на целую каракку, в которую вместятся сто возов! Ведь и мы свой мед продаем фунт за тридцать оловяшек, а десять фунтов уже по двадцать пять. А сто — по двадцать две! Вот и выходит, что для того, чтобы закупить дешевле, нужно покупать больше! А где на это взять деньги? У Верминиуса! Однако, если перевести это все на наш мед, то выйдет, что каждый фунт из десяти купленных будет покупателю стоить двадцать восемь монет, три из которых заберет Верминиус, а нам останутся наши обычные двадцать пять, а сто фунтов — по двадцать пять монет, три из которых опять же заберет Верминиус за то, что снабдил торговца деньгами! Мы опять получим свои двадцать две, но посчитай прибыль покупателя, если он станет продавать наш мед потом по одному фунту и по той же цене, что и мы?

Я судорожно подсчитываю:

— С десяти фунтов — двадцать оловяшек, а со ста… пятьсот! Но для покупки десяти фунтов ему нужно двести восемьдесят оловяшек, а для покупки ста — две тысячи пятьсот! Это почти двадцать золотых! И продавать он их будет пять недель!

— Так все купцы и меняют высокие прибыли на продолжительное время: чем дольше длится сделка, тем более высокую прибыль она должна приносить. Даже благородные не гнушаются идти к Верминиусу — ведь часто деньги нужны прямо сейчас! Ну представь: вот есть у тебя в деревне дом и тебе нужно его продать? Допустим, он стоит пять золотых, но деньги нужны тебе срочно! Где ты их возьмешь? Ведь дом обычно продается не быстро. Верминиус даст тебе эти деньги! Только не пять, а четыре, потому что теперь он сам будет продавать твой дом. Если ты решишь вернуть этот дом, то стоить он для тебя будет уже пять золотых — как и для любого другого, кто позарится на твою халупу. Так что живут они хорошо, не нам чета!

Он замолкает и вдруг мечтательно сообщает:

— Хотел бы я быть приказчиком хотя бы у Фомы! Там такие дела творятся, не то что здесь. Но не берут. Рылом не вышел.

Даже дед мне такого не рассказывал никогда! А ведь мне казалось, что он знал все!

— Говорят, — шепчет мне на ухо Симон, — говорят, что самые богатые из них — Верминиус и Иржи даже откупаются от Тех, Кто Всегда Рядом! И родственников своих откупают. В нашем городе последнего умершего из семьи Иржи похоронили двадцать два года назад! Похоронили! А ведь у него одних только сыновей — четверо! Те, Кто Всегда Рядом, забыли дорогу в его дом! И забирают кого-то из нас вместо его детей! Но, Одон… это всего лишь слухи.

И эта сплетня становится для меня еще одним открытием — ничего подобного я прежде не слышал и полагал, что перед Этими равны все: от Короля до последнего скомороха! Но, оказывается, есть и для Анку разница среди живущих! Почему же Королевская семья так часто прощается со своими членами, которых забирают Анку? Ведь Король богаче любого Верминиуса! Спрашиваю о том Симона и он тяжело вздыхает, будто осуждает мою неосведомленность:

— У них при Дворе такое кубло змеиное, что частенько нужно кого-нибудь убрать, чтобы сохранить остальных. Этим отдают тех, кого добрый суд за измену или еще за какой грех и так бы приговорил к усечению головы. А так выходит, что и семья королевская вместе с народом страдает. Понимаешь?

Я понимаю. За последнюю седьмицу я так много стал понимать, что уже самому хочется сходить к Анку и попросить их меня сожрать! Потому что от обилия мыслей в голове начинают болеть зубы. Страшно неприятно.

— Вот, Симон, четыре монеты, мне нужно их на время припрятать, — говорю своему просветителю, — отнеси их к тому, кто даст наивысший доход!

Он смотрит на меня жалостливо, шмыгает сопливым носом и принимается снова меня поучать:

— Одон, наивысший доход даст скупщик краденного Астольфо. Только подумай — хочется ли тебе с ним связываться? Ведь в любой миг к нему может пожаловать стража, отобрать деньги и товар, а самого его вздернуть на дереве! А если сунешься к ним — привлекут к делу как сообщника и тогда тебя даже твой сиротский несовершеннолетний статус не спасет.

Денег хочется. Еще больше хочется денег дармовых — чтобы ты жил, а они на тебя сыпались с неба. Но оказывается все не так просто.

— Можно отдать это золото Гогену, — рассуждает Симон. — Тот тоже высокий доход обещает. Но он имеет дела с моряками, а там если вдруг корабль с товаром утонет, то считай, что и твои деньги пропали — Гоген не станет тебе ничего возвращать. Такое случается.

— Что же делать? — у меня свербит в одном месте и каждую оловяшку, которую мог бы получить, я уже считаю своей.

— Иржи отдам, — заключает Симон и принимает из моей трясущейся руки кругленькие монетки. — Он хоть и не обещает прибыток больше половины, но имеет дела с королевскими поставщиками — дело надежное! Ты побудь здесь, Одон, я скоро вернусь.

Я признателен ему, но как отблагодарить за науку — не знаю. Платить ему из кассы не хочется — деньги за мед, это деньги за мед. Успеваю торопливо крикнуть ему в спину:

— Доход с одной из этих монет — твой, Симон! — так будет вернее, пусть пошевелится, чтобы и себе денег заработать и не потерять мои.

Он замирает на пороге, оборачивается, я вижу на губах усмешку — он мою хитрость раскусил сразу. Ну и пусть. Я ведь не собираюсь его обманывать? Все честно.

А пока он устраивает дела, я отпускаю товар покупателям и прикидываю: можно ли будет стать менялой после того, как мы откопаем сокровища Карела? В том, что это однажды случится — я уверен как в неминуемом восходе солнца. И еще непременно нужно будет напроситься в ученики к кому-то из них — к Иржи или к тому же Фоме.

Решено! После того как разбогатею, стану менялой!

Вечером я еще успеваю забежать к Марфе, но она дуется на меня — что надолго забыл о ней, что занят своими делами, что мне нечего ей сказать. А мне и в самом деле нечего — ведь не рассказывать же глупой о своих приготовлениях к налету на замок Сиды?

Скучно мне с ней — девчонка тараторит что-то о своих подружках, о праздничных подарках, а мне зевать хочется. Она чувствует перемены во мне и тоже смурнеет. А я сижу и думаю — как завтра все обернется? И не до чего другого мне дела нет. Поэтому вместо пьяного празднования веселого дня Сейны, мы хмуро молчим, будто совсем чужие, а потом мне это надоедает, я говорю:

— Устал я, Марфа. Пора мне спать. Завтра много работы.

И, не прощаясь, ухожу.

Глава 4

В которой все-таки совершается нечто такое, о чем многим приходится в последствии долго сожалеть

Утро выдается холодным, мокрым и ветреным. Не стояла бы еще темнота — впечатление от рассвета было бы самым удручающим: тучи, косые струи дождя, серость и бульканье пузырей в канавах. Но пока не взошло солнце такая погода нам даже на руку: вряд ли кто-то потащится по скользким улицам в такой неприветливый час.

На улицах ни единого живого существа — ни собак, ни чокнутых Желающих. Только я, мой приятель, завывающий в подворотнях ветер, скрипящие под его напором ставни и шлепающий крупными каплями по нашим спинам и шляпам дождь.

Мы встречаемся с людьми Шеффера у низенькой башни Замка Наместника, одной из тех, что остались у замка от старой постройки. Новые-то повыше, да покрепче будут. Но потайная дверь, от которой имеется ключ, есть только в этой.

Шеффер — бывалый дядька возраста моего отца, если бы тот был сейчас еще жив. Такой же угрюмый и малословный. Его подручные, их оказывается не двое, а трое, укрыты мокрыми капюшонами драных плащей; лиц не разглядеть, да не больно-то и хотелось, другие дела есть.

Один из них остается возле прикрытой двери — на всякий случай. Я, правду сказать, не очень понимаю, что это за случай? Если только проследить за тем, чтобы ее случайно кто-нибудь не запер до нашего выхода? Почему нельзя просто закрыть ее изнутри? Странно все это.

Карел тащит нас за собой по темным переходам, сам впереди, за ним Шеффер, следом я и замыкают нашу вереницу два молчуна.

В одном ответвлении замечаю светляк чадящей свечи — кто-то поставил ее на бочку перед неприметной низенькой дверцей, но никого в проходе нет и мы спешим дальше.

Внезапно Карел останавливается перед двойной развилкой и они с Шеффером долго соображают — в какую сторону двинуться? Вертят в руках ту странную картинку, на которой кто-то неумелый изобразил план замка, но понимания не приходит. Дрожат язычки пламени в масляных лампах, длинные тени ползут по круглым сводам старинного коридора, чувствуется в стылом воздухе запах какой-то травы, даже, скорее, болотной тины — общая картина немного жутковатая, а если еще вспомнить, куда мы с Карелом идем на самом деле, то становится и вовсе страшно! Шеффер со своим идет за сокровищами — ему легче. А мы за смертью Клиодны! И как станем выбираться — я не очень себе представляю.

Мне с моего места слышен только малоразборчивый торопливый шепот обоих:

— … налево пути… не быть. Вот здесь… кладка!

— Переверни, дурень… мы здесь, вот башня… сокровищница. Направо!

И мы крадемся дальше. Все в той же последовательности. Издавая еле слышный шорох, когда плащи полами задевают оштукатуренные стены.

Я чувствую, как постепенно понижается уровень пола; уклон едва заметный, но он есть и еще редкие ступеньки — должно быть, мы уже под землей. Глаза уже привыкли к царящему здесь мраку, фонари едве-едва тлеют, но от белых стен их огонь многократно отражается и подземелье выглядит гораздо светлее, чем начало нашего пути.

Я замечаю сбоку небольшую каморку, в которой грудой свалены кости — чистые, будто вываренные кем-то, белые, с мослами и острыми щепами, торчащими в разные стороны. На них скачут блики от наших светильников. Их много: бывшие когда-то чьими-то руками-ногами, ребрами, спинными столбами и черепушками, сейчас они выглядят как что-то чужое и гадкое. А ведь за каждой костью — чья-то жизнь. Когда-то они ели, пили, миловались и танцевали, растили детей и лепили горшки. А теперь только безжизненные осколки. И я так же когда-то… Тьфу, бесы! Лучше о таком не думать совсем!

Снова останавливаемся и снова шепчутся наши предводители, но я уже не слушаю, потому что мне хочется до ветру. Так сильно, что нет никакой возможности обращать даже малую часть своего внимания на что-то другое. Не наделать бы в штаны. Видимо, скрежетанье моих зубов достигает слуха Карела, потому что он оглядывается и больше глазами, чем словами, спрашивает о причине беспокойства.

Знаками объясняю ему, он качает головой, улыбается и показывает на стену. И правда, кого я стесняюсь?

Вскорости выходим к лестнице. Она жмется к стене квадратной башни, поднимаясь куда-то ввысь угловатой спиралью, и мы оставляем здесь еще одного человека. Я опять не понимаю, зачем это делается, но командует Карел, а я ему пока верю. Как верят и остальные, безропотно принимая его распоряжения.

На третьем этаже в узкое стрельчатое окошко видна земля; пока мы шли, снаружи занялся день, но он темен и мрачен. Точно такой, как я уже говорил: дождь, тучи, холод.

— Тихо! Смотри, — за руку дергает Карел.

Поворачиваю голову в длинную темную галерею, уходящую вдоль замковой стены и замираю от страха: в ней на длиной жерди головами вниз висит дюжина тех, кого мы называем Остроухими. И они без масок! Мне виден только ближайший.

Еще в детстве, балуясь с друзьями в лесу, я заметил, что практически невозможно разобрать черты лица человека, висящего вниз головой. Невозможно узнать его, без старательного вглядывания, даже если это тот, кого ты видишь каждое утро.

Поэтому я даже не пытаюсь разобрать особенности его физиономии, просто отмечаю, что кожа очень бледная, только что не светящаяся, волосы длинные и того оттенка, что практически неотличим от старческой седины. Брови, однако, темные. Уши действительно острые. Не так, чтобы это стало отталкивающим, но на человеческие они похожи только в нижней половине. Они слегка оттопырены и даже, кажется, во сне шевелятся, вслушиваясь в окружающие это существо шумы. Глаза закрыты. Руки Анку намертво вцепились в его же пояс, на котором болтаются какие-то незнакомого вида брелоки. Что-то вроде амулетов, разных цветов и размеров. На поясе же висит пристегнутая шнурком широкополая шляпа. А рядом с нею — та самая маска из мерцающего голубым цветом металла, знакомая мне по многим встречам с собратьями этого Анку. За его спиной до самого пола свисает угольно-черный плащ, похожий на собравшиеся складками крылья ночного нетопыря. То, что днем выглядит как строгий наряд, в рассветных сумерках становится олицетворением неосознанных кошмаров. Я вновь возвращаюсь к его лицу, и теперь мой взгляд замирает на синевато-серых в утренней мгле губах существа! Верхняя губа слегка приоткрыта и мне становятся видны его зубы. Длинный клык, в половину моего мизинца, притягивает взор получше бочонка с золотыми монетами, глаз отвести невозможно, словно передо мной самая красивая из земных женщин. Но я все-таки понимаю, что передо мной очень страшная тварь, способная сожрать меня не задумываясь ни на мгновение. Воплощенный ужас — вот что это такое! Если бы я не был настолько сильно испуган этой встречей, я бы непременно заорал, но страх, сковавший мои члены, меня же и спас.

Мы крадемся дальше, вдоль длинного ряда этих замерших во сне бестий, и былой уверенности в правильности совершаемого поступка у меня уже нет. Я почти не дышу, потому что грудь боится вдохнуть выдыхаемый тварями воздух — мало ли что может случиться? Передо мной проплывают перевернутые лица Анку, я стараюсь не смотреть на них, потому что воспоминаний о том, первом, которого я увидел без маски, мне хватит с избытком до конца моих, наверное, уже недолгих, дней. Ведь если нас застигнут на месте преступления — мне конец! Прощай тогда Марфа, дедова лавка, Симон и мечты о том, чтобы стать менялой. И я даже не знаю, ради чего это делаю! Да есть ли на самом деле сокровище, так легко обещанное мне Карелом? Теперь только я понимаю всю серьезность авантюры, в которую ввязался по собственной дурости. Шаги мои непроизвольно становятся все короче, и я всерьез подумываю о том, чтобы прямо сейчас повернуть назад. Одно лишь нежелание увидеть снова бледные рожи Тех, Кто Всегда Рядом, останавливает меня от необдуманного шага. Я стискиваю зубы и настойчиво твержу себе:

— Ты уже сделал одну глупость, бездумно поддавшись на уговоры и согласившись сюда лезть, не делай теперь вторую! Если Карел с Шеффером идут дальше, значит, все так и должно быть! Ведь не стали бы они с такими предосторожностями красться к собственной смерти? Чтобы ее получить, нет необходимости соблюдать тишину, напротив — сделай неосторожной движение, чуть громче выдохни воздух, и не останется никаких шансов выбраться отсюда живым.

Ловлю взглядом глаза обернувшегося приятеля и он подмигивает мне.

Следом оборачивается Шеффер и что-то в моем облике забавляет разбойника. Он растягивает рот в неприятной улыбке и шепчет:

— Бесовы альвы всегда по первости производят не самое доброе впечатление на тех, кто увидел их без разрешения. Встреть ты альва без маски и не спящего, влюбился бы в него навечно. Зубки-то они свои прячут пред людьми, да. Я слышал, что некоторые бродяги становились мужеложцами, только раз увидев поющего альва. Искали в других мужчинах ту красоту, что запомнилась им в этих тварях! Так что тебе повезло — теперь тебе это не грозит, ты ведь знаешь, какие они на самом деле, да?! — и он тоже подмигивает мне, а за спиной раздается приглушенный смешок его подручного.

Какие еще альвы? Анку они! Я вспоминаю, что Шеффер — иностранец и быстро соображаю, что, должно быть, в их стране Анку зовутся альвами. Но мне совершенно нет разницы, каким именем наречен этот клыкастый ужас — он страшен не именем. И опять эти сказки про любовь неземную к остроухим кровососам! Карел же объяснил, почему они носят маски — чтобы прежние знакомцы не узнали! Но, должно быть, объяснил он это только мне?

Пока я боялся, мы уже успели спуститься в следующее старое подземелье.

— Здесь разделяемся, — командует Карел. — Вам направо, потом еще раз направо и за решеткой увидите все, о чем мы договаривались. И вот еще что: кому-то лучше остаться здесь.

Шеффер смотрит на своего помощника, потом переводит взгляд на меня, чешет щетинистый подбородок своей грязной лапой, щурится и согласно кивает:

— Роби, сходи-ка, посмотри — есть там то, о чем говорил нам этот человек? А ты здесь пока постой, красавчик, и мальчишку своего придержи.

Человек в капюшоне неслышно скользит вправо, исчезает за поворотом, некоторое время ничего не происходит. С потолка где-то рядом падают редкие капли, негромкое эхо от них разлетается в стороны. Жутковато. И пахнет-воняет-смердит не сильным, но очень настойчивым запахом, вызывающим почему-то тошноту. Однажды я был на бойне, и там повсюду текла кровь из висящих обезглавленных туш, вонь стояла такая же. Все вместе производит гнетущее давление на разум и, кажется, будто сердце остановилось — настолько поглотили меня необъяснимый страх и ожидание неминуемой страшной смерти.

Когда из-за угла появляется нечто темное, мы хоть и ждем его, но все равно в испуге шарахаемся прочь и жмемся к стенам — так велик в нас страх перед неотвратимыми Анку.

— Все здесь, — из темноты доносится свистящий шепот. — Пошли, Шеффер!

— Иди сюда, Роби, — отлипает от стены разбойник. — Здесь постоишь, пока я с замками разберусь. Дальше как договаривались? — обращается он сразу к Карелу.

Здесь мы расстаемся, и Роби остается на перекрестке, а я плетусь вслед за Карелом. Слегка дрожат колени и я чувствую, как по спине бежит тонкая холодная капля пота, оставляющая за собой противную дорожку, к которой липнет рубаха.

— Карел, что ты им пообещал? — Мне и в самом деле так любопытно, что нет никаких сил терпеть неизвестность. И еще я очень рассчитываю, что интересный разговор поможет мне справиться со сковавшим меня страхом.

Приятель на мгновение останавливается, цыкает на меня и замечает:

— Ты бы не трясся так, Одон? Зубы повыскакивают. — Он резко смотрит вперед, потом оборачивается: — Конечно, деньги. Беда в том, что все здешние деньги имеют специальные метки, и не дай тебе Святые Духи расплатиться такой монетой с мытарем. Для любого, кто не Анку, конец будет быстрым и бесславным. Но они этого не знают, потому что не у многих достанет храбрости украсть здешние деньги.

Он делает еще два шага вперед, но я придерживаю его:

— А что с ними не так?

Карел раздраженно выдыхает и нетерпеливо шепчет:

— Давай закончим наше дело? А потом я тебе все расскажу, хорошо?

Я киваю и мы идем дальше, но что-то не сходится. Откуда бы Карелу знать о комнате в подземелье, набитой деньгами? Да еще такими странными? Откуда? Не люблю, когда меня держат за дурачка. Да даже просто — когда вынуждают что-то делать, утаивая от меня подробности и цели. Как-то это не по-человечески!

Но пока я рассуждаю о том, как выразить напарнику свое негодование, он останавливается, и белки его глаз сверкают в тусклом огне фонаря, показывая мне, куда стоит посмотреть. Прямо на уровне наших глаз в стене проделаны несколько очень узких и невысоких щелей. Я не знаю, зачем они, но отчетливо вижу в одну из них, как в темной комнате лежит на каком-то необычном возвышении нечто непонятное. От него исходит тусклое свечение — зеленовато-голубое, похожее на размытый сполох болотного огня, что так страшил моих сельчан.

Оглядываюсь на Карела, чтобы спросить его о том, что это такое, но он прижимает к моему рту левую ладонь, а к своему правую и сразу же тянет меня назад.

Мы отступаем на десяток шагов, он наклоняется к моему уху и торопливо выговаривается:

— Это она! Сейчас перед нами самая трудная часть похода. Большинство здешних Анку — из ее гнезда. Как только мы ее убьем, они тотчас же свалятся замертво. Но дело в том, что мне придется проткнуть ее кинжалом, отрезать голову и держать эту тварь прибитой к ее ложу. А ты возьмешь ее башку, вынесешь наверх по тому пути, где мы шли. Не доходя сотни шагов по галерее до того места, где остался Роби, увидишь лестницу, дуй к ней. При подъеме по лестнице на второй этаж башни в стене найдешь окно, забранное ставнями, открой или выбей их и выбрасывай ее наружу, во двор — как только она попадет под луч солнца, тварь сдохнет! Не бойся, если ты будешь держать ее за волосы, она не сможет тебя тяпнуть. Главное — не слушай голос, который появится в твоей голове, и не вздумай показать ей свое лицо! Если она его увидит, то все ее сородичи из Баанва-Сида будут знать убийцу. Меня они и без того знают, я не боюсь их мести, но тебе лучше бы поостеречься. Дальше вот что: возможно, что обоим нам отсюда уже не уйти, потому что помимо Анку Баанва-Сида, в замке есть и несколько других. Я могу не успеть выскочить из подземелья. Да и потом, если все-таки каким-то чудом я сумею пережить сегодняшнее утро, рядом со мной будет опасно, нам лучше не встречаться больше никогда. Тогда ты поедешь на Болотную Плешь, найдешь там лесника Артоса или его сына, покажешь им вот это, — в мою ладонь он положил что-то маленькое, гладкое, но тяжелое. — Попросишь их показать тебе место упокоения моего деда. Они проведут тебя к склепу. Дальше запоминай хорошо: в ночь равноденствия, это будет через двадцать шесть дней, нужно от дверей склепа сделать ровно триста шагов в сторону Свежей звезды. Рост у нас с тобой одинаковый, шаги, должно быть, тоже. Если ты все сделаешь правильно, то по правую руку от тебя будет дерево, в которое вбит гвоздь на уровне груди. А по левую — другое дерево и в нем гвоздь на высоте двух человеческих ростов. Возьми веревку и соедини ею оба гвоздя! Ее продолжение до земли даст тебе точку, на которой нужно встать и повернуться в сторону двойной вершины. Сделай еще десять шагов и копай! Там все, о чем мы с тобой договаривались. Оставь на всякий случай что-нибудь для меня, ведь, может быть, мне повезет, и я сумею выбраться из переделки? Когда выбросишь из окна голову, сигай следом — там не очень высоко, ты хоть и высок, но достаточно тощий, чтобы пролезть в него, если не испугаешься, то и не разобьешься. Выпрыгнешь и беги, меня не жди. Избавься от одежды. И не жди людей Шеффера — ими будут заняты все оставшиеся в замке Остроухие. Я взял их специально — чтобы они задержали своими жизнями кровососов. И расставил их в нужных местах. В их смерти — твой шанс. И не считай меня чудовищем — эти люди столько натворили за свою жизнь, что вполне достойны такого конца. К тому же каждый из них ждет прихода Анку со дня на день — они в любом случае долго жить не собирались. Но даже если кто-то из них выживет — ничего не бойся, они тебя не знают. Все дела вел я. Они тебя не знают. Все понял?

Я серьезно поджимаю губы, стараясь запомнить: склеп, триста к звезде, гвозди, двойная вершина, десять!

— Да, Карел. Я готов.

Он обнимает меня за шею, прижимает голову к своему плечу и спокойно говорит:

— Тогда пошли. Пошли и прощай. Спасибо тебе за все, Одон.

Мы двумя темными птицами медленно ступаем к известному только Карелу входу в нужную комнату.

Перед дверью еще раз обнимаемся, прощаясь, я надеваю припасенную приятелем маску, потом перчатки, и Карел, вдохнув полную грудь сырого и теплого воздуха, устремляется вперед, сжав в кулаке свою шпагу, из рукояти которой уже торчит серебряное жало.

Будь от входа до Сиды на пять шагов больше, мы бы не успели!

Карел набрасывается на кажущуюся неповоротливой кучу тряпья и она резко вздымается вверх, провоцируя меня на задирание головы. Она высока, гораздо выше меня и от ее лица под маской исходит мертвенно-бледное сияние. Я стараюсь не смотреть туда, кручусь вокруг, ожидая, когда мне под ноги упадет голова чудовища. Просторные одежды Клиодны трепещут как живые, в них видятся мне невероятные существа, по блестящей черной поверхности разбегаются голубые светляки, сливаясь друг с другом и свиваясь в сверкающие жгуты; откуда-то изнутри этого балахона вдруг выстреливают вверх, туда, где сипит Карел, склизкие извивающиеся щупальца. Они норовят его обвить и сдернуть, но Карел орет, срывая голос, и я замечаю, как мимо меня к полу пролетает что-то большое.

— Беги! — уже не опасаясь тревоги, громко хрипит Карел. Он наверняка почти мертв и только невероятная воля заставляет его держать кинжал, вбитый в сердце Сиды. — Беги!

Тварь, на которой он висит, вдруг опадает, будто лопнувший гриб-пылевик, и Карел оказывается посреди огромного черного круга, беснующегося текучими волнами. Он не может встать, не может ослабить нажим; теперь они держат друг друга будто страстные любовники, и первый, кто ослабит хватку — проиграет.

Я подхватываю обеими руками голову Сиды; это действительно она, тяжелая, будто ангамский сыр, ее волосы искрят вокруг блестящей маски и сами обвивают мои руки, словно и не волосы это, а светящиеся червяки, в голове раздается звон и врывается шипящий голос:

— Смертный, ты умрешь! Остановись! Помоги мне и я научу тебя жить вечно! Я отдам тебе всю мудрость этого мира! Все богатство!

Я бы послушал, но никак не могу скомандовать своим ногам замереть. Они теперь сами по себе, несут меня, бедного, к нужному окну.

Сида еще что-то бормочет о каких-то тайнах; она приказывает, скулит и бесится; она угрожает, негодует и молит меня о пощаде; она сулит мне вечное блаженство и вечную же боль; она рычит, лепечет и плачет, но все тщетно — я все еще помню хрип Карела, мое сердце наполняется скорбью и ненавистью, и я становлюсь каменным. Я могу только одно — бежать, бежать к окну, чтобы выбросить эту мерзость навстречу солнцу, чтобы избавиться от голоса в голове и сомнений в душе.

Навстречу мне огромными прыжками скачет Роби, где-то во тьме коридора раздается крик — так кричат только перед самой смертью, встречая ее, неотвратимую, нежданную и ужасную. Там оставался Шеффер и теперь его, скорее всего, уже нет. У Роби капюшон на спине, глаза будут побольше, чем иная ременная пряжка, рот перекошен в страшном безмолвном вопле, а за плечом видна маска Анку — Остроухий уже совсем рядом! Его лапа опускается на плечо Роби, в маске открывается огромная пасть, усаженная тонкими острыми зубами, и вверх на целый локоть брызжет черная в полумраке кровь. Зрачки Роби увеличиваются, по лицу пробегает мелкая рябь, вроде как волны, он обмякает и кровь струится из жил моего недавнего спутника.

Я поворачиваю, не добежав до них десятка шагов, — Роби стоит, застыл, загородил проход, на нем висит эта тварь, а за спиной видны еще несколько подобных кровососов, копошащихся в темноте пауков-Остроухих с блестящими сталью личинами, но они дальше, им ко мне не успеть, если Роби останется стоять еще хотя бы пять ударов сердца.

— Смертный, остановись, и я обещаю тебе жизнь! Вечную радость! Твоих потомков никогда не коснется выбор Анку! — не унимается голова в моей руке. Она настойчива, убедительна и настолько исполнена правоты, что если б я хоть на краткое мгновение захотел бы ее послушать — я бы поддался. — Стой! Ты не знаешь, что делаешь! Вы умрете все!

Окно!

Я бью в него ногой, наваливаюсь всем телом, ставни скрипят, а за плащ меня уже кто-то хватает, но в лицо мне упруго бьет уличный ветер, и в ушах раздается крик такой силы, что я едва не задыхаюсь от испуга. Я на свободе! И никто не сможет меня удержать, никакая когтистая лапа!

Перед глазами — Кюстинская площадь, ее камни больно ударяют в мои башмаки, а из рук вдруг уходит тяжесть: еле заметный дымок поднимается из подпаленных перчаток, а в ушах стоит звон последней фразы Клиодны:

— Без нас он убьет вас всех!

От Кюстинской площади до моей кельи в доме Герды — две тысячи шагов, но мне кажется, что оказываюсь я в ней тотчас, как только затихает последний звук моего падения из окна башни. Где-то в грязном сточном канале остается мой старый плащ, перчатки, башмаки, шляпа. Все это я обернул вокруг увесистого камня и если не знать, где искать, то никто и не найдет вовеки. Маска по недосмотру остается у меня, и я не знаю — нужно ли ее сжечь или растерзать в мелкие клочки или отправить вслед за остальной одеждой? Она пялится на меня пустыми глазницами и кривит тонкую щель на месте рта. Она не металлическая, как казалось мне раньше, нет, она соткана из каких-то тонких нитей, похожих на паутину. Почти невесомая и невозможно прочная, она едва ли не приказывает мне оставить ее себе. Но я знаю, что хранить такое нельзя! Если Герда разожжет печь — маска отправится туда!

Я смотрю на свои руки, в которых совсем недавно была говорящая голова Сиды Клиодны. Мне не по себе. Я не могу думать спокойно и сторожусь любого шороха — мне кажется, что это идут за мной. Святые духи! Что мы сделали?! Мы убили бессмертных Анку! Возможно ли такое?! Они все умерли!

И все мои спутники: Карел, Шеффер, Роби и еще двое, имен которых я так и не узнал — они все тоже мертвы!

Я утыкаюсь лицом в подушку и тихонько завываю. Текут слезы, сопли, мне очень тоскливо. И Карел больше никогда не заставит меня воровать вино у Герды. Не потому что я не стану — я бы своровал для него целую бочку хоть у хозяйки, хоть у самого квартального, а потому что его больше нет.

Под столом еще стоит кувшинчик с вином. С остатками вина. Я жадно хватаю его, но твердый край горлышка трепещет в руке, дрожит и больно колотит меня по зубам. И эта боль возвращает мне рассудок. Я глубоко дышу, по загривку струится то ли пот, то ли вода с вымокших под дождем волос. Мне становится холодно. Я делаю несколько больших глотков из успокоившегося сосуда, откидываюсь на кровать и смотрю в серый потолок, стараясь не вспоминать о походе во Дворец. Я считаю годовой доход с пасеки, если удвоить количество ульев.

Усталость и переживания берут свое: я засыпаю.

А будит меня легкое постукивание в дверь. Я вырываюсь из сна, липкого и бессмысленного. Кто?! Кто мог прийти ко мне? Никто не знает, что я здесь! Только квартальный Лука и его Магда! Но зачем бы им меня искать? Значит, их заставили! И вместе с ними за мной пришли Анку.

Я выглядываю в окно, но в вечерних сумерках ничего не видно, только неясные тени колеблются в свете редких фонарей. Но разве имеет смысл бежать от Анку через окно? Они все равно быстрее и, прыгнув на мостовую, я только и добьюсь, что встречу смерть запыхавшимся.

На пороге стоит Герда. В руке у нее тусклая лампа, делающая цвет лица моей хозяйки бледно-оранжевым.

Она смотрит на меня как-то странно, вроде как на чокнутого, быстро заглядывает мне за спину, стараясь увидеть состояние своей комнаты. Видимо, ничего страшного не находит, и спрашивает:

— Что с тобой, мальчик?

Я б тебе, красотка, рассказал, что со мной. Во всех деталях и выстужающих кровь подробностях. Но мне самому так страшно, что вряд ли я смогу связать хотя бы два слова!

— Что тебе, Герда? — это все, на что хватает моих ораторских способностей.

Она задумчиво оглядывает меня с ног до лба и протягивает руку:

— Вот, друг твой передал. Велел отдать тебе, если не появится сам к полудню. А ты мне за это должен будешь монету.

У нее на ладони лежит клочок бумаги. Дрянной, дешевой бумаги, продающейся в соседней лавке по оловяшке за вершок. На нем видны какие-то каракули.

— Давай! Ты читала?

— Нет. Я не умею.

— Хорошо, хорошо, — бормочу про себя, раскрываю свернутую записку и, отворачиваясь от Герды, бреду к столу, на котором должна быть лампа.

Хозяйка семенит следом, я слышу короткие шажки, но взглядом ищу светильник. А его, как назло — нет! Потом я вспоминаю, что он в руке у Герды, отбираю его, ставлю на стол и кладу рядом послание.

«Если ты читаешь эти строки, значит, наша затея удалась, но меня больше нет. Хоть я уже и мертв, но дам тебе напоследок хороший совет. Беги из города, беги из страны. Беги так далеко, насколько это возможно. И не возвращайся в этот город как можно дольше, а лучше — никогда! То, что мы с тобой сделали, не сможет остаться безнаказанным. Тебя найдут быстро, если ты останешься на месте. Прости меня за обман, ведь о том, что будет после, я тебе ничего не говорил. Прости и пойми. Я сделал то, ради чего жил последние двадцать лет. Спасибо тебе. И вот еще что: то, что я рассказал тебе о золоте — правда. Его даже больше, чем я говорил. Оно ждет тебя. Но будет лучше, если подождет еще лет пять.

Найди в столице Гууса Полуторарукого. Я у него кое-что оставил на сохранение — теперь оно все твое. Это письмо послужит пред ним моим завещанием.

Еще раз прости.

Твой преданный друг.»

— Что там? — спрашивает Герда, когда я отстраняюсь от стола.

— Откуда у тебя это?

— Так пока ты в свою деревню ездил, твой дружок хотел меня того… Охмурить. За благородного себя выдавал. Как будто я дура какая и не отличу нищеброда от благородного. Говорит он, да, складно, но больше-то ничего и не умеет. Только говорить, да железякой своей острой в людей добрых тыкать. На что он мне? За просто так с ним кувыркаться мне никакого резону нет. Несерьезный он, твой друг. Вот если бы замуж позвал, я бы еще подумала — мужик в хозяйстве всегда пригодится, а так… Нет уж, лучше я с господином Франтой из городской стражи буду. Или вот ты если подрастешь немножко, да предложишь чего стоящее, то…

Неожиданное откровение, но мне теперь наплевать на матримониальные планы хозяйки. И потому я безжалостно ее обрываю:

— Записка откуда у тебя?

— Ну так я же рассказываю! Когда он понял, что я женщина честная, то так и сказал — «оставлю тебе, Герда, послание для своего друга, а отдать его нужно будет через три дня, если в полдень я не вернусь».

— Мне нужно уехать, — отвечаю, а сам судорожно подсчитываю деньги, которые смогу забрать с собой прямо сейчас.

Получается очень мало. Ведь все золото Симон отнес меняле. И у меня остались сущие крохи. На пять лет не хватит даже если сидеть на одном месте. А мне предстоит длительное и далекое путешествие. В такие места, где даже бессмертным Анку делать нечего! Видимо, придется возвращаться за дедовым горшочком. Но не хотелось бы — ведь искать меня там станут обязательно!

И я не злюсь на Карела. Как бы я сам поступил, появись у меня возможность сделать нечто подобное? Не в смысле «убить Сиду» — до такого я бы сам никогда не додумался. А в смысле такое дело, которое стало бы концом двадцатилетнего ожидания? Всех лишений, раздумий, мечтаний и долгов? Наверняка сделал бы то же самое — постарался бы заручиться поддержкой любого, кто может помочь. Даже если потом ему придется пожалеть об этой помощи. Так что, Святые Духи, не судите строго моего друга, он сам все о себе знает. Да и передо мной у него долгов больше нет.

— Подожди-ка, мальчик, — очень выразительно говорит Герда. — Как это — уехать? А кто мне за жилье заплатит? Это же мне нового жильца искать нужно! Нет, так дело не пойдет! Либо плати неустойку, либо я заберу у тебя вещи!

Сумасшедшая! На что мне теперь все эти вещи? Гораздо хуже, что все мое хозяйство теперь, скорее всего, достанется Иржи Зайцу; ведь хорошо, если я вернусь лет через пять-десять, но, кажется мне, что в далеком путешествии у меня будет больше шансов сложить голову, чем привезти ее обратно целой и здоровой.

— Нет, — она оглядывает нехитрый скарб мой и разводит руками, — нет, не нужны мне твои вещи. Плати неустойку!

Но у меня есть предложение получше!

— Скажи мне, Герда, ты не хочешь купить за полцены хорошее хозяйство в Римоне? Но только быстро, прямо сейчас? Земля хорошая с арендаторами, пасека и лавка в городе? Всего двадцать два золотых?! Половина цены, а?

Мой неожиданный вопрос ставит ее в тупик. Она задумывается на мгновение, но потом трясет кудряшками:

— Нет, мальчик, зачем мне пасека? Я и мед-то не люблю. И пчел не люблю. И денег столько у меня нет. Ты мне неустойку отдай, да и езжай с миром куда нужно. И не вздумай бежать! А не то я на тебя квартальному Луке нажалуюсь! А он донесет Этим. А с Ними сам знаешь — шутки плохи. Найдут, заставят все вернуть до грошика, да и сожрут потом в назидание другим!

Мне становится так смешно, будто ее угроза была на самом деле веселой скабрезной историей, которые выдумывают отшельники для увеселения своей плоти. Ну, знаете, вроде той, где веселая женушка притворялась чокнутой, и святой отшельник изгонял из нее бесов с помощью магической палки, а муж в это время сидел в бочке и боялся высунуться наружу, чтобы бесы не вселились в него. Только смотрел в щель на то, как его развратная супруга сладострастно извивается под волшебной палкой святого человека.

Вот же придумала чем пугать! Жалобой квартального на меня! На того, кого в ближайшие дни станут искать все Анку в королевстве!

— Держи, сквалыга, — кидаю ей кошель с мелочью — почти все, что у меня осталось. — Здесь за месяц вперед. Через месяц вернусь, получишь еще.

Это я так следы запутываю. Если ее спросят — скажет, что обещал вернуться через месяц. Может и не станут искать, а здесь подождут? Верится в действенность такой уловки не очень, но чем бесы не балуются?

— Прощай, — презрительно говорю своей бывшей хозяйке, чтобы поняла, зараза, какого парня упустила! — Вернусь через месяц.

Выбегаю мимо нее на улицу, и быстро шагаю в лавку — у Луки должно скопиться немного денег. И перед входом вижу Корнелия — дядьку моей подружки Марфы. Это, несомненно, Святые Духи его ко мне послали! И хоть просил меня дед не продавать хозяйство, но ведь бывают же такие моменты, когда все прежние просьбы и клятвы вдруг становятся невыполнимыми? Вот у меня как раз такой. Дед рассказывал, что Корнелий не прочь прибрать к рукам наши поля, пасеку, и особенно тот самый мосток через ручей. Даже хорошую цену давал.

— Дядька Корнелий! — дергаю его за рукав, — купи мое хозяйство? Только прямо сейчас! За половину цены отдам! Только без торговли.

Его крысячье лицо расплывается в недоброй улыбке — почуял поживу, собака! Если бы не поспешность, я бы из него всю душу торговлей вытянул, но сейчас происходит ровно наоборот:

— За половину? — тянет купец. — Дорого, Одон. Дорого. Сам посуди, времена нынче неспокойные, люди почти ничего не покупают. Зачем мне оно?

Я бы с ним поторговался, но — некогда! Как говорится — того и гляди подо мной земля вспыхнет всесжигающим пламенем. И двадцати двух золотых мне у него не выманить никогда — это ясно.

— Либо берешь, либо я сейчас же заложу его Вермениусу! Он даже побольше даст! Только потому, что мы с тобой почти родственники, — гадко ухмыляюсь, — и потому что ты точно знаешь, что отдам тебе не ерунду, а стоящее дело, то первому тебе, Корнелий, предлагаю!

— Шестнадцать монет дам, — нехотя роняет Корнелий. — Только потому, что ты неплохой парень и с твоим дедом у нас были кое-какие общие дела.

— Годится! Но дом остается мне и на ближайший год условия для арендаторов не меняются! — я тяну ему руку, но старый хитрец не очень спешит закрыть сделку. — А все остальное — твое!

— Дом? Эта развалина? — Корнелий скребет пальцем в бороде. Дед на самом деле не очень старался украшать внешний вид нашего жилища. И выглядел дом неказисто. — Да забирай! Но за это ты отвяжешься от Марфы! А то знаю я вас, умников, потом все назад потребуешь, как приданое. А мне с такими шаромыжниками родниться — никакого резону нет, потому что одни расходы.

— Договорились!

Я тяну руку за деньгами, а Корнелий хмурится, не понимая:

— Чего ты грабки-то тянешь?

— Так это… деньги давай. Договорились же?

— Ой, дурак, — качает патлатой шевелюрой купец. — Думаешь, я с собой такие суммы ношу? Я их даже дома не храню — чтоб у домашних не было соблазна. Это нужно к Вермениусу сходить, получить. Пойдем, что ли?

Я прямо чувствую, как стремительно улетает отпущенное мне время, но у меня есть еще два обязательных дела — выгрести деньги из своей лавки и получить у квартального подорожную, иначе далеко я точно не уеду.

— Нет, Корнелий, иди один, составь договор, чтобы все честь по чести. А мне еще нужно к Луке за подорожной заглянуть и в лавку за деньгами нужно наведаться. Я к тебе домой заскочу через час!

Я пытаюсь мимо него проскочить в лавку, но купец ловко закрывает ее от меня своим тощим телом:

— Это моя лавка! Ты только что ее продал! И деньги в ней и товар — мои!

Я останавливаюсь, потому что он кругом прав. Обманывать делового партнера последнее дело. Вот до того как сговорились — можно было, а теперь — поздно!

И в кошеле всего меньше полусотни оловяшек. Даже на лошадь не хватит.

На пороге показывается Симон, и увидев его, я вспоминаю о том золоте, что он отнес кому-то из менял.

— Симон! — я очень рад его появлению. — С завтрашнего дня твой хозяин — Корнелий. Я продал лавку вместе с товаром. А сейчас беги и принеси обратно те деньги, что отнес на днях господину Иржи. Мне они срочно нужны! Мне нужно срочно уехать! Навсегда! Да что ты встал? Некогда объяснять, беги быстрей!

Приказчик некоторое время смотрит на меня, будто пытается вспомнить, о чем это я. Потом зыркает на Корнелия и отвечает:

— Не помню я ничего такого, Одон. О чем ты говоришь?

Гадина! Сложил два и два и понял, что возвращать мне мое не обязательно? Четыре золотых монеты? Полновесные злотые прежней династии? Становится так обидно, что слезы из меня буквально брызгают:

— Гнида! — ору я в голос и бросаюсь на него с кулаками.

Какое-то время мы вошкаемся перед лавкой, изображая рыночных борцов, потом Корнелий и соседский приказчик Базиль растаскивают нас.

— Я вернусь, Симон, вернусь когда-нибудь, — угрожаю я сквозь разбитые губы. — Дайте тебе Святые Духи, сдохнуть к тому времени! Корнелий, уволь этого вора!

— Я подожду, — нагло ухмыляется этот гнусный вор.

— У меня он ничего не украл, — добавляет купец, которого очень веселит наша склока.

Через два часа я становлюсь обладателем одного золотого в мелких монетах и еще пятнадцати в виде долговых расписок Вермениуса, годных к приемке в любой меняльной лавке по всей стране. Еще мне дают длинный список заграничных менял, которые смогут отдать мне за эти бумажки полновесное золото. Или олово. Или даже медь — в некоторых странах есть и такие деньги.

Пока Корнелий возился с купчей на дедово наследство, я успел сбегать к Луке и наврал ему, что мне срочно нужно ехать в столицу на ярмарку. Квартальный подивился, но документ выписал, пожелав мне счастливого пути и удачной торговли.

Все время, пока я пытаюсь уладить свои дела, мне отовсюду мерещатся притаившиеся Анку, желающие отомстить за Сиду и приготовить из меня жаркое. Но в городе почему-то очень тихо, будто и не произошло ничего. Даже наоборот — не видно привычных черных плащей, масок, словно не осталось никого из них. Но я точно знаю, что были в Замке и другие Анку, не из Сида Баанва. Так где же они? Почему не ищут меня?

И вот я, полностью собранный в дальнее путешествие, держу в поводе лошадь, купленную у припозднившегося барышника, стою в случайной подворотне и издалека смотрю на дом Герды, где так недолго пришлось пожить.

А с противоположного конца улицы к ее дому идут трое Анку. В плащах, масках. Страшные и красивые. Черная ткань и блистающие даже в неярком свете ночных фонарей и блеклой Луны металлические личины — всегда завораживающе и красиво. Плащи струятся вниз, растворяя нижнюю часть Этих в надвигающейся ночи, шагов почти не слышно — наверное, Они ходят бесшумно или полы тяжелых одежд прячут от людей любой неосторожный шорох? Наверное, так. Идут уверенно, будто собаки, вставшие на след, точно знают, что никуда я от них не денусь.

Не хочу дожидаться их объяснения с Гердой, разворачиваюсь и спешу прочь — подальше от своей смерти.

Когда-то прежде у города были высокие каменные стены, ограждающие его от взоров алчных врагов. Теперь, после неудачной войны с Анку, от былого великолепия остались лишь несколько полуобрушенных фрагментов — торчат как зубные пеньки во рту у сказочной ведьмы. Нет ни одного целого длиной хотя бы в сотню шагов. Не нужны они никому стали — ведь воевать уже не с кем. А со смертью воевать бессмысленно, потому что она всегда победит. Пообветшали стены, осыпались, выкрошились; некоторые участки используются как дозорные или пожарные вышки, на таких до сих пор бдят усачи из городской стражи. Будь стены и сейчас целы — нипочем бы мне из города не выбраться. Но слава Духам Святым, что от прежних времен осталась только Цитадель в середине города, та самая, что облюбовали для себя Анку.

Так и спешу через огороды, лезу через помойки навстречу завтрашнему дню. На голову проливается дождь, но я не останавливаюсь переждать его — мои часы стремительно уходят. Если я быстро не выберусь из города, то могу уже и не пытаться этого сделать. А дождик — вовремя, смоет следы, спрячет мою дорогу.

Утро пришло, когда я проехал не меньше четырех лиг. Город уже давно скрылся за травянистыми холмами, мне хочется спать, но я упрямо движусь вперед по размокшей колее, от одного холма до другого. Дорога моя петляет неподалеку от основной — каменной, иногда убегая на пару полетов стрелы, а иногда подбираясь вплотную. Еще очень рано, она пустынна и мне это нравится — мое дело теперь почти разбойничье: чем меньше глаз меня увидят, тем целее шкура сохранится.

Птички поют, пахнет сеном, слегка — навозом, и немного тянет сыростью, в низинах туман собирается белесыми облачками, легкий ветерок ерошит волосы и ласковое солнце сушит вымокшую насквозь одежду. Размеренный шаг моей кобылы — Феи — убаюкивает, и я почти проваливаюсь в дрему, когда вслед за дорогой мы выбираемся на вершину холмика и лошадка замирает, а я пробуждаюсь, потому что вижу, как моя колея через сотню шагов пересекается с мощеной камнем дорогой, а по той тащится обоз. Человек на полста, по виду — то ли деревня какая-то переезжает, то ли беженцы: возы со скарбом, кибитки на колесах, следом за каждым плетется три-четыре коровы, чуть сбоку и впереди от каравана с полсотни овец под присмотром двух мальчишек на лошадях. А навстречу им, а ко мне уже спинами несутся трое Анку. Мне не видно масок, но по плащам, по вороным конякам — сущим отродьям Преисподней — гадать не нужно. Никто другой так наряжаться не станет.

Я сдаю назад, спешиваюсь, забиваю заготовленный колышек в землю и надежно привязываю к нему Фею. На морду ей надеваю торбу с зерном — теперь какое-то время она будет жевать.

— Не грусти, красивая, — шепчу ей в ухо и ласково шлепаю по шее пару раз. — И никуда не уходи!

Сам по мокрой траве ползу наверх и осторожно выглядываю.

Анку будто спотыкаются около овец, разъезжаются полукругом и о чем-то спрашивают мальчишек. Мне, разумеется, ничего не слышно, но жесты и людей и Этих красноречивы. Обоз останавливается, Остроухие выдергивают из первой кибитки какого-то заспанного мужика и начинают проверять: в его руках мелькают подорожные, из телег вылезают недовольные люди и выстраиваются в шеренгу вдоль замершего табора.

Двое идут вдоль линии людей, спрашивают имена и сличают с документами.

Анку проверили уже две трети народу, когда в конце шеренги у кого-то не хватает духу дождаться своей очереди и человек резко срывается с места, пересекает дорогу с замершими возами и устремляется в поле. Он бежит быстро, мне даже кажется, что у него есть шанс добежать до рощицы и затеряться там, но, видимо, он так же как и я — не знает, на что способны Остроухие.

Потому что двое Этих буквально взлетают над землей и табором — Святые Духи! Возможно ли такое? Они быстры — они так бесовски быстры, что даже просто уследить за их движением сложно. Они не бегут, они почти летят, и плащи их трепещут за спинами как крылья. Они как две большие вороны, пытающиеся взлететь. И с каждым прыжком им это удается все лучше и лучше. Даже собаки не бывают столь быстрыми!

Третий, оставшийся с людьми, выдергивает из-под плаща какую-то палку, делает над ней короткое движение и уже снаряженный лук смотрит в спину убегающему человеку. Щелчка тетивы не слышно, но беглец спотыкается, хватается за ляжку. Его бег замедляется, и все-таки он продолжает скакать дальше на подраненной ноге. Весь выстрел — от появления лука до поражения цели — два удара сердца!

Еще дед рассказывал, что никакому человеку справиться в одиночку с Остроухим не под силу. Я никогда не видел сам, на что они способны, а рассказы редких очевидцев принимал за обычные сказки. Но вышло, что все эти байки не передают и половины их стремительности, скорости и силы. Теперь мне становится окончательно понятно, что в честной борьбе у людей против них нет ни одного шанса.

Бедняга! Он надеялся удрать!

На спину дядьке приземляются сразу оба преследователя, на мгновение они все сливаются в какой-то копошащийся клубок, но он сразу распадается, один из Анку взваливает бедолагу к себе на плечо и они легким шагом возвращаются обратно. Это существо несет человека так, будто тот не весит ничего, будто и не человек это, а только легкое перо.

Его бросают на траву и один из Остроухих остается с ним. Он прижимает свою жертву ногой к земле и внимательно следит за остальными.

Проверка заканчивается быстро — у всех оставшихся таборян документы в порядке.

Люди быстро разбегаются по телегам и обоз резво устремляется в путь — спешит быстрее покинуть Остроухих и их жертву. Коровы мычат, их награждают увесистыми тумаками, овцы блеют и путаются под ногами у лошадей, тянущих возы; вся эта суматоха и круговерть, охваченная страхом, постепенно удаляется и теряется между холмов.

Пока обоз на виду, Эти стоят и смотрят ему вслед, но едва за поворотом исчезает последняя телега, Анку собираются вокруг несчастного. Они о чем-то советуются, потом один опускается на колени и снимает маску! Очень далеко и мне не видно его нечеловеческой морды, но если он похож на тех, кто висели вниз головой в башне, то бедняге должно стать жутковато. Анку поднимает обе руки вверх, будто возносит молитву Святым Духам, потом резко бросает их вниз и сам склоняется над бедолагой.

Даже отсюда я слышу отчаянный вопль, его срывающийся голос звенит так, что у меня закладывает уши, я вижу, как человечек сучит ногами, но двое других Анку по очереди припадают к нему и звуки тают, исчезают, иссякают.

Мне страшно и мерзко на это смотреть и я прячу голову в рукавах, лишь изредка осмеливаясь выглянуть из-под складок одежды. Я боюсь увидеть, как они живьем жрут человека. Я боюсь, что после такого очень долго не смогу спокойно смотреть на еду. Я боюсь столкнуться с несчастным взглядами и принять всю его боль, его несчастную планиду, его неудачу.

Один Анку поднимается и обводит взглядом окрестности — будто почуял что. Он не замечает меня, но мне все равно становится не по себе, по затылку пробегает холодная волна, словно прикосновение ледяной руки Смерти. На нем нет маски! И в искаженных чертах его бледного, измазанного кровью лица я узнаю трактирщика-Пауля! Видно плохо и скорее, это догадка и морок, но я почему-то убежден, что это Пауль и никто другой! А кровосос настораживается, начинает вытягивать голову на длинной шее в мою сторону — будто пытается дотянуться ею до моего холма.

Я вжимаюсь в мокрую траву и даже перестаю дышать в полную грудь, чтобы ничем не выдать своего присутствия.

Значит, все это правда? Значит, Анку делаются из обычных людей и маска им нужна, чтобы их никто не узнал? Святые Духи, за что наслали вы напасть такую на наше племя?

Только теперь, лежа в грязи, неподалеку от растерзанного Этими мужика, я понимаю, что со смертью деда остался не просто один, но, скорее, один против всего мира — потому что, встретившись с Карелом, узнав и увидев за несколько дней так много, я уже не смогу принимать окружающее меня непотребство за единственно возможный способ существования! Но как один маленький мальчишка сможет одолеть сотни Анку, не говоря уже о всемогущих Сидах?

Когда я, заслышав отчетливый стук копыт, в следующий раз отваживаюсь взглянуть на дорогу — никого уже нет. Только три черные фигуры удаляются прочь.

На всякий случай так же на пузе я возвращаюсь к Фее.

Стоит умничка, равнодушно лупит себя по бокам роскошным хвостом, отгоняя мух и оводов. Торба опустела полностью, будто собаками вылизанная.

— Пойдем, красотуля, — говорю ей в мягкое ухо, — одна ты у меня только и есть. Пойдем.

Беру кобылку за повод и бреду к недавней стоянке табора. Ноги тяжелые, спать хочется, но какая-то неодолимая сила тащит меня вперед, заставляет посмотреть на то, что осталось от несчастного мужичка.

Но на прежнем месте его нет. Долго озираюсь по сторонам, не понимая, куда он делся — не утащили же они его с собой? Хожу кругами, надеясь что-то разобрать в сплетении следов, но тщетно — я ведь даже не охотник! Так бы и не нашел, если бы не Фея. Пока я вдоль да поперек лужайку на четвереньках исползал, моя кобылка отошла чуть в сторону и стоит, задумчиво так в одно место смотрит, недовольно фыркает и вроде как тревогу изображает.

Присматриваюсь я к тому месту и вижу, что дерн уложен неаккуратно, будто вырезали его из земли. Да и топорщится над остальной травой, как будто кочка размером с человека. Через день-другой, да под дождями, стала бы эта кочка незаметной, и не найти бы ее уже никакому умельцу.

Подползаю к неправильной кочке, дрожащими руками ищу край травяного ковра, чтобы приподнять его, заглянуть в страшную яму. Очень жутко, но что-то подгоняет меня, заставляет посмотреть — ведь никогда прежде мне не доводилось видеть тех, кого забрали Анку. И я чувствую, что должен это сделать. Как бы не тряслись сейчас мои поджилки.

Пальцы натыкаются на жесткий башмак и я отдергиваю руку в панике, будто нащупал болотную гадюку. Я очень робею и почему-то жду, что он вот-вот пошевелится, схватит меня за грудки и потащит вслед за собой — в глубину Преисподней, где, как известно, смертным не место!

Мерзкая холодная капля пота ползет по спине, вызывая судорогу в теле.

Я скатываю дерн в рулон. И мне открывается тело неведомого страдальца, вся вина которого была лишь в отсутствии проездных документов. Кто знает, как бы все обернулось, найди он в себе силы устоять перед Анку, не рвануться зайцем в поле, а объяснить? Могли ли они оставить его живым? Не знаю. Мне неизвестны такие случаи, но убегать от них было верхом глупости. Хотя, наверное, он так же как я не знал, что это за существа? Зато теперь его попутчикам бывшим — разговоров надолго!

Тело кое-где залито кровью, но особенно больших ран я не нахожу: разорваны оба запястья, горло будто пробито чем-то острым, на лице отчего-то замерла спокойная улыбка. Разве может улыбаться так человек, которого рвут живьем на части? Разве может быть настолько спокойным человек, только что оравший так, что едва земля пополам не лопнула? Глаза открыты, мне так захотелось закрыть го веки, что одним пальцем я надавил на правый глаз, а его зрачок вдруг стал вертикальным! Как у кота. Я отскакиваю, ожидая всего, чего угодно — воскрешение упокоенного, превращение его в Анку или какого-нибудь зверя, сошествия предо мною на землю Духа Святого — мало ли! Но мертвец остается недвижим.

В плечо меня что-то толкнуло, и в ужасе я шарахаюсь в другую сторону, едва не приземлившись на убитого! Руки пачкаются в его крови, я чувствую ее липкость на пальцах, я еще раз пугаюсь и пытаюсь обернуться!

— А-а-а! — из моего горла вырывается сдавленный хрип, я выдергиваю нож из сапога и замахиваюсь на неведомого врага.

Фея! Бесы тебе в седло!

Моя лошадка стоит напротив и виновато прячет морду в сторону.

Нужно успокоиться.

Я оседаю на мягкую траву, вырываю из нее здоровенные пучки и чищу ими ладони, сапоги, колено — все, где есть хоть маленькое темно-красное пятнышко.

Я поднимаюсь, достаю из седельной сумы флягу и жадно к ней припадаю. Обычное разбавленное вино, но оно умеет прогонять страх. Пусть ненадолго, но мне только это и нужно.

Возвращаюсь к мертвому и внимательно разглядываю его руки.

Вены на запястьях обнажены, кажется, что кто-то искусно разрезал плоть и вытянул их наружу. Представляю, как хлестала кровища! У нас в деревне как-то одна из теток себе рассадила вену, помирать собралась уже, только дед не дал — перетянул полотенцем ей руку, да держал так, пока кровь не усохла. Ладошку-то потом все одно отрезали, потому что гнить начала, но вытечь всей крови дед не позволил. А здесь не было того, кто руку перевяжет — потому и хлестала кровища сильно. Однако нигде не видно никаких следов этой реки.

На другой руке — та же беда. И на горле. Оно будто наизнанку вывернуто в одном месте. Но крови на одежде мало — она вся в маленькой лужице, куда я вляпался, спасаясь от Феи. Но и там ее очень мало, она выглядит размазанной по глине. И это значит, что не жрут нас Анку, а выпивают — как стакан с медовухой! Как паук муху!

От догадки голова закружилась. Я сажусь рядом с усопшим, читаю ему короткое посмертное напутствие — тоже дед научил. Там в конце полагается спросить мертвеца о последней воле. Я спрашиваю, однако он молчит. Что ж, мертвые редко разговаривают с живыми.

— Прощай, дядька, — говорю ему, и снова укрываю дерном, на этот раз аккуратно — чтобы никому не пришло в голову искать его здесь. — Кабы не ты, может быть, уже и я мертвым был бы. Теперь остерегусь.

В голове скачут мысли, они не останавливаются, кружат, запутывают.

Куда мне теперь?

Из города я выбрался. Погоня ускакала далеко вперед. Карел просил не ездить сразу за золотом, и я думаю, что эта просьба была неспроста. Значит, пусть пока полежит. Золото — не вино, с возрастом лучше не становится, но и хуже не делается. Подождет.

А вот что делать прямо сейчас?

В родной деревне лучше пока не появляться. Если они нашли меня у Герды и едва не настигли здесь, то в дедовом доме наверняка приготовлена достойная встреча. Спрятаться где-нибудь на глухом хуторе? Вроде того, где моя старшая сестра живет? Может быть, прямо у нее? На какое-то время можно. А если вдруг придут Эти? Тогда всем может стать в одночасье нехорошо — мне как преступнику, а ей и ее семье — как укрывателям. Да и любые другие хуторяне вряд ли захотят приютить кого-то незнакомого. Если только за деньги? Но деньги лучше людям не показывать: я — маленький, а деньги — большие, всяко меня перевесят. Лучше всего было бы сразу уехать, уплыть куда-нибудь далеко на корабле. На юг, где говорят, водятся собакоголовые и одноногие люди. Может быть, хоть там никто не слышал об Анку? Денег на первое время мне хватит, а дальше — как кривая вывезет. И мне еще обязательно нужно вернуться — откопать дедов горшок и Карелово наследство. И наказать гадину-Саймона. За предательство и воровство. И поэтому я обязательно вернусь!

Подорожная вот только. Имеющаяся еще пять дней действительна будет, а там нужно новую выправлять. Значит, времени у меня на раздумья немного.

Я влезаю в седло, смотрю окрест, дергаю за повод:

— Пошли, Фея, пора нам. Вези меня, добрая лошадка, в ближайший морской порт. Не знаешь, где это? И я не особенно. Я даже не знаю, где мы с тобой сейчас. Так что — выручай, красотка! На тебя одну надежда.

Глава 5

В которой несчастный изгнанник побывает в очень странном месте, получит одно неожиданное задание, обзаведется новым спутником, сбежит из лап врагов и доберется до столицы

По хорошей дороге от нашего городка до столичных ворот быстрый путь занимает восемь дней. Это если никуда не торопиться. Но если бежишь, не разбирая дороги, то здесь как судьба повернется — можешь потратить шесть дней, а может оказаться и пятнадцать. Люди говорят, что раньше, до того, как Эти пришли в города, на дороге можно было и навсегда застрять, ведь проходила она как раз через ущелье меж двух горных хребтов, где всегда жили Туату. Даже в старые времена, когда еще людям нечего было с ними делить, частенько пропадали на этой дороге одинокие путники. Кто-то говорил, что ведьмы закружили, другие винили в исчезновениях подземных карликов. Были и такие весельчаки, что выдумывали и вовсе несусветную чушь вроде того, что где-то в огромных камнях, которыми в изобилии усыпаны обочины дороги, есть потайные ворота в Царство Мертвых или даже к Святым Духам. Мол, туда люди и уходят навечно, а выбраться назад сами не могут, потому что очень уж путанные в тех странных местах тропки.

То же самое и сейчас говорят в разных тавернах, но я-то знаю, что дело здесь в Сидах, которые когда-то давно хотели оставаться незаметными.

Я уже четыре дня еду по горному разлому, в котором проходит дорога. Признаться, жутковато, когда небо над тобой — лишь узкая синяя или серая полоса, а слева и справа высоченные стены, внушающие уважение своими размерами. Я держусь ввиду большого купеческого обоза — отстал от них на пару сотен шагов, да еду себе спокойно. С ними вместе мне ехать совсем не с руки, ведь их уже два раза проверяли Остроухие, а мне им на глаза попадаться совсем не хочется. Но пока их проверяют, я успеваю найти укромное место для себя и своей лошади. Фея привыкла так идти, она размеренно шагает, не приближаясь к последнему мулу, а я часто впадаю в вязкую полудрему, а когда прихожу в себя — вокруг все те же каменные стены.

Когда попадаются встречные путники, я заранее уступаю дорогу и пережидаю их плетущиеся вереницы на обочине. Смотрю на людей, мулов, скрипящие телеги, груженые товаром или пожитками. Давно заметил — в столицу все едут в примерно одинаковом рванье, а из нее возвращаются либо разодетыми в пух и прах, либо едва не в исподнем. Интересно, почему так?

Пару раз встречались разъезды Этих, но оба раза я был настороже и мне удавалось спрятаться. Хоть моя подорожная и в полном порядке, но без особой нужды им на глаза лучше не попадаться — мало ли?

Осталось два дня, не больше, я и памятную скалу вчерашним вечером видел. Та самая, из синего камня с двумя деревьями на вершине — верный знак. Еще дед рассказывал о нем. Говорил мне — как увидишь, считай, приехал к самому королю!

В очередной раз выпадаю из полудремы, когда Фея внезапно останавливается. Смотрю вперед и вижу, как привыкшие к моему эскорту обозники располагаются на ночевку. Вываливаюсь из седла мешком и несколько раз приседаю, разминая немного затекшие ноги. Спасибо деду, который часто заставлял меня ездить верхом, без его науки я бы уже стер себе задницу в кровь на такой длинной дороге.

До заката остается час, не больше — солнце давным-давно пробежало над головой куда-то в конец ущелья и там вскоре спрячется в землю, как и заведено от сотворения мира. А мне было бы неплохо завести какой-никакой костерок, нужно смочить и подогреть лепешки, чтоб помягчели, и вареное мясо, но я ленюсь и решаю, что холодное мясо всяко вкуснее горячего, а лепешки в животе помягчеют. Плохо, что никакого ручья вокруг не видно — лошадка моя изрядно по воде соскучилась, ну да я с кожаным ведром до обозников сбегаю — они всегда у ручьев останавливаются, ведущий хорошо дорогу знает.

Привязываю Фею к какой-то коряге, торчащей из камня, расседлываю, устраиваю себе ночное лежбище и слышу за спиной голос:

— Эй! — не разобрать ни пола, ни возраста.

Вздрагиваю испуганно от неожиданности, оборачиваюсь, а передо мной на том самом камне, у которого я привязал Фею, сидит странная девчонка с распущенными волосами и гладит мою лошадку по гриве. Сама босиком, в какой-то странной хламиде вроде ночной рубашки, только пышной, на шее висит шнурок с крохотным мешочком. Руки длинные, кожа до того светлая и тонкая, что каждую жилку видно. Сидит, улыбается, на меня зенки вытаращила — голубые с зеленцой необычной.

— Чего тебе? — спрашиваю, а сам оглядываюсь по сторонам.

Не должно быть в этих местах никаких одиноких девчонок — не базарная площадь!

— Эй! — улыбается ласково так. — Эй-эй-эй!

Понятно, придурошная. В каждом городе, да и почти в любой деревне такие есть — ходят, сопли на кулак мотают, из соломы домики на своих головах строят.

Бросаю ей оловяшку, а она даже ловить не собирается — сидит, весело хохочет:

— Эй! Эй! Эй!

— Заткнись, дура дурацкая, — злюсь на нее, а ведь не за что. Она же просто Святыми Духами обижена.

— Пошли со мной, — смех внезапно обрывается, в глазенках что-то вспыхивает искрой и тянет она ко мне свою тонкую лапку.

Шесть пальцев, чтоб меня разорвало! Остроухая! Из Сидов!

Ни разу я таких раньше не видел, если не считать убитой нами Клиодны, у которой рук я и не рассмотрел, но лишние суставчики на тонких пальцах — все как рассказывал Карел — никому не дадут обмануться.

— Пошли! Пошли! Пошли!

Что делать-то?

— Куда? — спрашиваю, а сам думаю, как бы половчее сбежать.

Вспоминаю, как прыгали Анку на дороге и соображаю, что шансов смыться у меня нет ни одного, даже будь я самым искусным вором в стране. Ведь Сиды, по уверениям Карела, так же превосходят Анку, как те — людей.

— Мама, мама, мама зовет, — бормочет Остроухая, а сама тянет, тянет свою лапу ко мне. — Говорить, эй!

Тоненькая, бледненькая — кажется: сожми двумя пальцами, и переломится, но я-то знаю, какая в ней дьявольская сила!

— Нравлюсь тебе, эй? — вдруг она оказывается передо мной, золотистые волосы струятся по плечам и рукам, она улыбается, но от ее белых зубок мне делается дурно. — Мама, мама, пойдем сейчас! Резво! Эй!

Она все-таки хватает меня за руку и тащит за собой с такой силищей, что и Фея не смогла бы не уступить этой коротышке.

— Быстро, быстро, быстро! Ждать!

Мы останавливаемся перед двумя камнями, на которых набиты странные рисунки: на левом какие-то люди, много тощих людей, несут на поднятых вверх руках какой-то ящик, и из него вверх вырывается пламя; а на правом — другие фигурки, толстеньких коротышек внутри какого-то круга идут они друг за дружкой, головами к центру, и в центре шестипалая лапа сжимает сияющий глаз!

Остроухая что-то отрывистое произносит и оба камня соединяются светящейся паутиной. Тонкие ее нити дрожат, наливаются синим и красным, покрывается мелкой рябью, как водяное прозрачное зеркало, по ней бегут круги, а Сида тянет в нее свою руку. Светящееся зеркало брызжет изгибающимися искрами, я чувствую исходящий от него в моем направлении жар, оно будто предупреждает: «держись от меня подальше, сожгу!» Я вижу, как исчезает в этой паутине ее ладошка, она оборачивается, улыбается мне, отчего я едва не лишаюсь чувств. Она отворачивается, медленно поднимает ногу и резко дергает меня за собой!

Какое-то время я жду ожога, но ничего не происходит. Мы проходим через пленку так легко, словно и нет ничего на нашем пути. Я даже не успеваю зажмуриться, как оказываюсь под фиолетовым небом с парой ярких светящихся точек на нем. Кругом — обширная поляна, на ней трава, ровная, густая, едва на вершок от земли отросшая. Колышется под легким ветерком. В центре поляны — кривое дерево с двенадцатью стволами, соединяющихся в один где-то на высоте шести человеческих ростов. У него могучая крона со здоровенными листьями, размером с хороший щит. У каждого из стволов стоит по такой же девчонке, только росту они огромного. Выше меня на пару голов — точно! Тощие, длинные, нескладные и от этого почему-то очень волнительные.

— Прощай, Одошка, — бормочу себе под нос. — Сейчас-то тебе и придет крышка. Напьются твоей кровищи сучки! Допьяна!

— Сид Беернис, — радостно сообщает мне проводница. — Мама, мама, мама! Ждать! Эй!

Она еще что-то лопочет и бежит к одному из этих существ, а когда оказывается рядом, исчезает и ее смех слышится сверху, из густой кроны необычного дерева.

И я понимаю, что за мной посылали ребенка — очень маленького.

Одна из Сид отрывается от ствола и плавно скользит ко мне — я даже не вижу ее шагов, она будто плывет по траве. Я стараюсь не смотреть ей в глаза, потому что очень уж боязно стать жертвой ее замораживающего взгляда. Я будто бы боюсь пропустить скорый миг собственной смерти и старательно отвожу глаза в сторону.

— Здравствуй, путник! — говорит мне Остроухая, подобравшаяся очень близко, я даже чувствую исходящее от нее слабое тепло. — Не бойся, мы не станем делать тебе плохо. Нам нужны только твои слова. Смотри на меня и не бойся.

Лучше бы она молчала! Нет у меня сил противиться ее приказу, поворачиваю голову. Чувствую, как по ноге течет что-то теплое, но посмотреть не могу — взгляд буквально прикован к ее лицу, не оторваться.

— Не бойся!

Как она себе это мыслит? Как можно не бояться Туату? Они же нас выпивают! Как стакан молока. Интересно, могла бы не бояться овца, окажись она в волчьей стае?

— Ты дрожишь, человек, но не бойся, — продолжает она свою песню. — Ты уйдешь отсюда сам.

Вот уж во что трудно поверить. И не успокаивают ее слова ничуть.

Она протягивает свою тонкую руку к моему лицу, приподнимает голову за подбородок, и я чувствую кожей мертвенный прохладу ее длинных пальцев. Сама чуть теплая, а руки совсем холодные. Она склоняется, буравя расширившимися зрачками мои глаза. Ее губы что-то шепчут. Она не похожа на человеческих женщин. Она — словно тот образ, по которому Святые Духи лепили женщин. И как любой образ, она неизмеримо глубже и необъяснимее, чем самая лучшая из копий. Она на самом деле прекрасна. Так прекрасна, что страх меня отпускает. Я размякаю и начинаю улыбаться ей как дурак.

— Скажи мне, человек, ты был в городе, когда убили одну из нас?

Я не могу ей врать — так глубоко в меня проникают ее голос и ее взор, что солгать им нет никаких сил, я могу говорить только правду:

— Да, Туату.

Боюсь, что никто из горожан не может знать, что одна из Сидов мертва. Во всяком случае, на рынке об этом не говорили. А если не говорили на рынке, то, значит, не говорили нигде. И только тот, кто видел ее смерть своими глазами, может ответить утвердительно на заданный вопрос.

— Ты знаешь наше Древнее Имя? — в голосе нет интереса, скорее легкое удивление.

— Да, Туату.

— Занятно. Расскажи мне, что ты слышал об убийстве?

— Ничего, Туату.

— Называй меня Хине-Нуи, человек. Или Беернис. Кто убил старшую из Сида Баан-ва? Ты знаешь?

— Клиодну убил Карел, Хине-Нуи.

— Карел — человек?

— Человек, Хине-Нуи.

Она задумывается. Мне кажется, что она задумывается, но что происходит на самом деле — я не могу определить. Она изучающее смотрит на меня, и это продолжается долго, мне кажется, что миновала вечность.

— Ты знаешь, как человек убил Клиодну? — в ее голосе появляется какой-то едва различимый присвист, а морок, наведенный на меня, становится прозрачнее, я как будто освобождаюсь от связывающих меня пут, но все еще остаюсь полностью в ее воле.

— Серебряным клинком и солнцем, — говорю сущую правду, и произносить ее легко, каждое слово правды, сказанное перед Беернис, делает меня счастливым.

— Кто еще среди людей знает, как убить Туату?

Я вспоминаю, не сболтнул ли кому-нибудь нечаянно, но за последние дни мне не пришлось вести доверительные беседы ни с одним человеком.

— Никто, Хине-Нуи.

Она опять внимательно смотрит на меня, обходит вокруг, я слышу шуршание ее одеяния.

— Дай мне маску, человек, — и снова я не могу противиться, протягиваю ей кусочек странного материала, который так и не смог выбросить.

— Ты тоже убивал ее, — это не вопрос, это утверждение.

Она обо всем догадалась, почувствовала, увидела, наколдовала! Я едва не падаю наземь от сковавшего ноги и руки ужаса, и только внезапная догадка о том, что она почему-то не стремится отомстить, оставляет меня в сознании.

Она отходит, скользит, отплывает в сторону странного дерева — к таким же Туату, ждущим ее возвращения. В опущенной вдоль тела руке трепещет маска Клиодны.

Беспомощно озираюсь вокруг в поисках выхода, но его нет. Слезы готовы брызнуть из глаз от осознания собственной беспомощности, я понимаю, что по собственной воле мне из Сида не выбраться ни за что! И даже если Остроухие не станут меня жрать, я сам очень быстро здесь сдохну от голода.

Но Беернис быстро возвращается:

— Человек, ты поведешь одного из нас в свой мир, будешь служить и сделаешь то, что понадобится.

Вот это новости! Я уже несколько дней считаюсь самой искомой добычей во всем королевстве, я шарахаюсь от любой тени Анку или, не дайте Духи Святые, Сидов! И вдруг: «поведешь одного из нас!» Что-то не ладно в этом мире, как-то не складывается общая картинка. Разве не должны они, узнав, что я убивал одну из них, тут же меня и сожрать? И никто не требует от меня согласия. Но ведь и я не спрашивал благоволения дворовых собак, когда брал их с собою в лес за грибами?

К нам подбирается еще один представитель Сида. Он еще не так велик ростом как Хине-Нуи, но и не маленький ребенок, как та девчонка, что затащила меня сюда. Подросток, наверное, как и я. Черты лица имеют необыкновенную схожесть с Беернис, но как-то мягче, не столь явно выражены косточки над висками, и уши едва заострены. Волосы черные, как уголь, лицо светлое и прозрачные льдисто-голубые глаза на нем почему-то заставляют меня отвернуться и смотреть на нее искоса — невыносимо видеть перед собой это неожиданное сочетание. Не знай я, что за существо передо мною, принял бы его за уродливого человека, девушку. Странно: пока черты лица я связываю с Сидами — они прекрасны, но стоит вообразить их человеческими, как они становятся отталкивающими. Неожиданное открытие.

— Человек, это Хине-Тепу, она приведет тебя в Сид Динт и ты убьешь его главу Морриг. Потом ты будешь свободен.

— А вернее всего, мертв, — добавляю беззвучно.

— Или мертв, — говорит Беернис. Не знаю, услышала ли она мои слова, но ее поправка заставляет меня содрогнуться. — Ступайте!

Хине-Тепу тянет меня за руку и спустя мгновение мы оказываемся в полной темноте уже опустившейся на ущелье ночи. Где-то рядом фыркает Фея, вдалеке видны костры обоза, а я от неожиданности перехода громко вскрикиваю.

— Молчи, — впервые заговаривает со мной Хине-Тепу. — Молчи.

Но я не согласен молчать — это перед Беернис я робел, но теперь понял, что зачем-то им нужен. Почему это я должен убивать какую-то Морриг? У меня на будущее были совершенно другие планы. И если они сами ее пристукнуть не в силах, то, значит, мне есть, чем их прижать. У меня, как говорит Корнелий, «сильная переговорная позиция»! И значит — придется поторговаться. Просто дохнуть по чьей-то прихоти что-то совсем расхотелось. Особенно после того, как узнал, что и сам могу убить любого Анку или даже Туату! Главное — было бы чем.

— Почему это я должен молчать? — спрашиваю.

Хине-Тепу изображает из себя особу королевской крови — краешком тощей задницы усаживается на камень, спина прямая, словно внутри девчонки оглобля, отвернулась, смотрит на далекие костры, и молчит, дрянь такая!

— Эй, Остроухая!

Никто не называет так Сидов в глаза, но ей это, похоже, безразлично.

— Послушай меня, кровососка! Я никуда с тобой не поеду! Мне есть чем заняться.

Она смотрит на меня безразлично, как я сам бы смотрел на старый пустой комод.

— Тогда ты умрешь, человек. Сейчас или завтра. Скоро. Тот, кто убил Туату, не сможет спокойно жить на этой земле, если на его защите не стоят другие Туату. Понимаешь?

Сказано таким тоном, точно перед ней тупая лягушка. Но я поспорю.

— Так это же замечательно! Если мне в любом случае не светит ничего, кроме смерти, то зачем напрягаться? Зачем искать смерть, если она придет сама?

С этими словами сажусь, опираясь на седло, и замираю. Вот как с ним, с потусторонним существом, быть? Как его понять?

Наверное, я произношу эти слова вслух, потому что она сразу же отвечает:

— С чего ты взял, что я — потустороннее существо?

— Ну как же? Мы ведь только что были в том мире! В твоем.

— С чего ты взял, человек, что это был другой мир? Ты видел границу между мирами?

— Да зачем мне граница, если там все иное? — Я даже подскакиваю от удивления. — Там люди не живут!

Хине-Тепу поворачивается ко мне всем телом:

— Живут.

Вот те раз, приехали! В том сумрачном краю живут люди? Хотел бы на них взглянуть!

— Обычные люди? Как я?

— Точно такие же дураки. Ничем не отличаетесь. Так же могут до утра свои пять пальцев пересчитывать и каждый раз один терять.

Странно мне такое слышать, но, допустим, так оно и есть.

— И все равно, это был другой мир, я же проходил между двумя камнями сквозь паутину — вот это и была граница.

Фыркает насмешливо:

— Это могло быть где угодно. Хоть между камнями, хоть на самой дороге. Просто так получилось. Это не граница. Граница разделяет что-то разное. А здесь ничего не меняется. И хоть кажется, что она есть, но ничего особенного, необъяснимого, за ней нет, а если все остается тем же самым, обыденным, то и нельзя сделать вывод о том, что это другой мир.

Ее размышления как-то хитро запутывают меня.

— Нет, — я трясу головой, — граница есть и за ней все необычное, потустороннее, удивительное.

— Конечно, обычное, — на ее губах играет хитрая усмешка. — Или для тебя все, что по ту сторону чего-то, все необычно?

— А как по-другому, непонятно же, неизвестно, что именно там, по ту сторону!

— То есть за лесом или порогом, там, где ты чего-то не видишь сейчас, для тебя тоже все непонятное и необычное?

Пожимаю плечами:

— Наверное, так и есть, разве это плохо?

— Разве не принято у людей называть дураками тех, для кого все вокруг «новое, удивительное и необычное»?

— Не вижу в этом ничего плохого!

Она усмехается, зачем-то показывает мне свои шестипалые руки и объясняет:

— Плохого в этом много. Это значит, что ты понятия не имеешь, что за реальность вокруг тебя и как на нее влиять. Потому что для тебя любое действие загадочно и необъяснимо, а его влияние на то, что и без того загадочно и необъяснимо возводит необъяснимость загадочности в кубическую степень.

Она меня забалтывает, кровососка бесова! Ничего не понимаю в ее словах — вроде бы все они знакомые, но все вместе они становятся изощренной шарадой! Такое разгадывать меня в школе не учили! И ведь так ловко делает это, мерзавка! Я даже про небо фиолетовое забыл!

— Небо, — кричу, — фиолетовое было!

— Не небо это, — спокойно отвечает. — Потолок Сида. У нас фиолетовый, у Баан-ва серый, у Динт — желтый. Мы так живем.

В общем, я понимаю, что мне ее не переговорить, решаю показать характер и жестко так заявляю:

— С места не сдвинусь, пока не расскажешь мне все! За какими демонами я вам понадобился, кто такая Морриг, зачем ее убивать, где мы возьмем серебряные клинки и почему ты не можешь убить ее сама или послать Анку сделать это? Ответишь на все мои вопросы и считай, что я сам захочу тебе помочь.

Она испытующе смотрит на меня своими пронзительно-голубыми гляделками, усмехается насмешливо:

— А ты не дурак, да?

— Да уж никто еще не называл, — отвечаю в тон, обманывая ее. От деда я частенько слышал обидное «Одошка-дурень», но ей об этом знать ни к чему. — Я слушаю тебя, Хине-Тепу. Скоро уже утро, еще нужно выспаться, если ты хочешь, чтобы я куда-то с тобой ехал. Рассказывай.

Она пожимает плечами:

— В этом большой тайны нет, — и по сверкнувшему льду в ее глазах я понимаю, что тайна как раз есть, но рассказать ее мне она не боится, потому что уже не числит меня среди живых. — Я не буду тебе петь наших баллад и не стану рассказывать длинные легенды, ты не поймешь и десятой части. Я расскажу тебе основное. И ты больше не станешь задавать вопросы. Только этой ночью спрашивай, потом — нет! Мы договорились?

— Начинай, — устраиваюсь поудобнее и превращаюсь в одно большое ухо. — Первый вопрос будет вот такой: вы нарочно меня поджидали? И как узнали, что я был там, в замке Клиодны?

— Нет, просто ты был первым путником, который шел оттуда один. А нам нельзя, опасно, появляться перед многими людьми.

Опасно появляться перед людьми, что за новости? Разве не Туату убивают людей? Разве дело обстоит наоборот?

— С каких это пор обитатели Сидов стали бояться людей? — спрашиваю, не особенно надеясь на исчерпывающий ответ.

Но она опять ломает мои ожидания.

— Ты много знаешь о Туату. Но не все. Среди нас тоже есть враждующие Сиды. Есть старшие и младшие Сиды, есть даже Великие. Старшие и Великие живут здесь, младшие — заперты в своих Сидах до того времени, когда кто-то из старших не окажется настолько слабым, что не сможет выполнять свой урок. Когда-то давно Сид Беернис был в числе Великих. Ничто не вечно и иногда даже Великий Сид может стать младшим — если вдруг истощаются его силы и уходят поколения Туату. Мы перестали быть Великими еще до появления вашего племени в этом мире, наше место заняли Динт, а Баан-ва стояли на нашем пути к возвращению. Мы стали младшими и были вынуждены сидеть в своем Сиде, выход из которого был дозволен Древним Договором только самым юным Туату. Как я или Хине-Нуира, которая привела тебя к Беернис. А маленького Туату, пока еще у нас нет полной силы, большая группа людей может и убить.

Значит, пока эти кровососы пребывают в детском возрасте — они не особо опасны? Интересные сведения.

— Ясно, Хине-Тепу, спасибо, ты хорошо ответила, я все понял. Теперь скажи мне, зачем вдруг понадобилось убивать эту вашу Морриг?

Ее лицо приобретает сосредоточенное, даже, пожалуй, злое выражение, если такое может быть у монстра:

— Ты не представляешь, что это такое — сидеть вечно взаперти. Знать, что вокруг огромный мир, но сидеть на одном месте и не сметь высунуть из него нос. Ведь нарушь мы Договор, мы стали бы виноваты перед всем народом Туату! Нас бы наказали и Сид Беернис мог бы исчезнуть. Такое уже было давно. Теперь, когда Клиодны нет, Сид Баан-ва ослаблен и не сможет нам помешать вернуться. Единственное, что держит нас — запрет Динт, но если ты одолеешь с моей помощью Морриг, мы сможем занять достойное нас место в этом мире!

У меня челюсть отвисла: значит, я должен помочь одним кровососкам влезть на место других кровососок? А мне что за это? Жизнь? Да зачем она нужна такая жизнь? Одних кровососов сменят другие — в чем смысл подвига?

Так и спрашиваю:

— А мне-то это зачем?

— Ты получишь жизнь. Для себя и своих потомков, — отвечает так, будто речь идет о чем-то бесконечно важном.

Не знаю, может быть, для тех, кто живет вечно, жизнь и есть что-то драгоценное, а по мне, которому и в лучшем-то случае, если не до того высосут бешеные Анку, еще осталось лет пятьдесят всего — невеликий подарок. А на потомков, пока их нет, мне вообще наплевать, ведь они могут и не появиться. Мало ли в мире бездетных людей? Так чего жалеть? В общем, ее обещание едва-едва тянет на пару оловяшек. Но надо взвесить все тщательнее и я выуживаю из торбы ведро для воды и топаю к обозу, который и в самом деле остановился около ручья.

Кто-то от костра вяло машет мне рукой — уже начали привыкать к моему постоянному присутствию рядом, я поднимаю ладонь в приветственном жесте и спешу к воде.

Обратно дорога дается мне тяжелее — кожаное ведро булькает и плещет на ноги холоднющую воду.

Фея, почуяв питье, дергает ушами и тянется ко мне своей красивой мордой. Я держу перед ней ведро и оглядываюсь на Остроухую.

— Нет, — говорю, — не пойдет. Это не сделка, это грабеж среди белого дня. Мне нужно еще и золото. Десяток стоунов.

Она смотрит на меня странно так, будто на голове моей рога пробились.

— Я не знаю, сколько это — десять стоунов.

— Думаю, для Великого Сида это будет не разорительно.

— Тогда я согласна.

Я-то думал, что мы сейчас торговаться начнем!

— Ты совсем дура? — спрашиваю. — Не отвечай, это я просто разволновался. Будем считать, что мы договорились. Теперь расскажи мне: какого черта ты не можешь сама пристукнуть эту вашу Морриг?

Она склоняет голову сначала к левому плечу, потом к правому, рисует в воздухе непонятные значки своим необыкновенно длинным пальцем и я готов поклясться, что вслед за движением ногтя несется слабый светляк! Очень похоже на то как если взять ночью тлеющую палку и помахать ею вокруг себя — уголек на ее конце начертит красивый узор в темноте.

И глаза этой Хине-Тепу вроде как делаются светлее, губы растягиваются, обнажая невообразимо белые зубы и два длиннющих клыка:

— Я думаю, — произносит отстраненно, — что тебе не нужно это знание.

— Тогда я остаюсь здесь. Высплюсь, потом веток нарублю, костер сложу, буду суп варить из кровяной колбасы и просяных лепешек. Можешь…

— Ни один Туату не может сам убить другого Туату, — обрывает она меня, решившись, — Если это случится — проклятие падет на все Сиды! И не выжить никому! Будет разбужен Вечный! Но не спрашивай меня, что тогда произойдет — это знание мне пока недоступно.

Никогда я не слышал ни о каких Вечных. Но вроде бы не врет.

— А чем я буду убивать вашу Морриг? — задаю самый приземленный, но и самый сложный вопрос. — Серебра у меня нет.

— Я покажу тебе, где можно взять три фунта этого металла, — обещает кровососка.

— Ладно, хорошо. А если нам встретятся Анку? И захотят меня выпить? Что тогда?

— Я успокою Анку.

— Чужих?

— И чужих. Если не будут послушны — сделаю Анку из тебя. И ты станешь им неинтересен.

— Не-не-не-не-не-не! — Я даже вскакиваю со своей лежанки. — Так мы не договаривались! Я не хочу становиться твоим Анку!

Впервые она смеется — заливисто, но еле слышно. Никогда не думал, что такое возможно.

— Я пошутила. Не бойся, человек Одон, я найду на них управу.

Я облегченно перевожу дыхание и чувствую, как под волосами на голове появляется испарина. Если она будет продолжать шутки в таком же стиле — я сам убью себя страхами гораздо раньше, чем встречу настоящих Анку.

Мы молчим, Фея фыркает в ночи, вдали трепещет слабый огонек обозного костра.

— Если нет больше вопросов, то я могу тебя быстро усыпить, — неожиданно предлагает Хине-Тепу. — А утром ты проснешься полным сил и мы сможем начать наше задание. Пора спать уже.

Вот вроде бы и искренне говорит, участливо так, но я-то прекрасно знаю, какими лживыми могут быть эти существа! Карел мне все рассказал! И чувствую я, как веки мои тяжелеют, руки и ноги становятся неподъемными, а в голове образуется звенящая пустота, согласная со всем, что произнесет этот звучащий отовсюду голос.

— Спи, — слышу я за мгновение перед пробуждением.

Вокруг птички поют, ущелье залито светом, обоз уже снялся со стоянки и умотал вперед, а на камне все так же сидит моя новая спутница и рисует свои замысловатые узоры ногтем в пустоте. Красиво у нее получается. На лице уже серебристая маска, не такая как была у Клиодны, узор иной и вязка мельче. Только глаза видать и узкие кисти рук из-под длинных рукавов просторной хламиды. Ночью-то я толком и не рассмотрел, во что она облачена. Зато теперь одного взгляда хватило, чтобы понять, что представление о красоте вещей у народа Сидов отсутствуют полностью.

Я быстро подхватываюсь, смываю с лица остатки сна остатками воды, напяливаю на безмятежную Фею ее сбрую, спеша скорее тронуться, чтобы нагнать обоз, и только потом вспоминаю, что моей спутнице и компаньону ехать не на чем.

— Хине… как тебя там? Залезай ко мне за спину!

Протягиваю руку, но она ловко так отталкивается от своего каменного насеста, на котором, кажется, провела всю ночь, и точнехонько падает на круп Феи — та только и успевает удивиться.

Видели бы меня дед или Карел в этот миг! Готов спорить с кем угодно, что еще ни один человек не ездил вот так — с Туату за плечом. А мне почему-то даже не страшно. Мы ведь вроде бы договорились.

— Хине-Тепу, — шепчет мне в ухо Остроухая.

И затыкается, будто чего-то боится.

На лошади она, известно, сидит как корова на заборе. Вцепилась в меня своими лапками, будто я — единственное, что может удержать ее на крупе Феи. А руки хоть и тонкие, но так сдавила мне живот, что ни вздохнуть толком, ни выдохнуть. Но я креплюсь, мужское самолюбие не позволяет сказать девчонке, чтобы умерила свою силу — пусть даже она будет из самого Великого Сида!

И здесь я вспоминаю, что ехать за обозом мне теперь может быть и незачем — где тот Сид Динт? Почему бы и не в противоположной стороне?

— Куда ехать-то, Хине-Тепу? Налево или направо?

Она молча вытягивает руку и тычет двумя пальцами все-таки по направлению к столице!

Около часа молчим, кровососка приспосабливается к легкой рыси Феи, а я думаю о том, куда уходят после смерти Анку и Туату? Ведь даже с ними такое иногда случается.

С людьми-то просто все. В милости своей неизреченной поделили Святые Духи человечество на две половины: мужчин и женщин. Но сначала времен создали только множество женщин, снизошли к ним, приняв телесный облик, и после акта Первого зачатия стали появляться мужчины. И покатилось! Сначала их было немного, очень мало, но со временем все становится наоборот. Здесь дело простое: мы, мужчины, проводим в этом мире свое последнее воплощение. До того как родиться в мужском теле, каждый из нас сколько-то перерождений провел в женском: ума-разума набирался. И каждый после смерти будет определен Святыми духами в Ад или вечный Рай. А женщины будут перерождаться из одного тела в другое, пока их души не достигнут нужного просветления, чтобы стать мужчинами — и только тогда цепь перерождений закончится. Известно любому священнику — ни в Аду, ни в Раю баб нет, как не ищи. Я, конечно, не богослов и не очень понимаю, зачем Святым Духам потребовалось сначала воплощать каждую душу бабой, но, наверное, в этом что-то есть. Ведь бывают настолько склочные тетки, что их даже в Ад пускать нельзя — они там всех бесов изведут! Но таким и тысяча перерождений не поможет и что будут с ними делать Святые Духи в конце времен — ведомо только им самим.

А вот у Туату я ни одного мужика не видел. А дети есть. Ничего не понимаю, как такое возможно? Не червяки же они дождевые, чтобы, разделяясь на две половинки, получать вместо одной две жизни?

— Эй, Хине-Тепу, — оборачиваюсь насколько возможно за спину, — а у вашего народа мужчины есть?

Она отстраняется, руками ухватывается за мой пояс, своими голубыми гляделками долго буравит мне висок, а потом отвечает:

— Мы договаривались с тобой, Одон, что все интересующие тебя вопросы будут заданы прошедшей ночью! Ночь прошла, ты не спросил, теперь поздно.

Вот хитрозадое существо! Тебе бы с Корнелием лавку мою торговать — я бы весь увешанный золотом из города уехал!

— Так ты меня обманула! Ты же усыпила меня, — я торможу Фею и поворачиваюсь к Остроухой всем телом: — я вообще могу от сделки отказаться, если ты начинаешь наше партнерство с обмана!

— Ночь прошла, — упрямо повторяет Туату. — Если тебе не нужны десять стоунов золота и жизнь, то давай разорвем партнерство. И тогда будет вот как: я превращу тебя в Анку и мы вместе подождем здесь следующего одинокого путника. Возможно, это займет не очень много времени.

— Тьфу, дрянь! — плюю в сторону и сажусь в седле правильно.

А чего я ожидал от кровососки? Что она будет возиться со мной как с младенцем? Дурак!

Но все равно обидно — обвели как дурака вокруг пальца. Эдак когда придет час расплаты, она мне скажет: прощай, партнер, не держи зла на меня и мой народ! Да и тяпнет в шею! А что? Разве связано это существо какими-то правилами? Разве боится оно адских мук за нарушение клятв? Вряд ли. Но тогда единственный способ сохранить свою шкуру в целости и сохранности — пырнуть ее саму тем серебряным ножичком, что она успела пообещать.

Еще час я обдумываю эту мысль со всех сторон и прихожу к выводу, что иного выхода у меня просто нет.

Я так увлекаюсь этими мыслями, верчу их так и эдак, что забываю осматриваться вокруг и слишком поздно реагирую на громкий топот приближающихся сзади всадников.

До них остается шагов сто, когда я спохватываюсь и соображаю посмотреть на преследователей. Анку! Два черных бесовых кровососа на здоровенных конягах, которым догнать мою Фею — что лужу у коновязи сделать.

Пытаться бежать — только Сиду смешить, поэтому напускаю на себя безразличный вид, и прикидываюсь ожившим памятником нашему недалекому королю Георгу LXXIII, что каменным истуканом стоял посреди рыночной площади под каменной же виселицей, напоминая каждому горожанину куда может завести безграничная глупость.

Я против желания наполняюсь спесью, высокомерием и запредельным презрением ко всему живому — даже просто воспоминание об этом каменном болване приносит свои неожиданные плоды.

— Не бойся, — говорит мне в ухо Хине-Тепу. — Они тебя не увидят.

Она расправляет полы своего балахона, невесомая материя обволакивает меня, я оказываюсь внутри прохладного кокона.

Если это не волшебство, то тогда я никогда не пойму в чем заключается волшебство настоящее!

Анку уже рядом, они придерживают своих скакунов, те недовольно фыркают и начинают ходить вокруг замершей Феи.

Слышится приглушенный цокот подков по камню, шуршание одежд, потом раздается резкий лающий голос. Слов не разобрать, да и язык явно не нашенский. Я даже не слышал никогда такой речи. Впрочем, что я мог слышать в нашем захолустье?

Хине-Тепу кивает им несколько раз — мне виден ее подбородок точненько над моей головой — и что-то щебечет на том же резком языке, но с требовательными нотками в голосе. Судя по высоте взятых тонов, она выражает этим свое неудовольствие остановившим ее Анку.

В ответ слышится бурчание, похожее на объяснение, извинение и пожелание счастливого пути одновременно, затем храп одного из черных жеребцов и слаженный удаляющийся топот недвусмысленно говорит мне, что гроза миновала.

Остроухая пинает пятками Фею и та потихонечку начинает ковылять вслед за унесшимися вперед Анку.

Однако Хине-Тепу не спешит снимать с меня свой покров, но зато задумчиво так произносит:

— А ты, оказывается, знаменитость, Одон? Тебя ведь по всей земле ищут. Это были Анку Кийз-Сида. Им ты не особенно нужен, они никогда не были большими друзьями Баан-ва. И, попадись ты им, просто отвезли бы тебя куда велено. Но ведь еще есть Динт-Сид, и его Анку очень будут рады тебя видеть. Быть врагом одного Великого и двух старших Сидов — это нужно постараться. Редкий Туату может похвастать такими противниками. Что бы ты без меня делал сейчас?

— Без тебя я сейчас уже бы в столицу въехал, — я стараюсь быть с ней грубоватым, чтобы не вздумала, что может вертеть мною как захочется.

— Это вряд ли, — впервые она изображает что-то похожее на человеческий смех. — Если только на скакуне Анку. В виде связанного пленника.

Храбриться я могу сколько угодно, но сам-то прекрасно понимаю, что только лишь слепая удача не дала мне оказаться в руках Тех, Кто Всегда Рядом. И вряд ли это продлится сколько-нибудь долго. Так что по всему выходит, что без Сида Беернис мне в этом мире не выжить.

И никакие печати в подорожной мне уже не помогут. Вообще, глупо было надеяться, что эта подорожная сколько-то времени будет действительной. Если бы я был чуть-чуть поопытней — я бы это сообразил сразу.

— Почему они тебе ничего не сделали? — спрашиваю Остроухую вслух. — Даже не обыскали. А ведь наверняка было видно, что под твоей одеждой что-то сокрыто!

Она разводит руки, открывая передо мною небо и самый конец уже надоевшего ущелья: впереди виден простор открывающейся равнины.

— Анку? Мне? Ты, верно шутишь, человек Одон?

— Да уж какие шутки! Я не понимаю! Они же из враждебного тебе Сида? Почему бы им не пристукнуть тебя, пока ты силу не набрала?

Остроухая долго сопит мне в ухо и, наконец, находит нужные слова:

— Ты бы мог убить кого-нибудь из Святых Духов?

Само предположение подобного кажется мне такой вопиющей нелепицей, что я на несколько мгновений теряю возможность нормально дышать:

— Как?! Это… Ты вообще чокнулась?! Это же Духи Святые! Как их можно убить?

— Ну вот и Анку о нас думают примерно так же. Вернее, они не думают, они не умеют думать. Они умеют выполнять приказы и этого достаточно.

— Тогда почему бы тебе просто не приказать им забыть обо мне?

Подобное решение кажется мне необыкновенно удачным, но где-то в глубине души шевелится сомнение, что это возможно.

— Не могу. У них есть приказ от содержащего их Сида искать тебя и он гораздо главнее всех остальных приказов. Я для них — чужой Святой Дух, чтить который нужно, но исполнять приказы — ни к чему. Они не посмеют мне навредить или попытаться обидеть, но и слушаться меня не станут, если не получат на это прямого распоряжения от своего Создателя.

Как все запутано у этих нелюдей!

Я погружаюсь в продолжительные раздумья о том, как бы мне использовать полученные сведения к своему благу, но в голову ничего не лезет. Она вообще поразительно пустая — такое часто случалось на уроках в школе: учитель вроде бы много всего рассказал, а ты ничегошеньки не запомнил. Но если чего и запомнил, то никакого понятия о том, как это применить — нет. И выходит, что знания есть, но они словно вода: нипочем не ухватиться за них, ни за что не найти точку опоры.

Я пытаюсь зайти то с того, то с другого края, и все равно ничего не получается.

Фея легко трусит по дороге, солнце висит уже совсем над головой, в полях птички поют, шмели жужжат, видна крылатая мельница на далеком холме. В общем, вокруг такая необыкновенная благодать, что хочется остаться здесь навечно, забыв все эти истории о кровожадных ублюдках из самых разных Сидов.

— А у Сида Беернис есть Анку? И еще ты говорила, что в Сиде живут люди?

— Как много в тебе вопросов, человек Одон, — бормочет Остроухая. — Мы ведь договаривались, что ты умеришь свое любопытство?

— Я не всегда властен над своим языком, — усмехаюсь, вспоминая, сколько раз он меня подводил за мою непродолжительную жизнь. — Да и скучно просто так ехать, молча, если уж у меня образовался спутник.

— Город, — раздается за плечом. И вперед вытягивается шестипалая тонкая рука с лишним суставчиком на каждом полупрозрачном пальчике.

Я смотрю в указанном направлении и понимаю, что ничего подобного не видел никогда!

Столица огромна! Я считал наш Харман большим городом, но он мог бы быть всего лишь маленьким клочком Вайтры, такой невообразимо большой, что, кажется, будто она имеет только начало, в которое вскоре упрется моя дорога, и совсем не имеет конца. Из такой дали еще не различить отдельных строений, город выглядит бело-серым пятном, раскинувшимся на берегу тонкой, похожей отсюда на темную нитку, реки. Но я уже понимаю, что влюбился в него навсегда! Город Вайтра поразил меня в самое сердце!

Мне дед, бывало, говаривал:

— Большой город, Одошка, это большие возможности. Но еще больше, чем возможностей, в нем обретается соблазнов. А успех возможен только для того, кто пользуясь первыми, отвергает вторые. Ну, по крайней мере, им не поддается.

Я даже останавливаю Фею, чтобы сполна насладиться величественным видом города и спрашиваю примолкшую Туату:

— Ты видела что-нибудь подобное?

Чувствую спиной, как качает она своей головкой и задумчиво так говорит:

— Только на картинках. Но это были старые города Древних и башни в них высились до самого неба!

И я пропускаю ее замечание мимо ушей, хотя в любое другое время ухватился бы за этот странный обрывок чего-то неизвестного, прежде никогда не слыханного.

Мне очень хочется попасть в столицу, не терпится почувствовать ее запахи, увидеть краски и тех счастливых людей, что должны населять ее дома.

— Меня там ждут? — спрашиваю у остроухой спутницы, которая, по-моему, имеет все ответы на любые вопросы.

— Здесь владения Великого Сида Гирнери, человек Одон. Они всегда враждовали с Баан-ва. Эта вражда тянется еще со времен, когда убитая тобой Клиодна была такой же юной девочкой как Хине-Нуира. Тогда в этих краях еще не было людей. Тебя не встретят как героя, но если твои документы в порядке, то тебе ничего не грозит. Когда Баан-ва узнают, что ты здесь, они обязательно потребуют выдачи и многие Сиды к ним присоединятся в этом требовании, но Гирнери могут решить по-своему. Если они подумают, что ослабление Баан-ва, к которому ты приложил руку, пойдет им на пользу, то у тебя есть шанс прожить долгую жизнь.

Как все запутано у кровососов! Неужели и среди людских королевств такие же трудности во взаимоотношениях? Немудрено тогда, что нас одолели.

— Правда, — добавляет Хине-Тепу, — все это так, если верить нашим мудрецам. Они редко ошибаются, но и такое случается. Можешь остаться здесь, я сама войду в город и принесу все, что тебе понадобится для дела.

— А как Сид Баан-ва может узнать, что я в столице?

— О тебе им сообщат Гирнери.

Я совсем перестаю что-либо соображать в этих хитросплетениях. Зачем бы им говорить своим недругам обо мне? Чтобы еще вернее и сильнее рассориться? Решительно, этих кровососов людям не понять никогда!

— Ведь на тебя объявлена облава. Они не могут игнорировать ее правила. Но выдавать или не выдавать добычу — это решение целиком во власти Великого Сида. И только Совет Великих может принудить Гирнери сделать что-то вопреки их воле. Понимаешь?

Ничего я не понимаю, но мне так хочется пройтись по улицам Вайтры, что я упрямо мотаю головой:

— Ты ведь сможешь защитить меня от Анку? От чужих Анку?

— Скорее да, чем нет. Однако, если кто-то из Гирнери потребует тебя отдать, я буду вынуждена подчиниться. Даже если бы ты уже был Анку. Даже если бы ты был надежно укрыт в нашем Сиде. Не говоря уже о том, чтобы сопротивляться воле Великого Сида на его земле. Но зачем тебе рисковать?

Я смотрю на далекий город и бормочу еле слышно:

— Я никогда здесь не был и, наверное, уже не буду. Это последняя возможность. Туату редко выходят на улицы и если Анку мне с твоей помощью будут нестрашны, то бояться мне некого!

Она некоторое время молчит, потом кладет мне руку на плечо и легко его сжимает:

— Тогда поехали, человек.

Фея, почувствовав боками мои пятки, устремляется вперед.

Последние полторы лиги я спешу к воротам столицы так, будто от этого зависит моя жизнь, но все равно мне кажется, что приближаются они недопустимо медленно, относя в далекое будущее мою встречу с Вайтрой.

Глава 6

В которой на героя свалится небольшое наследство и свои подземные тайны откроет для Одона древняя столица Вайтра

Как бы ни была длина дорога, но если ты сделал по ней первый тяжелый шаг, то все остальные шаги, нужные, чтобы ее пройти, окажутся уже гораздо легче.

Необычно смотрятся ворота города, от которых в стороны не тянутся стены. Они торчат в окружении лачуг, давно выплеснувшихся из старых границ Вайтры, подобные безумной декорации в передвижном балагане. А под ними, перед распахнутыми настежь створками высотой в пять человеческих ростов, стоит городская стража — такие же усачи, как тот ненавистный мне храпун из Гердиной спальни. А рядом с ними вертится Анку.

Вернее, люди из стражи вертятся, а кровосос стоит неподвижно, из-под надвинутого капюшона оглядывает проходящих. Он точно такой же, к каким я давно привык, но все же чем-то неуловимо отличается.

К воротам выстроилась длинная вереница желающих попасть в город и я удивленно оглядываюсь по сторонам: стен нет, никто не мешает объехать ворота, но люди упрямо идут и едут сквозь них. Видимо, здесь такой обычай — не искать легких путей. А может быть, «легкий путь» здесь равносилен смерти? Дед в таких случаях говорил, что лучше поступать как все — так безопаснее. Карел бы, наверное, предпочел бы дождаться ночи и под ее покровом проскользнуть мимо стражи.

Мы становимся в очередь приезжих перед воротами и ждем, когда подойдет наш черед, и я спрашиваю у Хине-Тепу:

— Почему этот Анку не такой как другие?

Она долго молчит, а я смотрю на гомонящую толпу и представляю, как бы они разбегались в ужасе, если бы знали, кто сидит за моей спиной. Но люди не знают ничего толком ни про Анку, ни про Туату, ни про разницу между ними. Глупые люди так и живут, свыкаясь с неизбежностью и пренебрегая подробностями. Кому они важны, эти подробности? Вон тому толстяку, что привез на торг дюжину поросей? По его заплывшему жиром лицу понятно, что более всего его тревожит цена на эль, виды на урожай следующего года и неверность жены. Ну хорошо, про неверность я сам придумал, но готов биться об заклад, что самая важная его мыслишка столь же глупа как та, которую я ему приписал.

Или орущая дурниной тетка, собирающая по обочине рассыпанные яйца? Не думаю. Купцу, что-то выговаривающему своему приказчику за поскрипывающим возком? Нет, его не волнует ничто, кроме прибыли, только в ней его жизнь и любое другое мнение он считает пустопорожним. Им всем наплевать на свою жизнь, на то, что она может быть свободной и не зависеть от неведомой очереди, навязанной нам Сидами.

И все же мне кажется, что людишки сильно удивились бы, узрев перед собою очень отличающийся от человеческого лик Хине-Тепу и ее шестипалые руки с лишними суставами в пальцах. И не поверили бы своим глазам, решив, что перепили накануне и теперь их мучает похмелье.

— Ты все-таки заметил, что он не такой, как остальные?

— Не пойму, в чем отличие. Но он иной, не такой как Анку в Хармане.

Мы шепчемся и пристроившийся за нами дворянчик подает голос:

— Это не меня ли ты там обсуждаешь, сопляк?

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на него: судя по пробившимся усам, он чуть старше меня, субтильный, даже тощий, но в драке может быть опасен — такие всегда идут до конца. Одежда на нем поплоше, чем моя, но на ветхом плаще виден старинный герб, на сапогах шпоры, а на голове серая шляпа с вислыми краями. Попробуй такой повысить на меня голос в моей лавке — уделал бы так, чтобы это чучело на всю жизнь запомнило, как следует себя вести с воспитанными людьми. К тому же восседает этот петушок на кляче невообразомого оранжевого цвета, по виду которой легко можно судить, что в кармане ее владельца вряд ли когда-то водилось больше десятка оловяшек.

Но мы не в лавке, и я беглец из собственного дома, поэтому смиренно отвечаю, пряча за учтивостью издевку:

— Как можно, господин?! Кто я такой, чтобы не то чтобы обсуждать вас, но даже просто смотреть в вашу сторону?

— То-то, сопляк! — он высокомерно отворачивается и, удовлетворенный своей удалью и защищенной честью, смотрит вдаль, воображая себя не иначе как королем Георгом Семьдесят Третьим, известным всему миру своей непроходимой тупостью и непревзойденным самомнением.

Как будто перед стоящим неподалеку кровососом он бы рискнул затеять склоку! Вмиг остался бы без башки, гордец.

— Он действительно не такой. Его одежда другого цвета, — объясняет мне Хине-Тепу.

Я с трудом возвращаюсь к прерванному разговору, потому что уже успел немного позабыть, о чем мы разговаривали до вмешательства этого распущенного павлина.

— Черный тоже. Что в нем иного?

— У черного сотни оттенков. Большинство их не видны людям, но иногда в лучах восходящего солнца изгибы ткани отражают свет по-разному. Ты внимательный, человек Одон. Я удивлена. Для нас эти оттенки так же непохожи, как для вас красный и зеленый. Этот Анку носит цвет Сида Гирнери. Не волнуйся, все будет хорошо.

Потихоньку приближаемся к стражникам, и когда один из них хватает Фею под уздцы, от стены отлепляется зловещий Анку, вызывая в стоящих за нами людях испуганные всхлипы.

— Подорожную давай, — требует от меня усач в шлеме и кирасе.

Трясущимися руками протягиваю ему давно приготовленный документ и едва не роняю его под порывом ветра. Я не слежу за стражем, мое внимание поглощено движением кровососа, но служивый успевает ловко перехватить развернутый лист.

Анку уже совсем близко, ему остается сделать всего-то единственный шаг, чтобы вытянув руку коснуться меня, но он останавливается не доходя этого шага.

Страж передает ему мою подорожную, тот вертит ее в руках и, мне кажется, даже нюхает печать, поднося ее к носовому вырезу своей маски; он поднимает голову, встречается со мной взглядом своих мерцающих тьмою глаз, и сразу же поворачивает голову к скрывающейся под капюшоном Хине-Тепу.

Анку что-то отрывисто лает стражу и тот тянет Фею прочь с дороги, в сторону, куда уже направился и кровосос.

— Не повезло тебе, сопляк! — кричит вслед дворянчик и искусственно хохочет, изображая злорадство.

Уверенный в обещаниях Хине-Тепу все уладить, я даже не успеваю испугаться, когда оказываюсь нос к носу с молчаливым кровососом. Но на меня он смотрит всего одно мгновение, сверяя описание в подорожной с оригиналом, и сразу теряет интерес, устремляя взгляд на мою спутницу. А вот перед ней он почтительно склоняет голову, едва не падая на колени.

— Иностранцы, что ли? — удивляется кто-то из проходящих через пост людей. — Всегда так: если свои, то по башке, а когда чужие — так и на коленки перед ними!

— А тож! — вторит ему следующий. — Иностранцам даже Эти готовы задницы целовать! Тоже что ли уехать куда-нибудь? Может, там ко мне уважение проявят?

— Кому ты там нужен, соломенная голова? Сиди уж! — обрывает чью-то мечту третий голос.

Анку не обращает на разговоры никакого внимания. Он опять что-то гавкает, и на этот раз Туату из Сида Беернис что-то ему отвечает. Язык вроде бы тот же, но на собачий лай теперь это совсем непохоже.

Я отвлекаюсь на шум за спиной: сквозь ворота, расталкивая людей и распихивая в стороны повозки, выезжает расфуфыренная в пух и прах кавалькада из нескольких десятков всадников. Все они — люди, очень громко смеются, что-то возбужденно выкрикивают и, похоже, пребывают в самом благостном расположении духа. В руках у некоторых рогатины, у других — луки, третьи гордо несут вьющиеся на ветру знамена. У ног их лошадей вьются собаки. Их много, поджарых и гибких, сосредоточенных и важных, очень опасных; псы молчат. Но шума, издаваемого людьми, хватает чтобы оглушить любого зеваку.

Смотрю на проносящихся всадников и приходит понимание, что прямо перед собой я наблюдаю королевский выезд на охоту! Точно такой, каким описывали его в школе. Вот и знамена — родовое королевское и городское. Мне так интересно и так необычно видеть все это вблизи, что невольно у меня открывается рот и я слежу за событием, боясь выпустить из внимания малейшую подробность. А их много, подробностей: мимо проносятся кони — караковые, буланые, соловые, рыжие! Все ухоженные, сильные и здоровые, не чета моей Фее, которую я считал прежде очень ладной лошадкой.

Вот какой-то паж — кто еще может это быть, молодой, едва ли не мой ровесник? — этот паж склоняется, едва не падая из седла, и хватает за грудь какую-то молодку, вытаращившую глаза на происходящее перед носом великолепие. Другой, наверняка приятель пажа, показывает на него рукой, облаченной в бархатную перчатку, и что-то выкрикивает на незнакомом мне языке. Все хохочут, зазевавшаяся дуреха отчаянно визжит, кони ржут, а собаки угрожающе рычат, но даже не останавливаются.

Королевская охота проносится мимо, и я даже не успеваю понять, кто там король и был ли он вообще среди этих веселых людей? Они исчезают в клубах поднятой с обочин пыли, но я все еще, разинув рот, слежу за улетающими над пылевым облаком значками. Конский топот становится глуше, крики стихают, но стоящие у ворот люди не торопятся проходить в город, застыв.

— Поехали, человек Одон, — еле слышный голос Хине-Тепу вырывает меня из зачарованного забытья.

Я резко оборачиваюсь, вспоминая, что моя спутница беседует с чужим Анку, но того уже нет рядом, он снова подпирает спиной остатки привратной башни.

— Поехали, — повторяет Сида.

Фея недовольно трясет гривой, когда я отрываю ее от поедания рассыпавшихся яблок, но послушно плетется внутрь Вайтры.

— У вас есть три дня. Если за это время не управитесь, то нужно будет продлить подорожную, — напоминает о себе усатый страж и я благодарно ему киваю.

— Что он тебе сказал? — спрашиваю остроухую о заскучавшем кровососе.

— Выразил почтение и готовность служить.

— Он сообщит о нас, о твоем прибытии в Сид… Гирнери?

— Они уже знают об этом.

— Как? Ведь он никуда не уходил! Он бы не успел! Это колдовство какое-то?

Мне кажется невозможным, нереальным ее заявление, я думаю, что она специально пугает меня, чтобы я вернее служил.

— Колдовство? Нет, человек Одон, это не колдовство в твоем понимании этого слова. Просто Туату видят глазами своих Анку. Если того пожелают. А сейчас я разговаривала не с этим… червем, а с Младшей Хозяйкой Сида — Ниацри. Она здесь, в городе.

— И что она сказала про меня?

— Что очень рада тебя увидеть, что хочет отдать тебе сокровища своего Сида и назваться твоей женой до скончания века. Твоего, разумеется.

Я оглядываюсь и вижу перед собой нечеловеческие глаза, наполненные смехом:

— Врешь?!

— Вру, — весело соглашается Хине-Тепу. — Ниацри не стала бы интересоваться таким беспомощным существом как ты. Ты, человек Одон, для нее прах, пепел сгоревшего сто лет назад леса, щебень упавшей в океан скалы. Никто, пустое место. Меньше, чем пустое место.

На самом деле для меня эта Ниацри существо того же порядка — я не знал о ней ничего еще час назад и жил припеваючи. Ну не совсем припеваючи, скорее — сносно. У многих и такой жизни нет.

— Подумаешь! — дергаю подбородком. — Тем лучше!

Пока мы мило беседуем, я успеваю оглядываться вокруг. Улицы чуть шире, чем в Хармане, такие, что пара телег разъедутся не соприкоснувшись, домишки почти такие же, разве только трех- и четырехэтажных побольше, чаще встречаются паланкины и коляски, запряженные парой, а то и двумя парами лошадей, люди такие же как в моей родной деревне — в общем ничего особенного. Здесь не сидят на крышах Святые Духи, по канавам не течет молоко, а из открытых окон не таращатся на меня бесчисленные красотки. Если здесь и есть таковые, то предпочитают заниматься каким-то другими делами.

— Расскажешь, зачем мы сюда приехали? — спрашиваю у остроухой. — И куда мне теперь Фею направить?

— Пока прямо, — отвечает. — Нам нужно где-то остановиться, а ночью пойдем на городское кладбище.

Вот так и знал: свяжешься с этой кровососущей нечистью и кладбищ нипочем не избежать! А я их с самого молокососного возраста жуть как боюсь! Я и деда-то хоронить на почти заброшенное кладбище поперся только потому, что со мной почти вся деревня пошла! В одиночку я бы не пошел туда ни за какие сокровища! Очень мертвяков боюсь! Говорят, иногда в лунные ночи они поднимаются из земли и утаскивают в свое черное мертвое царство всех, кто попадется им на пути! За кладбищами издавна нехорошая слава повелась. Если обряд захоронения не провести как положено, то вскорости жди в гости посланцев из мира Смерти! Да есть ли такие, кто вообще не боится мертвяков?! Разве только Анку — тем вообще все безразлично, они сами куда хочешь любого мертвяка утянут.

— Слушай, — вспоминаю вдруг, — помнишь, ты грозилась сделать меня своим Анку? Я вот что подумал: а ведь это же невозможно!

— Почему это? — в голосе остроухой слышится легкое любопытство.

— Ну подумай сама: ведь Анку приходят за людьми, соблюдая строгую очередь. И хоть нам, людям, она часто непонятна, но она есть! И любое нарушение очереди будет нарушением закона! Поэтому, превратив меня в Анку, ты бы стала нарушительницей!

— И что? — она все еще не понимает.

Я уже и сам начинаю сомневаться в своей догадке:

— Разве не положено было Туату наказать тебя?

— Меня? Из-за тебя? — Хине-Тепу издает какой-то непонятный звук, похожий на комариный писк. — Человек Одон, ты слишком много о себе мнишь. Просто поверь, что если мне нужно будет сделать из тебя Анку, то препятствием этому будет только наша личная с тобой договоренность. И никакой закон, придуманный другими людьми или Туату, не сможет меня остановить.

Каждый раз, когда я начинаю думать, что немножко разобрался в мире кровососов, оказывается, что я не знаю ничего! И если так дела обстоят со мной, то что говорить о большинстве моих соплеменников? Бедняги, они ведь вообще ничего не знают!

Но соглашаться таким уничижением моей скромной персоны не хочется и я захожу с другого конца:

— Не зря же ваш Сид не пускают в наш мир? Если бы ты стала вести себя здесь так, будто ты из числа здешних Туату, то тебя бы точно наказали! Или даже весь ваш Сид!

— Чушь, — возражает Хине-Тепу. — Ничего бы не произошло. Мы пока еще не здесь не потому что имеем какие-то обязательства перед людьми, а потому что потеряли силу и не могли оградить свой Сид от опасностей. И те Сиды, которые могли это сделать, в те времена приняли нас под свою защиту — мы стали зависимыми и, значит, подчиненными. Но это было давно, а мир с тех пор сильно изменился. Теперь мы сильны, и осталось только доказать это.

— Ты хочешь сказать, что между людьми и Туату нет никаких договоренностей и то, что мы до сих пор живы — не результат соблюдения закона?

— Наверное, мне не следовало бы тебе этого говорить, но ты прав. Если мне нужен будет Анку, я возьму любого из вас и ни один Туату не станет мне перечить. Это мое право.

Святые Духи! Я начинаю беспокоиться за свой разум! Только в голове сложится более-менее четкая картинка о том, как устроен мир, как эта кровососка норовит разбить ее вдребезги!

Фея останавливается перед застрявшим в дорожной колдобине возком, вокруг которого бегают двое священнослужителей. Понаблюдав за суетой самую малость, я соображаю, в чем дело! Святое Уложение запрещает им работать в субботу, а худосочный возница не может в одиночку выдернуть колесо из рытвины. Он тужится, упирается руками и ногами, но если не считать вздувшихся на лбу жил, никакого толку от его усилий нет. У дверей ближайшего дома собралась стайка детей лет пяти-семи, они радостно обсуждают небывалое событие, громко галдят и смеются.

— Бесовы дети! Чтоб вас демоны прибрали! — зло бросает в их сторону слуга Святых Духов, детина с невыразительным лицом под выбритой макушкой и лопатообразными клешнями вместо обычных рук, но к колесу даже не думает прикасаться: соблюдение заповедей для него превыше всего сущего.

А второй священник, толстяк в пару стоунов весом, сверкающий злыми глазами из-под сросшихся на переносице бровей, узревает меня и ласково так говорит:

— Привет, парень. Не желаешь ли помочь нашему вознице? Тебе это зачтется!

Мне становится любопытно. Я не могу сообразить — каким образом мне зачтется такая незначительная помощь? Анку придет на пару недель позже? Но Хине-Тепу мне только что объяснила, что Анку приходят тогда, когда им нужно, а не когда я или еще кто-то с ними договорится. Может быть, мне будет даровано искупление? За такую-то малость? Что-то сомнение меня одолевает. Тогда что мне зачтется? Разве в Святом Уложении написано, что добрые дела плюсуются, а плохие вычитаются из общего итога? Нет, там прямо указано: «не считай совершенных тобою добрых дел и не совершай недобрых, только хороший человек наследует нам, но не тот, кто подобно купцу считает прибыли и убытки».

— Как же мне это зачтется? — спрашиваю мордатого.

Он кривит свою рожу, будто сожрал кислое яблоко. От этого его лицо становится совсем уж неприглядным и я даже перевожу взгляд на бедолагу-возницу.

— Сказано Святыми «не считай своих добрых дел», — перевирает Уложение священник и замолкает, словно полностью ответил на вопрос.

— Ага, — говорю, — даже не пытался считать, только спросил — как зачтется?

Смотрит на меня исподлобья, что-то соображает себе, снисходит до объяснения:

— Не знаю. Добрые дела не остаются без нака… поощрения. Про то Святым Духам ведомо. Хочешь узнать точно — спроси у них в вечерней молитве.

Меня дед частенько поучал, что никогда не нужно связываться со священниками. Очень уж мудреная у них вера, в которой нет места разумению, зато в избытке слепого поклонения неизвестности. Мы, крестьяне, не любим неизвестность.

Но с лошади соскакиваю, подхожу к вознице:

— Тяжело? — спрашиваю.

— А то ж! — выдыхает из худой груди.

— А не знаешь случаем, где такой Гуус Полуторарукий обитает?

Мужичок шарахается от меня прочь и почти падает, но мешает телега, в которую он упирается спиной. Видно, как мечутся мысли под его низким лбом, внезапно он обмякает, и, видимо, на что-то решившись, выпаливает:

— На улице зеленщиков спросишь Донегала. Он знается с отребьем. Если сумеешь понравиться — он сведет тебя с Гуусом.

Ну вот. Еще ничего доброго не совершил, а мне уже зачлось, как и обещал священник — нужного человека долго искать не придется. Только непонятно, что так испугало тощего?

— А где такая улица?

— Прямо езжай до белой башни с огнями Святого Духа, там повернешь направо, а как доедешь до рынка, так и увидишь нужное место. А то спроси кого-нибудь.

— А двор постоялый там найдется?

— А ты где-нибудь видел рынок без постоялого двора рядом? — вопросом отвечает доходяга.

— В нашем Хармане возле рынка нет постоялого двора, — привожу свой веский довод.

— В Хармане? Это где же такая дыра?

Обсуждать с ним значение Хармана для королевства я не собираюсь.

— Давай что ли, подвинься! — плюю на ладони, ухватываюсь за спицу колеса и что есть сил тяну его вверх и на себя.

Возница подхватывается, тоже тянет. С чавканьем колесо вырывается из размокшей глины, я отпускаю спицу и выпрямляюсь.

— Всего делов-то! — ухмыляется лысый священник.

— Так сделал бы, — бросаю ему, как мне кажется, насмешливо, но он никак не реагирует и грузно переваливаясь с ноги на ногу, лезет в возок, сверкая бледными икрами из-под многократно штопаной хламиды.

Влезаю в седло, в пояс мне цепляются цепкие руки Туату.

— Слушай, — говорю ей, — а из священников вы Анку делаете?

— Мы — нет, — отвечает. — Мы ни из кого Анку не делаем. Мы заперты в Сиде. Забыл?

— Ну я имею в виду Туату вообще, — объясняю ей свой вопрос, а сам объезжаю медленно ползущий возок со святошами.

— Конечно. Нет разницы среди людей из-за рода ваших занятий.

— Что, и короля тоже можете?

— Не все, не всякого и не всегда. Но если нужно будет, то и короля.

Я ровняюсь с возницей, уверенно погоняющим коротконогую коняжку и на правах старого знакомого напоминаю о себе еще раз:

— Слышь, мужик, а возле того рынка меняльная контора есть?

Он не отвечает, потому что во рту у него ароматическая трубка с храмовыми благовониями, вызывающими кратковременный дурман в голове. Он показывает мне растопыренную пятерню, долженствующую означать, что меняльных лавок в той округе наберется не меньше пяти.

У белой башни я сворачиваю. Он не только белая, она еще и огромная! Гороздо больше — раза в три — той, из которой я прыгал на Кюстинской площади. Если бы пришлось прыгать из этой, я переломал бы себе ноги и ребра — самое близкое окошко на высоте семи человеческих ростов. Повезло Карелу и мне, что Клиодна остановилась не в этой белой башне.

Пока добираемся до жилища Донегала, я глазею по сторонам и город мне определенно нравится. Как-то поживее нашей дыры будет: люди снуют, ослы ревут, коты шастают по крышам, возле засорившихся канав суетятся люди в красных безрукавках — видимо, расчищают стоки. В Хармане если бы канава засорилась, то никому бы и дела до нее не было. Мусор сам бы сгнил со временем и утек с дождями. А здесь смотри-ка, чистят! Почему-то осознание этого приводит меня в восторженное состояние.

От рыночной площади в разные стороны тянутся шесть улиц. И улицу Зеленщиков видно сразу — почти у каждого дома первый этаж занимает лавка ботвинников. Всюду лопухи, травки и невиданные мною прежде плоды. Рядом присоседилась улица, видимо, мясников, а чуть поодаль — хлебопеков. Даже вывески специальные не нужны, чтобы понять кто здесь на какой улице. Только интересно, как приезжим найти нужную улицу ночью, когда лавки закрыты?

И народу, народу бродит меж лавок! Только и видно: головы в шапках, простоволосые, в чепцах, с косами и лысые — прямо море голов. Наш бы с дедом мед сюда — вот где оборот был бы! Зря меня дед не слушал, отказывался сюда наведаться. Давно бы уже богаче Шеффера жили.

Мечтания обрываются, потому что я въезжаю на нужную мне улицу. Хорошо бы сразу на постоялый двор, а уже потом искать неведомого мне Донегала, но очень мне хочется закончить дело с Гуусом. Хине-Тепу не возражает. У первого же торговца огородными травами спрашиваю:

— Эй, почтенный, скажи мне, как найти Донегала?

По окладистой бороде и солидной золотой цепи на объемном пузе я понимаю, что передо мной очень важная персона — как бы не сам глава местного цеха поставщиков ботвы. Догадка быстро подтверждается: перед ним вытянулись четыре работника лавки, и он им что-то степенно выговаривал. И сразу соображаю, что если его дом ближайший к рынку, то и оборот у него лучший, а значит, побогаче он будет, чем все остальные — как есть старшина гильдии. Если, конечно, у них здесь есть особые гильдии для зеленщиков или каких-нибудь брадобреев. Про себя называю дядьку Бородой, и тут он снисходит до ответа:

— Зачем он тебе? — любопытничает лениво. — У меня товар не хуже. Бери здесь, найду все, что нужно.

— Я бы взял, почтенный, но у меня денег — даже на пирожок с зайчатиной не хватит.

— Тогда проваливай, — Борода отворачивается в сторону к своим служкам, — много вас таких ходит здесь.

— Если у вас еще кто-нибудь утащит хоть пучок редиски, тупые уроды, — начинает он внушение своим приказчикам, — я вам ваши тупые безглазые бошки поотрываю к Святым Духам. Или не поленюсь, схожу к квартальному и сообщу, что у вас поддельные документы. И поверьте мне, Эти с вами долго разбираться не станут…

Я зачем-то слушаю его страшные угрозы, и мне становится смешно.

— Спасибо на добром слове, добрый человек, — я решаю поблагодарить Бороду за оказанную мне любезность. — Теперь буду знать, как принято обращаться с незнакомыми людьми в прекрасном городе Вайтра.

Он опять поворачивается ко мне, вязко осматривает нас от копыт Феи до моего румяного лица, сплевывает под ноги и заключает:

— Да мне поровну твои знания, сосунок. Будь ты хоть сам королевский племянник. Вали отсюда, если денег нету!

Немигающим тяжелым взглядом он смотрит на меня и я тушуюсь, отвожу глаза и пихаю Фею пятками под ребра, чтобы быстрей пронесла меня и Хине-Тепу мимо неприветливого торговца. Должно быть, тяжело приходится его несчастным батракам. И по их опустившимся плечам я догадываюсь, что очень близок к истине.

Донегал находится в восьмой от площади лавке. Ему лет тридцать, половину лица пересекает багровый рубец, опустивший краешек левого глаза на пару пальцев ниже правого — личность приметная. Он торгует один, без помощников.

И на мой вопрос о Гуусе Полутораруком он задумчиво устремляет взор к небу, тяжело вздыхает и говорит:

— Да когда же это кончится, а? Завязал я! Как от папани получил эту лавку в наследство, так и завязал! Купи лучше травку. Зеленая, свежая. Видишь, еще роса не высохла?

У него на подбородке и горле сухая шелушащаяся кожа, покрасневшая и с мелкими пупырышками. Неприятная личность. Я бы поостерегся покупать у такого петрушку и базилик. Мало ли чем он их поливает? Видимо, так думаю не я один — покупатели к Донегалу не спешат.

— Пять оловяшек, — говорю как бы в задумчивости.

Зеленщик ожидаемо по-доброму улыбается мне, но слова, срывающиеся с его тонких губ, рушат мои надежды:

— Малой, ты из какой дыры сюда приехал? За пять оловяшек я тебе пучок зелени подсохшей могу продать и ничего больше. И только из-за того, что ты убогий и поэтому жалко мне тебя. Еще и чучело какое-то с собой возишь.

Он замолкает, с ленивым любопытством разглядывая мою спутницу, укутанную в свою бесформенную хламиду — только глаза чуть-чуть видны — а я стал думать о необыкновенной дороговизне столичной жизни.

Через четверть часа Донегал начинает хмуриться и заявляет:

— Ехай отсюда, малой. Не загораживай своей кобылой лавку от покупателей.

— Мне нужно к Гуусу, — отвечаю, — а ты дорогу говорить не хочешь.

— А если я тебе по башке вот этой дубиной? — торговец показывает мне суковатую палку, прислоненную к стене у входа в лавку.

— За что? Я законов не нарушаю. Товаром вот интересуюсь. Присматриваюсь тщательно. Но если ты все же начнешь делать глупости, тогда я чуть дальше отъеду, встану там и буду всем желающим совершенно бесплатно показывать свои шишки и синяки, вопить о том, как многоуважаемый Донегал избивает своих клиентов, и призывать проклятья на твою голову. Торговлишка у тебя и так кое-как идет, а через час вообще прекратится навсегда.

Он недобро усмехается:

— А если я позову стражу, то тебе таких тумаков навешают, что сидеть на своей кобыле не сможешь целую седьмицу. И из города тебя точно выкинут.

— Это вряд ли, — беззаботно отмахиваюсь от нелепого предположения. — Я несовершеннолетний, меня трогать нельзя. Ведь не поедет же никто в Харман за разрешением от опекуна на мое задержание? Нет, не поедут.

Он долго задумчиво смотрит на меня, потом на соседнюю лавку, где свои овощи перед какой-то стряпухой расхваливает тощий бледный мужичок. По лицу Донегала пробегает довольная усмешка, он манит меня пальцем и, когда я опускаю к нему голову, он громко шепчет:

— У меня есть к тебе предложение! А давай мы вот как сделаем: я тебя взгрею дубиной, ты отъедешь вон туда, — он показывает направление, — встанешь там и начнешь делать то, что только что мне обещал, но вот орать будешь не про меня, а про Сигмунта — вон он, тощий, стоит, чтоб его Эти прибрали! Сквалыга!

Видя, как я хочу возразить, добавляет:

— А я тебя за это вечером к Гуусу отведу. Бесплатно! А про Сигмунта не волнуйся — плохой он человек. Каждый вечер свою бабу лупит чуть не до смерти, давно пора его проучить, да только нету такого закона. Видишь, видишь, какая у него злая рожа? Так и зыркает по сторонам, норовит кого-нибудь со свету сжить!

Думаю я недолго. Мне не нравится мысль порочить человека выдуманными грехами, но особенного выбора у меня нет, ведь судя по тому, что за пять оловяшек мне пообещали лишь пучок травы, дороговизна в Вайтре отчаянная и каждый грош нужно тратить разумно. Шкуру свою немножко жалко, но я ведь молодой? Зарастет быстро.

— Спутница моя пусть пока у тебя в лавке посидит, — говорю Донегалу. — Или подожди, пока я ее на постоялом дворе пристрою.

— Я подожду, — обещает зеленщик и сразу советует: — Хороший стол в таверне у Тима Кожаные Щеки. Недалеко. И недорого. Если поспешишь, можешь успеть. И вроде бы пустовала у него пара комнат. Прямо по улице до храма, а там справа увидишь — вывеска приметная.

Постоялый двор и в самом деле выглядит добротным. За стойкой считает мелочь хозяин — его висящие гладко выбритые щеки настолько необычны, и так похожи на кожаные мешки для перевозки воды и масла, что становится понятна причина появления такого странного прозвища.

Мы быстро сговариваемся. Цена неприятно поражает меня в самое сердце — пятнадцать оловяшек за ночь! По меркам Хармана этих денег хватило бы на неделю. Да что далеко ходить — я у Герды жилье снимал за сорок монет в месяц! А здесь за ночь — полтора десятка!

— Не огорчайся, — утешает меня Тим, показывая комнату. — В стоимость входит завтрак. На одного. Столица, здесь все дорого. Приехал бы зимой, когда нет ярмарок, все было бы дешевле. За полдюжины сговорились бы. Давай-ка мне свою подорожную, я у квартального сам отметку сделаю на седьмицу.

Хине-Тепу остается одна, а я, переодевшись в одежду поплоше, возвращаюсь к хитроумному Донегалу.

Лупит он меня своей дубиной так, словно решил выместить какую-то давнюю обиду. Будто не я извиваюсь под его палицей, как змея на сковородке, а тот самый Сигмунт, пакость которому он решил устроить. Больно! И пара ссадин заживать будут долго, но дело — прежде всего. Обзаведясь десятком синяков, отбегаю в сторону и начинаю вопить:

— А-а-а-а! Бедный я несчастный! Никого у меня заступников нету! Люди, посмотрите, как добрейший Сигмунт поколотил меня, когда я просто понюхал пучок его редиски! Ой, помру сегодня! Бедного сироту обидели!

Я исторгаю из себя ложные обвинения с неистовостью площадного шута. Громко, яростно и люди мне верят, сначала вокруг собирается небольшая толпа и зрители мне сочувствуют. Некоторые настолько участливы, что того и гляди пойдут несчастного Сигмунта учить жизни.

Сам бедолага сначала пытается объяснить людям, что их обманывают, потом делает вид, что он здесь постороннее лицо, но быстро понимает, что это не способ избежать позора. Тогда он спешно закрывает лавку и исчезает где-то в ее недрах.

Довольный Донегал в это время расхваливает свой товар одновременно трём покупателям: какой-то дородной тетке, шустрому поваренку и подвыпившему кожемяке. Все трое были в числе тех базарных зевак, которые обязательно сбегаются поглазеть на то, как кого-нибудь обидели.

Еще через четверть часа я возвращаюсь к нему снова переодетый и вымытый, а зеленщик довольно потирает свои корявые руки:

— Малец, сколько денег тебе нужно, чтобы отрабатывать этот номер каждый день? У каждой лавки на этой улице? Кроме моей, само собой.

Я почесываю отбитую палкой спину, морщусь и злюсь:

— Совсем ты дурной, Донегал? Если такие фокусы проводить каждый день, то уже послезавтра тебя выгонят с этой улицы. Перед этим хорошенько намнут бока — чтобы не придумывал пакости для других. Сигмунту теперь долго не отмыться, думаю, как бы к нему в лавку сердобольные тетки стражу не вызвали.

— Поделом, — хохочет зеленщик. — Ух и надоел он мне своей постной рожей! Раньше до моей репки и спаржи редко какой покупатель добирался, а сегодня я почти недельную выручку сделал. Каждый день бы так!

— Поздравляю, — бурчу недовольно. — Веди меня к Гуусу.

Время уже подходящее, большинство лавок потихоньку закрываются, поток покупателей иссякает. Донегал громко свистит и из дома напротив выкатывается толстый мальчишка. Мой ровесник или чуть младше. Его голубые глаза неестественно выпучены — наверняка какая-то родовая болезнь. Встречались мне такие: у одних от прадеда до правнука все с огромными носищами, у других какое-нибудь ухо вбок оттопырено. А этот вот с глазами как у испуганной лягушки.

— Эй, Ося, я уйду ненадолго, присмотри за товаром, — распоряжается Донегал. — Как обычно.

— Ага, — кивает ему мальчишка и хватает с прилавка пучок разной зелени. Парочка красных редисок отправляется сразу в его огромную пасть.

— Проглот, — жалуется мне зеленщик на пучеглазого Осю. — Не столько продаст, сколько сожрет. А мне потом с его папашей объясняться. А остальным вообще веры нет — все разворуют. Ладно, пошли.

Мы идем сначала по широким улицам, потом углубляемся в узенькие переулки, и мне начинает казаться, что добром этот поход не закончится. На всякий случай спрашиваю у провожатого:

— Эй, друг, а кто такой Гуус Полуторарукий и почему его все боятся?

Он на мгновение замирает, сбиваясь с уверенного шага, плечи его заметно напрягаются, но очень быстро зеленщик принимает прежний невозмутимый вид и нехотя отвечает:

— Гуус — предводитель городской шпаны. В основном под его рукой ходят бестолковые малолетки вроде тебя, промышляют мелким воровством, но иногда берутся и за более серьезные заказы. Их много, они голодные и злые, поэтому осечки случаются редко. Маро несколько раз пытались чистить трущобы города от гуусовских бандитов, но те каждый раз растворялись среди подземелий, в которых даже Этим ориентироваться трудно. В общем, они не выходят без дела на поверхность, а Эти редко суются туда. Только если уж совсем шпана обнаглеет. Тогда вычищают по возможности.

— А ты откуда знаешь Гууса? На несовершеннолетнего ты, вроде бы давно не похож?

— Мы все стареем, малец, — отвечает Донегал. — Жить в темноте катакомб — это не по мне. Да и Эти дают тем, кто решил завязать с прошлым целых десять лет свободной жизни. И только потом ставят в свою очередь. А там и еще десять лет впереди оказаться может. Мне уже тридцать. Десять лет под землей я бы уже не прожил. Да и дядюшку вовремя прибрали.

— Подожди-ка, а разве Эти не заставили тебя показать тайные ходы и все такое?

— Конечно заставили. У Маро не забалуешь. Да только и Гуус не лыком шит и не пальцем делан. В общем, Этим достались все больные, увечные и недовольные — те, кто сами желали смерти или говорили против Гууса.

Я обдумываю его слова и выходит у меня, что Анку не такие уж и всесильные, как мы о том привыкли рассуждать. Есть недовольные их властью и даже много.

Заканчиваем мы наш путь в неприметном тупичке у кривой дверцы.

— Здесь, — говорит Донегал и как-то по-особенному колотит в нее сапогом.

— Чего тебе? — отзывается кто-то по ту сторону. — С собаками познакомить?

— Не! — быстро тараторит мой проводник. — Это я, Донегал. Здесь парнишка один Гууса ищет.

— Ну и пусть ищет, — отвечает невидимка. — Тебе-то какое дело?

— Передайте Гуусу, что я от Карела с Болотной Плеши! — кричу я, пока нас окончательно не послали подальше отсюда.

— Что? — дверь надрывно скрипит и в узкой темной щели показывается глаз с бельмом.

— Карел с Болотной Плеши велел…

— Проходи, — дверь открывается ровно настолько, чтобы я смог в нее протиснуться. — А ты, морковкин барон, вали отсюда!

За закрывшейся дверью послышалось недовольное брюзжание зеленщика:

— Сам ты лошак! Старый пень.

Внутри помещения темно, только слабый свет из дверных щелей еле пробивается внутрь. Я пытаюсь привыкнуть к темноте, но не успеваю — чья-то сухая клешня требовательно цепляется за мой локоть и тащит за собой.

— Не бойся, здесь споткнуться не обо что. Пошли-пошли! — я подчиняюсь и шагаю следом за стариком.

Какое-то время мы медленно плетемся и слышится только шорканье его ног.

— Осторожнее. Ступенька, еще ступенька. Много ступенек. Порог высокий. О-па! — он придерживает меня от падения. — Не спеши, мальчик. Направо сейчас…

Мы куда-то спускаемся. На двадцать шестой ступеньке — все они разной высоты и идти по ним быстро не смог бы никто — я на мгновение отвлекаюсь от них и сразу теряю счет. Я никак не могу привыкнуть к темноте, потому что чем дальше мы идем, тем темнее становится. Не видно вообще ничего! И тьма приобретает необыкновенную плотность, обволакивает меня, звенит в ушах. В нос пробивается гнилостная вонь, появляется ощущение затхлости и сырости. Вокруг ощутимо холодеет. Меня начинает трясти легкий озноб.

— Не бойся, мальчик, скоро станет светлее, — скрипит поводырь.

И точно — впереди появляются сначала пятна, а потом я начинаю различать стены, мрак отступает в углы, и мы скоро оказываемся в просторной комнате с дырой в очень высоком потолке.

Наверняка днем сверху падает яркий столб света, ослепляющий любого, кто проберется до этого помещения по темным лабиринтам, но сейчас в круглом кусочке неба видны звезды.

— Жди здесь, — произносит старик, отступает в темный угол и буквально растворяется в нем.

Я стою в центре, под звездами, верчу головой, но картина яснее не становится. Тихо, как в склепе. А может быть, это и есть какой-нибудь склеп?

— Откуда ты знаешь Карела? — из темноты раздается незнакомый голос.

Это происходит так внезапно, что я вздрагиваю и начинаю испуганно озираться.

Голос странный, он как будто прожевывает слова перед тем, как их произнести. Чувствуется небольшой акцент, он произносит «Карела» как «Кар Эла», и делает большие паузы перед каждым словом.

— С кем я разговариваю?

— Мне сказали, что ты искал меня и называл имя владетеля Болотной Плеши?

— Если тебя зовут Гуус Полуторарукий, то да — я искал тебя.

— Тогда ответь — откуда ты знаешь Карела?

Сколько я не вглядываюсь в черноту углов, но так и не могу разобраться, кто и откуда со мной разговаривает. Звук исторгается сразу отовсюду.

— Мы встретились с ним в Хармане. Я помог ему с деньгами и еще… в одном деле.

— Какой у него был клинок? — задает невидимка неожиданный вопрос.

— Я не очень разбираюсь в них, чтобы уверенно судить о том, но одно знаю точно — у его клинка был потайной механизм.

— И что он открывал?

— Серебряное лезвие!

— Верно. Ты знал Карела. И знал его достаточно близко. Хорошо, скажи мне, зачем ты пришел?

Я собираюсь с мыслями и выпаливаю:

— Когда Карел погиб, он оставил…

— Погиб?

— Так получилось.

— Он выполнил свой обет?

— Да, если мы говорим об одном и том же обете, связанном с событиями на Болотной Плеши, произошедшими многие годы назад.

Гуус — если это он — молчит. Видимо, соображает что-то и решает, что теперь со мной делать.

— Эй, мне продолжать?

Из угла слева за спиной раздается шорох. Я поворачиваюсь и вижу перед собой неопределенное существо. У него действительно полторы руки: левая длинная до колена, правая короткая, еле достает до пояса. Но обе они оканчиваются массивными пятернями. Он приближается ко мне и я различаю его очень породистое лицо, будто созданное для того, чтобы служить натурой скульптору, ваяющему памятник какому-нибудь королю. Его спина изогнута вправо, словно в детстве его огрели здоровенной дубиной, он сломался, да так все и осталось.

— Я Гуус, — сообщает мне уродливый человек. — Карел был мне как брат. И мне жаль, что я не присутствовал при его кончине. Как он умер? Ты сказал, что он успел убить Клиодну?

Если он хотел меня удивить, то ему это удалось. Я ведь думал, что мне досталась судьба единственного человека, знающего о Туату.

— Немножко не так. Клиодну убил я. Я выбросил ее отрубленную голову на солнечный свет. А Карел остался там — удерживать ее тело, пока я бежал к окну. Не думаю, что ему удалось выжить. Да и кричал он так, что… Нет, не может быть, чтобы он выжил. Он так же мертв, как этот камень, — я топаю по полу.

Полуторарукий хмурится. Словно весть о смерти бродяги Карела принесла ему физическую боль. Наверное, так и должно быть у хороших друзей? Тогда я не очень хороший друг, потому что мне Карела не было жалко ни капельки — ведь он сделал именно то, о чем мечтал. Но, возможно, он поторопился умереть? Кто знает, что еще мог бы сделать наш общий друг Карел?

— Печальную весть ты принес, юноша, — сообщает мне этот странный человек, будто сам я ее трагичности не понимаю. — И вместе с тем радостную! Если это вышло у Карела, то, значит, мы все же можем добиться освобождения от власти этого ненавистного племени!

Его глаза заполняются влагой и странным блеском, нижняя губа начинает дрожать.

Мне странно, что неустрашимый предводитель подземных шаек оказывается настолько слезливым и чувствительным, но может быть, я чего-то не понимаю?

Гуус своей длинной лапой достает из сумки на поясе грязную тряпку с драными кружевами по краям — когда-то она была огромным носовым платком — и вытирает лицо, размазывая выступившие слезы по щекам:

— Спасибо, друг, — дрожащим голосом произносит он, — спасибо тебе за добрую весть, ты вернул мне веру в будущее. Спасибо тебе и прощай. Слепой Харри выведет тебя обратно.

Он поворачивается, собирается уйти!

— Эй, Гуус! У меня к тебе дело! — кричу я страшным шепотом, чтобы не нарушить таинственность окружающего меня мрака. Мне кажется, что крикни я в полный голос и сами стены обрушатся на мою голову. — Карел обещал, что у тебя найдется для меня кое-какое наследство!

— Наследство? — он морщит свой ясный лоб. — Какое наследство?

Мне кажется, он искренне удивлен и не будь у меня зашитого в подоле прощального письма от Карела, я бы поверил Полуторарукому.

— Вот, — я разрываю подкладку, достаю единственное, кроме памяти, что осталось мне от погибшего друга и протягиваю записку Гуусу.

Он оглядывается, что-то командует невидимым мне подручным и из тьмы выползает какой-то хромец с еле тлеющим фонарем в руке.

Полуторарукий вглядывается в строчки, короткой рукой чешет себе впалую грудь и бормочет:

— Ну, здесь ничего не поделать. Положено, значит — положено. Видно, нашел в тебе что-то мой погибший брат. Эй, Куннар!

Хромец снова выступает из тени, весь вид его говорит о том, что готов он выполнить любую прихоть предводителя. Прикажет мне сапоги лизать — будет наводить блеск, а велит перерезать мне горло, то и это требование верный слуга исполнит с вдохновенным старанием.

— Куннар, — командует между тем Гуус, — принеси мне сверток из старой кельи. Только быстро, времени уже мало осталось, пора нам и делом заняться.

Хромец суетливо кивает и растворяется в сумраке.

Стоим, я смотрю на Полуторарукого, он — на меня. Общих дел, кроме наследства Карела, у нас нет, обсуждать нечего. Время идет, хромой Куннар где-то бродит. Странный человек Гуус — видать, долгая жизнь в пещерах лишает людей остатков разума. Он бы еще безногого послал — глядишь, через седьмицу я и обрел бы свое преемство.

— Расскажи мне, как вы добрались до Клиодны? — голос предводителя разбойников, внезапно раздавшийся в мрачной темноте, заставляет меня вздрогнуть.

Я вспоминаю недавние события и сам поражаюсь своей глупости и самонадеянности. Знал бы я тогда на что способны Туату и Анку — никогда в жизни даже и не помыслил бы о том поистине глупейшем приключении, в которое с такой необыкновенной легкостью ввязался.

Я говорю какие-то слова о том, как мы шли по замку, разыскивая логово Клиодны, а сам содрогаюсь при мысли о том, что в скором времени мне предстоит пережить еще одно подобное злоключение. Разница лишь в том, что теперь мою спину прикроет чистокровная Туату и если ей верить, то все должно пройти гладко.

Недолго длится моя история, но только я ее заканчиваю, возвращается Куннар. В его руках перетянутый витым шнуром сверток длиной примерно с мою руку. Хромец протягивает свою ношу Полуторарукому, но тот кивает подбородком на меня:

— Отдай, брат, эти клинки вот этому достойному юноше. Он найдет им лучшее применение, чем мы с тобой.

Ощутимая тяжесть ложится мне в руки. Кажется, я уже знаю, что оставил мне Карел. Разматываю один конец и начинаю соображать: доброе наследство досталось или не очень?

Под тусклым светом, падающим с ночного неба через дыру в потолке, я вижу хищный блеск стали. На развернутом лоскуте промасленной кожи лежат клинки: короткая дага, длиной всего в один локоть с полностью закрытой фигурным эфесом рукоятью; сломанная шпага, в которой нет никакого изящества, ее ширина чуть больше, чем мои два пальца. И последним я вижу подобие кухонного тесака, но только чудовищных размеров — он больше и тяжелее любого из тех, что я встречал раньше. По лезвиям всех трех бежит хитрозакрученная дорожка незнакомого узора, особенно тщательно расписан тесак.

— Всюду по клинкам пущено серебрение, — шепчет мне в ухо склонившийся Гуус. — Видишь витой узор из черно-белого металла? Это серебро! Если убивать тварей, то только этим!

Я уверен, что таких клинков нет ни у одного короля, в моих руках необыкновенное сокровище, но вот желаю ли я им владеть?

— Откуда это?

— Карел принес из своих болотных владений. Последнее оружие славной битвы, в которой множество кровососов нашли свою смерть!

Я вглядываюсь в отточенную сталь и уже готов разглядеть на ней отблески былых сражений, пожаров и славы, но ничего этого нет. Только несколько звезд отражаются блекло.

— Надеюсь, тебе пригодится, — произносит Полуторарукий. — Карел обещал мне, что однажды появится человек, который не устрашится черных Анку. И поднимет это славное оружие, которое одно и способно поразить мерзких тварей.

Зачем оно мне? Разве собираюсь я стать убийцей Анку? Нет! Мне бы спрятаться где подальше, переждать время, а потом вернуться за кладом — вот и все планы на ближайшее будущее. До того, как в мою жизнь вторгся Сид Беернис. Но и теперь я всем сердцем желаю побыстрее закончить навязанное дело и воспользоваться своим прежним планом. Очень уж он мне нравится. И нет в нем места никаким подвигам.

— Я бы с радостью пошел с тобой, храбрый витязь, — сожалеет Гуус, — но я никогда не был способен к открытой битве. И все же если нужно будет украсть что-нибудь или кого-нибудь придушить в безлунную ночь — обращайся. Теперь ты знаешь, где меня искать, и Харри запомнил тебя.

Он явно меня с кем-то перепутал.

— Послушай, Гуус. Я не могу сам тащить эти клинки через незнакомый город. Ты ведь знаешь, что сделают со мной кровососы, если найдут у меня серебро. Не мог бы ты поручить кому-то из своих подручных доставить их в таверну Тима Кожаные Щеки подземными путями? Для Одона из Хармана?

Предводитель шпаны досадливо чешет нос, но кивает:

— Завтра. Завтра в полночь тебе принесут твое оружие. Прощай, Одон из Хармана. Слепой Харри выведет тебя.

Он делает два шага в темноту и растворяется в ней, а в мою руку сзади вцепляется слепец и сразу тащит меня к выходу:

— Пошли, юноша, быстрее. Мне уже давно пора спать.

Мы спешим, я часто спотыкаюсь, дорога почти не запоминается, и я готов сожрать свою шляпу, но выводят меня из подземелья совершенно другим путем.

Поначалу я восхищаюсь предусмотрительностью Гууса, но очень быстро приходит понимание, что очень скоро я окажусь ночью в совершенно мне незнакомом городе. Один. Один Одон. А ночью по любому городу ходят только Анку да Желающие будят народ своими истошными воплями.

Я едва успеваю по настоящему испугаться, как Харри останавливается, открывает передо мной скрипнувшую дверь и буквально вышвыривает меня наружу, где я, конечно же поскальзываюсь и шлепаюсь в зловонную лужу, набитую какой-то жухлой листвой.

— Прощай, парень, в эту дверь не стучи, — бросает напоследок слепец.

Пока я барахтался в гнили, он успел закрыть дверь. Орать бесполезно: все окна в домах округи забраны тяжелыми ставнями, да и не высунет никто нос в ночь по доброй воле.

Глава 7

В которой Одону приходится оказаться в таком месте, куда по добру и собственной воле он не попал бы никогда

Брожу я долго, издалека иногда доносятся вопли Желающих и каждый раз я стараюсь отойти от них подальше. Хуже всего, что этой ночью мы с Хине-Тепу собирались прогуляться до нужного кладбища, но уже понятно, что и просто добраться до жилища будет подвигом.

До приметного трактира вислощекого Тима добредаю уже к утру, но никто не спешит распахивать передо мной ворота и приходится лезть через высокий каменный забор, по верхней плоскости которого кто-то заботливо рассыпал битые черепки. Острые.

Изрезался, замерз, несет от меня как из нужника на окраине. Зубы сильно колотятся друг о друга, грозя оставить меня без возможности вкушать в будущем что-то тверже манной каши.

На дворе ни души, я пробираюсь к коновязи и падаю на тюк сухой соломы, оставленный нерадивым служкой неподалеку от входа.

А будит меня с первыми петухами тот самый бездельник, что запамятовал прибрать солому. Да не один, а еще с тремя такими же лоботрясами, решившими выбить из грязного бродяги последние мозги. Они бесцеремонно тащут меня на двор, награждая незаслуженными зуботычинами и пинками.

Так бы бесславно и выбросили бы меня к бесам на улицу, если бы не вмешался хозяин корчмы. И только благодаря человеческой доброте этого достойного человека меня отмывают, заворачивают в белую холстину и ведут в снятую комнату, где на стуле перед окном я вижу Хине-Тепу, замершую в той же позе, в какой я ее оставил прошедшим вечером. Хоть она и остроухая кровососка, но я очень рад ее видеть — единственное как-то знакомое существо.

Когда слуги уходят, я падаю на кровать, обессиленный, но чрезвычайно довольный собой. Ведь вряд ли еще кому-нибудь в последние сто лет удавалось в одиночку пересечь половину Вайтры ночью. Если это не достойное песен деяние, то тогда что их достойно?

— Все хорошо? — спрашивает меня Туату.

— Замечательно.

У меня нет желания вести долгие разговоры, да и не поймет она меня. Что кровососке ночь? Как говорят у нас в деревне — она и есть порождение ночи. Разве может дите боятся мать? Она — хозяйка в ночи и сторонится света.

— Тогда в полночь мы с тобой пойдем на кладбище, — она сообщает мне это буднично, словно о чем-то незначительном.

Но мне, только что испытавшему на себе все прелести ночных похождений по Вайтре, не очень хочется вновь гулять по ее темным улицам.

— Может быть, стоит кого-нибудь нанять? — мои возражения вялы, ведь даже спорить сил не осталось.

— Человек Одон, голубчик, разве ты забыл, что я уже наняла тебя? Или это в человеческих привычках — перепоручать…

Что она говорит дальше, я не слышу, потому что сон набрасывается на меня с необыкновенной силой, закрывает глаза и погружает в забытье.

Снится какая-то мутная дрянь вроде Хине-Тепу, высасывающей из Полуторарукого мерзотную зеленую слизь, слепой Харри, играющий с дедом в кости, и когда из стаканчика с костями вдруг выскакивает Карел с огромными мечами в обеих руках, окровавленный и голый, сон обрывается и замещается глухой чернотой.

Просыпаюсь к ужину, тело ломит как после продолжительного покоса — будто выкосил в одиночку и без перерыва десяток лужаек.

Остроухая сидит в той же позе. Что за существо? Как она не устает?

— Эй, — говорю спросонья, — ты жрать-то не надумала?

— Я сыта, человек Одон, — отвечает Туату.

— Что-то не видел я, как ты ела хотя бы лепешку, — свешиваю ноги с кровати и чувствую, как желудок отзывается на это движение пустым урчанием.

— Я ела всего две седьмицы назад. Этого достаточно. Еще две седьмицы можно не тревожиться.

Даже боюсь представить, что она ела. Вернее — кого.

Вот бы мне так — раз в месяц поел и можно не морщить лоб, придумывая себе способ пропитания. Хорошо быть потусторонним существом. Выгодно. Не то что мне сейчас — живот полностью овладел телом и разумом и вопит: накорми меня!

Но внезапная догадка начинает ворочаться в мозгах, на некоторое время отодвигая в сторону даже голод. Если для Туату достаточно наедаться раз в месяц, то для чего же они установили такие порядки, что уже долгие годы люди, дожившие до смерти от старости вроде моего деда, становятся уникальной редкостью? Разве что убивают просто так — для развлечения? Я не заметил в Хине-Тепу какой-то чрезвычайной кровожадности. Мне вообще кажется, что ей все в нашем мире безразлично. Даже сидя у меня за спиной на Фее, она находится думами в каком-то другом месте. А, может быть, и не только думами. Если у этих тварей есть что-то, что заменяет им душу, то вот этим самым она всегда где-то далеко.

Людей много — целые города, Туату — мало. Их не стало особенно больше с тех пор, как они завладели нашим миром. Но если их мало, то и еды им нужно мало. Но почему-то они приходят однажды практически за каждым. Ну понятно, часть людей они обращают в своих слуг — Анку. Но не всех же? Если уже двести лет длится такое безобразие, то бессмертных Анку у них должно стать едва ли не больше, чем живущих людей. Однако их явно меньше. По крайней мере, видно не многих. Что-то не сходится у нас математика.

Во всем этом определенно есть какая-то загадка.

— Послушай, Хине-тепу, разве всем Туату нужно так мало еды?

— Пока растем, еды нужно больше. Когда я стану взрослой, то смогу быть сытой целый год, поев всего один раз.

Приехали! Еще того хуже. Тогда вообще нет никакого объяснения. Или это Анку такие прожорливые?

— А Анку?

— Что — «Анку»?

— Анку тоже могут есть так редко?

Она задумчиво — если Туату могут быть задумчивыми — смотрит на меня:

— Что, Одон, не понимаешь, куда деваются Прибранные?

Кручу головой как в детстве перед дедом:

— Не-а, не понимаю.

— Сид Беернис тоже не понимает.

Она отворачивается к окну, а я сижу с отвисшей челюстью.

В старые времена Туату довольствовались редкими путниками и всё было спокойно. Что заставило их стать кровожадными тварями, вылезти из своих Сидов? Что за сила? И сможет ли она загнать это шестипалое племя обратно в холмы? Сделать их вновь практически безобидными? Здесь определенно есть какая-то загадка. И Сид Беернис не понимает, куда деваются тысячи людей.

Хине-Тепу не оборачивается, но мне слышны ее слова:

— Мы надеемся об этом узнать, когда ты совершишь обещанное.

— Если мы убьем Морриг из Динта, ваш Сид получит возможность выйти в мир и узнать, почему так происходит?

— Да. Пока мы в Сиде, пока мы в числе младших, мы не можем претендовать на новые знания и значимые решения. И это невыносимо!

Святые духи! Я уже вообще ничего не соображаю. И понимаю, что мои вопросы закончились, ведь каждый новый мой глупый вопрос рождает еще десяток других, а к истине не приближает ни на шаг, запутывая еще больше.

— Сходи вниз, узнай у людей, как добраться до кладбища Кочевников. И лучше, если кто-нибудь тебе нарисует дорогу.

— А?…

— Иди уже, человек Одон, а то умрешь! Не от любопытства, так от голода.

Желудок, полностью согласный с остроухой, снова напоминает о себе и я спешу вниз, получить у Тима обещанный мне бесплатный завтрак.

С мечтами о котором пришлось расстаться сразу:

— Бесплатный завтрак, парень, а не ужин, — скучным голосом объясняет Тим. — Если хочешь бесплатный завтрак — иди на двор к свиньям. Если они еще не слопали твою порцию, то отбери и съешь сам!

Служки, собравшиеся вокруг его стойки, не стесняясь смеются в полный голос.

За пять оловяшек мне дают вполне сносный ужин из куска сочной баранины и какой-то каши из прежде невиданной крупы. В каше какие-то травки, от которых слюна прямо-таки течет рекой.

Пока ем, в голову приходят всякие мысли, иногда такие глупые, что сам себе удивляюсь: хотелось бы посмотреть на кровососку голышом — что там скрывается под ее бесформенным балахоном? Хотелось бы понять — моется она когда-нибудь или просто не загрязняется? Владеет волшебством или морочит мне голову? Если она всю жизнь просидела в Сиде, тех самых пор, когда людей еще не было на этой земле, то откуда знает о каком-то кладбище? Интересно, она умеет петь и можно ли назвать ее песню песней в человеческом понимании?

Почему-то сейчас приходит озарение, что она совсем-совсем-совсем чуждое нам существо. И то, что она немножко похожа на людей — это просто случайность. Или они специально принимают такую форму, чтобы не выделяться среди нас. Ведь бывают же безобидные ящерицы, выглядящие как ночной кошмар? Если бы волку предложили выбрать облик, он наверняка выбрал бы что-нибудь очень похожее на барана. Чтобы проще было подкрадываться, а то и жить в самом стаде.

Только опустошив тарелку и запив все кислым пивом, вспоминаю о данном мне поручении и снова плетусь к стойке Тима:

— Хозяин, а скажи мне, как найти здесь кладбище Кочевников?

Тим делает круглые глаза, еще покруглее, чем у Хине-Тепу, и я боюсь, что сейчас они выпадут из его головы:

— Парень, тебе зачем в это гиблое место? Надоело жить?

Его щеки стремительно сереют, он неподдельно испуган.

— А что такое? Разве Эти не сделали все дороги в нашем королевстве безопасными?

Тим нависает над стойкой, складывает на нее сухие руки с шелушащейся кожей, внимательно приглядывается ко мне и начинает вещать:

— На кладбище Кочевников никто не ходит уже двести лет. Потому что там обитает что-то такое, с чем не могут справиться и Эти. Территорию огородили и выставили стражу из Этих. Они всегда там болтаются и убивают без предупреждения каждого, кто оказывается рядом. Все еще хочешь там побывать?

Знал бы Тим, что совсем недавно я почти по своей воле забрался в Сид, а до этого принял участие в убийстве Туату — главы другого Сида, он, наверное, не стал бы пугать меня детскими страшилками.

— Если это такое страшное место, то, наверное, каждый горожанин должен знать, где оно находится? — я ковыряю щепочкой в зубах, изображая полнейшее безразличие к страхам Тима. — Вот и расскажи мне, как туда попасть. Или как туда не попасть.

— Парень, ты нормальный вообще? — спрашивает меня трактирщик и отворачивается к пивным бочкам налить пару кружек загулявшему бакалейщику.

— Тебе человеческим языком говорят: там делать нечего. Там нечего делать солдатам, Этим и даже парням Гууса, — имя Полуторарукого он произносит едва не шепотом, — а уж тебе и подавно. Сходи лучше к тетке Эльзе — у нее отличные девчонки!

— Своя есть, — отмахиваюсь от предложения. — Так расскажешь или мне еще у кого спросить?

— Иди, спрашивай. И не забудь завещание написать. А я не желаю быть тем, кто приложил руку к твоей кончине. Даже если ты совсем сумасшедший. Так что иди отсюда, парень, и выбрось глупости из своей бестолковой головы.

Вот почему так? Если человек хочет доброе дело сделать, то добрым он считает только то, что сам таковым полагает. Как мне его переубедить, что кажущееся зло таковым не является?

— Ладно, хозяин, как скажешь. Плесни-ка мне тогда еще пару кружек своей кислятины.

Иду с пивом к подвыпившему бакалейщику, угощаю и четверть часа слушаю его стенания о том, что бабам верить нельзя потому что они все и особенно его жена Клаудия — продажные девки, грязные коровы, норовящие наставить рога каждому, кто хоть немного им доверился.

— Отведи ее на кладбище Кочевников и…

— Что ты! — он даже зажимает себе рот рукой! — Слыханное ли дело такое с живым человеком делать? Лучше уж я сам с нее шкуру спущу. И ты о кладбище не думай — не доведет тебя такая дума до добра.

Да что это за место такое? Почему его все боятся и даже не желают о нем говорить? С другой стороны, почему я думал, что Туату будет стремиться на обычное кладбище? Что ей делать на обычном кладбище?

После долгих уговоров и трех кружек лучшего пива от Тима бакалейщик — его зовут Руди — соглашается нарисовать мне дорогу. Я долго запоминаю, что один квадратик — это высокий деревянный забор, следующий, похожий на первый как две капли воды — баня, и другой, неотличимый от первого и второго — школа для будущих королевских навигаторов. Понятия не имею, кто это такие. За очередным четырехугольником, который как раз и будет пустырем перед кладбищем, мне стоит быть осторожным даже в разгар белого дня. Там ходят Остроухие и отлавливают всех, кто оказался рядом.

Судя по корявому рисунку, идти не далеко — десяток кварталов. Можно будет не брать Фею, доберемся на своих ногах.

И все же о том, что за страх затаился на старинном кладбище, бакалейщик упорно молчит. Только делает испуганное лицо, всхлипывает и закатывает свои глазки, изображая подступающий обморок. Не ломать же ему пальцы?

Возвращаюсь в свою комнату сытый и готовый к новым подвигам. Немного все-таки напугал меня Тим, но, думаю, Хине-Тепу сможет рассеять его страхи.

— Эй, — говорю ей, пребывая в самом благодушном настроении, — что за беда притаилась на кладбище Кочевников? Почему люди не хотят нас туда отвести?

Она смотрит на меня так снисходительно, поднимается, накидывает на голову капюшон своего бесформенного одеяния и непонятно отвечает:

— Я не смогу ничего тебе сказать, человек Одон. Не потому что не хочу, а потому, что ты не поймешь. Ведь ты не сможешь осознать того, что свет может быть жестким, что все сущее в мире состоит всего лишь из одного. Ты не поймешь, как мертвое может быть живым, а живое мертвым. В твоем языке нет слов тому, что ждет нас на кладбище. Но я тебе обещаю — с тобой ничего кроме нескольких неприятных минут не случится. Так что пошли.

Никак не могу сказать, что меня убедило ее объяснения, но выбора мне кровососка не оставляет: назвался грибом — соответсвуй!

А на улице уже совсем ночь — звезды блестят, обе луны друг за дружкой выползли на небо. Где-то далеко слышны вопли Желающих. Мы выходим на улицу и нос к носу сталкиваемся с каким-то оборванцем, который тащит сверток, обещанный мне воровским королем — наследство Карела.

— Эй, — окликаю его. — Тебя не ко мне ли послали?

Он шарахается в ближайшую подворотню, но сразу высовывает из-за угла свой острый грязный нос:

— А ты кто? — голос простуженный, сипловатый, но очень густой, низкий.

— Одон из Хармана.

— А кто меня послал?

— Полутора…

— Тихо!

Оглядываясь по сторонам, он выползает из своего временного убежища, подозрительно косится на мою спутницу, но подходит и протягивает мне сверток, но не отдает:

— Скажи мне, куда я должен принести это?

— В корчму Тима Кожаные Щеки.

— Верно, — связанные клинки падают в мои подставленные руки и пока я смотрю на доставшееся мне наследство, оборванец исчезает в темноте.

— Что это, человек Одон? — еле слышно шелестит Хине-Тепу.

Я задумываюсь о том, что это для меня? Сокровище или проклятие? Кажется, теперь лишь я один в этом мире могу, если очень повезет, прикончить Анку или Туату. Но что это — призвание или проклятие? Не знаю.

— Железо, — отвечаю Сиде. — Просто острое железо. Пойду в комнату отнесу. Подожди меня здесь.

Бегом несусь к сундуку, стоящему под кроватью, чтобы сложить туда железки, закрыть на замок и избавиться от ответственности за существование этих артефактов, но в последний момент какая-то сила дергает меня за ту струнку сомнения, что постоянно натянута и мешает жить:

— Одон, — говорю себе, — возьми-ка ты, парень, эту славную дагу. Места много не займет, но на том кладбище, куда несет тебя нелегкая, она очень может пригодиться.

Однако рукоятка у нее совсем неудобная. Вероятно, в жестокой драке она была бы необыкновенно полезной — полностью охватывающая кулак с оружием, но для скрытного ношения она не предназначена никак. Даже тесак в этом отношении гораздо удобнее. Несколько мгновений посомневавшись и примерившись, выбираю все же его, хоть и тяжеловат — фунта четыре в нем, не меньше. Вроде бы и немного, но поноси-ка это с собою денек, оценишь быстро.

Быстро делаю двойную петлю — один конец вокруг рукоятки, другой затягиваю на своем плече. Теперь клинок висит на спине, немного неудобно и непривычно, но зато не должно быть заметно под плащом.

— Что это у тебя? — спрашивает Хине-Тепу, едва я появляюсь на улице.

— Где?

— Не считай себя непревзойденным хитрецом, человек Одон! По твоей походке видно, что ты потяжелел и что движения сковывает что-то длинное, висящее на спине.

Мне иногда кажется, что она все-таки колдунья. Как можно в ночной темноте, с одного взгляда понять, что человек потяжелел на четыре фунта? Видимо, мы с Сидами все же настолько разные, что и сравнивать нечего. Выйдет такая же нелепица, как если сопоставить курицу и деревянный башмак.

— Оружие взял, — бурчу, ускоряя шаг. — Место незнакомое, вдруг какие-нибудь разбойники?

— Если ты попадешься Анку, тебе будет трудно доказать, что ты сам — не разбойник, — остроухая семенит рядом, прямая, как корабельная мачта.

В самом деле, об этом я даже не успел подумать. Но теперь-то возвращаться поздно, да и не хочется показывать перед бабой, что я ошибся. Какая бы она ни была вся из себя Туату, кровососка и остроухая, но она — баба!

— Ну и пусть, не твое дело, — огрызаюсь просто ради того, чтобы оставить за собой последнее слово в споре.

Мы прошли высокий забор, баню и школу навигаторов, Хине-Тепу внезапно останавливается и что-то произносит. Какую-то тарабарщину, в которой мне слышится легкий свист, щелчки и трели с шипением.

— Это рядом, — добавляет она по-человечески и вытягивает руку вперед. — Мы пришли!

Известное дело — если куда-то идешь, то, если по дороге не кончишься, то обязательно рано или поздно придешь. Неудивительно.

— Что теперь?

Мы стоим в тени последнего на улице дома, не различимые для человеческого глаза. Лежащее перед нами кладбище выглядит настоящей свалкой — оно огорожено частыми кучами гниющего мусора с широкими проходами между ними. Очень неприятное, зловонное и грязное местечко. Я замечаю впереди две высокие фигуры в черном. Они тоже почти незаметны, медленно вышагивают по-цаплячьи, вытягивая головы в уродливых шляпах в стороны, оглядывают все вокруг, принюхиваются и наверняка прислушиваются.

— Анку! — произношу одними губами, предупреждая Хине-Тепу.

Она просто легко кивает и выходит из нашего нечаянного укрытия!

Мне страшно. Я уже видел, как легко она справляется с убеждением чужих Анку, но накопленный за всю мою недолгую жизнь страх заставляет осторожничать сверх всякой меры. К тому же у Анку на меня большой зуб и я не знаю, как решат поступить именно эти двое, разобравшись, кто такой стоит перед ними.

— Пойдем, не бойся, — говорит мне остроухая.

— Я не боюсь! — говорю ей громче, чем следовало. И добавляю шепотом: — Просто мне страшно.

А парочка Анку уже двинулась к нам. Теперь они напоминают сжатые пружины — быстрые, сильные и до дрожи ужасные.

И Туату, не таясь, идет к ним навстречу, идет так, как если бы они были двумя драными кошаками — ей на их присутствие ровным счетом плевать.

— Не отставай, человек Одон, — бросает мне через плечо.

И я спешу следом, сокращая каждым шагом расстояние до своей возможной смерти.

Однако по мере сближения шаг Анку становится все менее уверенным, а когда Хине-Тепу подходит к ним на расстояние вытянутой руки, они оба падают на одно колено, склоняют головы, но не делают ни малейшей попытки освободить ей дорогу.

Она что-то говорит — на своем птичье-змеином языке, я даже не пытаюсь понять, Анку в ответ ей мычат что-то такое же бессмысленное. А когда она показывает им рукой направление, в котором им, по ее мнению, стоило бы убраться, они оба поднимаются, но не делают даже единой попытки последовать совету. Все так же стоят и смотрят на нее и — о, ужас! — на меня.

Пока Хине-Тепу разбирается с ними, подходит еще парочка и я почему-то начинаю ощущать себя совсем неуютно.

А Туату ярится, ее щелканье становится громким, негодующим, она опускается к земле, шлепает несколько раз по ней раскрытой ладонью и опять выдает длиннющую руладу — должно быть, ругается по матери! Она по сравнению с громилами в черном выглядит маленькой и хрупкой, но они ей внимают и не выказывают ни малейшего противоречия за исключением нежеланием пустить нас на землю кладбища Кочевников.

Я скован ожиданием и непониманием, никак не соображу — что мне-то делать? Хлопаю глазами и удивляюсь — почему у кровососов Анку ко мне нет никаких вопросов? Неужели я для них такая мелкая вошь, о которой не стоит даже упоминать в серьезном разговоре? Обидно.

Пока я так рассуждаю, обстановка резко меняется: на том месте, где стояла Хине-Тепу, вдруг словно раскрывается огромный цветок! Сразу во все стороны летят какие-то не то широкие ленты, не то цветастые полотна — в темноте видны разные оттенки серого, окутывающие тела черных Анку, возражающих Сиде. Только в самой середине, там, где должно быть тело Туату, словно кто-то зажег яркий огонек — он блестит, выхватывая из темноты рожи мерзких кровососов. Она начинает кружится, как это делают наши, человеческие, девки на весенних праздниках. Только делает это гораздо быстрее — может быть, в сто раз быстрее, превращается в какой-то вертящийся волчок с неразличимыми формами, Анку мгновенно прилипают к ней, притянутые лентами, движение прекращается, они все замирают в невиданной композиции — ни дать, ни взять уродливые шмели вокруг плотоядного цветка! Я заворожен зрелищем, и пусть меня проклянут Святые Духи, если я хоть самую чуточку понимаю, что там происходит!

Из самой середины этого нагромождения тел вдруг выплескивается тугой и толстой струей темная жидкость. Она была бы похожа на кровь — такая же густая и непрозрачная, если бы была красной, но я готов поклясться — она черная!

Все происходит в мрачной тишине, я даже слышу сонный кашель какого-то болезного горожанина неподалеку, и это несоответствие между полнейшим безмолвием и бешенным движением кажется мне особенно непостижимым. Сладковато-приторный запах смешавшегося тления, пыли и почему-то грибов становится навязчивым, проникает в разум, застилает глаза туманной пеленой и едва не вызывает рвоту, но я проглатываю сухой ком, образовавшийся в горле, часто моргаю и наваждение отпускает — я снова могу видеть.

Пока передо мной разворачивается это непотребство, из темноты выныривают еще четверо Анку и бросаются к Хине-Тепу! Двое повисают на встретивших их лентах, но двое оставшихся ловко опрокидывают это нагромождение тел на заваленную мусором землю. И сразу еще двое сваливаются в драку буквально сверху!

— О-дон! — хрипит кровососка из-под груды тел, — Беги!

Не убей я Клиодну, я бы непременно побежал, а, может быть даже и в штаны бы наделал, но теперь во мне просыпается настоящее бешенство, которое я никак не контролирую! Это бешенство наливает мои руки и ноги небывалой мощью, они буквально дрожат от распирающей их силы! Но разум почему-то холоден, отрешен и готов к действию. Я выхватываю из-под плаща свой тесак, немного путаясь в веревке, не желающей сниматься с рукояти, скачу по мусорным горам в сторону образовавшейся кучи-малы.

Вот из сплетения тряпок, конечностей и башмаков показывается морда Анку в боевой ипостаси: клыки длиной в мой мизинец, глаза налиты зеленым и тотчас поперек его морды, разрубая ее почти пополам, врубается мой серебристый клинок! В разные стороны летят зубы, осколки кости, череп чудовища будто собирается загореться изнутри, но разом опадает, превращаясь в серую труху. А я машу своим тесаком по сторонам, совершенно не боясь убить Сиду — для ее смерти нужен еще солнечный свет, а его-то как раз и нет, поэтому куда бы я не ударил — каждый взмах будет смертельным для Анку и почти безвреден для Туату.

Хине-Тепу видимо понимает, что я пришел ей на помощь, потому что теперь она не пытается сама убить чужих Анку, но просто удерживает их от того, чтобы они не набросились на меня. Они становятся похожими на свору бешенных собак, рвущихся с поводков, но я почему-то уверен, что хоть и не смогла Сида их всех убить — их оказалось слишком много, но удержать их всех ей вполне по силам.

И я с утроенной резвостью начинаю размахивать своим чудо-оружием, уничтожая ненавистных людям вестников смерти, я мщу за своих предков и еще не рожденных детей и каждый удар, пришедшийся в оскаленную морду, придает мне новые силы, я начинаю казаться себе непобедимым! Изнутри накатывает какая-то необъяснимая волна, я чувствую, что в этот миг готов покончить вообще со всеми Анку в этом мире, но они внезапно заканчиваются, а до сознания доносится голос Туату:

— Хватит, хватит, хватит, человек!

Она лежит передо мною и в каждой ее руке покоится нечто, сильно смахивающее на огромную высушенную летучую мышь.

— Их оказалось слишком много, — говорит Хине-Тепу. — С шестью я бы справилась, но десять — очень много.

Я сажусь на обломки старой бочки, вытираю полой плаща клинок, хотя на вид он остался совершенно сухим. Сердце колотится, грудь раздувается как мехи в кузнице Петра, я возбужден сверх всякой меры. Дышать тяжело — просторная прежде рубаха стягивает ребра. И настроение такое, что покажись сейчас рядом еще десяток Анку — я бы бросился на них один, без раздумий! Постепенно успокаиваюсь, во рту появляется сухость, облизываю покрывшиеся коркой губы и спрашиваю подружку:

— Зачем ты вообще с ними дралась? Ты же говорила, что тебя не посмеет ослушаться ни один Анку?

Она поднимается с земли и снова превращается в холодную Туату.

— Так и есть, человек Одон. Они и не смогли.

Что-то совсем странное. Как это — не ослушались, но едва не убили?

— Это не они. Это Сид Гирнери отдал им приказ схватить меня. Если я здесь появлюсь. Убить меня они не смогли бы, но задержать эту проекцию тела в этой реальности до появления кого-то из хозяев для них было бы возможно. А Гирнери просто отправили бы меня обратно — в Беернис. Младшим Сидам нельзя появляться у чертога Хэль без позволения старших. Но они никогда не дадут такого разрешения. Потому что очень не хотят стать младшими.

Иногда она начинала говорить такие загадочные вещи, которые в голове не укладываются; слова вроде бы понятны, но смысла в них нет никакого — это как выйти на рынок и раз в минуту открывать и закрывать уши, пытаясь из обрывков знакомых слов составить осмысленные рассказы.

Видя, что мне ничего не понятно, Хине-тепу изображает сочувствующую улыбку и поясняет:

— Мы, Туату, существуем сразу в нескольких реальностях, человек Одон. И когда я в этом мире прихожу на кладбище Кочевников, другие мои воплощения, в других сферах, других мирах и временах тоже совершают какие-то действия. От их согласованности зависит общий успех. А ненавистные тебе Анку существуют только в одной реальности — там, где они стали Анку. И могут на некоторое время сковать действия моего воплощения.

Я все равно не очень понимаю, о чем она говорит, кроме того, что Туату имеют еще какие-то тела. Но это значит, что убив Клиодну, мы с Карелом ничего не добились?

Об этом я и спрашиваю, подвешивая тесак за спину.

— Нет, немножко не так. — Туату морщит свой острый носик. — Лишившись здесь своего воплощения, Клиодна стала неполноценной. Как тебе это объяснить… Как ваза без донышка — вроде бы то же самое, но выполнять свои функции не может. И вернуться сюда не может. Наши проекции трудно уничтожить, но если это кому-то удалось, то новые не появятся — это невозможно. В Сиде Беернис таких Туату трое — из-за них мы стали младшим Сидом. Она все видит, понимает, но не может воздействовать на ваш мир. Никак. Да и на другие реальности тоже — потому что никто не станет слушать и подчиняться вазе без донышка. Так что в вашем смысле — вы ее действительно убили и надолго. А сегодня ты убил еще и восемь Анку. По человеческим меркам двухсотлетней давности — ты былинный герой отныне, Одон.

Она кротко улыбается, становясь похожей на простую девчонку. Если не принимать во внимание глазищи — можно легко обознаться.

Я все равно ничего не понимаю, но решаю, что разберусь с этим позже.

— Что теперь, когда нам никто не мешает?

— Теперь нам нужен один покорный Анку, — Сида задумчиво оглядывается. — Жалко, что здесь ты всех перебил.

— Зачем нам Анку?

Она поднимает на уровень глаз обе ладони, поочередно шевелит дюжиной пальцев, словно проверяя — на месте ли они и насколько послушны?

— Его мы отдадим Хэль.

— А он ей… ему нужен?

— Если мы хотим получить разрешение на наше дело — мы должны принести жертву Хэль. Хватит болтать, человек Одон. Пошли, поищем кого-нибудь.

Она разворачивается в сторону ближайшей улицы, вытягивает вперед руку и сообщает:

— Вон там какой-то пьяница бредет. Далеко. Годится.

А я все никак не могу взять в толк — за каким бесом ей понадобился еще один кровосос?

— Поищем Анку? Разве этих Анку никто не хватится? Ты же говорила, что Туату видят все, что видят их Анку? Значит, нас видели и вскоре…

— Пошли, Одон. Не нужно рассуждать о вещах, в которых ничего не смыслишь. У алтаря Хэль рвутся связи и каждый становится сам по себе. Разве ты этого не чувствуешь?

Я ощупываю себя на всякий случай, но ничего необычного не нахожу.

— Нет, не чувствую. А кто это — Хэль? — спрашиваю я, догоняя ушедшую вперед Хине-Тепу.

— Хэль — сущность мира, его итог и его начало. Жизнь устроена не так, как тебе кажется, человек Одон. А сейчас помолчи, мне нужна тишина.

Происходящее все больше напоминает мне дурную пьесу из рыночного балагана: события громоздятся вокруг главного героя, а он, беспомощный, ничего не понимая, следует в русле их течения, не в силах придумать даже мало-мальски разумного объяснения своим действиям. Зрители хохочут, подсказывают и порываются выскочить на сцену, но принять участие в пьесе им не позволительно. И приходится несчастному персонажу и дальше безропотно тянуть навязанную ему роль.

Пока я рассуждаю, мне становится виден шатающийся человек, придерживающийся за стену какого-то дома.

— Не мешай мне, человек Одон, — предупреждает остроухая. — У меня не очень большой опыт в создании Анку. Этот будет всего лишь вторым.

И до меня наконец доходит — зачем нам понадобился этот припозднившийся алкаш! Мурашки пробегают по хребту и плечам. Если я правильно понимаю, то сейчас я увижу то, чего не видел ни один оставшийся живым человек за последние две сотни лет. Если не считать Карела.

Мы уже совсем близко, кажется, до бедняги можно доплюнуть, если хорошенько напрячься.

— Стой здесь, — командует Хине-Тепу и я послушно замираю.

На улице очень темно, редкие фонари еще больше оттеняют черноту, и почти ее не освещают. Вид на город отсюда, со стороны кладбища, крайне зловещий. Серые дома похожи на огромные зубные пеньки в пасти больного человека. Если бы все не происходило столь стремительно, и рядом не было спокойной Сиды, я бы ни за что не остался здесь ни одного мгновения!

Обреченный пьяница застывает под фонарем, я различаю в сполохах фонарного огонька лицо, не узнаю, а больше догадываюсь, что передо мной тот самый дворянчик, встретившийся нам перед городскими воротами. Мне почему-то становится не по себе, я вдруг понимаю, что сейчас он перестанет быть тем спесивым юнцом, который въехал в столицу пару дней назад на лошади апельсинового цвета. И уже никогда не состоится его головокружительная карьера придворного бездельника.

Я не успеваю сказать даже слова, как моя спутница оказывается за его спиной, ее шестипалые ладони охватывают голову бедняги, шея открывается и… Никогда бы не подумал, что такие острые и длинные зубы могут поместиться в маленьком рту Хине-Тепу. Словно белые костяные иголки они протыкают горло дворянчика, но он блаженно улыбается, будто узрел голозадую селянку на сеновале. Ему, кажется, это даже нравится. Кровь темной дорожкой течет под воротник его потрепанной рубахи.

И я начинаю понимать слова деда о том, что любой человек больше всего боится смерти и больше всего желает ее же. Разница лишь в том, когда она приходит. Если вовремя — она желанна. И вызывает бешенное сопротивление, когда внезапна. Но дворянчику нет дела до моих прозрений — он умирает.

Я почему-то жду, что вот-вот раздастся гром, заполыхают молнии, что у Сиды вырастет хвост и рога, но ничего такого не происходит, только слабеющее сопение и бульканье в горле будущего Анку нарушают безмолвие ночи.

Спиной я вдруг ощущаю холод и шероховатость стены, к которой в беспамятстве прислонился. Наш деревенский священник ежедневно на проповедях пугал свою паству каким-то безликими демонами из древних писаний, гневом Святых духов и прочими никому не известными напастями, а настоящее зло — вот оно! В трех шагах от меня стоит, пьет из человека кровушку! Прав был Карел — такого не должно быть! Такое бытие недостойно человека. Никакого.

— Пошли, человек Одон, — обрывает мои нехитрые мыслишки кровососка. — Времени осталось мало, нам нужно успеть до утра.

Ее голос изменился, она говорит так, что едва ли можно разобрать. Ну да, поговори-ка с такими зубками! Сплошное шипение и свист. В уголках ее рта видны сгустки крови, которую она даже не удосужилась слизать. Наверное, опасается проколоть язык своими иголками.

Упокоенный дворянчик лежит темным кулем у нее под ногами.

— Он умер? — спрашиваю, а самого трясет, как от болотной лихоманки.

— Да, человек Одон, он умер. Тебе страшно? Зачем ты боишься? Ведь вы все смертны. Это ваша доля — умирать. Такими вас создали.

Говоря это, она цепляется тонкой ручкой в пояс мертвеца, легко поднимает тело и несет на весу так просто, как будто он всего лишь мешок с опавшей листвой.

— Не отставай, Одон, — ее голос уже становится нормальным.

И до меня доходит, что я только что краешком видел Туату в боевой ипостаси! Всего лишь маленькую девчонку, запросто удерживающую полдюжины злобных Анку и походя упокоившую взрослого… ну, почти взрослого мужчину. А если эта тварь войдет в полную силу? Да ее не одолеть и десятку городской стражи!

Я начинаю по-новому смотреть на поступок Карела. Ведь он-то в отличие от меня знал, что его ждет в башне, знал, на что способны остроухие! И все равно пошел. И меня потащил. Будь я чуть менее проворным и мои кости уже догнивали бы где-нибудь в подвалах той башни.

Размышляю так, а ноги сами несут уже за Хине-Тепу. Потому что оставаться на месте еще опаснее — ведь не перебили мы всех Анку в округе? Того и гляди еще какие-нибудь придут.

В темноте видно отвратительно и если бы не столько звезд, вылезших на небо из-за тучи, я бы вообще заблудился, но этой ночью Святые Духи ко мне милостивы, помогают не пропасть.

Пристраиваюсь след в след за Туату и вскоре мы оказываемся перед массивными воротами-решеткой, висящими на двух каменных столбах. Поверху идет длинная надпись из тусклого, наполовину проржавевшего металла — какая-то общая кладбищенская эпитафия, но прочесть ее я не могу — буквы едва различимы.

Ворота приоткрыты, но кровососку это не удивляет. Она проскальзывает внутрь, но я не вижу ее с той стороны! Решетка, сквозь которую видны ближайшие могилы, совершенно скрывает Хине-Тепу! Мне становится не по себе, я останавливаюсь, потому что не могу понять происходящее. Я еще не успеваю решить, что мне делать дальше, как из ворот высовывается шестипалая кисть, хватается за мою руку и мощно тянет меня за собой.

Внутри светло. Небо сиреневого цвета, четыре солнца, ни одного облачка.

Повсюду холмы и холмики — наверное так должно выглядеть кладбище, заброшенное тысячу лет назад. Некоторые из них высятся над землей на десяток моих ростов, но таких мало, большинство примерно до пояса.

— Где мы? — я оглядываюсь и вижу те же ворота, только за ними нет никакой ночи над Вайтрой: все то же сиреневое небо и…

Необыкновенный город. Он непостижимо громадный. Башни, полуразрушенные, местами нестерпимо блестящие, высящиеся до самого неба, идут друг за другом часто, создавая подобие сказочного ущелья, посреди дорог между башнями растут вековые деревья, опутанные побегами какой-то растительности вроде вьюнка. Все какое-то ветхое, но величественное настолько, что невообразимо представить себе тех, кто мог такое создать.

Хине-Тепу что-то говорит, но я не слышу — настолько открывшийся вид захватывает дух. Лишь привыкнув немного, поворачиваюсь к спутнице.

— Что это? — спрашиваю.

— Первый город моего народа, — отвечает Туату. — Фалиас. Так мы жили миллионы лет назад. И тоже умели умирать от времени. Эти холмы — кладбище моего народа, здесь нужно принести жертву и получить благословение на задуманное Сидом. Если бы ты был хотя бы Анку, ты бы ощутил потоки силы. Пошли.

Я бы и рад пойти, но ноги словно приросли к травянистой дорожке.

— А можно мне посмотреть на город? — показываю рукой за ворота.

— Нет, человек Одон, — качает головой Хине-Тепу. — Никому из вас не под силу перейти рубеж ворот. Шагни за них и ты окажешься в своей дикарской столице. Анку пробуждается. Идем.

И мы плетемся меж древних могил, давно и надежно заросших синей травой вперемешку с редким кустарником без листьев. Я постоянно оглядываюсь, но город никуда не пропадает, он нависает над нами, подавляет величием и одновременно пробуждает необыкновенный восторг. Если бы я был архитектором или строителем — я бы умер перед ним в безмолвном благоговении.

Хине-Тепу швыряет свою ношу на землю, простирает над ним руки. Полы ее одеяния, переходящие в широченные рукава, трепещут на ветру, немного заслоняя от меня происходящее. Она что-то лопочет.

Я отворачиваюсь в очередной раз поглазеть на башни, а когда вновь возвращаюсь к спутнице, то вижу, как над ней возвышается тот самый дворянчик. Взгляд его тускл, щеки ввалились, он редко кивает в ответ на речь остроухой. Потом поворачивается и трусит вперед меж холмиков. Мы спешим за ним следом и вскоре выбираемся на край огромной ямы.

Я не могу ее описать. Она настолько необычна, что никакие слова не будут достаточны. Идеально круглая, она становится заметно уже с глубиной. Ее дна не видно — оно скрывается в зыбкой дымке. Ее стены заросли сплошным ковром удивительной лозы. Но нигде не видно ни листа, ни виноградной ягоды. А перед ямой, одним краем в нее проваливаясь, высится приличных размеров булыжник с прорубленной в камне лестницей, ведущей к его плоской вершине.

— Мы пришли, — улыбается мне кровососка. — Это здесь.

Анку между тем бодро спешит по лестнице наверх, Хине-Тепу направляется за ним, но ступив на каменную ступень, оборачивается:

— Жди здесь, человек Одон. То, что произойдет там, тебе лучше не видеть.

Я замираю перед булыжником, не зная, куда теперь деваться.

— И никуда не уходи отсюда, чего бы не случилось, — предупреждает Туату. — Если ты потеряешься, найти тебя будет непросто, а времени у нас почти нет. Нужно спешить.

Я гляжу ей вслед, как ее маленькая фигурка поднимается все выше и выше. Анку уже на самой вершине — его не заметно.

Я оглядываюсь, но и города отсюда не видно: его загораживает впечатляющих размеров холм, у подножия которого лежат два каменных зверя! Они молочно-белы, они злы — я вижу их встопорщенные уши, оскаленные пасти, замершие в движении обломки некогда длинных хвостов. Каждый из зверей выше главного харманского храма. Какой больной разум мог создать этих чудовищ?

За спиной вдруг слышится какой-то тягостный звук: то ли вой, то ли крик. Я испуганно вздрагиваю, хотя уже совершенно не понимаю — чего еще мне можно бояться в этом мире? Или мирах — голова идет кругом. Я повидал уже столько, что хватило бы и десятку человек для написания самых проникновенных героических песен. Я все еще жив и почему-то боюсь всего лишь звука.

Он повторяется. Такой же заунывный, но более продолжительный. Страшный. Я не представляю, как должно бояться чего-то существо, чтобы кричать вот так?!

Отовсюду вдруг накатывает ощущение опасности, я падаю на четвереньки, стараясь стать как можно незаметнее, затравленно осматриваюсь вокруг, но не вижу ничего. Оно рядом, оно ищет смерть, оно повсюду. Мне становится тошно, внутренности выворачивает наизнанку, я хриплю и вцепляюсь пальцами в закаменевшую от сухости почву. Чувствую, как гнутся и ломаются ногти и только эта боль еще удерживает меня в сознании. Глаза пересыхают, я часто моргаю, все вокруг двоится…

Так же внезапно ощущение страха меня оставляет. Только что было и в следующий миг я удивленно смотрю на свои руки — на обломки кровоточащих ногтей, на дрожащие, измазанные в грязи пальцы. Я вдруг осознаю, что не понимаю чего боялся. Вокруг ничего не изменилось — те же белые каменные звери, холм, огромный камень, лестница в нем.

Я сажусь и сжимаю лицо руками. Дыхание мое прерывисто и тяжело — будто я только что одолел бегом дорогу от старого дома до пасеки.

— Плохо тебе? — раздается за спиной голос.

Хине-Тепу, будь она неладна!

Стоит передо мной — немного повзрослевшая, в глазах боль и какая-то непередаваемая тоска.

— Да уж, хорошего мало, — скриплю зубами, — предупреждать нужно.

— Об этом невозможно предупредить, — грустно оправдывается Туату. — Поднимись наверх, там лежит то, что я просила у…

Она недоговаривает, а мне почему-то не хочется спрашивать.

— А Анку где?

— Он ушел. Его больше нет. Нигде, — непонятно объясняет Хине-Тепу. — Забудь о нем.

— Он… умер? — не то чтобы я догадался, но ничего другого на ум мне не приходит.

— Умер он еще в городе, — устало говорит остроухая. — А сейчас его забрала Хэль. Иди наверх и неси сюда то, что там найдешь.

Я обреченно поднимаюсь. Ноги не слушаются, подгибаются, я каким-то чудом переставляю их по ступеням и, придерживаясь обеими руками за холодные стенки камня, медленно поднимаюсь наверх. На вершину выбираюсь на карачках.

Вид отсюда великолепный! На многие мили вокруг все как будто лежит передо мной на столе. И повсюду за границей холмистого кладбища высятся исполинские башни древнего города. Они очень разные: почти плоские, круглые, многоугольные, с наклоненными стенами, стеклянные и каменные. Дух захватывает.

Но дело — прежде всего. Я ожидаю увидеть размазанные по скале кишки, оторванные руки и ноги, но ничего этого нет. Только темное влажное пятно и лежащая посреди него… штуковина. Сначала я принимаю ее за металлическое кольцо, и только взяв в руки, понимаю, что это хитросплетенная из сотни тонких серебряных проволочек металлическая веревка. Скорее даже шнур. По всей длине он непостоянен: где-то почти плоский, где-то круглый. Странная веревка. Она гибкая, словно тряпичная, прочная, тяжелая — я никогда не видел ничего подобного. С нее капает вязкая черная жидкость. Неприятная на вид, но мне на ее вид плевать, главное — она нам нужна!

Держу веревку в руке, она приятно холодит саднящие пальцы. Она не похожа на оружие, но я почему-то знаю, что это именно оружие. Настоящее оружие для убийства Туату. Способное убить любого остроухого даже в кромешной тьме. А уж Анку ему упокоить на веки — вообще ничего не стоит. Мне бы тысячу таких шнуров!

Хине-Тепу настороженно оглядывается и выглядит беспокойной, и это выглядит странно. Что может взволновать это существо, остававшееся спокойным все это время?

— Оберни это вокруг пояса, — приказывает Сида, увидев в моей руке серебристую веревку.

Я послушно оборачиваю ее вокруг себя и в тот миг, когда я уже собираюсь связать на пузе симпатичный бантик, веревка вдруг соединяется концами! Они срастаются, превращая ее в гибкий обруч, затянутый на моей талии. Он не жмет, он почти невесом, он меняет цвет, становясь неразличимым на фоне куртки и только если ощупать меня, то можно его обнаружить. В другое время я бы удивился, но последний месяц был очень богат на чудеса и потребуется нечто совершенно безумное, чтобы поразить меня.

— Что теперь? — спрашиваю шепотом.

— Теперь нужно убраться отсюда подальше. Что-то здесь не правильно, в Сиде мне все представлялось иначе.

Туату начинает движение — плавное, стремительное, и я спешу за ней, чтобы не потеряться и не оказаться в этом неуютном месте одному. На бегу озираюсь вокруг, но ничего не вижу, и едва не сваливаюсь в яму. Теряю равновесие, машу руками как глупая курица, под сапогом предательски начинает осыпаться сухая земля, я не успеваю ничего сказать — даже воздух набрать в грудь не успеваю, как остроухая оказывается рядом, хватает меня за рубаху и резко бросает прочь от ямы.

— Смотри под ноги, человек Одон, если не умеешь летать, — слышу я, а Хине-Тепу уже опять впереди и мне снова нужно ее догонять.

Она несется прямо в противоположную сторону от тех ворот, через которые мы вошли на древнее кладбище. Мне очень хочется спросить ее о причине столь поспешного бегства, но мы выскакиваем из-за очередного холма и передо мной открывается вид на город — вроде бы такой же, какой я видел за воротами.

Я невольно притормаживаю, ноги заплетаются, а голова сама поднимается — к вершинам полупрозрачных башен. Челюсть отвисает и выгляжу я, должно быть, как наш деревенский дурень Аскольд. Только соплей не хватает под носом, соломы в волосах и нитки слюны до пупа.

— Не стой, человек Одон, — торопит кровососка, — нам нельзя здесь оставаться.

И с последним ее словом я начинаю чувствовать и сам, как ворочается вокруг та самая сила, что недавно бросила меня на колени и заставила рыть землю руками. Это понимание придает мне сил и я даже на мгновение опережаю остроухую. Впереди видны еще одни ворота, на этот раз распахнутые настежь — будто кто-то специально ждал нас.

Делая шаг наружу, я жду чего угодно, но яркий солнечный луч заставляет зажмуриться, а в следующий миг я чувствую, как в лицо мне кто-то брызгает холодной водой. И сразу наваливается шум свежего ветра, рев прибоя — мы на берегу моря!

Обессилено валюсь на мокрую скалу, Хине-тепу приседает рядом. У нее нет одышки, она вновь спокойна. Кладет руку на мой лоб и говорит шутливо:

— Ты очень быстро бегаешь, человек Одон. За тобой не угнаться.

— Мы успели? — хриплю пересохшим ртом. Чувствую, как от ее ладони расходится по телу приятная прохлада, снимающая усталость, дыхание восстанавливается.

— Да, успели, можешь отдохнуть, победитель Анку, — смеется кровососка.

— От кого убегали-то? От твоей Хэль?

— Хэль не только моя, она и твоя и… нас у нее много. Но убегали мы не от Хэль — от нее убежать невозможно.

— А от чего тогда?

Я прихожу в себя и сразу начинают болеть руки. Гляжу на разбитые пальцы и поражаюсь своему терпению.

— Не знаю, — отвечает остроухая. — Просто оставаться там было бы очень опасно. Да ты и сам это знаешь.

И с последним ее словом вздрагивает земля. Очень ощутимо. Потом еще и еще раз. Сверху начинают сыпаться мелкие камни, какой-то мусор — щепки, обрывки тряпок, кости.

Оглядываюсь. Мы с Хине-Тепу расположились на обочине узкой дороги, прорубленной над берегом в высоченной скале. Ее вершина теряется где-то в опустившемся облаке, а основание омывается огромными волнами, время от времени забрасывающими пену на дорогу. Один конец дороги, видный отсюда, оканчивается воротами с какой-то надписью поверху, второй упирается в черный зев туннеля, пробитого в камне. Только теперь в голову приходит мысль, что забрались мы далековато и от Хармана и от Вайтры — ведь ни там, ни там нет моря. Только реки.

Скала черная, дорога серая. Тина на камнях зеленая и вонючая. Море — беспредельное, злое и мокрое. И еще здесь трясется земля!

— Где мы?

— Мои слова тебе ничего не скажут, человек Одон, — вздыхает Хине-Тепу. — Да я и сама не уверена в том, что точно определила. Но, поверь мне, это другой мир. Здесь никогда не знали ваших королей, Святых Духов и даже… нас. Здесь мы другие.

Я внимательно смотрю на нее и отмечаю, что она преобразилась. Где-то незначительно, но везде заметно. И продолжает преображаться! Глаза стали больше похожи на людские, уши немного изменили форму, волосы стали светлыми и приобрели золотистый оттенок, глаза перестали быть голубыми льдинками и окрасились приятной зеленью, заметно выросла грудь и… руки. Руки потеряли по одному пальцу! Теперь ее очень просто перепутать с какой-нибудь человеческой красоткой. Ее балахон, напоминавший безразмерный плащ с капюшоном, стал заметно уже, у него появились широкие рукава, вышитые по всей длине красивыми золотыми узорами, капюшон уменьшился и теперь не скрывает полностью ее прелестную головку. Если бы я встретил ее только сейчас, решил бы, что передо мной какая-нибудь принцесса в изгнании. Вот только слабое сияние, исходящее от ее фигуры, мнится мне сомнительным достоинством. Не в нашем положении сверкать на улице подобно новенькому золотому! И еще — она определенно подросла, став теперь чуть выше меня.

На всякий случай ощупываю себя, ожидая чего угодно: отросшего хвоста, копыт в сапогах, мохнатой спины, но ничего этого нет — я такой же, каким был. И даже родинка на левом виске никуда не девалась.

— Ты не можешь измениться, человек Одон. Ты всюду одинаков. — Хине-Тепу склоняет свою симпатичную головку к правому плечу и… моргает!

Готов спорить с кем угодно — раньше она никогда этого не делала!

— Пойдем обратно? — спрашиваю, а сам не верю, что так может быть.

И точно — Туату тяжело вздыхает:

— Не сейчас. Нужно переждать хотя бы несколько дней. Сейчас с той стороны, — она кивает на ворота, — что-то происходит. Я не хочу стать свидетелем этому. Мне страшно. Обитель Хэль — единственное место, где мы смертны полностью. А в Вайтре нас будут ждать Анку Гирнери. И, наверняка, Анку из Сида Динт. Я могу и не справиться. А если еще и Туату…

Я не дослушиваю, потому что до меня вдруг доходит, что вернуться обратно я не смогу. Без нее — точно не смогу. Мне хватит одних лишь Анку, торчащих у ворот кладбища Кочевников. И сразу вспоминаю слова деда о том, как важно иметь место, куда всегда можешь вернуться. У меня, очень может так оказаться, отныне такого места нет.

— И что же делать?

— Ждать, — разводит руками Хине-Тепу.

— Хорошо тебе, — хмыкаю, — раз в полгода поела и довольна. А мне-то приходится по два-три раза в день пузо набивать.

И сразу некстати приходит голод.

— Пойдем-ка, красавица, посмотрим — что там за поворотом?

Она согласно кивает и пристраивается за мной следом, ни дать ни взять — покорная девица.

Идем, я осматриваюсь: на скале ни деревца, ни травинки, один лишь камень разных оттенков черного. Море пустынное, не видать ни островков, ни кораблей. Волны иногда выбрасывают пену и брызги на дорогу, отчего она выглядит помытой.

Между камней находится лужа и я спешу сунуть в нее свои разбитые руки; мне кажется, что нужно смыть кровяную корку с грязью и тогда сразу наступит избавление от постоянной саднящей боли, но я жестоко обманываюсь в своих ожиданиях — боль с новой силой пронзает пальцы, заставляя меня громко орать.

— Соль, — поясняет непонятно Хине-Тепу. — Морская соль.

Я киваю, будто что-то понял, а сам себе соображаю, что если купание в морской воде связано с такой болью, то я никогда не отважусь на морское путешествие.

Глава 8

В которой Одон узнает, что не везде Сиды такие, какими их привыкли знать в его деревне

Сразу за поворотом открывается вид на одиноко торчащую башню с плоской кровлей, покоящейся на десятке резных колонн. Она стоит на самом краю берега и я удивляюсь отваге тех каменщиков, что клали кирпичи над бездной.

— Маяк, — говорит за спиной Хине-Тепу непонятное слово.

— Маяк? — переспрашиваю, — Что это такое?

Хине-Тепу пускается в длинное путанное объяснение, из которого я понимаю только, что маяки эти каким-то образом предохраняют мореходов от смерти. Что-то там связанное со светом в ночи. Не представляю той волшебной силы, которая заставит эту башню светиться ночью.

— Там люди-то есть? Очень уж есть хочется. — говорю, а сам уже вижу фигурки нескольких человек, боязливо подбирающихся к маяку.

И здесь землю опять трясет, на дорогу валятся камни, по большей части некрупные, размером не больше моей головы.

А люди возле маяка — их трое — замирают на мгновение, и сразу бросаются наутек, рассыпаются в разные стороны и начинают что-то орать — еле слышное из-за взбесившегося прибоя.

— Что это они делают? — поворачиваю голову к остроухой.

— Боятся, что маяк на них рухнет.

— А он рухнет?

— Мне-то откуда знать, человек Одон? Я его не строила, не знаю из чего он сложен и какими чарами скреплен.

— Им здесь раствора не хватает для крепости? Еще и колдовство используют?

Каждый шаг в этом мире становится для меня открытием. Никогда не думал, что строить можно с помощью волшбы.

— Иногда. Как и везде в человеческих мирах. Разве в твоем Хармане не принято чтобы жрец обходил новый дом с молитвами?

Наверное, она права, но я еще ни разу не присутствовал на освящении нового дома в городе. А в деревне нашей, когда что-то построят, то не сильно расстраиваются, что рядом нет никакого храма — живут себе и живут. Безо всяких молитв.

— Они нам не опасны? — это я спрашиваю не из страха, а чтобы подготовиться к неожиданностям.

— Люди? Нет, не думаю, что они могут быть нам опасны.

— Тогда пошли быстрее, а то очень уж жрать хочется!

Ускоряю шаг и вскоре оказываемся возле согнутой спины одного из прячущихся за камнями людей.

— Эй, — говорю негромко, чтобы не напугать несчастного. — Доброго вам дня!

Он подскакивает как ужаленный колодезной гадюкой, ударяется плечом о камень, за которым прятался, трясет башкой и руками одновременно, наверное, хочет меня испугать. Из него вырывается полукрик-полувсхлип, он часто моргает выпученными глазами — даже не знаю, что он увидел вместо меня?

Успеваю заметить, что выглядит он несколько болезненным: бледное лицо, редкие коричневые зубы внутри обросшего щетиной рта, тонкие руки с корявыми пальцами. Одежда его состоит из какой-то странной рубахи с обрезанными рукавами и без застежек, похожей на короткий сарафан, полосатых штанов, едва доходящих до середины голени и очень необычной обуви, похожей на обычную толстую кожаную подошву, перетянутую поверх стопы несколькими веревками.

За спиной тонко хихикает Туату.

— Доброго дня, говорю! — повторяю как можно дружелюбнее.

И вдруг он падает на колени, стучит лбом о землю и начинает тараторить:

— О, госпожа, как я рад тебя видеть! Не зря тряслась земля, ты почтила наш дом своим появлением. Будь хозяйкой в этом доме, а мы станем тебе прислуживать! Не отвергай нас, молю! Наконец-то повезло и нам, я так счастлив! Останься с нами надолго, великая госпожа и направь нас! Вкуси нашего хлеба и испей нашего молока!

Меня он будто бы и не видит, словно я какой-нибудь морок. И вдруг на меня сваливается догадка: если я в потустороннем мире, то, скорее всего, я здесь — приведение! Мне становится неуютно и я на всякий случай ощупываю себя еще раз. Потом вспоминаю, что приведениям вроде как не должно быть больно, если они вдруг окажутся в морской воде? Или наоборот? Ведь боятся же Анку серебра? Почему бы приведениям не боятся морской соли? Загадки не находят сиюминутного ответа и я откладываю их разгадывание на потом.

А мужик продолжает трепать языком! Его речь не очень-то похожа на ту, к которой я привык, некоторые слова чудовищно исковерканы, и о их смысле приходится догадываться, но все равно она доступна для понимания. И это открытие приносит мне небольшое облегчение: не придется сильно напрягаться, объясняя иностранцу, что мне очень хочется кушать.

Слова из него сыплются как горох из прохудившегося мешка и с каждым новым словом он делает на четвереньках короткий шажок в сторону Хине-Тепу. Я на всякий случай сторонюсь и оглядываюсь вокруг: его крик был услышан и еще два человека — дородная простоволосая бабища и тощий мальчишка моего возраста — тоже ползут к нам на коленках. Успеваю сообразить, что это, должно быть, семейка полоумного мужика.

— Остановись, человек! — предупреждает остроухая. — Остановись!

— Не оставь нас милостью своей, великая госпожа! Дозволь прикоснуться к твоему чудесному платью и вкусить немножко от плодов твоей учености!

Я качаю головой, понимая, что нам посчастливилось нарваться на местных сумасшедших.

— Стой или я уйду тотчас! — жестко командует Хине-Тепу и чокнутый замирает.

Зато семейка его удваивает скорость и быстренько оказывается рядом с ним.

Они тоже порываются как-то выразить Сиде свою признательность, тянут руки к ее балахону, но с места не трогаются.

Хине-Тепу молчит и улыбается так, будто нашла вдруг давно потерявшихся родственников!

Я смотрю на их лица и постепенно ко мне приходит осознание, что и они узрели перед собой не привычного моим соплеменникам монстра, олицетворение неумолимой смерти и ужаса, но нечто священное, что-то такое сокровенное и желанное, что выпадает встретить очень немногим. Что-то бесконечно высокое и редкое — каким для меня стало бы сошествие Святых Духов. И в глазах этих людей нет никакого страха, к которому я так привык в своем мире. Одна лишь надежда и желание оказаться поближе к остроухой.

— Я приму ваши дары, — важно говорит моя спутница. — Ведите.

Все трое разворачиваются и, полусогнутые, спешат куда-то в сторону от маяка. Они постоянно оглядываются, удостоверяясь, что чудесное видение не исчезло, а следует за ними.

Жилище семейки находится с другой стороны дороги, оно скрыто от глаз круглыми валунами, валяющимися на берегу повсеместно. Дом невелик — всего в две комнаты. Поодаль виднеется еще какая-то постройка — то ли хлев, то ли сарай, разобрать невозможно.

Внутри витает какой-то тяжелый спертый запах, будто дверь наружу открывали не позже прошлого года.

Стол у смотрителя маяка не блещет разнообразием, но то, что на нем есть, присутствует в избытке — пять круглых буханок серого хлеба, целая бутыль молока, огромная тяжелая сырная голова, пара мисок остропахнущих овощей, какие-то травки, наваленные ароматным снопом… Мяса нет. Никакого. Ни рыбы, ни птицы, ни завалящего порося.

Хине-Тепу отламывает кусочек от каравая, кладет в рот и показательно пережевывает. Наверное, это какой-то неведомый ритуал? Потом остроухая вытягивает руку над столом и в нее тотчас вкладывают глиняную кружку до половины наполненную молоком. Она мочит в нем губы и ставит плошку на стол.

— Кто вы, люди? — только теперь спрашивает кровососка.

Бабища открывает было рот, чтобы вывалить на гостью самую достоверную информацию, но глава семьи запускает в нее деревянной ложкой и, восстановив таким образом старшинство, отвечает сам, умудряясь совместить в интонациях крайнюю степень угодливости и какое-то подобие достоинства:

— Уважаемая высокая госпожа! Я поставлен сюда городским старостой следить за маяком, дабы не допускать крушение судов на этом мысу. Зовут меня Иштван из рода Салернских Иштванов. Это моя жена — Старка, а этот мальчик — наш единственный сын. Имя ему дали при рождении такое же как мне.

— Благодарю тебя, Иштван, за предоставленные дары. Благодарю за кров и добрые слова. Ты позволишь нам остаться здесь на несколько дней?

И в этот момент я понимаю, что значит выражение «свалилось счастье». От радости бедолагу Иштвана прямо-таки выворачивает наизнанку! Он подпрыгивает, едва не стукаясь темечком о потолочную балку, он открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба — должно быть, ищет слова, но их не хватает.

В конце концов, он снова шлепается на колени, подползает к Хине-Тепу и поскуливая от восторга, просит:

— Благослови! Благослови меня и семью, высокая госпожа! И оставайся здесь сколько пожелаешь!

Его семейство повторяет действия папаши Иштвана и замирает перед ангельским ликом кровососки.

На меня никто из них не обращает никакого внимания — словно я какая-нибудь крынка разбитая. Им нет до меня никакого дела и я, пользуясь моментом, набрасываюсь на угощение. Молоко оказывается козьим, хлеб немного кислит, зато печеные овощи, незнакомые мне совершенно, очень вкусны.

Пока я вырезаю из головки сыра приличных размеров кусок, Хине-Тепу возлагает свою маленькую ладонь поочередно на головы всех троих.

— Благословляю тебя, Иштван, на долгую безбедную и бесхлопотную жизнь, — гладит она спутанные мокрые волосы смотрителя.

— И тебя, Старка, благословляю на мир и любовь, — опускается рука остроухой на чело бабищи.

— И тебе, молодой Иштван, желаю удачи, — и плечи мальчишки трясутся от счастливых рыданий, от доставшегося ему дара. — Дарю тебе умение всегда попадать стрелой в выбранную цель. И умертвлять живых одним выстрелом. На три года.

У парняги нижняя челюсть падает на грудь.

— О, высокая госпожа! Достойны ли мы таких даров? — голосит Старка.

— Владейте, — Хине-Тепу поднимает над их головами обе руки и замысловато шевелит пальцами. — Все будет так, как я сказала.

В следующий миг они все вместе подскакивают и начинают носиться по дому, стукаясь лбами в дверях и собирая какие-то тряпки. Но выглядит их беготня как-то непривычно — вроде и стараются быть быстрыми, но больше всего это похоже на скачки беременных лягушек и совсем не сравнить с тем ураганом, который устраивало семейство квартального Луки, когда получало очередное задание главы семейства.

— Спасибо, высокая госпожа! — орут они наперебой каждый раз, когда оказываются возле Хине-Тепу.

Постепенно я понимаю, что передо мной разворачивается импровизированная уборка дома — куда-то исчезают разбросанные всюду вещи, на глазах становится чище и уютнее.

Иногда, когда старший Иштван оказывается неподалеку, я слышу его бормотание:

— Я знал, знал, что сегодня самый необычный день, самый важный! Землетрясение, шторм, открылись ворота в древний город! Господи, за что мне столько счастья в один день? Чем заслужил я милость твою?

Он беспрестанно бормочет подобную ахинею и тем смешит меня до боли в наполняющемся животе. Но я не позволяю себе расхохотаться в голос, сильно сжимаю челюсть и давлю приступы смеха.

Пока я насыщаюсь и наблюдаю, суета прекращается; все трое стоят в дверях и смотритель маяка заявляет:

— Живи здесь, высокая госпожа, сколько захочешь! Если мы понадобимся, только крикни — Иштван всегда будет сидеть перед дверью и ждать надобности в наших услугах!

— Благодарю тебя, добрый хозяин, — вежливо отвечает Туату. — Ступайте.

Они выметаются за порог, а я запиваю завтрак молоком и, сыто отрыгивая, спрашиваю:

— Что это было?

— Ты про Иштванов? — уточняет Хине-Тепу.

— Ага. Чего это они перед тобой так лебезят?

— Здесь другой мир, человек Одон. Совершенно другой. Здесь мы — Высокие господа алфур, желанные гости в каждом доме, здесь мы — предвестники небывалой удачи, здесь мы для каждого жителя от короля до раба на галерах тот недостижимый идеал, который заставляет людей тянуться к высокому и верить в лучшее. О нас слагают добрые сказки, нам поклоняются, нас ждут…

— Подожди-ка! — останавливаю ее странный рассказ. — И вы здесь никого не жрете?

Она загадочно улыбается мне:

— Нет. Почти никогда. Если такое и случается — они об этом не знают. А те, кто знает, умирают счастливыми.

Мне трудно понять это странное разделение: почему в моем мире эти существа заменили собой естественную смерть, а здесь являются олицетворением жизни. Не понимаю.

— Они что здесь, невкусные?

Кровососка смеется. В своем новом облике она нравится мне гораздо больше — она такая живая, такая… Если бы не знал, что такое она на самом деле, я бы непременно влюбился.

Ее голосок звенит музыкальным колокольчиком:

— Они такие же как вы, Одон. Точно такие же.

— Тогда почему?! — ору в голос, не стесняясь, что меня услышит тощий мальчишка. — Тогда почему вы превратили мой мир в… скотобойню? — я с трудом нахожу подходящее слово. — Почему мы должны быть несчастны и умирать по вашей прихоти, а они здесь — наслаждаться жизнью? Ответь мне?!

Она грустно смотрит мне в глаза и тихо вздыхает:

— Ты плохо помнишь наши беседы, Одон. Я уже говорила тебе, что Сид Беернис этого не знает и очень желает узнать, почему так случилось.

Я вспоминаю что-то подобное и потихоньку успокаиваюсь. Но просить прощения не буду за свои слова никогда!

— Двести лет назад и в твоем мире, человек Одон, к нам относились вот так же. И всякий был рад увидеть чистокровного Туату.

Я не верю ее словам — очень уж нынешняя реальность отличается от того прошлого, которого, наверное, и не было вовсе. Да и дед говорил, что встреча одинокого путника с этим племенем всегда и в прежние времена заканчивалась исчезновением несчастного бедняги.

— Здесь нет Анку?

— Ни одного, человек Одон.

— И умирают здесь все от старости?

— Нет. — Хине-Тепу подходит к мутному окну. — Тридцать лет — это не старость. От старости здесь умирают тоже редко.

— Что же их убивает?

Мне непонятно — как это, когда нет Анку и Туату, этих ненавистных кровососов, — как можно умирать, не доживая жизнь до конца?

— Болезни, войны, голодная жизнь. Здесь тоже все непросто, человек Одон. Здесь люди сами убивают друг друга без всяких Анку.

— Дураки, — бросаю зло в сторону двери, за которой должен быть младший Иштван. — Зачем убивать самих себя?

— Люди таковы, Одон, каковы они есть и никогда и нигде не ценят дара жизни.

— Но ведь их не жрут? И они сами вольны распоряжаться своими жизнями? Разве это не самое ценное, что есть у человека — возможность самому решать, каким будет завтрашний день? И после смерти никто не заставляет мертвяков пить кровь своих собратьев! Уже только поэтому здесь должны жить лучше!

Хине-Тепу молчит, смотрит в окно.

Мне неприятен этот мир, которому, казалось бы дано так много — свобода от кровожадных Анку, и который так бездарно распоряжается своим преимуществом.

— Если желаешь, человек Одон, то после завершения твоей работы я могу вернуть тебя сюда?

Ее предложение застает меня врасплох — я не знаю, как к нему отнестись. Мне бы очень хотелось побывать в этом мире, посмотреть на него со всех сторон, но оставаться с этими дураками навсегда у меня нет никакого желания. Уж лучше я попытаюсь свой мир избавить от кровососов!

— Не-е-ет, — отклоняю сомнительное предложение. — Преклоняться здесь перед такими как ты? После того, что я узнал о вас? Не думаю, что это будет правильный выбор.

— Как хочешь, Одон, — она отворачивается к окну.

Во мне просыпается жажда деятельности. Я не могу сидеть здесь, в таком глупом месте и смотреть на непроходимую тупизну его обитателей.

И нет никакого желания разговаривать с Хине-Тепу, ведь она всему найдет объяснения и оправдания.

— Долго мы здесь будем?

— До утра, человек Одон. Если ты куда-то собрался, оставь Эоль-Сег здесь.

— Что оставить?

— Эоль-Сег — то, что ты взял на алтаре. Положи передо мной.

— Как? — смотрю на висящее на поясе узкое кольцо и мне непонятно, что нужно сделать, чтобы снять его.

— Просто разорви в любом месте.

Я следую ее совету, но разрываю веревку не на пузе, а на спине! И кольцо Эоль-Сиг послушно легко распадается, становясь снова серебристым шнуром. Выкладываю серебряную веревку на стол, недолго соображаю и на всякий случай перекладываю ее в закопченый пустой горшок, а уже его ставлю перед Туату.

— Мы можем добыть несколько Эоль-Сег? — спрашиваю вроде как невзначай.

— Эоль-Сег одна, — качает головой остроухая. — Помни, Одон, утром мы должны вернуться.

Вот и здорово!

Распахиваю дверь, справа у поросшей серым мхом стенки сидит Иштван-младший. Голова болтается на груди и даже, кажется, слышен негромкий храп. Впрочем, чего я ожидал? Обещания всегда легче раздавать, чем выполнять. Начни сейчас Туату орать, что ей нужен ночной горшок — младший Иштван проснется только после пинков отца, который прибежит с маяка.

Трясу его за плечо, не очень сильно.

— Эй, — начальственно так спрашиваю, как дед, когда требовал отчета у прощелыги Симона, — далеко отсюда город?

Он вздрагивает, будто в него дубиной заехали, ежится, оглядывается вокруг, словно впервые осознал где находится. В глазах показывается краешек разума, они вспыхивают узнаванием:

— А? Город?

— Город-город, — его скоромыслие начинает меня раздражать.

— Город! А!

Он облегченно выдыхает, и на лице появляется то выражение, что обычно сопутствует решению сложной задачи: умиротворение, спокойствие и плохоскрываемая радость. А мне уже хочется заехать ему в ухо для придания веса своему вопросу.

— Да, бесы тебя задери! Город!

— Не, — отвечает Иштван, собравшись с мыслями. — Не далеко. К вечеру дойти можно.

Такое долгое путешествие меня не устраивает — даже если здесь нет Анку, возвращаться ночью нет никакого желания. Если нет Анку, то наверняка есть что-то похуже. Как говорил дед «природа пустоты не терпит». Да и уставать не хочется, потому что я уже притомился загадывать все напасти, ждущие меня завтра. Силы понадобятся.

— Лошадь есть?

— Конь, — слово срывается с его языка осторожно, он боится сказать незнакомцу лишнее.

— Да хоть мул! Давай сюда! И дорогу покажи.

— А? Надо у отца спросить.

— Так спроси уже!

Пока я слезно прошу у этого балбеса помощи, подходит папаша-Иштван.

Этот сходу понимает, о чем идет речь, но тоже сомневается в моей честности:

— Конь-то у меня один. А если ты не вернешься?

— Мы с Хине… с высокой госпожой завтра утром должны возвратиться за ворота. Я не могу не вернуться.

Иштван-старший задумчиво чешет плешивую макушку, на которую зачесаны длинные мокрые волосы с боков, вопросительно смотрит на сына, но тот только и может пожать плечами. Они оба разом оглядываются на маяк, как будто испрашивая позволения у кого-то, и до меня доходит — кто на самом деле верховодит в этом семействе.

— Где Старка?

— Стирать пошла. Вон там, — показывает давно немытым пальцем папаша Иштван за большущий валун величиной с два их дома.

Он стоит чуть в стороне от маяка, у самого моря. И что делается с другой его стороны мне совсем не видно.

— Пошли, посоветуемся с твоей бабой, — говорю. — Если сам ты принять решение не можешь.

Быстрыми шагами спешу к камню, оба лишенца топают следом, мне слышен их разговор:

— Вернись к дому. Госпожа алфур может чего-нибудь захотеть.

— Да она, поди, спать легла.

— Вернись, дурак! Разве они спят?

— Сам дурак!

— Ты как с отцом?…

— Да ладно!

— Дурак! Нажалуюсь на тебя высокой госпоже, отберет она у тебя свой дар за непослушание!

— И еще наругает как поп в деревне, да?

— С собой заберет! В далекий лес!

— Да насрать, — в голосе мальчишке прорезается ярость. — Лишь бы от вас подальше!

При этом они оба пыхтят натужно — передвигаться почти бегом они не привыкли. Любого человека расхолаживает размеренная спокойная жизнь.

Я даже не слышал, чтобы в семьях Хармана или в нашей деревне родственники друг друга так ненавидели. Ну бывает — покрикивают один на другого. Но это только для придания веса своим словам. Ведь в каждый момент могут появиться Анку и перед ними любые человеческие обиды — ничто.

— Вам бы сюда десяток кровососов для умудрения! — думаю зло.

Вокруг валуна протоптана дорожка, выходящая в тихую заводь, где поставлены мостки, на которых стоя на карачках над водой пыхтит бабища. Она сосредоточенно что-то трет о выступающий из воды камень, вокруг которого собралась серая пена. Видно, как под тонкой белой нательной рубахой тетки в такт движениям мотается огромная грудь, норовя выскочить наружу.

Здесь почему-то тихо. Не слышно грохота волн, прибой как будто отрезан от нас.

— Старка! Мать! — с неожиданной силой орет из-за моей спины Иштван-старший. — Спутник высокой госпожи желает в город съездить!

— И что? — тетка тяжело распрямляется.

Пола ее дырявой юбки подоткнута за пояс, отчего нам всем открывается вид на ее толстенные белые ноги в синих прожилках вен. Они неприятны — на мой непритязательный вкус, даже гадки — будто принадлежат утопленнице, пару недель провалявшейся в болоте. Но Старке безразлично мое отношение к ее персоне.

— Коня просит.

— Ну так дай!

— А если он…

— Дай коня! Пока госпожа алфур не передумала на ночь оставаться!

Бабища решает, что сказала достаточно, снова опускается на колени и наклоняется над водой, обрывая возможные возражения.

— Ладно, уговорили, — бормочет Иштван-старший. — Пошли… как тебя?

— Одон, — представляюсь.

— Пошли, Одон.

Младший Иштван недовольно разворачивается и плетется к дому. Наверное, ожидал какого-то действа, но не дождался.

Пока идем к дальнему хлеву, я вижу, как несколько раз смотритель порывается что-то спросить, но всегда успевает прикусить язык.

— Спрашивай, — разрешаю.

— Ты давно с высокой госпожой ходишь? — таким тоном у нас в деревне принято осведомляться у старших о срамных болезнях.

Я задумываюсь и получается, что совсем недолго, но кажется уже, будто она была рядом всегда. Бесы! Я даже замедляю шаг, представляя, что вскоре мне придется ее оставить. А может быть и убить.

— Вечность, — отвечаю почти честно.

— Повезло, — завистливо говорит Иштван и по-детски швыркает сопливым носом. — Такой молодой, а уже так повезло!

Меня едва не разрывает от хохота, я даже падаю, потому что ноги не держат. Повезло?! Повезло несколько дней прожить рядом с самым опасным созданием во всех мирах? Повезло не стать ее завтраком? Повезло увидеть, как она выпивает кровь из одних людей, превращая их в кровожадных чудовищ, и дурит головы другим, представляясь сошедшим с небес посланником Святых Духов? В чем везение?!

Мне хочется все это сказать глупому смотрителю маяка, но я понимаю, что начни я сейчас рассказывать ему чистейшую правду — он воспримет ее бредом сумасшедшего. И ничто не поможет убедить его в обратном.

Вытираю кулаком выступившие слезы и поднимаюсь.

— Что это с тобой? — Иштван с опаской отступает на пару шагов.

Я тяжело вздыхаю, восстанавливая сбитое дыхание.

— Благость накатила. Не обращай внимания, Иштван.

Конь, честно сказать, оказывается плюгавеньким. Пони-переросток, а не конь. У нас иной осел крупнее этого коня. Смешная скотинка. И имя смешное — Конь. Это же каким ленивым человеком нужно быть, чтобы коня назвать Конем? С другой стороны — зачем ему отдельное имя, если никаких других животин этой породы в округе нет? У коз, бродящих по скалам, есть имена — Иштван даже потужился, припоминая, но, кроме Рогатки ни одного не вспомнил. Козами тоже занималась Старка. А сам Иштван — только маяком.

Седло оказывается в доме и мы возвращаемся за ним. Мальчишка сидит так же у стены и что-то строгает. Какую-то деревянную палку.

— Лук? — интересуется папаша.

Младший Иштван нехотя кивает. И я вспоминаю о «даре» Хине-Тепу. Неужели они восприняли эту шутку всерьез? Странные люди.

Мальчишка даже, кажется, светится от счастья. По мне так его лук — просто какая-то плоховыструганная палка. Но парень с любовью оглаживает ее и натягивает тетиву из связанных кусков тонкой бечевки. У нас в деревне такой «лук» обсмеивали бы неделю — настолько нелепо он выглядит.

— А стрелы есть? — с азартом спрашивает папаша.

— Две пока всего, — показывает еще два кривых прута с перьями, кое-как прикрученными к одному концу каждого.

Я смотрю на эти «стрелы» и не верю свои глазам — такое убожество нельзя называть «стрелой»! Оно не пролетит и пяти шагов. И попадет, скорее всего, в самого стрелка, чем в какую-то цель!

Если бы я показал своему деду такой лук — он бы гонял меня по двору за рукожопство дня три. И заставил бы сделать десяток луков, пока хоть один из них не стал бы похож на что-то приближенное к настоящему! Но здесь, кажется, они не видят никакой разницы между хорошо и дурно сделанными вещами.

— Стрельни! — просит Иштван-старший и аж притопывает от нетерпения.

— Не-е, — крутит головой послушный сын. — Стрел мало. Жалко. Сломается еще.

— Ладно, — в голосе старшего нет ни злости, ни обиды, словно понимает он ценность этих необыкновенных стрел. — Завтра на охоту пойдем.

— Возьмешь меня с собой? — неожиданно спрашивает меня Иштван-младший.

— Верно придумал, — так же неожиданно соглашается его отец. — И за Конем присмотришь и дорогу покажешь. И заедь к Одоакру в городе — он обещал сапоги стачать новые. И к материной сестре загляни — узнай, как там что?

Я даже не успеваю ничего ответить, как все уже решено.

Но места в седле я уступать не собираюсь, поэтому наглый сопляк садится позади меня. Двух юнцов Конь выдерживает. Но я уверен — будь третий, спина несчастной скотины хрустнула бы пополам.

— Только не обнимай меня, — предупреждаю навязчивого мальчишку. — Не люблю я этого. За седло держись.

— Больно надо, — кривит рот мой нечаянный проводник.

Кое-как выезжаем на дорогу, Иштван бубнит:

— Прямо пока.

Долго едем молча. Я оглядываюсь вокруг, но ничего интересного нет: та же скала справа, то же море слева. И между ними — унылая дорога. Она понемногу поднимается вверх, но конца-краю этому подъему не видно. Постепенно звук прибоя становится привычным и куда-то пропадает, а самым слышимым становится стук подков по камням.

Потом спутник не выдерживает:

— Слышь, Одон? А вы откуда пришли? Из древнего города?

Мне совсем не хочется разговаривать с ним, чтобы не выдать свою чужеродность, но он настойчив:

— Что ты там делал? Тебя Высокие в услужение забрали? Как они живут? Их там много? А тебя каким даром оделили? А что они едят? Они все такие красивые как твоя… госпожа? А можно мне с вами пойти?

— Да, — отвечаю. — И нет.

— Что — «да»?

— На все вопросы ответ — «да». На последний — ответ «нет».

Он какое-то время соображает, но головоломка не складывается:

— Как можно ответить на вопрос «как они живут» словом «да»?

— Тогда — нет.

Он чешет затылок «стрелой», которую так и везет, крепко сжав в руке, но так и не понимает моего ответа, о чем сразу же сообщает:

— Непонятно.

— Я в этом не виноват.

На самом деле мне не хочется говорить с глупым мальчишкой, впервые выезжающим самостоятельно так далеко от дома. Подумать только — несколько недель назад и я был таким же благодушным идиотом. И все равно, мне не о чем с ним разговаривать. Все, что я мог бы ему рассказать — для него ничто. Здесь все другое: другое солнце — даже четыре, другое небо, другая жизнь, иной опыт. Все, что я знаю — здесь бесполезно. И все важное, что знают они, мне тоже наверняка не пригодится. Потому что вся разница — в Анку.

Но парень не унимается:

— А тебе сколько лет?

— Пятнадцать. Скоро шестнадцать.

— Пятнадцать! Так мы с тобой одногодки! — непонятно чему радуется Иштван. — Кстати, вон за тем камнем дорога раздвоится. Нам направо, в гору. А ты где жил? Чем занимался?

— Пчел содержал. Медом торговал.

— Ух ты! Кусались, поди?

— Бывало…

Как-то незаметно ему удается меня разговорить. И вот я уже болтаю о Марфе и Герде, оставшихся в такой далекой дали, что для Иштвана их и не было никогда. Вспоминаю единственного друга Карела, с которым можно было идти на любое, самое отчаянное дело — все в прошлом.

Узнав, что совсем недавно я лишился единственного родственника и опекуна — деда, он сжимает мое плечо:

— Ничего, Одон, ничего.

Я и сам знаю, что ничего. Но с удивлением понимаю, что большинство моих печалей и радостей близки обитателю этого мира.

Конь взбирается на гору и мы оказываемся на самой высокой точке дороги: вокруг виднеются синеватые пики далеких вершин, сзади уже неслышно плещется море, дорога, прямая, как стрела, исчезает впереди в опустившемся в низину тумане.

— Недолго осталось, — предупреждает Иштван. — Проголодаться не успеем. Здесь под горку теперь всегда. Я, пожалуй, пройдусь ногами.

Он соскальзывает с крупа Коня и почувствовавший облегчение «рысак» начинает живее перебирать ногами. Иштван закидывает лук за спину, а свои кривые стрелы так и тащит, зажав в кулаке.

Над головой летают чайки, какая-то крылатая мелочь — жизнь кипит.

Долина, отгороженная от моря высокой скальной грядой, приближается, в тумане проступают краски. Видно, как дорога теряется в темном лесу. Жутковато выглядит отсюда, и, кажется, его никак не миновать.

— Большой лес? — мне почему-то становится не по себе, как только представлю себя в этом лесу.

— Лес-то? — привычно переспрашивает Иштван. — Не, не особенно. Прежде, говорят, большой был, а лет сорок назад, когда город воевал с князем, его сожгли весь почти. Осталась полоса глубиной в пол-лиги. Раньше, старые люди рассказывают, это настоящая чаща была. Там даже существа водились всякие… опасные.

— Всякие? — мне вспоминаются единственные опасные существа.

— Ну, знаешь, эти русалки, лешие, сколопендры бледные… Нечисть всякая.

Странно — слова вроде бы знакомые, но я понятия не имею, что они означают. Наверное, наши добрейшие Анку эту нечисть повывели?

— Бывало, что и люди частенько пропадали, — продолжает болтать языком Иштван. — Тогда на маяке еще мой прадед заправлял. Так он только с городскими караванами отваживался маяк покидать. Одному тогда через лес идти — лучше на ближайшем суку повеситься. А когда война началась, то и не посмотрели на страхи. Князь нанял каких-то диких горцев, те лес-то и сожгли. Это он издалека выглядит темным да страшным, а когда войдем — сам увидишь. Пока от дерева до дерева идешь — устать можно. А тебе чего в городе нужно?

От неожиданного вопроса я теряюсь. В самом деле — что мне в городе нужно? Посмотреть на людей, которые не понимают, от чего избавлены? Купить какую-нибудь местную диковину на память? И вдруг в голову приходит простая мысль: серебро! Здесь нет Анку, нет Туату — значит, серебра должно быть довольно!

Достаю из пояса золотую монету, показываю ее спутнику:

— Скажи мне, сколько это здесь стоит?

Он останавливается, замирает на месте, заворожено глядит на маленький кругляш.

Мне приходится остановить Коня и повернуться в седле.

— Иштван?

— А?

— Ты чего остолбенел?

— Это золото?

— Ну да.

— Высокая госпожа всех одаривает золотом?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Мне пока только обещает. А это — мое золото. Оно здесь чего-то стоит?

Парень начинает задумчиво поглаживать свой лук, его глаза быстро пробегают по мне, по коню, по окрестностям. Мне начинает казаться, что он задумал недоброе.

Видимо, он успевает принять какое-то решение, потому что расслабляется, вытирает рукавом нос, чешет пятерней в затылке и решается ответить:

— Больше никому не показывай. Это я такой добрый. Иной бы уже проткнул тебя насквозь. Но я еще и умный. Думаю, что если буду тебе полезным, ты сможешь быть благодарным?

Парень и в самом деле не дурак. Хотя, признаться, поначалу я и не думал что-то ему платить.

— Посмотрим, — я пихаю Коня пятками и он потихоньку начинает перебирать ногами. — Так что там с ценой?

— Дорого. Примерно десяток вот таких скакунов, — он хлопает лошака ладонью по крупу, — можно взять даже не сбивая цену.

Я смотрю на спутанную гриву между ушей «скакуна» и объявленная ценность не вызывает у меня приступа радости. Я бы и за сотню таких колченогих уродцев не дал десяти оловяшек. Разве что на мясо использовать?

— А вот это? — достаю оловяшку и показываю ее Иштвану.

— Что это? Дай-ка?

Он подносит монетку к самому носу, потом прикусывает ее, вертит перед глазами.

— Не знаю. Не видел такого никогда. Мусор какой-то. У нас серебро в ходу. Ну и медь, само собой. У меня, правда, и нет ничего. Но зато пара серебряных монет у папаши имеется — ему жалованье за службу положено от купеческой Лиги. А вот золото… — последнее слово он произносит с придыханием; так начинала говорить Марфа, когда наши губы оказывались в опасной близости. — Я и видел-то его всего однажды. Нет, уже дважды. Если высокая госпожа будет так же добра ко мне, то еще и увижу и потрогаю!

До самого леса мы обсуждаем тонкости здешней коммерции. И я впервые радуюсь, что попал в это странное место! Если Иштван не врет, то по фунту серебра за каждый золотой я получу. Или целый воз меди. Но мне медь нужна не больше прошлогоднего ветра.

Лес действительно оказывается редким — стволы деревьев торчат далеко друг от друга и редко года высокие кроны соприкасаются между собой. К тому же часто встречаются поляны с горелыми пеньками — видимо, кто-то продолжает прореживать растительность. Туман совершенно испарился и теперь это редколесье просматривается насквозь.

И хотя выглядит это все безобидно, но наш разговор как-то сам собой утихает, мы замедляем шаг и озираемся вокруг, будто ждем какой-то опасности.

Но ничего не происходит — даже местная живность не показывается. Дятлы, если они есть, бездельничают и кукушки молчат. Никаких белок, мышей и прочих куниц не видно. Пахнет мокрым деревом, землей и грибами.

Лес становится все реже и реже и вскоре кончается, уступает место огромной, поросшей высокой травой, пустоши. Здесь гуляет легкий ветер, разносит вокруг пыльцу с полевых цветов. Трава под его порывами стелется упругой зеленой волной — такой красоты я еще ни разу не видел.

Иштван, шагает гораздо бодрее, начинает что-то насвистывать. Конь хлещет меня по ногам своим хвостом — отгоняет мух.

— Долго еще?

— Да вон уже, — Иштван вытягивает руку вперед.

Я пока что ничего не вижу.

— Стены, — добавляет он.

Действительно, впереди едва различимо в поднимающемся вверх теплом мареве, виднеются серые стены.

— Устал я брести, — Жалуется спутник.

Он протягивает мне руку и, опершись на подставленную мою, ловко запрыгивает на круп лошади.

Через час мы подъезжаем к городу.

Снаружи ничего особенного, если не считать, что в воротах нет вообще никого — ни стражи, ни мытарей, ни привычных мне Анку. Телеги въезжают и выезжают без всякого порядка. Носятся собаки, иногда устраивая между собой короткую грызню за дохлую крысу или что-то столь же интересное.

Мы спешиваемся и вступаем в Арль, — так называется городок.

Я толкаю Иштвана в бок и шепчу на ухо:

— Мне нужно поменять золото.

Четыре монеты — это по местным меркам солидно. Купцом стать не выйдет, но прожить пару месяцев можно безбедно.

— Тогда нам нужно к тетке сначала. Сам-то я даже и не знаю к кому обратиться, чтоб не обманули.

Мы пробираемся по узким, грязным улицам, покрытым какой-то вонючей смесью соломы, глины, нечистот, куриного дерьма и мусора. И я еще раз отчетливо понимаю, что Туату здесь никогда не бывали. И не появятся — не любят они такой грязи. Вспоминаются чистенькие улицы Хармана или Вайтры — до их состояния здешняя помойка, по недоразумению называемая городом, не поднимется никогда. Хоть в чем-то есть, оказывается, польза от Анку.

Часто встречаются люди с оружием — у кого-то короткие клинки, у других — шпаги, у иных — дубины на поясе, кое-кто даже носит с собою алебарды. Как выясняется чуть позже, с алебардами бродят местные гвардейцы. Что-то вроде городской стражи. И все равно оружия очень много — у нас такого его количества хватило бы на десяток городов вроде Хармана. На самом деле я помню только одного человека, так явно выставлявшего напоказ свой меч — Карела.

— Тетка моя одно время была замужем за городским деловодителем, — рассказывает Иштван. — Так что я тут все знаю. Потом он умер спешно, а в городе шептались, что без Магды не обошлось. Не знаю, так ли, но мать говорит, что это неправда. Вот уже двадцать лет тетка одна вдовствует. Ты сильно не пугайся, строгая она. Но деньжата у нее водятся. А если у нее не достанет, то хоть подскажет, к кому без опаски обратиться можно.

Мы останавливаемся перед низкой неприметной дверью и Иштван колотит в нее ногой, сопровождая грохот криками:

— Магда! Тетка Магда, открывай! — он оборачивается ко мне и спокойно объясняет созданный шум: — Глуховата она малость. Открывай, тетка!

Дверь распахивается и на пороге я вижу застывшую статую с лицом, могущим легко украсить любой ночной кошмар! Она худа, скулы обтянуты желтой кожей, губы широкого — едва не до ушей — рта плотно сжаты. Брови скрыты краем чепца. Нос изогнут хищным клювом. Под ним родинка размером с грецкий орех и из нее на подбородок опускается длинный ус. Из-под чепца в разные стороны торчат седые космы. Длинные руки опущены вдоль тела, но я не обманываюсь: едва это чудовище захочет меня укусить, они взметнутся к моему горлу и сожмут его крючковатыми пальцами!

В моем мире таких ужасных старух нет. А если и есть по недосмотру кровососов, то никому они не показываются. Бесы! Я даже не думал никогда, что женщина может быть настолько стара и страшна! А увидели бы ее Анку — разбежались бы и попрятались!

Я невольно отступаю назад и отвожу взгляд, а Иштван смеется:

— Не бойся, не наведет на тебя порчу, если ей не заплатить.

— Чего тебе, Иштван? — вопрошает чудовище скрипучим тонким голоском — точно будто кто-то хитро ножом по тарелке скребет. Удивительно, но зубы в широкой пасти видны молочно-белые, здоровые и крепкие.

— Мать послала, — громко врет мальчишка. — Справиться, как ты здесь? Жива ли еще?

— Не дождетесь, — мрачно отвечает карга. — Жива. Что еще?

— Дело у нас к тебе, тетка, — подмигивает Иштван.

Она долго соображает, потом вытирает ладони о перепачканный чем-то передник и скрипит опять:

— Ну, проходи. Только обувку скинь на пороге. Ну, ты порядок знаешь.

Иштван кивает мне и тянет за собой в темные внутренности дома, где — я уверен — тысячу лет назад обосновалась эта ужасная ведьма!

Коня привязываем к торчащему из стены кольцу, покрытому изрядной ржавчиной, и суем в зубы морковку.

В доме удивительно чисто — будто и нет снаружи зловонного Арля.

Все аккуратно разложено, повсюду белые накидки, на окнах, прикрытых ставнями, кружевные занавески. На второй этаж ведет прочная лестница с резными балясинами.

— Какое дело? — карга уже устроилась за массивным столом.

— Покажи ей, — командует Иштван.

Я выкладываю золотой кругляш перед страшной Магдой.

Она ловко нажимает на него ногтем, так что тот становится на ребро, перехватывает его двумя пальцами и без лишних церемоний тащит его в свою раззявленную пасть! Я пугаюсь, что она сейчас сожрет четверть моего нынешнего состояния, но все обходится: она всего лишь прикусывает монету зубами. Потом подкидывает на ладони несколько раз и припечатывает золотой к столу.

— Кого ограбили, засранцы?

Я собираюсь возразить, но не успеваю — вмешивается Иштван:

— Какое тебе до этого дело, старая?

— Язык подбери, племянничек, — советует карга. — Много у вас этого?

— Сколько серебра дашь? — переводит разговор в деловое русло мой спутник.

— Сколько у вас золота? — настаивает ведьма.

— Ты цену скажи, тетка! — упорствует Иштван.

— За один золотой — одна, за десять — другая, — терпеливо поясняет тетка. — А за сотню — мне вас проще в землю закопать.

— Тю, — фыркает племянник. — Руки коротки!

— Четыре монеты, — я вступаю в разговор, грозящий затянуться надолго. — Нужно серебро.

— По полсотни за каждую.

Я смотрю на Иштвана, потому что сам не знаю — хорошую ли цену нам предложили?

— Годится! — важно кивает он. — Только еще по одной серебряной за каждую золотую — мне. За то что свел.

Я выкладываю на стол остатки своего сокровища, оставляя в карманах одно лишь олово, а эти двое продолжают торговаться за мои деньги. Сговариваются на том, что мальчишка получит три серебряных сольди. И будет молчать о сделке вечно.

Магда куда-то уходит, мы слышим, как она где-то копошится, время от времени до нас доносятся громкие ругательства и проклятья.

Две сотни монет — это как раз примерно четыре фунта. От своих щедрот ведьма добавляет еще специальный пояс для тайной переноски денег. В нем с особой тщательностью сделаны хитрые потайные кармашки, в каждый из которых легко помещается четыре серебряных сольди.

Затягиваю пояс на теле, рассовываю по кармашкам свое серебро и накрываю рубахой — снаружи ничего не видно!

— Убьют вас, — спокойно сообщает старуха. — У убивчиков на такие вещи наметан глаз. Зараз вычислят тяжесть. Уезжайте из города, да поскорее.

Я хочу возразить, что если кто-то посмеет на нас напасть, то тут же явятся Анку и накажут разбойника, но вовремя спохватываюсь и прикусываю свой болтливый язык.

— Верно, тетка, говоришь, — соглашается Иштван. — Мотать нам отсюда нужно. Я свои деньги-то у тебя оставлю? На маяке их все одно тратить не на что.

Старуха кивает, соглашаясь, принимает деньги и поднимается, показывая нам, что пора бы уже и выметаться.

Мы спешим убраться из Арля и мне ничуть не жаль, что не успел я познакомиться с его обитателями, храмами и дворцами. О первых я и без знакомства невысокого мнения, а насчет последних уверен — в хлеву сокровищ быть не может.

Мне отчего-то светло и весело. Обменянное серебро приятно отягощает пояс, мне мнятся разнообразные колюще-режущие предметы, стрелы с серебряными наконечниками, целая оружейная комната, заставленная копьями, алебардами, палашами — и все с серебром!

Уже почти оказавшись в лесу, Иштван вспоминает:

— Папаша ругаться будет — про сапоги-то я забыл! Да и черт с ними, нам поспешать нужно! Как бы разбойничкам не попасться.

Мне это непривычно — бояться людей, а не Анку. В Хармане я мог бы выложить деньги перед собой на большое блюдо и везти через всю страну, не скрываясь — никто бы и не подумал, что можно их отобрать.

Ну и разумеется, всегда так происходит, что когда чего-то боишься — оно непременно случается.

На дороге нас ждут — два заросших бородами громилы с вилами. Он и незаметно поднялись с земли. На одежде висят веточки, куски дерна — в паре шагов проедешь от такого, когда он лежит на земле, и ничего не заметишь.

А за спиной — еще парочка. Тоже звероватого вида. Морды раскормленные, наглые.

Мы останавливаемся от передних в двадцати шагах, кажется наш Конь испугался еще больше нас.

— Что везем? — орет один из бородатых.

Иштван вместо того, чтобы смиренно отвечать, как и положено юнцу перед бывалыми бандитами, деловито снимает свой уродливый лук, вставляет в него ублюдочную стрелу, и, нисколько не заботясь о прицеливании, просто выпускает ее в сторону разбойников.

Я понимаю, что теперь нас живыми точно не отпустят, лезу за тесаком, чтобы подороже продать свою шкуру, но с удивлением замечаю, как бородач вскидывает руки к лицу — в его глазу торчит и дрожит оперенная ветка! Он начинает падать на колени, а второй разбойник перехватывает вилы поудобнее и устремляется к нам!

А с лука Иштвана уже срывается вторая — последняя — стрела, бьет мужика в раскрытую пасть и пробивает его насквозь! Просто заточенная ветка! Он падает на спину, сучит ногами и клокочет горлом что-то непонятное. Я протираю глаза, не в силах поверить в такое чудо, а Иштван уже лупит пятками в живот Коню и у того словно крылья вырастают — мы мгновенно уносимся с места короткой стычки под гневные крики оставшихся на дороге разбойников.

— Как? Как ты это сделал? — во рту полощется набегающий ветер, но откладывать вопрос я не могу — очень уж любопытно.

— Так высокая госпожа меня даром наделила, — сообщает мне простую правду Иштван и довольно щурит глазки. — Вишь как работает? Не зря весь день за собой таскал. А ты ничего, не испугался. Драться собирался?

Я мрачно киваю, подсчитывая свои шансы на успех в этом безнадежном сражении, и выходит у меня, что против четверых мужиков я бы не потянул даже вооруженный до зубов.

— А чем дрался бы? У них же вилы. Разом тебя насадили бы на них — вот и вся драка.

Конь потихоньку замедляется, да и нет уже надобности в скачке: разбойники остались в начале леса, а мы уже миновали его конец и начали подъем.

— Поглядывай назад, — предупреждаю спутника. — А то бросятся в погоню.

— Эти-то? Не, до маяка им нас уже не догнать. А если нападут на маяк, купеческий дознаватель их сварит в масле, но перед этим спустит шкуру — чтоб другим неповадно было. У папаши хоть и небольшое жалование от городского Совета, но зато гарантия неприкосновенности. Ведь если корабли начнут биться о скалы потому что папаша где-то с перерезанной глоткой валяется, городской старшине это не понравится?

— Наверное, — соглашаюсь, а сам думаю, что в Хармане вообще бы никому в голову не пришло отбирать силой что-то у соседа.

Чешу затылок и потихоньку начинаю сомневаться — так ли уж вредны Анку, как я себе вообразил?

— Наверное, так, — повторяю не придя ни к какому выводу в своих раздумьях.

А сам достаю полюбившийся тесак, который все время так и болтался под курткой на веревке.

— Хоро-о-о-шая штучка, — Иштван тянет к нему свои лапы, и я не отказываю.

Он трет лезвие рукавом, смотрит на серебряные узоры с обеих сторон, цокает языком и даже пару раз машет клинком, будто бы разрубая подступивших врагов.

— А ты им владеешь? — спрашивает.

Я пожимаю плечами:

— Чего там владеть? Размахивайся да руби.

Иштван передает мне тесак и заявляет:

— Так только мясники делают. В прошлом месяце ездили с папашей в город, там давали представление четыре поединщика. Ну, знаешь, такие, из свободных. Кампионы. Что они вытворяли своими мечами! Вот если бы высокая госпожа наделила меня таким умением — я бы этих разбойничков в мелкие лоскуты посек даже с коня не слезая!

Я в этом сомневаюсь, но вслух ничего не говорю. Как можно одному выйти против четверых? Пока размахиваться будешь — уже вилы в боку почувствуешь, а с таким подарком жизнь долгой не бывает.

Но Иштвану неведомы мои сомнения, у него появляется вдруг идея!

— Точно! — кричит он мне в самое ухо. — У меня же есть целых три сольди! Завтра поеду в город, пойду к сиру Берже в ученики, научусь сносно фехтовать — денег как раз на три месяца занятий, да и наймусь в солдаты к князю! С моим-то умением стрелять из лука я быстро все отработаю! За три года скоплю на какой-нибудь домик в столице, найду себе девицу с богатым приданым, заживу! Скорее бы завтра наступило и…

— Научишься чего делать у сира? — обрываю его мечтания.

— Фехтовать, — поясняет Иштван. — Благородное умение вести бой на мечах называется фехтованием. Этому учат в специальных школах. Правда, берут туда все больше благородных. Да ты совсем дикий, если такого не знаешь? Видать в подземных Сидах всю жизнь провел?

Я сроду ни о чем таком не слышал. У нас нет никаких фехтовальных школ. Видимо за ненадобностью. На ножах люди вроде Гууса Полуторарукого случается и дерутся, а вот чтобы на мечах… С кем сражаться-то на мечах? Между собой? Победитель все одно отправится кровососов кормить. Или с кабаном на охоте? С Анку? Вдвоем навалятся — никакое умение не поможет. Но против одного, если умеючи… Можно и подраться. Карел таскал с собой шпагу, но я готов поручиться, что все, что он мог делать — носить ее важно и размахивать ею во все стороны как ветряная мельница. Как размахивал бы и я.

— Хотел бы я иметь такое умение, — срывается с языка.

— Так ты у высокой госпожи попроси! — беззаботно советует мальчишка. — Или ты уже что-то попросил? Тогда плохо, сказывают, что дар может быть только один.

Весь оставшийся путь мы рассуждаем о славном будущем Иштвана. Он видится себе уже убеленным сединами маршалом, принимающим парад королевских полков, и в тот самый момент, когда благодарное население решает его избрать королем вместо скончавшегося бездетного монарха, мы останавливаемся перед маяком. В небе уже заметно темнее, и по времени должна бы наступить ночь, но в этом мире все не по-человечески — даже ночь светлая. Не сравнить с Харманской теменью. Под здешней ночью можно в кости играть и все выпавшие очки будет видно без свечей.

Я спрыгиваю с Коня и бегом лечу к скрытной Хине-Тепу.

— Скажи-ка мне, остроухая, — вопрошаю с порога, — что это за дар, которым ты наделила этих… людей?

Мне хочется сказать про них что-то обидное, но я вспоминаю, как совсем недавно один из них спас мне жизнь.

Туату так и сидит около окна, и я готов поручиться, что она даже не шевелилась все это время. Как каменное изваяние земного воплощения Святого Духа — прекрасная и неподвижная. И если провести пальцем по скамейке вокруг нее, наверняка в осевшей за день пыли появится различимая дорожка. Что за существа? Что им нужно от нас?

— Одон? — она оборачивается. — О чем ты говоришь?

— Только что этот мальчишка Иштван застрелил двух разбойников оперенными прутьями! Никакими не стрелами — прутьями! Выпущенными из плохоструганной палки! Я это даже луком назвать не могу! А ведь я слышал, чем ты его одарила!

— Вот ты о чем… Это старинный обычай, человек Одон. — спокойно объясняет кровососка, — Если Туату нуждается в ночлеге в доме людей, то взамен мы одариваем их каким-нибудь несвойственным этим людям качеством. Тому, кто никогда не знал любви, даем возможность ее познать, тому, кто прожил жизнь без удачи — даем почувствовать ее на вкус, а тому, кто только начал жизнь и у него все еще впереди — даем какую-нибудь безделицу вроде умения стрелять из лука.

— А мне?!

— Что — тебе?

— Ты ведь ночевала в моем доме! В комнате! В той гостинице, которую я для нас снял! Почему я остался без дара?

Хине-Тепу удрученно склоняет голову, но я не могу понять, чем это вызвано? То ли она сожалеет об упущении, то ли досадует на мою глупость?

— Мы ведь враги, Одон? — внезапно спрашивает Сида.

— Ну… в общем — да. Наверное. Ведь если ты… вы войдете в число старших, то тоже будете жрать нас? Будете, — делаю очевидный вывод.

— Возможно, — кивает Хине-Тепу. — Может быть, так и не будет, но пока что все говорит об этом. Но если я твой враг и только необходимость вынуждает нас действовать вместе, то скажи мне, можно ли принимать дар от врага и верить, что он будет искренним и никогда не подведет?

Я затыкаюсь и сажусь на кривой табурет. В самом деле — чего это я разошелся? Подари она мне хоть свой платок — я бы каждую ночь стал ждать момента, когда он вдруг кинется мне на горло и задушит.

Здесь она права — на бескорыстие врага рассчитывать нечего. Это им, здешним недотепам, она желанный гость, а по мне так лучше бы издохла! И только надежда на то, что наше совместное предприятие поможет мне разобраться в причинах кровожадности Туату, заставляет меня день ото дня терпеть ее подле себя и забывать о том, какой клинок я прячу под одеждой. Ну и, само собой — надежда получить обещанное золото. Десять стоунов на дороге не валяются.

— Ясно, — говорю. — Пожрать есть чего? Весь день голодный хожу. Крикни своих… одаренных, пусть принесут чего-нибудь. Только чтоб с мясом. С утра травы этой наелся, брюхо набито, а сытости нет.

— Иштван, — говорит она так негромко, что даже я еле разбираю слово.

Но не успеваю сосчитать даже до пяти, как дверь распахивается и, прижимая шапку к брюху, на пороге застывает смотритель маяка.

— Что, высокая госпожа? — на лице написано такое подобострастие, что у иного жреца и при молитве не встретишь.

— Нам нужен ужин. — отдает остроухая приказ. — И чтобы мясо было.

— Так ведь, высокая госпожа, всем известно, что ваш народ мясное не ест!

Я едва не падаю с табурета! Туату мясное не едят? Надо же! А мои-то земляки ничего об этом и не знают! Анку, наверное, тоже те еще огородники?

Но теперь мне становится понятно, почему утром весь стол был завален сеном.

— Это не мне, — терпеливо объясняет Хине-Тепу. — Моему спутнику.

— А спутнику есть чем заплатить? — невинно интересуется смотритель.

Интересное у них разделение — пришли мы вдвоем, но отношение к нам очень разное. В моем мире так не делается. Хотя… я даже представить не могу, что было бы со мной, узнай кто-то из людей, что я вот так запросто брожу по земле вдвоем с кровосоской. Либо вознесся бы на недостижимую высоту, либо разговаривал бы только с собаками и лошадьми. Нет, не могу представить.

Достаю из пояса монету, верчу ее в пальцах:

— Есть. Заплатить я смогу.

Иштван-старший понятливо кивает и исчезает за дверь.

— Откуда у тебя это? — Хине-Тепу показывает длинным пальчиком на монету.

— В городе поменял, — отвечаю дерзко, дескать — не твое дело!

— Ты хочешь взять это с собой? Убивать Анку и нас?

— А что в моем желании выглядит неправильным?

— Один ты не справишься.

Мне странно ее снисходительное участие. Она будто играет со мной. Как кошка с мышью.

— Я найду тех, кто не струсит! Найму, заставлю, уговорю!

— Глупый человек Одон! Неужели ты думаешь, что сможешь собрать людей больше, чем было собрано двести лет назад прежними королями?

Здесь она, конечно, права. Даже сотую часть прежних армий мне не собрать. Но ведь тогда никто и не пытался убивать Анку серебром? Вот только несколько фунтов этого металла маловато будет для серьезного дела.

— Все равно! — упрямо набычиваюсь. — Пусть будет! Лучше, когда есть, чем когда нет.

— Глупый человек Одон, — заключает Сида.

— Не твое дело!

Я не успеваю наговорить еще много глупостей, потому что семейка смотрителя вносит ужин. Не особенно богатый, но присутствует какое-то мясо и рыба.

Спать я ложусь довольный: накормлен, с грузом серебра. Еще бы пальцы болеть перестали — и тогда я стал бы как новенький.

А утром, на мой взгляд — ничем не отличимым от ночи, Хине-Тепу будит меня, мы спешно собираемся и топаем к древнему кладбищу — или городу — чтобы покинуть этот странный мир.

Эоль-Сег занимает привычное место на моем поясе, снова становясь коричневой — как моя потрепанная кожаная куртка. Я смотрю на это преображение заворожено, пытаясь поймать момент перехода цвета, но тщетно — едва только я успеваю моргнуть, как все уже произошло. Это первая магическая вещь, с которой я сталкиваюсь и каждое ее свойство для меня неожиданно и непонятно. Я не знаю, как ею пользоваться, но почему-то уверен, что когда придет время — мне даже не понадобятся поучения Хине-Тепу.

Море внизу, под дорогой, на удивление спокойно и ласково, в прозрачной его воде искрятся блестки лучей первого встающего солнца. Легкий ветерок короткими порывами приятно освежает и пробуждает от сна. Перистые облака где-то далеко в небе прячут упрямую луну, не желающую уступать место здешним солнцам. Красиво. И никаких Анку. Я уже начинаю жалеть, что не согласился на предложение Хине-Тепу. Было бы, наверное, неплохо остаться здесь, когда все закончится. Ведь Туату, если я правильно понял, очень нечастые гости на этой земле. Целые поколения проживают свои жизни, ни разу не услышав о них. Может быть, я опять поторопился, отказавшись?

Вокруг так тихо, что мне даже удается расслышать шорох одежд моей спутницы. А ведь я уже считал, что она движется абсолютно бесшумно.

Только у самых ворот на древнее кладбище нас окликает Иштван-младший:

— Эй, Одон! Высокая госпожа!

Мы останавливаемся, он, запыхавшись, подбегает ближе, бухается перед Туату на колени, и выпаливает:

— Возьмите меня с собой! Я пригожусь!

В руках у него вчерашний «лук» и десяток оперенных прутьев. И больше ничего — даже нет узелка с хлебом и сыром.

Хине-Тепу всем видом показывает, что ей наплевать на будущее этого недотепистого придурка и отворачивается в сторону моря, оставляя решение за мной. Я недолго смотрю на ее лицо, такое почти человеческое, милое и в то же время отстраненно-холодное. Она как мраморная статуя, которой ровным счетом безразличны желания окружающих ее поклонников.

А мальчишка ждет и даже губу прикусил от волнения.

— А как же фехтовальная школа, Иштван? — спрашиваю его. — Служба, о которой ты вчера рассказывал?

— Да ну их! — он машет рукой. — Мне ведь еще и шестнадцати нет. Даже если возьмут, то поставят за лошадьми смотреть, да кирасы чистить. На этом много не заработаешь.

— А с нами ты рассчитываешь разбогатеть? — Мне становится весело. — Мы идем в очень опасное для людей место, Иштван. Там можно легко сложить голову.

Я даже представить себе не могу, каким образом можно получить на него подорожную. Квартальные ведь взяток не берут как здесь.

— А в войске нашего князя, думаешь, это сделать трудно? — он улыбается, ровно как наш деревенский дурачок. — Я видел, сколько у тебя серебра! Можешь даже не заботиться обо мне, я просто буду рядом и своего не упущу!

Он не знает ценности серебра в моем мире. Даже не представляет, что две сотни монет на моем поясе под рубахой — это почти все серебро, доступное людям. И все равно мне не хочется брать его с собой. Мало ли что Хине-Тепу в голову взбредет? Это со мной у нее договор, да и тот мне больше мнится, чем существует на самом деле, а с ним — никаких договоров и вовсе нет. Даже воображаемых.

— Там все другое. Ты будешь там чужим. И то недолго — до первого Анку.

— А здесь я свой, да? Брось. Отцу я только лишний рот. И кто такие Анку?

Я оглядываюсь на Туату. Кто такие Анку? Узнаешь, парень, если будешь излишне настойчив. Узнаешь и навсегда проклянешь это знание и того, кто тебя в него посвятил.

— Анку… Это такие бесы, Иштван. В мир которых мы направляемся. И мне предстоит с ними драка. Они пьют кровь людей, убивают нас. Они необыкновенно сильны и простому человеку нет от них защиты. Однажды они приходят за каждым и жизнь человека обрывается помимо его воли…

По расширившимся глазам Иштвана я соображаю, что перечислением достоинств и пороков остроухих только еще сильнее возбуждаю его интерес. Ему уже видятся подвиги, победы, награды и обязательный памятник Иштвану-Освободителю посреди большой столичной площади. Какой наивный глупец! Для него все очень быстро кончится при первой же встрече с черными фигурами в блестящих масках. И никакого геройства. Только смерть, тлен, забытье.

Мне не хочется брать на себя эту обузу. А в том, что он станет обузой, я не сомневаюсь ни мгновения. Как слепой щенок будет тыкаться в несуществующие преграды и отнимать кучу времени там, где все могло бы пройти быстро и гладко.

Я перевожу взгляд на Хине-Тепу, она замерла и делает вид, что ничего решать не желает.

— Ты хочешь совершить ошибку, Иштван, — рассудительно так произношу, как школьный учитель. — Из того мира нет возврата. Ты никогда не вернешься к отцу и матери…

— Век бы их не видеть! — громко выкрикивает мальчишка непонятные мне слова. И в голосе его звучит ненависть. — Им никогда не было до меня никакого дела!

Вернее, слова-то, сказанные им, мне понятны, но смысл, в который они складываются, для меня такая же нелепица как привычная здесь формула «Высокая госпожа — покровитель бездомных». Как можно настолько плохо относиться к самым близким людям? Как вообще их можно ненавидеть? За что?

Я вспоминаю своих родителей. Святые Духи! Да я бы все отдал, лишь бы встретиться с ними еще раз, сказать что-то, что никогда прежде не говорилось.

— Помнишь про мое умение стрелять без промаха и сразу насмерть? — выкладывает он последний козырь. — Я смогу быть полезным!

Я беспомощно гляжу на Сиду. Она пожимает плечами — ей безразлична судьба Иштвана, как и будущее всех остальных людей — ведь мы для нее просто говорящие недоразумения, которых нет необходимости принимать в расчет. Но мне его дар пришелся бы кстати.

— Скажи мне, Хине-Тепу, твой дар Иштвану будет работать там?

— Пока он будет в него верить.

— А потом?

— А потом не будет.

— Получается, что ты его обманула?

— Нет. Получается, что он полез туда, куда не должен был попасть никогда.

— Ты обещала ему три года.

— Я не сказала где.

— Ты не сказала — где. Значит — всюду!

— Значит — там, где ему дан дар.

Цепь ее рассуждений заводит меня в тупик. Я не согласен с такими неоговоренными заранее условиями — так сделки не заключаются, но возразить мне нечего. Она подарила — ей виднее.

— Ты слышал? — обращаюсь к Иштвану. — Твой дар в том мире будет работать очень недолго.

А сам принимаюсь соображать — с чего я так решил? Ведь еще месяц назад я сам не знал ни о каких Туату. Для меня, да и для всех остальных, на земле существовали только кровососы-Анку. Если сочинить для Иштвана хорошую легенду…

— Хине-Тепу, а ты можешь сделать из него Анку Сида Беернис?

Она плавно кивает и добавляет:

— Даже из собаки или лошади, если это будет нужно. Но сейчас я не стану этого делать.

Я бы тоже не стал кусать собаку — бесполезное это дело. Только шерсть в рот набьется, а шкуру так и не прокусишь. Впрочем, у меня не такие зубы, как у моей нынешней подружки. Ее-то клыками я как-то раз имел счастье полюбоваться — куда там собаке!

— А если он станет Анку, то сохранится ли его умение?

Иштван вертит лохматой башкой, пытаясь поспеть за нашим разговором, разобрать смысл, но по его оловянным глазам понятно, что для него наш диалог такая же загадка как для меня его нелюбовь к родителям.

— Не знаю, — Хине-Тепу даже наморщила свой чистый лобик, — никто никогда не обращал одаренного. Слишком мало получивших дар. Не знаю.

Мне трудно на что-то решиться. Иштван смотрит на меня умоляюще, Туату на все плевать, а я…

— Если ты передумаешь, Иштван, и начнешь меня в чем-то винить — я просто убью тебя, — говорю очень медленно, чтобы он осознал каждое слово. — Это — только твое решение, не мое.

— И вернуться будет нельзя. Здесь не должны знать об Анку, — добавляет Сида.

— Тем лучше! — непонятно чему радуется мой новый спутник. — Я своим записку оставил — чтоб не искали и не ждали. И про деньги у тетки написал. Вот и началась у отца обещанная ему удача.

Он поднимается с колен, отряхиваться не спешит.

— Ты умеешь писать?! — для меня эта грань его таланта является настоящим открытием.

Мне казалось, что здешние обитатели грубы, тупы и непритязательны. А уж в умении писать я бы не заподозрил даже мэра здешнего городка. Да я готов спорить, что в городе не было ни одной вывески с названием корчмы или цирюльни! Только картинки, намалеванные кривыми руками — рыба на тарелке или ножницы.

— Когда у тетки жил, научился, — морщится Иштван. — Только ошибок много, Магда ругается. А по мне — главное, чтобы понять можно было, о чем речь идет, а ошибки — это ерунда, вроде щепок на оглобле: лошади тащить телегу они никак не мешают.

Хине-Тепу говорит:

— Возьми его за руку, — и сама хватается за мою ладонь. — Идемте, пора.

И мы поочередно проходим через ворота.

Глава 9

Которая начинается с блужданий в очень необычном месте, а заканчивается началом следующей главы

Здесь все изменилось! Нет больше высоких зеленых холмов — вокруг простирается громадная пустошь, равнина, края которой не видно! Я оглядываюсь — за спиной никаких ворот! Можно брести в любую сторону, на мой взгляд, они все равнозначны, но Туату целеустремленно направляется вперед и чуть вправо.

Я следую за ней, а придурковатый Иштван, восторгаясь и подпрыгивая, начинает вертеться справа налево на одном месте и, кажется, до него только теперь начинает доходить, во что он вляпался!

Под ногами какая-то непонятная земля: почти розовая, она не пылит, упруго отталкивает ноги — будто идешь по густому травяному ковру. Но никакой травы нет, нет ни листка, ни травинки. Только какая-то мелкая крошка вроде хлебной, но прочная, шуршит под сапогами.

Я на ходу зачерпываю ее ладонью и пропускаю сквозь растопыренные пальцы. Она не оставляет на влажной коже грязи, бесшумно осыпается на землю, как песок. Однако на песок она вообще не похожа. Она напоминает мне древесную кору, кем-то измельченную, и необъяснимым образом обработанную, ставшую похожей на мелкие пенные хлопья.

Воздух влажноватый, слегка пахнет грозой. Тепло, даже жарко; в небе, если это небо, нет ни светила, ни облаков, ни птиц — ничего. Если здесь повсюду так скучно, не хотел бы я остаться в этих местах надолго. Трудно существовать там, где ничего не меняется.

— Хине! — остроухая умчалась далеко вперед, а я боюсь потеряться, да и глупый Иштван застрял позади меня в полусотне шагов, словно прикованный к одному месту. — Иштван! Хватит пастью мух ловить, догоняй!

Окрик подбрасывает мальчишку вверх, он начинает крутиться слева направо, беспомощно озираясь, замечает меня, бежит, высоко задирая коленки и размахивая руками. Со «стрел» на розовую почву осыпаются кое-как прикрученные перья, но ему на такие мелочи обращать внимания некогда.

— Где госпожа алфур? — подбегая, орет Иштван.

Его глаза выпучены, видна испарина на прыщавом лбу, волосы стоят дыбом, но дышит он при этом на удивление ровно.

Я показываю пальцем за спину и пристраиваюсь в затылок проносящемуся мимо подельнику.

Сида не останавливается ни на мгновение, только чуть замедляет свой легкий шаг.

— Госпожа, где мы? — вопит Иштван.

— Тебя предупреждали, — бросает через плечо остроухая, оглядываясь лишь на краткий миг.

И я успеваю заметить произошедшие с ней изменения — волосы стали седыми, а на хламиде появился мерцающий узор.

— Я тоже хотел бы знать, — присоединяюсь к испуганному приятелю. — В прошлый раз все было не так.

— Это изнанка Хэль, — непонятно объясняет Хине-Тепу. — Нужно спешить, пока она не начала выворачиваться обратно. Не успеем — останемся здесь надолго.

В ее голосе нет страха, она просто объясняет очевидное. Наверное, если бы я мог жить вечно, как кровососы, для меня время тоже потеряло бы смысл и вчера слилось бы с послезавтра. Но такого дара у меня пока нет и оставаться здесь сколько-нибудь дольше необходимого мне совсем не хочется. Изнанка Хэль? Будь прокляты все эти Туату, если я понял хоть что-то! Конечно, они и без меня тысячи раз прокляты, но и мне нужно отметиться.

— Уже скоро, если мы не остановимся, — утешает нас Сида.

Иштвана буквально трясет. Я видел такое с нашими сельскими девчонками — если их как следует напугать, они начинают колотиться в припадке, стучать зубами и реветь. Да что девчонки! Я и сам совсем недавно так же себя вел — после того, как побывал в башне Клиодны. Неужели я выглядел столь же жалко? Мне становится стыдно за Иштвана, а пуще того — за себя. Кто-то должен оставаться храбрым, когда остальные наложили в штаны. Туату не в счет — ей вообще неведом страх, кажется. Да и опасаться нечего, потому что она знает, что такое Хэль. Или что такое. Когда что-то знаешь, страх уходит.

От постоянного бега сбивается дыхание, рядом пыхтит Иштван и совсем не слыхать сопения кровососки. Я ведь даже не поинтересовался — дышит ли она вообще? И нужно ли ей дышать? Может, она и под водой жить может? Затащит нас в какое-нибудь болото, да и сдохнем, как жалкие жабы. Обидно будет — столько прошли.

— Здесь! — Хине-Тепу останавливается, оглядывается. — Вот!

В полусотне шагов чуть правее вижу в земле здоровенную дыру.

— Нам — туда, — показывает Сида своей снова шестипалой рукой.

— В дыру? — Иштван готов разрыдаться.

— Это пуп Хэль, — объясняет остроухая. — Через него она выворачивается. Если здесь задержаться, то…

Она не успевает ничего добавить, потому что мы замираем на краю этого «пупа».

Дырища приличная — от края до края четыре моих роста. Круглая, видно, как трепещут края. Внутри какая-то клубящаяся чернота, словно густой дым, не различить ничего. Дым странный — он как будто покрыт какой-то пленкой, не дающей ему подняться выше над дырой. При сжатиях и раздвижении края по всей поверхности дыма пробегает едва заметная зыбь. Жутковатое местечко.

— Слушайте оба внимательно, — требовательно говорит Хине-Тепу. — Это очень необычное место. Здесь меняет знак вектор гравитации…

— Что меняется? — спрашиваем хором, потому что слова нам непонятны.

В нашей деревне одного пьяницу звали Виктором, но причем он здесь?

— Вектор гравитации, — кровососка издает такой звук, будто тяжело вздыхает. — Сила тяжести?

— Чего сила? — такое объяснение нам понятно не больше первого.

На этот раз оба слова знакомы, но сочетание их вместе кажется невозможным. Как «шерстистость молока» или «сухота камня».

Хине-Тепу поднимает голову к небу и какое-то время молчит.

— Что за тупни? — слышится мне, но я не уверен, что она так сказала.

— Представь себе, что там, — она показывает пальцем в дымные клубы, — очень пышная перина, в которую можно провалиться. Будет мягко и не больно. Падаете на поверхность плашмя, но так, словно желаете наступить ногой на край отверстия, только с другой его стороны. Понимаете?

Я на всякий случай киваю и краем глаза замечаю, что Иштван повторяет мой жест.

— Если вы сделаете что-то неправильно, замешкаетесь или шагнете слишком далеко от края — вас раздавит в лепешку, — добавляет Сида. — Смотрите, как пойду я и постарайтесь выполнить переход так же. С той стороны я буду вас подхватывать, но сильно на это не надейтесь — там крутой склон, по которому очень просто скатиться обратно. А это — смерть. Обратный переход не работает. Когда я окажусь там, я не смогу вам помочь оттуда даже советом. Никогда. И вы останетесь здесь. Навечно. До самой смерти. Сначала вы будете крепиться и искать выход. Потом на вас навалится безразличие, потом вы начнете сходить с ума и кончится все тем, что один съест другого. А затем умрет сам от голода и жажды или бросится в пуп Хэль. Готовы?

— М-может, нам лучше вернуться? — стучит зубами Иштван.

— Не лучше, человек. Нам нужно туда, — Сида тычит пальцем в дым. — Делай, как я учила.

Она складывает руки на груди, становится на самый край пульсирующего «пупа», и начинает клониться вперед. Действие происходит сначала медленно, потом убыстряется и Туату плашмя шлепается в дыру у самого края. В последний момент я замечаю, как она делает движение левой ногой вперед, как будто собирается спуститься по ступенькам.

Мы остаемся вдвоем. Два испуганных мальчишки. Но если Иштван не скрывает своего страха, то я пытаюсь храбриться — ведь я же бывалый малый. Я и не такое видел!

— Заметил? — спрашиваю подельника.

— Что?

— Как в дым вошла Туату?

— Госпожа алфур?

— Да! Так видел?

— Нет, — трясет головой Иштван. — Все произошло так быстро! И в какой дым? Там золотая вода. Разве нет?

Видит он что ли по-другому? Да и бесы с ним — вода, так вода!

— Давай ты сначала, — говорю, стараясь быть очень убедительным. — Если один здесь останешься — точно какую-нибудь глупость сотворишь. Так что, ты пойдешь первым.

Ему мое предложение не очень-то нравится и видно, что будь его воля, он держался бы от этого перехода как можно дальше, но выбора у него нет — оставаться здесь одному равносильно самоубийству. И отнюдь не безболезненному.

Он так сильно сжимает лук и стрелы, что кожа на пальцах становится молочно белой. Ему страшно. Бесы! А мне-то как страшно — остаться здесь в одиночестве. Но не будь его, я бы уже стоял здесь один на один с этой проклятущей дырой!

— Ну, я пошел? — всхлипывает Иштван.

Я беззвучно киваю и, спохватившись, когда он уже встал на край, начинаю тараторить:

— Видел, ты видел, как она в последний момент шагнула вперед? Как будто там, за поверхностью золотой воды, — а сам кошусь на черный дым, — какая-то лестница? Видел?

— Нет, — качает он головой. — Я испугался и зажмурился.

Святые Духи! Ведь знал же, что он дурак! Зачем с собой потащил?

И я принимаюсь терпеливо объяснять, как, по моему мнению, следует проходить сквозь «пуп» Хэль.

Рисую картинку пальцем в крошке:

— Вот спускается лестница, но она с той стороны, вот уровень золотой воды, вот мы стоим с другой стороны, под уровнем, под лестницей, но головой вниз, а когда падаем вперед, нам нужно наступить ногой на лестницу с той стороны! И тогда ты как будто оказываешься на лестнице, которая поднимается вверх! А если упасть подальше, то ногой не достанешь до ступеньки и тогда — конец! Понимаешь?

Он кивает, но подавленно сглатывает слюну, в глазах страх, и «стрелы» в руке сломаны.

А я соображаю, что еще лучше объяснить не смогу — проще сделать.

— У тебя все получится, Иштван! Вспомни, как ловко ты тех двух разбойников завалил? Так ловко даже я бы не смог.

Странно, утешаю его, а самому спокойнее становится. Но до равновесия далеко.

— Давай, дружище, пора уже. Хине-Тепу там заждалась.

Он стоит у мерцающей поверхности.

— Не закрывай глаза, — советую последнее. — Как бы ни было страшно — не закрывай глаза!

Я хочу отдать ему команду на переход, но с ужасом наблюдаю, как он все делает сам — ровной доской шлепается в свою «золотистую воду», но в последний миг успевает сделать тот самый, еле заметный шаг!

Я гляжу ему вслед и думаю, что если бы нам был виден оборотный конец перехода, было бы невероятно сложно совершить его, падая в пустоту.

Считаю до десяти — чтобы успокоить себя, становлюсь туда же, где только что трясся Иштван. Жив ли он еще? И куда я иду? Не окажется ли там еще хуже, чем здесь?

Оглядываюсь в последний раз. Как будто прощаюсь. Где-то далеко, у самого горизонта, мне чудятся небольшие изменения — вроде как туча висит над краем безжизненной пустоши. Она повсюду вокруг — со всех сторон сразу. И мне совсем не хочется знать, что это за туча.

— Прощай, изнанка Хэль, — произношу шепотом. — Надеюсь, больше не встретимся.

И клонюсь вперед.

Сердце грохочет в груди, норовя выпрыгнуть наружу, мне хочется заорать что-то бесконечно важное, но на ум ничего кроме «мама» не приходит. И я молчу. Черный дым приближается, тело отчаянно сопротивляется падению, хочется выставить руки вперед, зажмуриться. Я едва не забываю шагнуть!

Что-то толкает меня в спину, я погружаюсь в мягкие дымчатые волны, преодолеваю их за краткое мгновение, и сразу в глаза бьет свет яркого солнца! Я даже не успеваю удивиться, как две пары рук ловко подхватывают меня и ставят в устойчивое положение.

Под ногами склон, уходящий вверх. Я поднимаю голову и понимаю, что мы втроем сейчас оказались в самом глубоком месте ямы, которую я видел на древнем кладбище Туату. Высоко над нами нависает тот самый камень, с которого я снял Эоль-Сег. Мне видна только одна его сторона, выступающая из стены ямы, но я знаю, что это он и ничто другое!

Все произошло быстро, но почему-то в моих воспоминаниях вдруг появились какие-то странные картинки: люди, которых я никогда не знал, существа, которым не должно быть места в человеческих мирах, неведомые знаки, начертанные огнем на облаках — много всего непонятного.

Смотрю назад — та же дыра, только нет в ней ни дыма, ни золотой воды — только лишь ночное небо со звездами и больше ничего.

— Прошли, — сообщает мне очевидное Иштван. — Ты оттуда как выскочил! Неожиданно! Я уже думал, что тебя вверх понесет, едва успел руку протянуть! Видел бы меня сейчас папаша!

— Нам наверх, — добавляет к его восторженной болтовне Хине-Тепу и начинает восхождение.

С нее упал капюшон, по плечам рассыпаны черные волосы.

— Не отставай, Иштван, — обрываю радость спутника. — Я не хочу здесь ночевать. И, поверь мне, место здесь не очень хорошее. Я здесь бывал. Почти здесь.

Смотрю на свои пальцы. Они уже начали заживать, видна светлая, новая кожа под ломающейся кровяной коркой.

— Давай поспешим, дружище?

Он радостно кивает и устремляется за Туату.

Мы выбираемся на поверхность спустя добрый час. Вокруг все те же зеленые холмы и холмики. И белые громадные каменные звери сидят на своих местах. Хоть что-то знакомое.

В странном мире живут Туату. Если им приходится бывать в местах вроде этого кладбища или того хуже — в изнанке Хэль, не вспоминая уже о ее же «пупе» — чем бы он ни был.

— Это твоя земля, да? — восхищенно цокает языком Иштван. — Красиво.

Видел бы он, как ползаю я по этому зеленому ковру и реву раненным ослом! Морщусь недовольно и киваю на Туату:

— Нет, приятель, это ее земля. Посиди здесь пару часов, услышь эту бесову Хэль, и станешь смотреть на красоту иначе, — отвечаю, а сам разглядываю свои несчастные руки и не верю глазам — на них нет никакого следа полученных ран! Ногти ровные, розовые, кожа гладкая: — Хине, что с моими руками?

— Ты был с той стороны Хэль. Чего еще ты ожидал?

Если она полагает, что я что-то должен сообразить, то промахнулась.

И у Иштвана на лбу ни одного прыща.

— Хине, а если бы я умирал на той стороне, что стало бы со мной после перехода?

Остроухая нетерпеливо притопывает ногой:

— Нам пора уходить, человек Одон.

— Ты не знаешь?

— Знаю. Выздоровление. А сейчас — идем!

Иштван все еще восхищенно вертит башкой по сторонам, что-то бормочет, я не прислушиваюсь, потому что и в самом деле пора бежать.

— Эй, приятель, — дергаю его за рукав, — ты пойдешь за Хине-Тепу, а я буду последним.

Мы выстраиваемся друг за другом короткой вереницей и Туату ведет нас к воротам. Мы идем очень быстрым шагом, еще не бежим, но и прогулкой такой способ передвижения не назвать.

Здесь ничего не изменилось, все та же тишина и умиротворенность. Хотел бы я оказаться в подобном после смерти, а не в желудке какого-нибудь мертвяка Анку.

— Ты это видишь? — вдруг вскрикивает Иштван, когда мы оказываемся на более менее ровном месте.

Я слежу за его взглядом, но догадываюсь раньше: те безупречно-стройные стеклянные полуразрушенные башни, воткнутые в самое небо за оградой кладбища, что поразили мое воображение буквально вчера, они и теперь выглядят куда как более волшебными, чем любой «пуп Хэль».

— Да, дружище, я это видел, — и у меня не получается скрыть свой восторг, который Иштван понимает по-своему. — Это Фалиас, город Туату. Высокие, правда?

— Это — твоя земля? — опять повторяет он, и я слышу неподдельный трепет перед величием зрелища.

Такими голосами наши священники рассказывают мирянам о деяниях Святых Духов. А особо блаженные и верующие — даже о незначительной ерунде.

— Нет, дружище, — мне уже становится забавно, — и это тоже ее земля.

Я сам думаю: ты будешь смеяться, Иштван, но то, что мы с тобой называем «моя земля» — это все земля Туату, а мы только гости. Временные постояльцы. А мои земляки — еще и еда.

Но говорить такие слова не спешу. И замечаю, что возвращаемся мы не той дорогой, которой шли к алтарю.

— Хине! Куда ты нас ведешь?

Она останавливается и очарованный башнями Иштван натыкается на остроухую. И сразу падает на колени:

— Прости меня, высокая госпожа! — он хочет казаться почтительным и заслужить ее расположение, но с таким же успехом он мог бы исполнять свои коленца перед статуей какого-нибудь короля или святого.

Сида не снисходит до ответа: даже я для нее не особо значителен, а уж статус Иштвана неумолимо стремится к тем же высотам, где для нас с ним располагаются тараканы и муравьи.

— Нам нельзя выходить в том же месте, человек Одон. Там сейчас столько Анку, что они друг у друга на плечах стоят.

В ее голосе нет беспокойства. Но она права. Глупо надеяться на то, что нам дадут выйти после того побоища, что мы устроили при проникновении на кладбище. А ведь я даже не успел об этом поразмыслить.

— И куда ты нас ведешь?

— Туда, — она показывает рукой направление и поворачивается продолжить путь, будто считает, что все объяснила.

Но мне этого мало и я устал от сюрпризов. Приключения хороши в меру, а сейчас я очень рассчитываю быстренько добраться до таверны Тима Кожаные Щеки, погладить шею Фее, хорошенько пообедать и наконец-то выспаться.

И так же хорошо я понимаю, что требовать ответа у кровососки бесполезно. Он ничего не объяснит и окончательно меня запутает.

Как хорошо быть Иштваном — слепо верящим своей «высокой госпоже», подчиняющимся любому ее слову и приказу так, будто он отдан самим Святым Духом.

Какое-то время я рассуждаю сам с собой о том, согласился ли бы я променять свое полузнание на его невежество? И не прихожу ни к какому выводу.

А Хине-Тепу останавливается перед маленькой калиткой в заборе. Я бы и не увидел этот хитро спрятанный ход, окажись здесь один. Она увита диким вьюнком, наполовину скрыта разросшимися лопухами. Нужно знать, что ищешь, чтобы ее найти. Мне все больше кажется, что Туату частенько бывают в этих местах. Впрочем, мое «частенько» и их «очень часто» могут сильно отличаться. Для тех, кто живет вечно, раз в сто лет — уже очень часто.

— Мы пойдем в этот город?! — Иштван едва не визжит от восторга!

— Наверное, мне все-таки понадобится молчаливый Анку, — задумчиво роняет остроухая, даже не оборачиваясь взглянуть на беднягу, но я понимаю, что она имеет в виду.

— Там посмотрим, — не позволяю ей замечтаться настолько, чтобы она задумалась о практическом воплощении своих размышлений. Хотя мне тоже очень хочется заткнуть болтливого приятеля. — Что там, впереди? Не опасно?

— Там посмотрим, — отвечает мне в тон Хине-Тепу.

Она тянет на себя скрипучую калитку, вырывая из земли лопухи, я заглядываю за плечо Иштвана. Он и сам тянет шею, стараясь разглядеть побольше деталей с той стороны. Но там непроглядная темень.

Хине-Тепу склоняет голову и скользит в открывшийся проем, я пихаю в спину Иштвана — чтобы не медлил и он делает шаг следом за ней. Я оглядываюсь, собираясь быстро проститься с древним кладбищем, но вместо зеленых холмов вижу поросший осокой овраг. Это подгоняет меня получше самой Хэль, я прыгаю вперед и буквально падаю на руки Иштвану.

Чья-то рука притворяет раскрытую дверцу и все погружается во тьму.

Здесь сыро, воняет издохшей крысой или мышью — что еще может жить в таком зловещем месте? Воздух не шелохнется, он застоявшийся, смрадный. Я не удивлюсь, если мы забрались в какую-нибудь старую тюрьму, из которой нет выхода.

Сколько-то времени я пытаюсь привыкнуть к темноте, разглядеть хоть что-то, но ничего не выходит. Расставляю руки пошире, стараюсь нащупать стены, и натыкаюсь на Иштвана. Кажется, что он всюду. Справа все же нащупываю камень. Вокруг него такие же: поросшие чем-то мягким и ворсистым, легко осыпающимся под движущейся ладонью, мокрые — такие же камни в нашем заброшенном деревенском колодце у самого дна. Но там хоть небо видно. Здесь же — ничего. Я словно ослеп и на какой-то краткий миг мне кажется, что все кончено, что я здесь навечно, что больше никого рядом нет. И сразу сверху начинает давить невидимый свод потолка, я шарахаюсь назад — к калитке, но вместо нее — та же каменная стена и сверху течет тонкая струйка воды. Я начинаю дышать, раскрыв рот так широко, как это только возможно, но и это не помогает — сердце громко бухает в груди, ноги независимо от моего желания подгибаются, а в руках образуется страшная слабость. Я хочу что-нибудь крикнуть, но с одеревеневшего языка срывается только невнятный стон.

— Эй, люди, вы собираетесь там остаться? — издалека доносится голос остроухой.

Он сопровождается звонким эхо.

— Я ничего не вижу, высокая госпожа, — жалобно отзывается наш компаньон. — Мне бы хоть самую чуточку огонька?

Кровососка что-то шипит в ответ — не разобрать, но очень скоро к нам подлетает яркий светляк. Натуральный жучок, я даже вижу тонкие мелькающие крылышки. Может быть, он самую малость крупнее лесных своих собратьев. Он зависает над нашими головами и его света едва хватает, чтобы увидеть происходящее перед носом, но и этого нам достаточно — можно топать вперед, не боясь разбить лоб или сломать ребра о неожиданное препятствие.

Иштван оглядывается и глаза его уже, наверное, сравнялись размерами с зенками кровососки — они выпучены как у вареного рака. Как бы не вывалились наружу. В мертвенном свете от жука его лицо выглядит посмертной маской — бледное с зеленцой, лишенное любых признаков жизни. Кажется, ему еще страшнее, чем мне. Но увидев меня, он вообще открывает свой малозубый рот и едва не роняет челюсть на землю. Должно быть, я выгляжу хуже, чем себе представлял.

Иштван икает. Мне тоже несладко.

— Вы идете? — нетерпеливо осведомляется издалека остроухая.

И словно услышав долгожданную команду, мы срываемся с места, едва не обгоняя светляка, мчимся к единственному спасению к ужасной Туату. Впрочем, для Иштвана она пока еще сиятельная госпожа алфур.

Она ушла вперед далеко — мы успеваем миновать три поворота, прежде чем натыкаемся на нее. И мой подельник сразу выпаливает:

— Госпожа! Почему ты не светишься? Ведь алфур всегда светятся в темноте!

— Забыла, — отвечает Сида и скользит вперед, вдоль выложенной огромными валунами стены. Она и в самом деле начинает немножко светиться, постепенно подавляя сияние светляка.

— Где мы, Хине? — мой язык наконец-то становится настолько гибким, что можно что-то сказать.

— Подземелье фоморов, — непонятно объясняет Туату.

— Кого? — вклинивается вездесущий Иштван. Его страхи пропали и он готов снова чесать языком обо всем подряд.

— Тех, кто пришел в этот мир перед вами, но после нас.

— И куда же они делись?

— Меня тогда еще не было, — шепчет Хине-Тепу. — Об этом нельзя говорить, чтобы не вызвать Зло. Так мне рассказывали.

Я чешу себе затылок, для меня это странно: о каких-то неведомых фоморах говорить можно, а о том, куда они исчезли — нельзя? Что за нелепица? Я не понимаю.

— Кто такие эти твои фоморы?

— Наши вечные враги. Они сразу появились не с миром. И была долгая война между нашими народами. Они победили, — в голосе Хине-Тепу не слышалось ни печали, ни сожалений. — Нас осталось очень мало, мы были вынуждены скрыться в Сидах и долгие тысячи лет прятаться от своих врагов. А когда посмели выбраться наружу — фоморов уже и след простыл. А потом появились вы. Но это я уже и сама помню.

Сама помню? Если верить нашим священникам, то со времени появления человека под Солнцем прошло почти пять тысяч лет! И она это помнит?

— Они так сильны, что смогли одолеть твой светлый народ, высокая Госпожа? — удивляется Иштван.

— Легко победить доверившегося, — вздыхает Туату. — Но фоморы действительно почти равны нам. Они были многочисленны, воинственны, бесстрашны. Их старшие жрецы владели магией. Примитивной и злой, но от этого еще более действенной. Они тоже могли перемещаться между мирами и часто существовали сразу в двух. И главное — в их крови содержался запретный металл. Они не могли стать Анку. И мы не могли принять их службу после их смерти.

Серебро в крови! Вот это — очень удачное решение. Как бы и мне что-то подобное с собой сотворить, чтобы мерзкие кровососы Анку при одном моем запахе в страхе разбегались? Мне очень интересно услышать старые легенды Туату — особенно про существ, которые смогли их одолеть, но Иштван лезет со своими глупостями:

— Жалко, что меня там не было с моим луком! — Он трясет своей палкой. — Я бы их всех перестрелял!

— Заткнись, а?! — меня бесит его тупоумие и бахвальство. — Хине, вы долго с ними воевали?

Мы идем по подземелью фоморов, поднимаясь и опускаясь по неудобным лестницам, каждая ступень которых вдвое выше обычных. Местами коридор расширяется, иногда становится очень узким — мы едва протискиваемся — и я никак не могу оценить габариты его строителей. Стены сложены из очень разных камней — иногда из мелкой крошки, но чаще из здоровенных булыжников со стесанной гранью. И, кажется, в них совсем нет привычного мне раствора, они словно держатся на чем-то невидимом.

И холодно! Так холодно, что зубы клацают, а руки сотрясает дрожь. При этом я понимаю, что это что-то внутри меня, ведь прикасаясь к камням, я не чувствую холода. Со мною иногда такое случалось и раньше, когда не удавалось выспаться — беспричинное замерзание. Но здесь не короткий сон виновен в моих ощущениях.

Место удивительное — сразу видно, что здесь редко кто-то бывает, но в то же время на стенах нет обычной для таких мест паутины, нигде не заметны скопления всепроникающей пыли. Будто каждый, кто проходит этой дорогой, считает своим первейшим долгом навести здесь уборку!

И пока мы бредем, Хине-Тепу продолжает свой рассказ:

— Тысячу лет. А до того тысячу лет мы жили с ними бок о бок и даже заключали союзы. Они появились неожиданно и в малом количестве. Мы приняли их как младших братьев, но нас предали, и однажды началась война. Они полностью уничтожили Великие Сиды Иаборн, Нивен, истребили множество Туату в других. Тогда и наш Сид ослаб настолько, что уступил место другим, менее известным прежде. Они должны были принять знамя войны, но предпочли постыдный мир. И оказались правы. Нас становилось все меньше, а число фоморов каждый год росло. И хотя они были смертны так же как вы, люди, справиться с ними оказалось очень непросто. И тогда мы ушли, закрыв свои Сиды от этого племени. Дальше ты уже знаешь.

Дух захватывает, когда я представляю себе эти многотысячелетней давности сражения. Когда одни магические существа набрасываются на других. Повсюду царит магия, превращения, буйствуют стихии, звенят мечи и свистят стрелы! Стало быть, не настолько могущественны Туату, если нашелся народ, сумевший их загнать в глубокие подземелья! Найти бы мне хоть одного фомора! Наверное, я чем-то выдаю свое желание, потому что Сида вдруг останавливается, оборачивается и улыбается мне:

— Не обольщайся, — хихикает остроухая. — Если уж фоморы расправились с нами — то людей им хватило бы только на короткое развлечение.

И то верно. С чего я решил, что враг моего врага — мой друг? Экая глупость! И Сида подтверждает мою догадку:

— Фоморы враги всему живому!

— Смотрите, высокая Госпожа! Свет! — вскрикивает Иштван и показывает своей палкой вперед.

И точно — виднеется падающий из-за угла пыльный столбик света.

Приятель делает движение, будто собирается побежать вперед, но Хине-Тепу придерживает его:

— Я не знаю, куда мы пришли. Это может быть очень опасное место. Видишь крысу?

Я присматриваюсь в направлении, куда указывает палец Туату, и замечаю маленькие глаза-бусинки. Крыса сидит сразу за световым столбом. До нее шагов пятнадцать.

— Убей ее, человек Иштван!

— Ты боишься крыс, высокая Госпожа? — удивляется наш балбес.

— Просто убей ее, — настаивает Сида.

— Никогда бы не подумал, — пожимает плечами Иштван, но лук натягивает, вкладывая в тетиву свою сломанную стрелу. — Вот!

Я слышу звук бечевки, ударившей по деревяшке, какую-то возню впереди, шорохи и, наконец, снова говорит Сида:

— Я не боюсь крыс. Твой дар все еще работает. Идем и держи стрелу наготове. Ты, Одон, тоже будь готов к драке.

Я поглаживаю застывшую на поясе Эоль-Сег, но Туату замечает это движение, коротко мотает подбородком и поправляет:

— Возьми в руки тесак.

— Ты боишься фоморов, высокая Госпожа? — Иштвану до всего есть дело. И я уже несколько раз пожалел, что взял его с собой.

— Нет, я же сказала — они ушли тысячи лет назад. Я боюсь другого.

— Кто может напугать бесстрашных волшебников алфур? — хмыкает Иштван.

— Другие Туату, — коротко бросает остроухая. — А сейчас замолчи и пропусти вперед Одона.

Я пробираюсь к Сиде.

— Одон, тебе нужно выйти на свет и посмотреть — что там такое. Поверь мне, там кто-то есть. Я слышала, что некоторые Сиды ходят путями фоморов, отыскивая старые реликвии. То, что осталось от старой войны. Кое у кого это даже превратилось в постоянное занятие. Мне не хотелось бы, чтобы меня увидели. Будь осторожен и при малейшей опасности возвращайся!

— А если там будут Анку? — мне наплевать на неизвестных фоморов, но встречи с Анку в подземелье я не хочу.

— Узнай, сколько их там и возвращайся. Только не выдай себя.

— Хорошо.

Я прижимаю тесак к локтю и осторожно иду вперед.

Кажется, у меня получается быть бесшумным — ничто не шуршит под ногами, ничто не звякает, не скрипит, я даже дышу по-особенному: часто и неглубоко. Наступаю на пятку, потом плавно по внешней стороне стопы перемещаюсь на носок, ноги постоянно полусогнуты, они так быстро устают без привычки, но я надеюсь, что идти мне далеко не придется. Так меня учил ходить опытный охотник Дерек, когда еще его не прибрали Эти. И даже пару раз похвалил, когда мы выследили оленя. Если этот некто неизвестный, притаившийся в засаде, не обладает слухом летучей мыши — я подберусь очень близко. Подныриваю под световой луч, вижу совсем рядом дохлую крысу, нанизанную на прут. И в который раз удивляюсь невообразимости полученного Иштваном дара. Эдак он и Анку легко завалит.

Сразу за поворотом, куда я боязливо высовываюсь сначала одним глазком, а потом и весь — длинный светлый коридор, уносящийся куда-то вдаль. Я никак не могу понять — откуда в нем свет, ведь ничего его дающего не видно! Однако, свет есть и он мягкий и без определенного источника, освещает длинную галерею на всю ее длину. Ход настолько прямой и ровный, что виден его противоположный конец. Там тупик и никого нет.

Я поворачиваюсь и исследую падающий из стены луч.

Он начинается в маленьком окошке. Таком невеликом, что туда и кошка не протиснется. Если кто-то и есть рядом, то только там.

Подбираюсь к окошку и понимаю, что никак не смогу в него заглянуть — слишком высоко. И вокруг ничего нет, что можно было бы подставить под ноги.

Возвращаюсь к своим компаньоном и молча тяну за собой Иштвана, хотя знаю, что Хине-Тепу многократно сильнее.

Этот балбес мне счастливо улыбается и я грожу ему кулаком, безмолвно обещая короткую расправу за малейший звук. Он понятливо кивает, но щериться не перестает.

Под окном ставлю его на четвереньки и взгромождаюсь на спину. Вот теперь отверстие в стене точно перед моими глазами. Я приникаю к нему, но стоять на постоянно поднимающейся и опускающейся спине Иштвана не очень-то удобно, шатко как-то. К тому же уцепиться на стене не за что: камни гладкие и, как назло — ни одной выбоинки. Расставив руки пошире, и упершись ладонями в стену, внушаю себе, что теперь-то я прочно закреплен. Получается не очень убедительно.

Стена основательная, не меньше локтя в глубину. И, кажется, отверстие в ней выходит в какое-то помещение у самого пола. То ли дождевой слив, то ли что-то подобное. Свет в нем не солнечный, а от нескольких близких свечей. Оно немного расширяется с другой стороны стены, и я вижу совсем недалеко от себя гладкую розовую задницу, восседающую на золоченом ночном горшке. По кружевным краям ночной рубахи понимаю, что передо мной дама. Очень молодая и упругая дама — судя по коже. Красивая и ухоженная, восхитительная, образцовая задница, Марфе до такой далеко! Здесь сразу видно столько вложенных денег в масла для умащивания, что дух захватывает! Она, по-моему, даже светится! Как Хине-Тепу, но только нежно-розовым светом и не от случая к случаю, а постоянно! Завораживающий вид.

От неожиданности зрелища хрюкаю, обладательница великолепной задницы, испугавшись неведомого и наверняка страшного звука, раздавшегося из подземелья, вскакивает с ночного горшка и пронзительно визжит, Иштван взбрыкнувшим конем вырывается из-под ног, и мы оба шлепаемся на пол!

А на сердце какое-то веселье и радость необыкновенная. Кажется, я влюбился в эту задницу!

Мы с Иштваном начинаем суету, собирая в кучу свои перепутавшиеся руки и ноги, мимо проскальзывает Туату, устремляется в конец того длинного светлого коридора, в который я не полез, решив, что ничего интересного там нет.

Над нами продолжает истошно орать напуганная девица, она что-то лопочет в коротких перерывах между выкриками, но я не могу разобрать отдельных слов.

Когда я оказываюсь на ногах, Хине-Тепу уже стоит у тупиковой стенки и шарит по ней руками. До нее шагов пятьдесят и мы с Иштваном преодолеваем их так быстро, что мог бы позавидовать и какой-нибудь не очень расторопный Анку. Я не успеваю заметить ни факелов, ни масляных ламп в потолке и стенах, и делаю вывод, что свет в галерее создают маленькие, почти невидимые светляки, которыми наполнено помещение. Их здесь должны быть мириады! И так быстро убеждаю себя в этом, что боюсь лишний раз вздохнуть, чтобы не забить светляками свой нос и не задохнуться.

Едва мы оказываемся рядом с остроухой, как она толкает рукой один из камней в стене и тотчас сбоку раскрывается лаз. Он темен и настолько узок, что у меня возникают серьезные опасения насчет того, что я смогу отсюда выбраться предложенным путем. Но Хине-Тепу не оставляет мне выбора.

Остроухая ловко влезает в открывшуюся дыру и я даже не успеваю ничего спросить, как перед носом мелькают ее ноги.

Святые Духи! Все это время она была без обуви! Ни туфель, ни сапог! И при этом умудрилась сохранить кожу! У любой девчонки вместо пяток уже были бы огрубевшие и растрескавшиеся копыта, а у нее нет даже завалящего мозоля! Разве не чудесное создание? Это наблюдение говорит мне о потусторонности Хине-Тепу гораздо больше, чем все чудеса, явленные мне ею за последнюю неделю.

Иштван рвется за ней вслед и я пропускаю его, хотя и самому мне не очень улыбается снова быть последним. Но чувствуя за собой какую-то ответственность за этого глупца (кто из нас глупец — еще нужно очень хорошо подумать: он, бросившийся в неизвестность, наплевав на все или я, взявший это недоразумение с собой?), я пропускаю его вперед.

Уже привычно оборачиваюсь, чтобы в последний раз взглянуть на тот лучик света, что подарил мне вид прелестной задницы. И, разумеется, без малейшего удивления отмечаю, что никакой галереи нет: я стою на дне глубочайшего колодца, а надо мной, где-то в неописуемой высоте едва-едва виднеется кусочек звездного неба. Само собой, у меня пропадает малейшее желание задерживаться здесь хоть на самый краткий миг! Я спешу догнать Иштвана.

Этот лаз оказывается извилистым, узким, глинистым и коротким. Едва стоит подняться на локтях, как спина упирается в потолок. В нем вообще нет никакой видимости, но это и не нужно — со всех сторон нас окружает земля и верх отличается от низа только свисающими белесыми корешками. Лезть можно только вперед, потому что позади все сразу становится непроходимым. Мне не видна причина, но я почему-то уверен в том, что это прорастают безобидные корни.

Я несколько раз утыкаюсь головой в подошвы Иштвана, он брыкается, ругается, обзывает меня и себя земляными жабами, но продолжает лезть вперед.

Неожиданно становится светлее, потом Иштван выкрикивает что-то радостное и пропадает из виду. Я высовываюсь наружу.

Моя голова свисает из какой-то лисьей норы на высоте человеческого роста. Вокруг видны поросшие пожухлой травой склоны какого-то оврага.

Хине-Тепу уже стоит, сложила руки на груди и вперилась в меня своими глазищами. Иштван все еще валяется на земле, он раскинул руки и ноги в разные стороны, изображая собою звезду бесопоклонников.

— Как же хорошо оказаться в человеческом мире! — несколько раз повторяет он. — Как же хорошо!

И я готов его поддержать.

Из норы я вываливаюсь на приятеля. Валяемся с ним рядом и глубоко вдыхаем свежий утренний воздух. Мы оба грязные, перепачканные глиной как две матерые свиньи, на одежде же Сиды нет ни единого пятнышка. Даже на локтях!

— Где мы? — спрашиваю самое важное.

— Где-то, — пожимает плечами Туату.

Поднимаюсь на колени, потом на ноги, верчу головой в разные стороны, но со дна оврага видны только подсохшая ива и еще одно поваленное дерево, перегородившее овраг — вдалеке.

— Пойду наверх, нужно понять, куда мы попали.

Далеко на востоке видны горы, из-за них поднимается солнце. В четырех лигах к северу из скалы поднимается ввысь замок — на его крышах видны солнечные зайчики. Точно такой или очень похожий я видел на картинке, что продавал на рынке в Хармане Чокнутый Боб — художник, не умеющий связать двух слов, но лучше всех кого я знал владеющий кистью, резцом или свинцовым карандашом. Наверное, ему приходилось здесь бывать? И это вселяет в меня надежду — значит, мы все-таки добрались до своего мира! Бродя по подземельям, я совсем не был уверен, что мы придем куда нужно. Правда, говорили, что в молодости Чокнутого Боба поносило по миру — будь здоров! И мы сейчас вполне могли оказаться где-то на краю земли, но это уже не так важно — теперь-то я и сам смогу добраться куда мне нужно!

— Лук сломался, — жалуется Иштван, становясь рядом. — И стрелы тоже потерялись. Нужно новые сделать. Хорошо, тетива не порвалась.

В его руках я вижу смотанную бечевку.

— Где Хине?

— Госпожа алфур? Да вон она, — он показывает чумазым пальцем вправо.

Девчонка выбралась наверх и теперь занята тем же самым, что и я — пытается сообразить, куда двигать дальше? По ее вытянутой шее и сосредоточенному взгляду я понимаю, что она чем-то озаботилась.

Лучше бы мы остались в овраге!

По дороге, которую я сразу и не разглядел, увлеченный замком, едут несколько всадников. В черном. И в масках. Это видно даже отсюда.

— Анку, — срывается с губ.

— Что? — Иштван деловито строгает ножом обломанную ветку ивы.

Рядом с ним валяются прутья — заготовки для стрел. Мне становится любопытно: он будет прикручивать к ним перья? Если даже сломанные они летят в цель, то на кой нужны эти перья?

— Анку, — повторяю. — Тебе лучше где-нибудь спрятаться. У тебя нет подорожной и поэтому тебя убьют прямо здесь.

— Чего нет? — этот глупец вместо немедленных действий продолжает строгать свой дрын и выяснять всякую ерунду!

— Прячься, Иштван!

— Вот еще! — хмыкает он. — Чего ради-то? У меня вот и лук сейчас готов будет!

Святые Духи, простите ему его скудоумие и необразованность!

Поворачиваю его к склону и отвешиваю могучего пендаля! Он даже не успевает толком воспротивиться, машет руками как птица, но удержаться на краю не может, потому что я еще немного добавляю. И этого хватает, он срывается и катится вниз.

— Лежи там и молчи, дурак! — ору вдогонку.

— Тебе тоже лучше исчезнуть, — доносится до меня голос Туату. — Я не уверена, что смогу повлиять на этих Анку.

Мне недосуг выяснять пределы ее сил, потому что Анку приближаются, но у меня в кармане лежит припасенный для таких случаев документ.

— У меня подорожная есть!

— Нет, — она подходит ближе. — Нету у тебя подорожной. Здесь прошло уже три недели, она у тебя просрочена.

— Как же… Позавчера ведь корчмарь…

А сам понимаю, что если уж по мирам нас носило как щепку в водовороте, то со временем могло тоже что угодно произойти. Удивительно, как я не оказался здесь за пару сотен лет до своего рождения! Кстати, нужно будет у Хине-Тепу спросить о такой возможности! И Тим справил мне не подорожную, а отметку о присутствии, что совсем не одно и тоже, ведь Вайтра, кажется, совсем не близко.

Однако предпринять ничего не успеваю — Анку уже совсем рядом и меня заметили наверняка. Если я сейчас свалюсь вслед за Иштваном, нас поймают обоих. В этом никаких сомнений нет, потому что как-то раз видел я уже кровососов на охоте.

Как забавно — после стольких мытарств вернуться и сразу же наткнуться на Этих. Понесло же их в такую рань!

В голове мечется одна мысль: прихватить с собою хотя бы одного. Но я очень же хорошо понимаю, что без помощи Туату исполнить это будет практически невозможно. Пырнуть-то одного я своим тесаком успею, но вот убить, отрубить голову… С этим могут возникнуть сложности.

Хорошо хоть Иштван заткнулся. Если додумался обратно в нору заползти, то, может быть и живой останется.

Пока рассуждаю, руки сами вынимают тесак и прячут его в широком рукаве. Пальцы цепляются за Эоль-Сег, но Сида кладет на них сверху ладонь:

— Не нужно. Эоль-Сег убивает единожды, а потом нужно ждать много лет.

Жалко, но один мертвый Анку погоды не сделает.

— Хине, почему ты думаешь, что не сможешь их уговорить?

— Эти Анку из Сида Нуаду и никто не станет им противиться, чтобы не испортить отношение с Сидом. Эти Анку приходят не за людьми, их посылают за кем-то из нас, если Владыке Нуаду потребуется наше присутствие. — Обычно бесстрастный голос Хине все больше грустнеет. — Моим уговорам они не поддадутся.

— Давай их убьем! — я пытаюсь достать свой тесак, но на руку тихо ложится шестипалая, почти прозрачная ладонь.

— Не надо, Одон. Ты ничего не успеешь сделать. А если они падут от моей руки, что тоже вряд ли случится, то мне можно будет, не продолжая дела, возвращаться в Сид Беернис. Недолго ждать других посланников Нуаду, а потом смиренно покинуть миры. Навсегда. Потому что Сид Нуаду — выше всех. Выше нас, выше ушедших фоморов. К их словам, говорят, прислушивается сама Хэль! Их мало, но они самые старые и сильные. Это Великий Сид среди Великих Сидов. Обычно им нет до нас дела, и тем более до вас…

Она замолкает, потому что Эти оказываются уже совсем рядом.

Теперь и я замечаю отличия: их одежды не были черными, скорее темно-синими, на масках кто-то отчеканил очень красивый орнамент из виноградных лоз и висящих на них черепов, собранных в подобие виноградных же кистей. Вместо глаз в прорезях маски — чернота.

И кони под ними… Статные. Это не кони, это цари коней! Одинаковые, как близнецы. Длинные гривы, ухоженные, разделенные черными шнурами на сотню прядей, умные глаза — светло-карие, почти оранжевые, холка на ладонь выше моего роста и каждое копыто как добрый котел. Таким один разок по лбу получишь и уже никогда не встанешь!

Туату видят не так как люди и, должно быть, Хине заметила еще какие-то отличия от обычных кровососов, но мне хватило и отмеченного, чтобы понять, что передо мной совсем другие существа, не те, к присутствию которых я привык.

Как у них все запутано, у этих Туату — то можно, это не можно, здесь беги, там стой — нельзя никогда знать заранее, что тебя ожидает. Признаться честно, раньше я немного завидовал той силе, что досталось Туату от Святых Духов, хотя и не был уверен, что происхождение этой силы — святое. Скорее уж от бесов. Но теперь, видя и ведя их странную жизнь, где время не течет, а скачет; где каждый шаг может обернуться большими трудностями в будущем или даже прошлом; где иногда нет разницы между верхом и низом; где нет никакого постоянства, а условия существования меняются от чьей-то прихоти, я начинаю сомневаться в том, что быть Туату — это здорово. Это не награда, скорее, наказание.

Держу в кулаке рукоять своего тесака, спрятанного в рукаве, и исподлобья слежу за окружающими нас Анку.

Туату молчит. Не знаю, испытывает ли она страх, или ей просто нечего им сказать, но она молчит, как провинившаяся девчонка, потупив взор и вздрагивая при каждом всхрапывании жеребцов.

Кони живые, Анку Нуаду — дохлые. От них ощутимо веет вечностью и прахом.

Я соображаю, что еще никогда не был настолько близок к смерти. Ни когда дрался с десятком Этих в Вайтре, ни когда удирал от разбойников близ Арля, ни когда нес в руке голову Клиодны.

Мы все молчим и я слышу, как бьются разгоряченные скачкой сердца жеребцов. Такое отчетливое буханье, низкое и настойчиво лезущее в самое темечко!

Один из Анку несколько раз шлепает своего коня по шее — ласково так, успокаивая, второй поднимает своего жеребца на дыбы, перед моим лицом мелькают подковы — каждая не меньше двух моих ладоней. Я невольно чуть приседаю и закрываю голову руками. Пытаюсь закрыть, потому что в правом рукаве все еще тесак и она не сгибается. Конь громко ржет и от этого звука становится больно в ушах и по спине пробегает целая армия мурашек.

— Человек и Туату Сида Беернис вместе, — раздается в голове шелест, чудесным образом складывающийся в знакомые слова. — Это удивительно.

Я уверен, что ни один из этих странных Анку не произнес и слова, и, тем не менее, я отчетливо слышал все, что они хотели сказать.

— Сид Нуаду должен был знать об этом раньше, — снова шелестит что-то прямо в голове.

Мне становится по-настоящему страшно! Если я слышу их мысли, то и мои должны быть для них открытой книгой. А там, в этой книге, любая глава начинается со слов «Нужно убить всех Анку»! И заканчивается другими: «в моем поясе — четыре фунта чистого серебра для вашей погибели, твари»!

Хине-Тепу стоит все в той же позе: будто не очень набожный прихожанин явился на вечернюю молитву, не знает, что делать и говорить, и поэтому просто смотрит в пол, надеясь, что окружающие воспримут этот жест как проявление уважения к вере. Я и сам так стоял пару раз в городских храмах.

Внезапно кони Анку срываются с места в галоп, и все вокруг окутывается клубами поднятой копытами пыли. Я задираю рубаху до самого лба и дышу через нее. Это спасает мой нос от пылевых пробок, но на голове вместо волос образуется быстро каменеющая мешанина из всякого мусора вроде веток, корешков, травинок и листков, глины, пыли и Святые духи знают чего еще. В глазах появляется острая резь, я часто моргаю и вполголоса костерю бесовых Анку Нуаду. Да и остальных тоже. Но я дома! Я в своем мире, где живут ненавистные Анку! И эта мысль о проклятии моей земли отгоняет все остальное прочь.

Я еще раз оглядываюсь кругом и, к своему удивлению, не обнаруживаю никакого жилья, кроме далекого замка. Ни деревни, ни хутора.

— Хине, ответь мне?

— Что, человек Одон? — и по ее голосу не понять, как она себя чувствует.

— Пятьдесят шагов назад, или сто… В подземелье. Я видел в окошко, из которого падал свет… человека. А сейчас вокруг нет ничего. Как такое может быть?

Хине-Тепу по-птичьи наклоняет голову чуть вбок, в ее глазах я вижу отражение неба.

— Мы шли путями фоморов, человек Одон, — отвечает она так, словно эта короткая фраза все может объяснить.

Я тоже склоняю голову к левому плечу и изображаю непонимание:

— И-и-и?

— Пути фоморов не прямые и проходят между мирами. То, что ты видел — мираж. Если этот человек и существует, то ты никогда его не встретишь. Забудь.

Вот так накрывается медным котлом моя очередная любовь. Марфа, Герда, теперь вот эта. А ведь я искренне хотел найти обладательницу столь совершенной задницы и предложить ей… Ну потом, когда выкопаю золото Карела. Сейчас-то, понятно, что на такое чучело с колтунами на башке и сельская дурочка не посмотрит. Одной только Хине-Тепу мой вид безразличен. И все равно жалко до слез — хоть обратно в нору лезь!

С другой стороны, мне становится занятно: живет такая красотка, пользует временами свой горшок и знать не знает, что дырка в стене у самого пола ведет не в какою-нибудь трубу, а в самый обыкновенный фоморский лаз между мирами. Расслабляется милашка, пока мимо ее оголенного зада буквально в паре шагов проходят всякие чудища вроде Туату и нас с Иштваном.

— Так может быть, нам каким-нибудь другим путем фоморов прямо в логово Морриг пробраться? — спрашиваю наивно.

Хине-Тепу показывает мне пустые шестипалые ладони:

— Я не знаю такой дороги, человек Одон. Они строили свои подземелья не спрашивая нас о нужных направлениях.

— Как же мы здесь оказались? — мне и в самом деле непонятно. — Ведь могло так выйти, что мы выберемся в… где получится?

— Мы и вылезли где получится. Но твои Святые Духи, которых ты так часто поминаешь, видимо, вели тебя. Поэтому мы здесь, а не в каком-нибудь Лондоне посреди Риджент-стрит.

— Где?

— Забудь, — машет рукой остроухая. — Просто большой город в ином мире. И в другом времени.

Легко сказать «забудь»! А если мы и в самом деле выбрались не там, где следовало? Я содрогаюсь, но тотчас прихожу в себя: явившиеся нам Анку — самый лучший определитель моей родины.

— Ты зачем так больно пинаешься? — на край оврага вылезает Иштван.

Вернее, по струганной палке в его руке, которая уже почти достигла той степени выделки, которая у него называется «готовый лук», я догадываюсь, что это Иштван, потому что выглядит он еще хуже меня — настоящее лесное чудовище, о которых он мне рассказывал во время поездки к тетке Магде. Леший или кто там еще был? Мне становится так смешно, как не бывало даже на ярмарочных балаганных представлениях — я падаю на колени, хватаюсь за живот и долго хохочу, катаясь по земле. Тесак вываливается из рукава и несколько раз я натыкаюсь на него, набивая синяки на боках.

— Между прочим, высокая госпожа, мне было очень больно, — жалуется Сиде горемыка.

Но остроухая остается безучастна к его словам, а у меня вскоре проходит припадок веселья. Я лежу недвижимо, опять распластавшись по земле, и по щекам текут слезы. Непонятно от чего.

— Прости, дружище, я не знал, что Анку сыты и не захотят убивать людей, — говорю ему, всхлипывая.

— Да кто такие эти Анку?! — возмущенно орет Иштван. — Я только и слышу: «Анку, Анку, Анку»! И ни черта не понимаю! У меня уже было готово несколько стрел, я бы мог…

— Нам пора, человек Одон, — не замечая его воплей, заявляет Сида. — Нужно раздобыть лошадь, а лучше две или три. От земель Нуаду до владений Динт, где сейчас нас ждет Морриг, верная седьмица пути, нужно спешить. Деревня есть там, — она вытягивает свою длинную руку и тут Иштван впервые замечает ее шесть пальцев, лишние суставы, цвет волос и новые черты лица.

— Госпожа…, - он хватает себя ладонью за раскрывшийся рот, — госпожа! Что они с тобой сделали?

Я лезу в карман за оловом, высыпаю всю наличность в руку и считаю — хватит ли на завалящего лошака, не говоря уже о трех?

— Госпожа, — голосит межу тем Иштван, потрясая своим луком, — скажи мне, куда направились эти гнусные колдуны, я клянусь тебе, что заставлю этих червяков вернуть тебе твою красоту!

Я хлопаю его по плечу:

— Кажется, дружище, настала пора объяснить тебе, во что ты вляпался. А пока я буду открывать ему глаза на жизнь, веди нас, Хине, к деревне, попробуем раздобыть какую-нибудь скотинку.

До самой деревенской околицы я рассказываю Иштвану историю своего мира в том варианте, что знают все его жители. Без разделения кровососов на Туату и Анку. Ведь рассказывать ему правду нельзя — это верный способ лишиться его чудесного дара! И поэтому Хине-Тепу стала в моей легенде заколдованной алфур, расколдовать которую можно только убив злую волшебницу из Анку — фею Морриг. Чем мы и собираемся заняться в ближайшее время. Сам же я называюсь ее верным другом, единственным, кто отважился помочь несчастной Сиде в борьбе со злыми чарами ненавистной Морриг.

Иштвану сказка нравится, он уточняет детали об Анку, о здешних порядках, но не выказывает испуга или боязни и готов сражаться за возвращение «Высокой госпоже» ее прежнего прекрасного облика. Экий тупень! Хотя наш деревенский староста Кристиан, побывавший в молодости в таких далеких далеках, куда не всякий благородный заберется, говорил, что чужеземцы часто воспринимают человека, плохо знающего их язык, за дурака и тем самым совершают большую ошибку. Наверное, я тоже поддался такому неверному образу мыслей и тоже ошибаюсь, но, Святые Духи! — как же Иштван все-таки глуп, ведь его все время его тянет на подвиги!

Хине-Тепу, идущая впереди, изредка удивленно хмыкает, удивляясь полету моей лживой мысли, но сама ничего добавлять не спешит — ей безразлична судьба глупого мальчишки, и на его помощь она особо не рассчитывает. Вся ее надежда связана со мной и Эоль-Сег.

А еще мне очень интересно, почему Анку Нуаду даже не стали требовать от меня документов.

Глава 10

В которой Иштван обзаводится нормальным оружием и впервые встречается с кровососом Анку…

Деревенька оказалась не свободной, как наш Римон, а арендаторской, и принадлежала хозяину того самого замка, что маячил в отдалении. Почти все жители держали землю в аренде на разных условиях — кто-то пожизненно, кто-то с правом наследования, а некоторые так и всего на пяток сезонов, продляя свои отношения с нобилем, когда подходил срок. Убогое поселение из крестьян, дворов в тридцать, не могло похвастать большими доходами, близостью к торговым дорогам и поэтому здесь нет даже завалящего трактира. Сюда даже Анку редко наведываются, поджидая тех, чей срок пришел, в замке. Наш Римон выглядел бы по сравнению с этой дырой полноценным городом — делаю я напрашивающийся выход и мысленно машу рукой вслед мечте раздобыть здесь ненужного для работы коня. В таком хозяйстве даже собак иногда в плуг запрягают, а уж кони-то все при деле.

Из тех, кто не зависит от воли хозяина земли, в деревне проживают всего трое: одноногий священник, прибившийся к селу лет восемь назад и выпросивший у хозяина четвертушку десятины под жилье, ставшее одновременно храмом, и огород при нем, и кузнец с помощником, недавно выкупивший участок под дом и кузню. Да иногда приезжает лоточник с городскими товарами. Здесь даже охотников нет — потому что охотиться негде, ведь все леса принадлежат нобилю, а за браконьерство староста наказывает усекновением пальцев и рук.

Все это нам рассказывает словоохотливый рыжий мальчишка лет двенадцати, выгоняющий гусей за околицу. У него лицо перевязано грязной тряпкой и видна распухшая щека — видимо, болеет зубами. Он часто боязливо зыркает глазами в сторону закутанной в свою невообразимую хламиду Хине-Тепу, но ему так хочется поделиться знанием и последними новостями с вновьприбывшими ушами, что остановить свой язык он никак не может. Сначала он побаивается и нас с Иштваном — ведь наши морды с коркой грязи на них — мало похожи на человеческие лица, но постепенно привыкает и даже не спрашивает ни о чем — сам спешит рассказать все, что ему известно. Его шепелявую речь довольно трудно разобрать, но он не стесняется повторяться и постепенно картина становится ясна.

— А кузнец живет вон там, — он показывает направление струганной палкой, обработанной самую малость чуть хуже, чем «лук» у Иштвана. — Только он, наверное, еще не проснулся. Вчера у Винта двойня родилась, так все старшаки отмечали так, что теперь неделю никто толком работать не станет. Другие-то уже в поле пошли помаленьку, а кузнец очень уж рад был за брата. Его все Золтан зовут — как его папашу, который тоже кузнецом был, пока Эти не прибрали. А папаша его раньше Арпадом назвал. Но все привыкли, что кузнец — это Золтан, вот и этого тоже Золтаном называют. Только этот Золтан супротив старого Золтана как кот против коня — визгу много, а толку чуть. И пьет брагу как воду. Лучше бы его вместо папаши прибрали.

Такое иногда случается в наших краях. Уходит с кровососами большой мастер, а на его место садится его ближайший родственник. Часто неумеха, но других-то нет.

Я настраиваюсь на худшее. Мне дед иногда говорил, что «благородное искусство беспробудного пьянства дается не всякому, а только тому, у кого отменное здоровье и каменные мозги». И если кузнец обладатель именно таких достоинств, то убедить его поработать на меня будет непросто.

Теперь я в нашей компании за старшего, потому что никто не знает нравы деревенских обитателей лучше недавнего крестьянина. Хотя, конечно, настоящим крестьянином я стать еще не успел — меня дед больше к торговому ремеслу приучал, видя, что руки мои кривы как русло лесного ручья, а мысли далеки от репы и гороха.

Пока плетемся, грязные и страшные до нужного места, никто более по дороге не встречается — должно быть, как и сказал болеющий зубом малой, все уже в полях. Не видно за кривыми заборами ни лошадей, ни ослов, ни мулов.

Двор у кузнеца непритязательный. Ворота распахнуты настежь, видна кузня под почерневшим от копоти навесом, видна кособокая печь, вокруг которой без намека на порядок разбросаны инструменты: клещи, молотки, зубила… из чего я делаю вывод, что кузнец здесь, как мне и говорили, не очень опытный и мастеровитый. В моем Римоне дядька Шорти такую кузню не счел бы достойной своих умений. И как насмешлива история в том, что, возможно, именно здешнему неумехе предстоит отковать клинок, убивающий Анку! Из того серебра, что несу я на своем пузе. Еще и в легенды попадет как великий мастер.

Дом у кузнеца под стать его цеху — вросшая в землю развалюха без окон, в которой мой дед не стал бы и свиней держать. Впрочем, мой дед по здешним меркам был бы почти ровня местному хозяину. Только что замка у деда отродясь не бывало. Зато землица имелась отличная, пасека и очень доходный мост. Если вернусь когда-нибудь, Иржи Заяц должен будет мне целую гору денег за такое хозяйство. Эта мысль-воспоминание согревает меня едва ли не больше, чем обещанная Туату гора золота и клад Карела, до которого еще нужно добраться.

Долго колотить в дверь не приходится — она лишь слегка прикрыта. После первого же удара она открывается внутрь, а в ответ мне раздается небывалой силы храп.

— Зачем мы здесь, человек Одон? — остроухая недовольно морщится.

— Кому лошади нужны были? И кто как не кузнец, подковывающий их, может знать о том, у кого они здесь есть?

Сам-то я преследую еще одну цель, но говорить о ней с Туату мне не хочется.

Иштван с Хине-Тепу остаются снаружи, а я смело вхожу внутрь.

Здесь царит Смрад. Именно так — с большой буквы. Две молодецкие глотки, источающие вонь чудовищного перегара, устойчивое зловоние вчерашней блевотины, пот, моча — здесь не хватает лишь запаха сдохшей кошки. Но зато все остальное такое густое, так режет глаза, что мне удивительно — как эти пьяницы все еще живы? Вокруг стола, на котором лежит один из героев вчерашней битвы с брагой, кружит целый сонм мух. Я будто попал в какое-то свинячье королевство, но даже не в каждом свинарнике бывает так гадостно.

Вываливаюсь из дома к спутникам, дышу как рыба на песке — открывая рот так, чтобы устроить в теле сквозняк, потому что иначе от настойчивой вони не избавиться никогда.

— Что там? — осведомляется Иштван.

— Два мертвецки пьяных урода, — отвечаю зло, словно это мой приятель виноват в том, что кузнец с подмастерьем напились до умопомрачения. — Что теперь делать?

Хине-Тепу ничего не успевает ответить, как ее сопливый рыцарь сует мне в руки свой «лук» с заготовленными «стрелами» и просит:

— Подержи-ка, — а сам ныряет в эту смрадную клоаку, где мухи поедают пьяниц.

— Хорошо быть дураком, — шепчу я себе под нос и иду осматривать окрестности.

Мне очень нужно найти воду, чтобы смыть с себя застывшую коркой грязь.

Прислоняю «лук» Иштвана к пыльной стене дома и наказываю Хине:

— Присмотри за ним? Только не убивай никого, ради Святых Духов. Мне нужно воду — умыться.

Неподалеку нахожу на удивление приличный колодец и с радостью умываюсь. Потом выливаю целое ведро воды на голову, выковыриваю мусор из волос и начинаю чувствовать себя человеком, а не лесным чудовищем.

— О-о-дон! — истошно вопит со двора кузнеца Иштван.

Или отравился в избе или же к своему несчастью разбудил кого-то из пьяниц.

Так и оказывается. Кузнец, совсем не старый здоровенный мужик, сидит на покосившемся крыльце, мутным взглядом шарит по двору, а в кузне за печью прячется Иштван — отчетливо виднеется фрагмент его тощего зада, не влезший в укрытие. Посреди двора стоит Хине-Тепу и делает вид, что ей безразлично все вокруг.

— Чего орешь? — негромко спрашиваю, чтобы не взбесить болезного пьяницу.

Приятель высовывает из-за печи лицо, украшенное набирающим цвет синяком.

— Я его будил-будил, — жалуется мне недотепа, — а он как проснулся, руками махать начал, а потом как треснет мне в морду!

— А чего ж ты его стрелами не утыкал?

— Дак…, - Иштван настороженно выбирается из кузни, — нам же, вроде, он живой нужен? А у меня каждый выстрел — насмерть. Ну, ты же меня знаешь.

И добавляет, после тяжелого вздоха:

— Ну и лук он сломал сразу. Еще раньше, чем меня огрел.

Постепенно картина легендарного пробуждения железных дел мастера из мира мертвых становится ясна.

И долго мы занимаемся тем, что приводим его в чувство. Хине предлагает сделать из него послушного Анку, но я отвергаю ее идею, и кажется мне, что она этого ждала и чрезвычайно довольна моим отказом.

Осмысленность во взгляде Арпада-Золтана появляется спустя два часа. Иштван за это время успевает сделать себе новый лук. Третий за последний день. В Хармане у мастера-лучника на изготовление только одного лука уходило подчас до полугода, но Иштвану искания харманского «бездаря» безразличны и мне кажется, что он скоро поставит изготовление луков на поток, делая их чаще, чем курицы несут яйца.

И первым делом я обстоятельно выспрашиваю о месте, в котором мы находимся.

— До Вайтры далеко?

Кузнец беспомощно пожимает плечами в ответ:

— Не знаю. Никогда туда не ездил. И оттуда никого здесь не видел. Может быть, неделя, а может быть и две?

— Но близкий-то город рядом есть?

— Город-то? — медленно соображает детина. — Есть. Конечно, есть. Там, — он показывает пальцем, — Зама, а вон там, — тыкает рукой в противоположном направлении, — Нума! День ехать. До каждого.

Наверное, я плохо учил науку о городах нашего королевства, потому что ни о том, ни о другом никогда не слышал.

— Большие города?

— Больши-и-и-е, — тянет Золтан. — Очень большие. На ярмарке летом в Зуме под тысячу человек каждый день собирается!

Я быстро соображаю: в нашем городе, отнюдь не столичном Хармане на ярмарке и по десять тысяч собирается и, значит, место, в которое мы попали, настоящая дыра! Не мудрено, что я никогда не слышал ни о Заме, ни о Нуме.

— А эта деревня как называется?

— Наша-то? Наша — Ровнохолмье.

— И как выбраться нам из Ровнохолмья к людям? Коней здесь купить у кого-нибудь можно?

— Коней? — мотает волосатой башкой Золтан. — Кони только в замке. Но мне их не дают, боятся, испорчу. И знаешь что?

— Что?

— Они очень правильно думают! Как есть: дай мне коня — я его непременно испорчу! Потому что кузнец из меня говяный! Я вообще ничего не умею, только гвозди делаю. Еще наконечники для стрел, но не люблю этого — возни много, а толку чуть. Вот папаша мой — тот умел, а я ничего не умею — только гвозди. Но зато гвозди — загляденье! Один к одному, не отличишь! Любого размера. Ко мне за гвоздями даже из Кло приезжают. А лоточник… знаешь лоточника Балаша? — дожидается моего кивка. — Вот, Балаш всегда распродавшись у тутошних, моих гвоздей набирает! Ты сколько возьмешь? У меня сейчас где-то дюжины четыре найдется, но если больше нужно — подожди до вечера, мы с…

— Подожди ты с гвоздями, — останавливаю говорливого кузнеца. — Мне, Золтан, кони нужны. Или мулы. Осел бы тоже подошел, все не пешком плестись, но за осла много денег не дам. За ослов, — поправляюсь.

— Два осла надо? — он устало опускает голову в большие ладони.

Ему едва ли больше двадцати пяти лет. Он похож на медведя, поднятого из берлоги поздней зимой — тощий, костистый, огромный.

— Да даже три!

— А гвозди?

— А гвозди не надо!

Золтан дергается:

— Не ори, а? Голова разламывается у меня, между прочим. И мне еще Второго будить.

Вторым, как мы уже знаем, зовут его помощника — еще более бездарного балбеса, прибившегося к деревне пару лет назад. Ему лет сорок, однако, он не научился делать ничего. И даже молотом машет «как корова хвостом». И даже, кажется, Эти им особо не интересуются по причине какой-то старой запущенной болезни.

— Не хочешь гвозди, я могу лемех сделать или там нож. Но это долго. За сегодня не управимся. Дня три нужно.

Я достаю монету из кармашка в поясе и протягиваю ее кузнецу:

— Видел такое?

Он долго крутит монету в руках, прикусывает ее, смотрит на свет, трет ею о камень, прикусывает зубами, сгибает пополам двумя пальцами и снова распрямляет. Потом срывается с места, покряхтывая добирается до кузницы и серебряный кругляш оказывается на наковальне. Размашистый удар молотом расплющивает монету с одного края.

— Не попал, — объявляет очевидное Золтан. — Что это такое? Никогда такого железа не видел.

— Мы из дальних краев идем, — начинаю вдохновенно врать. — Там такие деньги в ходу. Как у нас олово. Разменная монета.

— Чудные, — бормочет Золтан. — Мягкий металл, должен плавиться хорошо.

— Деньги как деньги, — сварливо огрызается из противоположного угла во дворе наш лучник.

Золтан поднимает брови — они у него черные, густые, полукруглые, но ничего не отвечает и еще раз прикусывает испорченный сольди.

— Два гвоздя тебе за деньгу дам, — выносит вердикт. — Только потому, что я очень любопытный. И добрый.

— Я не торговать пришел, Золтан. Сможешь из такого железа сделать большой тесак? Вроде вот этого?

И показываю ему свое привычное оружие.

Кузнец принимает его, вертит в руках:

— Ну… это как большой гвоздь. Только с ручкой и плоский. Острый, — он щелкает ногтем по лезвию. — Или нож. Только большой. Непростое дело. А что дашь за работу?

И мы начинаем торговлю, на которой я собаку в свое время съел, а этот увалень к ней еще менее расположен, чем к ковальскому мастерству. Итогом торговли становится соглашение, что за пять оловяшек, все еще болтающихся в моем кармане, я получу то, что мне нужно. И железо, потребное для дела, будет стоить еще пять оловяшек. Цена пары пирожков в Вайтре! Но здесь это, должно быть, хорошие деньги. Так что мы оба довольны сделкой, и я даже немного чувствую себя одураченным — уж не опростоволосился ли я, согласившись на такую ничтожную цену? Отбрасываю сомнения и ищу положительный опыт от совершения очередной глупости. Зато теперь я уверен, что стоимость осла здесь будет вдвое ниже, чем в городе.

Для изготовления второго тесака Золтан запрашивает целый день и ночь и десяток сольди — на серебряную вставку, на которой настаиваю я. И обещает переговорить с соседями об ослах или мулах.

Едва договоренность достигнута, сольди переданы и оставлен задаток, кузнец преображается. Он исчезает в доме, оттуда сразу же доносятся разнообразные звуки: возмущенный рев Второго, крики обоих, звуки бесхитростной драки, хрус бьющихся плошек и вскоре они оба вываливаются наружу. Второй чуть меньше Золтана, но гораздо толще. И лысый как рыба.

— Скотина, — рычит кузнец, — еще раз на меня замахнешься, я тебя Этим отдам! Пусть приберут такую скотину!

— Сам-то! — огрызается Второй. — Сам-то?

Его голос плаксив, чувствуется, как мучительно больно ему ходить, говорить и думать, но Золтан очень настойчив и, сопровождаемый пинками, Второй скрывается в кузне.

— Хозяин, а перекусить здесь где можно?

Кузнец в ответ пожимает плечами:

— До вечера — негде. Поля здесь большие, а народу маловато. Ждите, скоро люди начнут возвращаться. И не попадитесь баронским приказчикам — мигом захомутают и к делу приставят.

Мне уже доводилось слышать о том, что на окраинах некоторых земель их владельцы рады любому человеку, оказавшемуся в их пределах. Рабочих рук не хватает, земли пустуют. Там подчас даже уважаемых купцов целыми караванами на поля выгоняли и заставляли хлеб жать. А потом, после уборочной, выгоняли взашей без обоза, чтоб не кормить лишний день. Время потеряно, товар пропал, люди в караване злые. И поди докажи, что тебя обидели — у иного барона свидетелей целые деревни наберутся, что в глаза тебя не видели. Пока что таких историй рассказывали не много, и часто врали нещадно, преувеличивая ущерб и значимость обиженных, но дыма без огня не бывает.

В таких случаях даже Эти умывали руки, предоставляя людям право самим разобраться. Им-то что? Все стадо цело, все живы. А то, что обижен кто-то на окраине, так от этого им большого ущерба нет. В городах, а особенно в столице у них все жестко — там не дайте Святые Духи чью-то собственность прижать — мигом разберутся и показательно накажут провинившихся. А здесь людей мало, приходится беречь каждого.

Мы с Иштваном укладываемся спать под забором. Потому что в дом идти боязно — в любом хлеву чище. Мало ли кто там у них еще водится? Остроухая усаживается на вросшую в землю колоду и застывает в своей обычной позе молчаливого памятника.

К вечеру в деревне появляются люди, коровы, гуси, телеги. От шума мы и просыпаемся. Больше всего хочется чего-нибудь закинуть в рот, но вокруг только солома, мусор и истово трущий глаза Иштван.

— Пожрать бы…, - мечтательно тянет он.

Хине все так же сидит неподвижно, а Золтан со Вторым уже готовятся стучать молотками.

Мне же предстоит найти ишаков.

Оставив Иштвана присматривать за кузнецами и остроухой, обхожу почти половину деревни, знакомлюсь со всеми ее обитателями и, в конце концов, нахожу, то, что мне нужно: пятилетний осел и восьмилетний мул. Может быть, и постарше — у скотины возраст не спросишь, а хозяева за вранье вообще денег не берут. Попутно сторговываюсь на ужин для двоих и узелок со снедью в дорогу. Вся эта коммерческая операция изрядно опустошает мои карманы, оставляя в них всего пару оловянных кругляшей. Я, конечно, еще серебром набит по самое горлышко, но здесь это не деньги, а страшное оружие, которое не купишь ни за какое золото.

— Посмотри-ка! — встречает меня во дворе Золтан. — Разве не чудо?

Он показывает мне заготовку будущего тесака, зажатую в страшных клещах. Я же не особенно понимаю в работе с железом, и поэтому не разделяю его восторгов. Может быть и чудо, но мне-то откуда знать? И все же киваю:

— Вот умеешь же, когда захочешь! Только сделай еще острие, чтобы не только рубить, а еще и тыкать можно было, ладно?

— Как скажешь, — легко соглашается кузнец. — Тебе же делаю.

— Мне нужно, чтобы острый был.

— Будет! Скоро уже будет совсем готово, — сулит мне Золтан и скрывается в кузне, где Второй раздувает меха.

Его обещание исполняется только утром. Всю ночь они звенели молотками, громко спорили и мешали нам спать, но едва соседский кочет вскочил на забор, огласил окрестности своим дурным криком и крестьяне потянулись на поля, кузнец расталкивает меня и с гордостью показывает свой «большой и плоский гвоздь с ручкой»!

Наверное, деревенская жизнь накладывает неизгладимый отпечаток даже на такого неумелого кузнеца как Золтан. Я долго объяснял ему вечером, что хочу увидеть, но в итоге получил то, что представил себе «мастер». Клинок у него вышел чудовищно несбалансированным. Вся тяжесть сместилась к острию. Получился этакий неудобный колун, весом в четыре фунта — много не намашешься, дерево тоже не срубишь, но уж если разок попадешь по живой плоти, то ничто не спасет от дырки в голове или теле. С другой стороны, те, против кого он предназначен — Анку — долго размахивать им не позволят. И если с первого раза не попал, то потом шанса не будет. Это я так себя успокаиваю, понимая, что ничего лучше Золтан сделать не может.

По темному, расширяющемуся к острию лезвию бежит кривая белая змейка серебра. Одна сторона лезвия прилично заточена, вторая — просто кривой обух в полпальца толщиной. Рукоять — деревянная, вымоченная в каком-то темном растворе и от этого почерневшая, обернута кожаным шнуром. Выглядит клинок очень необычно. По крайней мере, я никогда ничего подобного не встречал даже на картинках. Хотя, стоит признаться, что мой личный опыт знакомства с оружием очень невелик.

— Спасибо, дружище, — благодарю его и передаю остаток платы за работу.

— Обращайся, если понадобится, — солидно отвечает Золтан.

Видимо, он уже вообразил себя состоявшимся мастером. Теперь будет землякам враки рассказывать о том, какую необыкновенную работу он способен сделать. И предлагать купить гвозди.

Тепло и многословно прощаемся с кузнецами, Иштван взгромождается на осла, Хине я подсаживаю на мула. Сам иду рядом. Мы направляемся в ту сторону, которую Золтан назвал «Зума». Нас ведет Туату — ведь только она знает, где нам искать ее «подружку» Морриг, приговоренную к смерти засидевшимся взаперти семейством Беернис.

Мы проходим через вновь опустевшую деревню. Нас провожают гуси в придорожной луже, пара звонких пустобрехов и тощая свинья.

— Ты сделал оружие для убийства Анку? — спрашивает меня Хине-Тепу, едва мы оказываемся одни на дороге.

— Сделал. Надеюсь, будет работать. Эй, Иштван! Держи! — протягиваю ему этот тесак-колун. — Это твой чудо-меч, дружище. Владей. Только помни, что я рассказывал тебе об Анку и обращай это оружие против них. Твои стрелы, боюсь, их не возьмут. Помнишь, что я тебе о них рассказывал? Только серебро может убить этих тварей.

Иштван как мальчишка начинает размахивать обретенным тесаком, выкрикивать воинственные кличи, рубить невидимых врагов. Какой же он еще маленький. Зачем я потащил его за собой?

За весь день нам навстречу попадается только две телеги с молчаливыми и нелюдимыми возницами, которым даже лень снять шляпу для приветствия.

Один раз мы делаем короткую остановку. Хине остается с ослом и мулом на живописной лужайке возле прозрачного ручья, а мы с Иштваном отправляемся на поиск дров для костерка.

— Слушай, Одон, — говорит он, едва мы отдаляемся от полянки на два десятка шагов, — а у тебя с ней уже было?

Некоторое время я не могу сообразить — о чем он допытывается. Мне просто не приходит в голову, что подобным образом можно думать.

— С кем? Что было?

— Ну, с госпожой алфур. Любовь там, поцелуи, понимаешь?

— Что?! — я едва не шлепаюсь оземь. Лучше бы он мне поленом по башке стукнул — меньше бы ущерба нанес.

— Не, ну а что? Она же красивая. Когда не заколдованная. Глаза большие, кожа чистая. Волосы золотые.

В моей голове подобное не укладывается. Боюсь, даже полено стало бы бесполезным для вколачивания эдакой нелепицы.

— Я вижу, вы давно друг друга знаете, — продолжает Иштван. — Я бы на твоем месте не терялся. Когда она вернет себе прежний облик, тогда каждый будет за счастье считать с нею побыть. Тогда поздно станет думать.

И я в сотый раз мысленно себя отчитываю за опрометчивое решение взять его с собой. И даже клянусь себе впредь на любую просьбу любого существа сначала отвечать «нет». Потому что «да» сказать можно просто, расхлебывать сказанное потом сложно.

— Нет, Иштван, — наклоняюсь за сухой корягой и прячу глаза, — никакой такой любви между нами не было. У меня другая есть. Даже две.

И здесь этот недоумок выдает такое, от чего мне становится совсем смешно:

— Тогда ты не против будешь, если я попробую?

Я даже сажусь. Чтобы не упасть. Задумчиво гляжу в небо, срываю травинку и пихаю ее между зубов, пересчитываю пальцы, в общем, изображаю тяжкие раздумья. А самому хочется ржать в голос. Иштван все это время стоит напротив и внимательно следит за моими действиями.

— Хочешь приударить за Хине?

— Ну да, — он обезоруживающе улыбается мне и я проглатываю все умные слова, которыми собирался его отговорить.

Лучше бы, Иштван, ты как я в недостижимую розовую задницу влюбился!

— У нас в Арле иногда рассказывали старые истории и были. Там иногда встречались полукровки человека и алфур, — вспоминает мой недалекий друг. — Значит, все возможно!

Ага. Наверное, раз в тысячу лет и баран на волчице женится. Только живет потом недолго.

— Это конечно, тебе решать, Иштван, — рассудительно так говорю, — но я бы не стал этого делать.

— Почему?

— Непросто тебе это объяснить. Совсем непросто.

— Одон, ты мне как брат почти, — он лезет ко мне с объятиями. — Но пойми, что мне очень трудно поверить тебе на слово.

Прислали Духи Святые братц! Мы с ним знакомы всего-то пару дней, а уже — «брат почти». Как бы он не решил за мной приударить. Говорят, в больших городах встречаются такие люди, у которых с желанием размножится что-то неправильно: почему-то думают, что от связи с себе подобными может быть какой-то толк. Мне про таких ненормальных как-то дед рассказал, посмеиваясь. И с тех пор я боюсь их едва ли не больше Анку.

— Послушай меня, — говорю задумчиво. — Ты сам себе хозяин, Иштван. С этим никто не спорит. Но связываться с алфур — это очень неблагодарное дело. Я понимаю, ты наслушался этих сказок в тавернах Арля, насмотрелся за последнее время на чудеса, и тебе захотелось чего-то большего. В этом нет ничего необычного. Однако поверь мне, что самая большая глупость, которую ты можешь сделать в моем мире — это попытаться привязаться к Туату. Это в сто раз хуже того решения, которое ты вынудил меня принять, уговорив взять с собой сюда. Она ведь не человек. Она только похожа на человека. Внешне. Отчасти. Вы с нею никогда друг друга не поймете. Никогда. Это как пытаться приручить ветер или стараться понравиться камню. Мы разные. И если когда-то и были какие-то полукровки, во что лично я не верю ни на каплю, то это потому, что они понадобились алфур, а не потому что так решил человек.

— А мне рассказывали…

— Я не знаю, брат, — морщусь, но слово произношу, — кто тебе рассказал всякие глупости, но очень не рекомендую…

— Ладно, я понял, — с тяжелым вздохом поднимается на ноги Иштван. — Пошли за дровами.

Набрав хворост, мы возвращаемся к Хине, не подозревающей, что только что решилась ее ближайшая судьба.

Я готовлю костер, долго вожусь с камнями над трутом, разжигая его, пока Хине-Тепу не отстраняет меня. В руке у нее какая-то прозрачная круглая стекляшка, она вытягивает руку над хворостом, располагая стекло между солнцем и трутом, словно пытается поймать солнечный луч, и, к моему удивлению, очень быстро над хворостом начинает виться светлый дымок, а под ним трепещет увеличивающийся язык огня.

Иштван этого не видит — он ушел со своим «луком» «поохотиться на птицу или зайца», и я вновь оказываюсь единственным свидетелем явленного чуда.

Я выпрашиваю у Хине ее стекляшку, но ничего особенного в ней не обнаруживаю — просто гладкая стекляшка. Как она могла воспламенить костер — не понимаю.

Туату сочувствующе улыбается, показывая остренькие зубки, но объяснять не спешит. Наверное, думает, что не пойму. Очень может быть, что и не пойму, как не понимаю того, как можно светиться в темноте или падать в дырку и спокойно шагать с другой ее стороны. И даже не чувствую себя хоть сколько-нибудь ущербным.

Возвращается наш охотник, приносит Хине жидкий букетик полевых ромашек и одуванчиков, а потом долго потрошит какую-то лесную птицу. В наших лесах такие не водятся и я даже не знаю — съедобна ли она?

— Опять с первого выстрела, — хвалится Иштван, насаживая не очень крупную тушку на деревянный вертел.

Хине держит в руках врученный ей букет и хранит молчание, будто стоит на страже чего-то необыкновенного.

— А ты не пробовал стрелять за спину или с закрытыми глазами? — мне и в самом деле это интересно.

— Да разве так попадешь? — кривит рот «охотник». — Нужно видеть, куда стреляешь.

— Хине, попадет он, если не будет видеть цель?

— Не думаю, — отвечает Сида, но с объяснениями не спешит.

Она держит перед собой одуванчики с ромашками и, я готов поклясться, ждет, когда Иштван их заберет чтобы украсить дичь. Кажется мне, что его желание сделать ей приятное осталось непонятым. Посмотрим, что дальше произойдет. Может, еще и поэму придется писать о неземной любви человека и кровососки? Вот умора-то будет!

Птица вполне съедобна, в меру жирная, мясо вкусное, даже без соли. Вода из ручья кажется сладковатой. Солнце палит, шмель жужжит, сильно пахнет травою, и самую малость — дымом и ослом. По телу разливается такая нега. Так бы и сидел здесь день, два, три. Потихоньку начинаю мечтать о том времени, когда завершится наше путешествие и можно будет вот так по-простому быть у костра и ничего не бояться.

Иштван снимает свою добычу с вертела, отламывает ножку и предлагает ее Хине-Тепу. Та непонимающе морщится, отворачивается, выбрасывает букетик, понимая, что употреблять в пищу его никто не собирается, а бедняга-ухажер даже теряет на время аппетит и долго чешет себе в затылке. Я же, весело ухмыляясь, разрываю горячую тушку пополам, обливаюсь брызнувшим соком и вгрызаюсь зубами в жестковатое мясо.

А сам думаю — вот бы удивился мой приятель, узнав, кого предпочитает жрать его пассия! Интересно мне — отдал бы он ей свою руку? Хотя, Карел рассказывал, что по первости находились недоумки, полагавшие, что если Туату их покусают, то сами они, став Анку и обретя вечную жизнь, окажутся равны своим господам. Так оно и вышло — для человека нет разницы между Анку и Туату, а вот меж ними самими разница такая же как прежде: никогда ни один обращенный не станет равным самому никчемному из обитателей Сидов.

Мы уже доедаем несчастную курицу, когда на дороге появляется одинокий Анку. Я про себя вспоминаю бесов: вот вспомнишь их и они тут как тут! И даже мне сразу видно, что к Нуаду он не имеет отношения — обычный Анку, следящий за порядком в окрестностях. Вроде нашего, римоновского желтоглазика.

Он подъезжает ближе. Останавливается, высокомерно манит меня пальцем.

— Это Анку? — бормочет Иштван, пока я соображаю, как нам быть.

— Да, Иштван, это он и есть. Хине, ты сможешь его уговорить…

Я не успеваю закончить, как в глазницу кровососа впивается стрела Иштвана. Анку вскидывает руки к лицу, перекрывает себе видимость, а мой торопливый друг уже совсем рядом, замахивается тесаком и разбивает коню голову. Несчастное животное падает замертво, а неистовый истребитель Анку Иштван уже лупит тесаком по голове кровососу, промахивается, лезвие увязает в ключице, ладонь Анку сжимается на локте замешкавшегося «охотника», но я уже на ногах, тоже замахиваюсь своим клинком и всаживаю его в шею кровососу. Срубить сразу голову мне не удается — здесь надобно умение, которого у меня нет. И все же с третьего удара она отваливается, из тела брызжет черная кровь, и то, что несколько мгновений назад было страшным Анку, вспыхивает нежарким пламенем, уничтожающим черные одежды и то, что было под ними. Слышу, как истошно орет Иштван, стряхивая с себя обугливающуюся перчатку.

— Тихо! — отвешиваю ему подзатыльник, и он сразу затыкается.

Замолкает, но прыгает к останкам кровососа и начинает топтать его пепел:

— На, тварь, получай! Съел, мразота?! Не дорос ты еще, чтобы Иштвана слопать, сука!

Хине-Тепу стоит за нашими спинами и пристально смотрит на дергающую ногой издыхающую лошадь, дымящие остатки одеяния Анку и еще на что-то, чего мне не видно, но это что-то непременно есть — ведь я уже не раз видел такой ее неотрывный взгляд.

— Ух, — останавливаясь, вытирает пот со лба Иштван. — Ну и сильный же он был! Еще бы самую чуть — и сломал бы мне руку! Гори, тварь, в аду! — он еще раз пинает догорающие остатки одежды, они взлетают вверх и рассыпают вокруг себя черный пепел.

Закатывает рукав и видно, как на бледной коже наливается синим цветом след от пятерни уничтоженного кровососа.

— Ты зачем выстрелил, дурень? — я чувствую, как на плечи почему-то наваливается запредельная усталость. Даже говорить трудно.

— Это же Анку! Слуга мерзкой Морриг! Наш враг. Разве не так? Я посмотрел, что он один, драться особо не придется, ну и…

— Посмотри, человек Одон, — Хине-Тепу перебивает его объяснения и протягивает мне стрелу, выпавшую из обуглившегося черепа Анку.

Сначала я не понимаю, что могло привлечь внимание остроухой, а потом вижу, что острие «стрелы» серебряное! И в голове моей происходит окончательное помутнение — я не могу даже представить, каким образом это возможно, что попавший в Анку прут вдруг обзаводится таким жалом!

— Вы зря махали мечами и напрасно убили коня. Анку Алиас был уже почти развоплощен.

Иштван изображает безучастность — будто бы ежедневно наблюдает, как ивовые прутья обзаводятся серебряными наконечниками, Хине протягивает мне «стрелу», а я боюсь притронуться к ней.

Мне только что явлено настоящее чудо. И совершилось оно не в каких-то магических потусторонних местах вроде «пупа Хэль» или древнего кладбища, а вот здесь, в моем мире, прямо перед моим носом! Дерево стало серебром! Это ли не волшебство? Мне становится не по себе: ведь если эти существа, имеющие такую силу, которая лишь по их воле превращает одно в другое, решат, что я им опасен, то все мое восстание против них оборотится жалким пшиком!

— Как это возможно? — бормочу. — Неужели твой дар настолько силен, что позволяет убивать даже мертвое?

И здесь в моих мозгах что-то щелкает и все становится на свои места:

— Нет! Ты наделила Иштвана способностью всегда попадать и убивать с первого выстрела! Но Анку уже был мертв. Значит, твой дар здесь ни при чем? Но тогда как?!

Хине пожимает плечами и отворачивается.

— Отдай, а? — Иштван протягивает свою тощую руку. — Пока ты спал, я попросил Золтана приладить к паре стрел такие острия. Он говорил, что сумеет такое сделать. И у него оставалось немного серебра. Одна монета. Он ее расплавил, добавил немного меди и отлил два наконечника. Еще над моими стрелами смеялся, гад! Кстати, посмотри-ка, конь вроде бы оживает?

Мне совершенно безразличен оживающий конь, но я готов лопнуть от злости: этот жулик едва не свел меня в могилу, заставив сомневаться в способности ясно мыслить! Я уже готов был поверить, что окончательно свихнулся!

Осматриваю стрелу: раскатанная в тонкий блин смесь серебра и меди разрезана пополам, обе части свернуты в конусы, затем насажены на прутья, обжаты по краю, чтоб не сорвались случайно, и слегка расплющены. Не очень тонкая работа — как раз для неумехи вроде Золтана.

По глазам остроухой никак не получается понять, что она об этом думает и думает ли вообще, хотя мне кажется, что она тихонько, про себя, посмеивается. Если они вообще умеют смеяться — эти Туату. Она хоть пару раз и улыбалась мне когда-то прежде, но я совсем не уверен, что в ее растянутых губах и сощуренных глазах тот же самый смысл, что и в нашем смехе.

Иштван носится кругами около трясущего головой коня, с трудом поднимающегося на дрожащих ногах, а я предательски лелею план о скором возмездии этому тупоголовому обманщику и при очередном его пробеге мимо меня исполняю: от мощного пинка приятель шлепается оземь, а я набрасываюсь ему на спину и выкручиваю руки, чтобы забрать убийственные для Анку стрелы. Ведь с него станется в следующий раз просто напасть на кровососов, помня о том, как легко далась победа в первый раз. Но даже против пары Анку у нас нет никаких шансов. Даже с двумя заговоренными стрелами — ведь еще нужно успеть выстрелить.

Все это я рассказываю ему долго, нудно, часто повторяясь и заставляю вслух повторять его — мне не хочется, чтобы следующая встреча с Этими стала для нас последней.

— Трудно было сразу сказать? — обиженным тоном спрашивает Иштван, почесывая свой костистый зад. — Обязательно драться?

— Прости, удержаться было трудно. Просто, когда в следующий раз ты увидишь Анку — не спеши убивать их. Пусть лучше Хине заморочит им головы. Алфур это умеют. Понимаешь? — он кивает, но я сомневаюсь в его искренности. — Ладно, дружище, поехали, нам пора. Лошадь с собой возьмем. Анку их не клеймят никогда, и, может быть, получится продать в Заме.

На коня Анку никто влезать не спешит. На всякий случай я даю ему новое имя: Черный, скармливаю животине пару морковок, прихваченных в Ровнохолмье, и мы становимся уж если не друзьями, то, по крайней мере, представлены друг другу. Его поводья прицеплены к мулу Хине и несчастное животное потерянно бредет по дороге, с трудом переставляя дрожащие ноги. Видимо, удар у моего приятеля неслабый, если сумел свалить на землю целую лошадь.

Через пару лиг я ощутимо устаю, ноги гудят и мне приходится залезть на мула, чья мерная поступь здорово клонит в сон.

Мы подъезжаем к Заме, Хине будит меня тычком маленького кулачка в спину, и у ворот городка я наблюдаю привычную мне картину: пара недотеп из городской стражи (ведь известно, что в стражники идут самые бесполезные люди, не умеющие делать ничего — только стоять и изображать значительность — как-будто от них хоть что-то зависит!) и одинокий Анку.

Парочке стражей откровенно скучно — желающих въехать в Заму немного. Вернее, вообще нет, на дороге только мы. Поэтому они играют в кости, не обращая внимания ни на что вокруг. Анку стоит в тени. Неподвижный, как статуя короля. Рядом привязана его кобыла — приметная, с белым пятном на лбу. Таких у Анку я еще не видел.

Хине легко соскальзывает наземь, и быстро оказывается возле кровососа. Они о чем-то переговариваются, потом Туату возвращается к нам и спокойно проводит всю процессию из коня, мула и ишака, груженого Иштваном, мимо усатых лиц стражников, растерянно хлопающих глазами.

— Тебе, человек Одон, нужно идти к городскому голове, подарить ему эту лошадь, — Хине, гладит гриву Черного, — и получить документы на себя и… этого человека, — она кивает подбородком на надутого Иштвана.

Мне кажется, он приревновал свою алфур ко мне. Как глупо. Но я не могу рассказать ему правду, ведь иначе он станет просто бесполезной обузой.

— В этом городке всего четыре Анку из Сида Алиас, — добавляет остроухая, — они плохо выполняют свою работу и не всегда следят за правильностью оформления бумаг. К тому же этому человеку из городской управы скоро назначена очередь, он об этом знает и потому стремится заполучить все, до чего дотягиваются руки. Тебе повезло, Одон.

В самом деле, должно же мне когда-то повезти?

В Заме мы задерживаемся ненадолго: в обмен на Черного получаем подорожные на меня и Иштвана, тратим последние оловяшки на три пшеничные лепешки и быстренько убираемся прочь, пока местные кровососы не принялись искать своего потерявшегося собрата. Да большего эта Зама и не стоит — чуть больше нашего Римона и всего одна мостовая, даже смотреть не на что.

Глава 11

В которой Одон, Хине и Иштван добираются до земель, где властвует Сид Динт и начинают готовить план проникновения в логово Морриг

Никогда прежде я бы не подумал, что наше королевство столь обширно: тащишься по нему и тащишься, день проходит за днем, лиги проплывают под ногами мула, над головой плывут облака, светит доброе солнце, согревая темечко, и времени для раздумий так много, что голова начинает пухнуть от лишних мыслей уже к полудню.

Горы, поднимающиеся к облакам, теряющиеся вершинами в белесом тумане, и просторные ровно размеченные межами поля, обработанные трудолюбивым народом — это красиво. Быстрые каменистые речки с настолько прозрачной водой, что через нее в тихих заводях видны осторожные рыбы на глубоком дне, куда не достанет ни один шест, и полноводные реки, чьи берега обросли камышом, не через каждую из которых перекинут мост — настолько широки они, что это просто невозможно! Дремучие тысячелетние леса, наполненные деревьями, помнящими наш мир свободным, и светлые рощи, разбросанные тут и там; непроходимые болота, высокотравые луга и вымощенные камнем дороги — путь наш разнообразен и красив необыкновенно! А над всем миром — бездонное небо, от долгого созерцания которого кружится голова. И после каждого запомнившегося местечка кажется, что ничего прекраснее увидеть уже невозможно, но мы въезжаем на новый холм, перед нами открывается очередная широчайшая долина и вновь захватывает дух от созерцания этого потрясающего воображение великолепия!

Часто по обеим сторонам дороги видны руины старинных сооружений. Многие из них покрыты сажей, закопчены до черноты. В этих каменных развалах трудно угадать очертания величественных замков и крепостей, храмов и постоялых дворов, но я знаю, что это именно они и вижу их такими, какими они были нарисованы в книгах. Должно быть, в свое время по этим местам прокатилась огненным колесом настоящая всеразрушающая война и я совсем не знаю, желаю ли быть участником чего-то подобного?

Иногда мы ночуем в этих разрушенных временем и войною стенах, иногда останавливаемся на ночевку в чистом поле и никогда — в городах и селах. Платное пристанище не для нас — денег впритык и я все чаще злюсь на всех вокруг потому что не могу полностью контролировать ситуацию. Без круглых монет — как без рук! Беспокойно, суетливо, неосновательно. «Начинать любое дело без денежной основы за спиной — наполовину его провалить», так говаривал мой дед и я с ним полностью согласен.

Мы очень мало разговариваем: мне с Хине говорить вроде бы уже не о чем, все, что нужно, я знаю, а Иштван, хоть часто и удивляется всему вокруг, но снисходит до разговора со мной только тогда, когда я не сижу в седле рядом с Хине-Тепу. Видимо, ревнует. Угораздило же человека!

Больше всего ему непонятно — куда подевались обычные для дорог разбойники, мошенники, конокрады и воры? Никто не пытается нас обмануть, обобрать или прирезать, что, если верить Иштвану, в его мире происходит регулярно и никто иначе как большим караваном на дальние расстояния не ездит. Когда я ссылаюсь на причастность к этому кровососов — он не понимает, как такое вообще возможно, и не верит мне. По его убеждению, каждый Анку должен быть убит, а порядок, который кем-то создан — даже если в этом заслуга кровососов, лучше бы оставить как есть.

Попадающиеся нам Анку не назойливы — смотрят документы, кивают, удостоверяя их правильность и едут дальше по своим делам. Иштван вскоре перестает шарахаться от черных теней каждый раз, как завидит их на горизонте. Он перестает считать их опасными и вслед уносящимся вдаль кровососам строит потешные рожи: высовывает язык до груди, кривит лицо, оттопыривает уши, выпучивает или наоборот — смыкает в тонкую щель — свои глаза и нелепо машет руками, изображая Этих.

Еще его очень радует непривычная чистота городов и деревень, через которые приходится проезжать. Он восторгается тем, что нам почти не встречаются калеки, нищие, больные — все кто оказываются на нашем пути, выглядят упитанными и здоровыми. И снова он отказывается верить, что и этому виною черные кровососы.

Он обращает внимание на полное отсутствие вооруженных людей, кроме городской стражи, таскающей свои алебарды и дубинки, и восхищается умением правителя поддерживать в большой стране законность, не прибегая к постоянным войнам с баронами. Все это ему очень непривычно. Знал бы он, что у нашего правителя всего и забот — на какого зверя поохотиться сегодня? — говорил бы иначе.

Да, признаться, я уже и сам начинаю сомневаться в том, что от них нужно избавиться. Немного насмотревшись на тот маленький городок в мире Иштвана, я уже совсем не уверен, что желаю такого же землякам: грязь, вонь, несправедливость, болезни… Если Анку вдруг исчезнут — не станет ли только хуже? Разве не бросимся мы резать друг друга, спеша возместить обиды, перекроить земли и насытить утробы? Разве не превратим цветущие, ухоженные города и села в грязные клоаки, наполненные зловонными испражнениями? Кто станет арбитром и будет выносить приговоры преступникам? Кто заставит работать лентяя или неумеху?

В общем, чем ближе мы подбираемся к Сиду Динт, тем все более сильные сомнения меня одолевают.

Я очень хочу избавить своих земляков от смертельной власти Туату и Анку, но вместе с тем, я совсем не уверен, что мы не забудем все то хорошее, чему они нас научили. Точнее, я уверен в обратном, потому что помню, с какой легкостью обманул меня Симон, едва представилась возможность, помню лживые хитрющие глазки Корнелия, воспользовавшегося ситуацией и обобравшего меня, несчастного сироту, помню алчность Шеффера и его подручных — даже два столетия власти Сидов никак не повлияли на душевные качества людей, оставив нас такими же жадными и вечноголодными ублюдками, какими мы сами считаем исполнительных Анку. Главный враг человека не мертвый кровосос, а он сам, живущий в пороке и грехе!

Что-то я совсем уже заговорил как святоша на воскресной проповеди. Доводилось мне слышать от них подобные речи и тогда я неверяще хмыкал: ну да, конечно! Теперь же мне думается, что были они во много правы. И что большее зло: чистящие мир от дурного мертвые Анку или их «невинные» жертвы — люди? Оправдана ли преждевременная смерть одного хорошего человека, попавшего в очередь, десятком смертей отъявленных негодяев, прибранных на местах преступлений? Теперь, побывав в Арле Иштвана, где за один день меня едва не прикончили разбойники и сам Иштван походя убил двух из них, где я увидел самый грязный и зловонный город, превосходящий своим непотребством любое из самых смелых моих предположений, я совсем не уверен, что исчезновение Анку станет для нас благом.

Но я пока еще с Хине. Потому что обещал, потому что рассчитываю на награду и потому что убийство Морриг, по большому счету, ничего не изменит. А вот потом, обзаведясь деньгами и кое-каким опытом, я из кожи вон вывернусь, чтобы понять — что такое Анку для нас? — осуждение и кара или награда и высшая справедливость? Ведь они не отняли у нас возможность любить, растить детей, выращивать репку, сочинять песни. Они избавили нас от надобности быть мерзкими, жадными, вечноголодными тварями, невидящими вокруг ничего, кроме своих желаний и страстей. Более того, мне теперь кажется, что и любить друг друга мы, люди, стали гораздо больше, чем раньше. Ведь теперь нужно успеть воспользоваться каждым мигом, что дается большинству из нас короткой жизнью. Немногие это понимают умом, большинство просто спешит жить, но не так важно понимание, ведь оно всегда дается немногим, куда важнее отношение к явлению.

И я обещаю себе потом, когда останусь один, объездить все храмы, все школы, в которых преподают разнообразные науки и выяснить правду!

А сейчас главная для нас всех проблема — деньги. У нас их совсем не осталось. Если не считать неполных двух сотен сольди, за которые здесь не сала нарежут и пирогами накормят, а отведут прямиком к тому алтарю, где неведомый мне Туату высосет из меня красную кровь. Несколько раз наш стрелок Иштван набивал по десятку уток, и мы их продавали в небольших городках, но это не тот доход, к которому я привык и который позволяет думать больше не об набитии живота, а о деле. А Харман с Римоном, где я мог бы разжиться капиталом — совсем в другой стороне, это я уже выяснил у встречных. И Болотная Пустошь, где можно было бы надеяться отыскать золотишко семьи Карела — тоже не близко.

И от этих раздумий: где взять денег — голова начинает болеть едва ли не сильнее, чем от рассуждений о кровососах.

— Смотри-ка, какой городина! — голосит Иштван, вырвавшийся на своем ишаке немного вперед.

— Петар, — говорит мне в затылок Хине. — Здесь бывает Морриг из Сида Динт.

— И ее потомок с тремя сердцами. — Добавляет Туату после недолгого молчания. — Тоже живет здесь.

— Чего? — отзываюсь уже я.

Мне еще не доводилось слышать о трех сердцах. Иштван на ишаке, услышав краем уха о злобной Морриг, возвращается к нам, готовый внимать.

— Морриг сотню лет назад понесла от одного малоизвестного короля. И родила потомка, — пускается в объяснения Хине. — Она мнит его владыкой людей и грезит посадить на трон этого мира. Если ей удастся это сделать, то вскоре у вас будет один величайший король, объединивший всех людей под этим солнцем. И убить его будет почти невозможно. Три его сердца, каждое из которых — змея, не дадут этого сделать. Пока что он мал, набирается премудрости, злобы и ненависти, но пройдет еще полсотни лет и тогда…

Я не представляю, насколько нужно быть похотливым козлом, чтобы возжелать Туату. Но мне еще больше непонятно — зачем Морриг понадобился этот ублюдок? Да еще с тремя сердцами. Разве и без того не владели они нашими жизнями?

— Каждое из сердец его наполнено злобой, каждое желает крови, каждое любит лишь чужую смерть, — вещает Хине.

Иштван все это воспринимает всерьез.

— Я убью этого выползня! — восклицает он. — Мой лук позволит мне это сделать!

Он горделиво оглядывается, словно ищет рядом зевак, которые должны узнать в нем необыкновенного героя.

— Хине, — меня же интересуют более жизненные вопросы, — скажи мне, как этот король и Морриг оказались в одной постели? Ведь если Морриг похожа на Хине-Нуи, то должно быть в ней футов девять росту?

— Разве забыл ты, человек Одон, как прекрасна Хине-Нуи? Разве при встрече не захотел ты разделить с нею ложе? А ведь это было тогда, когда она почти лишена своих сил.

Я вспоминаю свои ощущения при встрече с главой Сида Беернис. Действительно — реши она в ту минуту, что мне срочно нужно стать осеменителем и ничто не помогло бы мне сдержаться. Но та же Клиодна никаких подобных чувств не вызывала — это была просто мерзкая кровососка!

— К тому же Морриг наделена способностью принимать любой нужный ей облик, — объясняет остроухая. — Старуха, девочка, красивая женщина или даже лошадь — для нее нет ничего невозможного.

— Лошадь? Лошадь-то зачем?

— Для коня, известно, — опять влезает Иштван. — Чтоб потом родить что-нибудь такое… с крыльями. Или шестиногое. Или с рогами. Эти колдуньи такие выдумщицы!

От явившихся внутреннему взору образов я едва не падаю с мула. Хине удерживает меня за левый бок.

— Не знаю, зачем лошадь, — говорит она. — Такая способность.

Порой ее объяснения хуже незнания. Еще больше запутывают, порождая тысячи вопросов. Какая мне разница, зачем у Морриг такие странные способности? Ей все равно вскоре предстоит умереть. Но вот почему-то спрашиваю!

— А у Хине-Нуи какая способность? — мне просто любопытно.

— Хине-Нуи может разговаривать с Хэль. Когда выходит из Сида. В Сиде никто не может обращаться к Хэль — она никого не услышит. Даже Нуаду вынуждены выходить из своего Сида.

Иштван еще выспрашивает какие-то глупости и остроухая рассказывает ему какие-то совсем уж откровенные сказки о том как их славный Сид сражался с племенем фоморов, как кровяным туманом накрыл землю и лишь благодаря этому народ Туату смог одержать победу над безобразными уродами.

Я слушаю эти древние легенды вполуха. Я не желаю их знать и хочу только одного — чтобы Туату ушли отсюда. Оставив нам принесенный порядок.

Утро прохладное, близится осень. От мохнатой шеи мула поднимается легкий парок, а мне становится зябко. И я начинаю задумываться о том, что следовало бы где-нибудь остановиться на зимовку. Путешествие и приключения — вещь хорошая, но я не привык мотаться по дорогам под дождем или снегом. К тому же здесь, на севере страны, говорят, что все зимние прелести гораздо ярче, чем в нашем южном Римоне. Испытывать их на своей тонкой шкуре мне не хочется.

А расстояние до города все больше сокращается. И уже различимы высокая крыша ратуши и пара пожарных колоколен.

Петар — очень известный город. Это не захолустная Зама. Это наша северная Столица. Все династии наших королей происходили отсюда. И многие из них захоронены здесь же. Коронация тоже проводится в одном из местных храмов.

Особенно славен Петар своим речным портом. Через него идет половина торговли с другими странами. Дед частенько мечтал о том, как если разбогатеет, то непременно съездит в Петар для налаживания торговых связей. Легкие ткани, прочная ликийская сталь, небьющиеся кувшины из Аргоса, вина, ловчие птицы — в мире нет ничего, что нельзя было бы встретить здесь. И все это мне хочется увидеть прямо сейчас! Мое сердце учащенно бьется, я непроизвольно начинаю подбадривать мула пятками.

У ворот — привычная уже даже Иштвану картина: четверо деловитых стражников и пара черных статуй-Анку.

У нас с приятелем уже хорошие документы со всеми положенными отметками, а Хине ни в каких подорожных не нуждается.

— Цель прибытия? — торчащие в разные стороны усы делают стражника похожим на объевшегося дармовой сметаны кота. Довольство жизнью так и просвечивает сквозь его пухлые щеки. Шлема на макушке нет — только свежевыстиранный подшлемник, но он так старательно надувает свои толстые губы, что любому крестьянину должно казаться, что перед ним стоит непревзойденный воин.

— Посещение храмов, вознесение даров за выздоровление мамаши, — спокойно отвечаю.

Скажи я, что приехал торговать — мигом бы навалились с требованием пошлины. А денег и без пошлины небогато.

— Издалека едешь, бездельник, — бормочет усач, просматривая отметки в подорожной. — Ближе-то храмов нету, да?

— Так матушка наша из этих краев, — отвечаю и киваю головой на Иштвана, оглядывающего остатки городских ворот. — Мыслит, что только молитва в здешнем храме принесет ей выздоровление.

— Послушный сын, значит?

— Таким уж меня матушка воспитала.

— А что за дары?

— Осел вот, — показываю пальцем на скотинку под Иштваном. — А на нем пока брат едет. Вот его подорожная.

По документам — мы с Иштваном братья. Я старший, он младший.

— Брат, значит? Что-то не похож он на тебя.

— Вот и я сомневаюсь, господин стражник. Только как не умолял маменьку исключить его из завещания — все без толку.

Полные щеки сотрясаются от смеха.

— А ты его Этим отдай, — подмигивает. — Спрячь бумагу, сообщи куда надо и через три дня — ты, значит, единственный наследник!

— Разве можно так?

— А то ж! Если бы все завещания исполнялись как написаны — разве ж ты увидел бы меня здесь? Я б в магистратуре на непыльной должности был.

Мне надоедает его бесконечная глупость и вера в собственную значимость и исключительность, так и читающаяся на его узеньком морщинистом лбу.

— Спасибо за совет, господин стражник. Я непременно о том подумаю, — хмурю брови, изображая напряжение мысли.

— Ладно, чего уж там, проезжайте! — он шлепает по крупу моего мула.

Странно, но еще ни разу ни один из стражи ни в одном городе, через который нам пришлось проезжать за последнюю седьмицу, не обратил внимания на Хине-Тепу. Будто и нет никого за моей спиной. Незаметная такая девочка в балахоне, прикрывающем нечеловеческое лицо.

— А в какой храм? — доносится из-за спины.

— Матушка сказала — в любой. Говорила, что они все здесь старинные, особенно возле порта.

— Стоять!!

Я натягиваю повод, мул недовольно трясет башкой, но голоса не подает.

— Это возле какого порта?

— Возле речного, — отвечаю, не особенно задумываясь.

— В самом деле? — к нам подходит второй охранник и кладет руку в кожаной перчатке на шею мулу. — Возле порта?

— Что-то не так? — их распросы меня настораживают и я сдуру задаю самый глупый вопрос, который смог придумать.

Второй стражник не такой основательный как первый, слегка косолапит, а все лицо пересекает багровый рубец — вид у дядьки очень боевой. Тот еще вояка.

— Так нет здесь никакого порта, — улыбаясь отвечает усатый. — Уже лет пятьсот как нет. Река высохла и ушла на пять лиг к востоку. И порт теперь там. И в том порту никаких храмов нет.

В первый миг я не успеваю даже сообразить, о чем идет речь. Потому что на память приходят мои недавние сомнения, те, что я с таким трудом преодолел после встречи с Анку Нуаду. Я еще больше проваливаюсь в них, нахлынувших с новой силой! В голове проносится тысяча мыслей:

— Хине обманула и прошла не неделя, а пятьсот лет? — эта мысль оглушает.

— Мы вышли в другом, очень похожем на мой, но все же в другом мире? С нее станется. Ей же без разницы, в каком из миров укокошить Морриг! — эта мысль вызывает жалость к себе.

— Если это так, то что теперь со сданным в аренду хозяйством? Что с золотом Карела? Я разорен! — эта мысль рушит все мои надежды.

— Почему я раньше не заметил, что это другой мир? — и последняя заставляет меня сомневаться в здравости своего рассудка после путешествия по тем странным местам, через которые провела нас остроухая.

Мною овладевает паника, я что-то мямлю:

— Так ведь, если бы так, то оно, конечно и как бы и не должно, господин стражник, чтобы вот однажды…, как говорится, что если что не так, то мы завсегда…, - я волнуюсь, я так волнуюсь, что кровь приливает к лицу, сердце колотится, будто взбесилось, а ноги в сапогах становятся мокрыми от обильного пота, — а оно вон оно как бывает, что и волк в лесу голодный, но и тогда, если подумать, то видно, как все на самом деле….

Вот вроде бы чего бояться? Еду себе с друзьями и еду. Какое кому дело? Но ведь знаю, что собираюсь совершить преступление и поэтому не могу быть спокойным. Мне кажется, что любым неосторожным словом я выдаю встречным людям свои намеренья. Я не знаю, что им еще говорить и беспомощно затыкаюсь.

Мы молча смотрим друг на друга — я и пара стражников. Их взгляды прямы и чисты, они ждут ответа на простой вопрос и моя путанная речь ничуть их не убедила в моей невиновности. А мои глазки суетливо бегают и я понимаю, что еще чуть-чуть этой пытки неизвестностью — и я расплачусь! Вижу, как насторожились прежде безучастные Анку, но что еще сказать такого, чтобы мне поверили — не знаю.

— Да отстаньте вы от парняги, — кричит третий стражник, только что пропустивший длинный обоз. — Видно же, что он не здешний и к тому же сопливый сосунок! Откуда ему знать такие подробности? Он о Старом Порте говорит. В том районе храмов — как кротовьих холмиков в поле.

— А-а-а, — понятливо тянет косолапый. — Точно! Тогда тебе, парень, на другой конец города ехать.

Они оба теряют ко мне интерес и топают к следующим в очереди.

Я готов спрыгнуть с мула и кинуться целовать третьего стража, вернувшего десятком слов меня из зыбкой паутины сумасшествия на такую понятную и прочную землю. По спине течет струйка пота, в горле вроде как что-то застряло, я ему просто благодарно киваю, но дядька этого, кажется, даже не видит.

Едва мы въезжаем в город, я спрыгиваю на мостовую и дергаю Хине-Тепу за руку:

— Хине, скажи мне прямо — мы в моем мире?

Под капюшоном видны блестящие глаза. Я готов поклясться, что вижу в них какую-то едва заметную тень участия. Но она молчит!

— Хине, мы так не договаривались! Я здесь никого не знаю. Понимаешь? Здесь ведь все может быть совсем иначе!

Она поправляет капюшон — с него исчезают малейшие неуместные складки. Склоняется к моему уху и произносит шепотом:

— Не бойся, Одон. Ты там, где должен быть.

Что бы это значило? Кому я должен? Не люблю двусмысленности и недосказанности. Простые вопросы требуют простых ответов, а не умножения загадок.

— Так в моем или нет?

— Если я скажу тебе «да» — ты поверишь на слово?

Она права. Теперь, когда вдруг известный своим портом город Петар оказался лишенным главной достопримечательности, я не поверю ни единому ее слову, пока не выкопаю в Болотной Пустоши завещанное мне золото. Но до того я постоянно буду сомневаться в том, что это возможно.

— Ладно, Хине. Оставим это до завершения нашего дела. Но потом я потребую от тебя…

— Договорились, — прохладная ладонь остроухой ложится на мою, слегка дрожащую. — А теперь нам нужно найти жилье.

Вот обязательно нужно ей проявить свои кровососские привычки! Поиздеваться над моим тощим кошельком! Жилье! Это легче сказать, чем сделать. Вряд ли ставки на проживание в Петаре сильно ниже, чем в Вайтре. Как бы не наоборот — все же рядом крупнейший порт, должно быть полно денежных иностранцев, да и своих купцов с деньжищами немало.

Вижу, как по улице плывет паланкин, возвышаясь над головами восьми носильщиков, и его украшенные жемчугом бока подтверждают мою догадку, вгоняя меня в совершенное уныние.

— На какие деньги? — плечи сами собой опускаются. — Того, что мы заработали охотой Иштвана едва хватит на одну комнату на пару дней. А нам еще нужно что-то есть, пить. Может быть, еще придется заплатить кому-то, чтобы подобраться поближе… ну, ты знаешь к кому.

— Продай зверей, — советует очевидное рассудительная Туату. — Нам они больше не понадобятся.

— Точно, зачем нам эти ишаки? — влезает Иштван. — Сделаем дело, а там! — он изображает какой-то непонятный жест, видимо, из своей прошлой жизни.

Здорово ему, он знает о том, что будет «а там». Но вот у меня уже имеются большие сомнения насчет всего. И прежде всего — насчет наличия у нас самого будущего.

— Тогда нужно найти рынок, — говорю обреченно. — Эй, уважаемый, подскажите, пожалуйста!

Отзывчивый прохожий детально рассказывает нам дорогу до рынка. Быстро выясняется, что здесь рынков целых четыре! Ближайший оказывается совсем неподалеку и до самого вечера я отчаянно торгуюсь за каждую оловяшку. Выручить за осла и мула удается в три раза больше, чем я заплатил за них в Ровнохолмье. В прежние времена такая сделка меня, безусловно, порадовала бы несказанно, но в нынешней ситуации добытых денег хватит едва ли на седьмицу очень скромной жизни.

Я делюсь своими сомнениями с остроухой, она прикрывает на несколько мгновений глаза, потом сообщает мне:

— Нам этого будет достаточно.

И я понимаю, что спорить с ней бесполезно — это будет спор с самим собой.

Хозяин дешевого постоялого двора, полная противоположность Тиму Кожанные щеки — желтая кожа на длинном лице Скайса — что за дурацкое имя! — натянута как на барабане и лишена единой морщинки. Хотя годков Скайсу прилично за тридцать. Росту в нем изрядно — он выше меня на две головы, хотя я сам никогда на малорослость не жаловался. Он сух и тощ. И характер у него склочный и мелочный:

— Подорожные завтра с утра сами отметите. Белья я вам тоже не дам, для вашей конуры под лестницей оно не положено. В комнате не жрать — мне не хватало еще потом за вами гнилые огрызки убирать. И это… — он зыркает на укутанную в балахон Хине-Тепу, — когда девку пользовать станете — чтобы тихо мне! Будут жалобы — пойдете под мост ночевать. Понятно все? Валите!

Мне не нравятся такие люди. Не на своем месте они. Не должен быть хозяин постоялого двора таким гадом. От этого дело страдает и мне совсем не хочется оставить ему лишнюю оловяшку за усердие. Впрочем, ее — лишней — у меня-то как раз и нет.

К тому же утром, в приемной у квартального главы выясняется, что отметки в подорожных решением Совета городских глав будут стоить нам половины оставшейся наличности! Это «открытие» ввергает меня в то тоскливо-дремотное состояние духа, что всякий раз наваливается на меня в момент неудач: хочется забиться куда-нибудь подальше, в какую-нибудь неприметную щель, и надежно спрятаться от неудержимого потока несчастий. Только вот что-то подсказывает мне нынче, что любое укрытие может стать первостатейной западней, из которой выбраться окажется куда сложнее, чем в нее попасть.

Одному Иштвану все происходящее по непонятным мне причинам нравится! У него на губах постоянная восхищенная улыбка, глаза блестят, голова вертится из стороны в сторону с регулярностью крыльев ветряной мельницы, а изо рта едва не течет струйка слюны:

— Эй, Одон, это что за здание? Почему у него такие огромные цветные окна? И смотри сколько колонн! Да оно все из колонн состоит! Не дом, а какой-то хитрый дырявый забор под крышей! Смотри-ка, там какие-то люди внутри бродят!

— Ты еще пальцем покажи, придурок, — шиплю на него. — Это Храм Третьего!

— Кого Третьего?

— Святого Духа Третьего! — его непонятливость начинает раздражать.

— Ты сердишься? — расплывается приятель в очередной улыбке, — зря! Ну подумай сам — мне-то откуда об этом знать?

Он прав и его правота заводит меня еще больше:

— Вот и нечего! Просто смотри и не спрашивай! Я же тебя не спрашивал там!

— Да чего ты бесишься? От того, что денег мало осталось? Тоже мне горе! Дай-ка мне пару монеток.

Я не понимаю, что он хочет сделать? Пожертвовать Третьему? Как глупо — Третий, известное дело, здоровьем занимается, а не богатством.

— Зачем?

— Потом расскажу, давай! — он аж притопывает от нетерпения.

Протягиваю ему оловяшки, рассуждая про себя, что две монеты ничего не решат для нас.

— Подожди-ка!

Он резво стартует по направлению к «забору под крышей» и вскоре я вижу, как мелькает между головами паломников и жрецов его вихрастая макушка.

Что он задумал сделать? Как благословение Третьего поможет нам разжиться деньгами? Видимо, я чего-то не понимаю. А если не понимаешь, то лучше отойти в сторону и не мешать.

Но раньше, чем я успеваю принять какое-то решение, Иштван возвращается. На его счастливой роже читается такое самодовольство, что мне становится не по себе, я хватаю его за рукав и тащу в подворотню.

— Ты подумай! — восклицает он, к чему-то принюхиваясь, — Здесь даже мочой не пахнет! Что за мир! И кругом — одни недотепы.

Я на мгновение задумываюсь, стоит ли принять последнее заявление на свой счет, но не успеваю прийти ни к какому выводу — Иштван протягивает мне руку, а в ней… приличных размеров звенящий кошель!

— Ты где это взял? — я постепенно проваливаюсь в бешенство.

— Срезал у какого-то простака, — ухмыляется Иштван. — Это было так же просто как попасть стрелой в глаз… дракону!

В моей голове не укладывается — как можно в нашем положении настолько безответственно поступать? Мог бы сразу подойти к любому Анку, да и взгреть его дубиной — результат был бы одинаков. К чему эти промежуточные звенья — кошелек, воровство…

— Какому еще дракону?

— Большому, зеленому, с крыльями и хвостом! — он изображает пальцами нечто, что должно мне объяснить тонкости драконьей сущности.

И это совершенно выводит меня из себя. Я начинаю орать шепотом и брызгать слюной:

— Дурак! Ты украл кошелек! Если в ближайший час пропажу обнаружат и сообщат о ней Анку — те найдут нас! И тогда придется драться с ними!

— Разве не за этим мы здесь?

— Дурак! Драться нужно тогда, когда есть шансы на победу! А у нас их по твоей милости больше нет!

Я уже не знаю, каким Святым Духам молиться, чтобы вразумили они недоумка! Мне очень хочется дать ему пинка, а то и вытянуть вдоль хребта кнутом, но не хочется привлекать постороннего внимания.

— Ты вообще в своем уме? — хватаю его за шевелюру и громко шепчу в ухо. — Ты понимаешь, что ради этого кошелька ты навлек на нас беду? Ты не понимаешь, что теперь нас станут целенаправленно выслеживать? Нет? Да что же ты за дурень такой?!

Отшвыриваю его от себя и замахиваюсь, собираясь треснуть ему в морду изо всех сил.

— Подожди! — он вскидывает руки над головой.

В его глазах я вижу испуг. И злость уходит.

— Может, обойдется? — он глупо моргает. — Пересидим где-нибудь пару дней, подождем, пока все уложится, успокоится?

— Молись, дурень, чтобы так и было. У кого ты его снял?

— Толстый дядька какой-то. Важный, с бородой до пояса. С перстнями на пальцах. Еще туфли у него такие были, знаешь, остроносые, с камушками на пряжках, дорогие! Он этот кошель положил на какой-то поднос, там таких много лежало, а я…

— Ты спер святые дары?! — я буквально выстреливаю быстрой догадкой.

В голове что-то щелкнуло и ситуация начала быстро превращаться из мрачной черной в самую светлую. Если он украл деньги до того, как на них наложили лапу жрецы, но после того, как с ними расстался неведомый благодетель, то искать нас никто не станет! Первые потому что священники ничего не знают о даре, а толстяк — потому что уже расстался с кошелем!

— Ну, я же и говорю! — бросается в торопливое объяснение Иштван. — Подобрался поближе к тому месту, где жертвуют деньги, сделал вид, что бросаю свои монеты, поскользнулся, свалился на сидящего рядом монаха, вместе с ним упал на поднос с деньгами и тиснул под шумок вот этот кошель! А его прямо передо мной положил толстяк с кольцами! Вот! Нам-то деньги сейчас куда нужнее, чем вашему Третьему. Верно? Для людей же стараемся! Избавим их от Морриг-колдуньи, всем легче станет!

Его способ обогащения кажется мне невозможным. И уж точно в моем мире так никто не поступает уже много лет! Но зато теперь у нас есть деньги и не нужно каждое мгновение думать о том, что будешь жрать через час.

Развязываю тесемки, переворачиваю кошель, и мне на ладонь высыпаются десять золотых и сколько-то олова.

— Иштван?

— Да?

— Я тебя называл дурнем.

— Да я не обижаюсь! — но в голосе слышится ликование. — Я же не местный, всех порядков не знаю. Могу иногда и ошибаться.

— Прости меня. Беру свои слова обратно. Ты не просто дурень. Ты бесовски удачливый дурень. Спасибо тебе, дружище, ты нашел простой выход там, где я видел только стену.

В самом деле, я настолько связан догмами и правилами своего мира, что просто не вижу, что можно сделать шаг в сторону и безопасно получить все, что пожелаешь. За многие годы люди уже привыкли к тому, что никто не позарится на их деньги. Привыкли к безопасности, обеспеченной Анку и уже просто даже не думают о том, чтобы присвоить чужое. Это открытие становится для меня откровением.

— И знаешь, что, Иштван?

Я вижу, как он тщательно соображает, кем выгоднее быть — просто дурнем или бесовски удачливым дурнем. Похвала это или порицание? Но ни к какому выводу не приходит.

— Что? — он насторожен.

— Спасибо тебе. Теперь я верю, что наши действия завершатся успехом. Теперь я в это верю как никогда! И поэтому сейчас мы с тобой прогуляемся к логову Морриг и поглядим, как ловчее в него проникнуть. Согласен?

Иштван вытирает кулаком нос и кивает:

— Давно пора. Я уже думал, что ты никогда не соберешься, а так и будешь голову мучить — что бы еще продать? В этом нет ничего плохого, но ведь наша задача не торговать, а помогать высокой госпоже алфур! А все остальное должно всего лишь служить этой цели!

Мне бы его убежденность, но в чем-то он прав: нельзя допускать, чтобы побочные задачи главенствовали над основной. И как доказательство этого наблюдения — увесистый кошель в моей ладони. Доставшийся нам совершенно бесплатно — стоило лишь отказаться от незыблемых устоев.

Настроение мое поднимается куда-то к облакам! И это самая лучшая новость за последние несколько дней!

Искать логово Сида Динт в Петаре много труда не нужно — его видно со всех сторон. К нему ведут все дороги, оно возвышается, нависает над центральной площадью. Слева от площади ратуша, справа — крытый рынок с товарами со всего света, а между ними — жилище Динт.

Морриг устроилась завидно: новенький замок, из тех, что стали строить в последние годы — не угрюмая постройка, похожая на малоосмысленное нагромождение камней, но нечто такое воздушное, осветленное стрельчатыми окнами, возносящееся ввысь остроконечными шатрами крыш бесчисленных башенок, со множеством внешних галерей и переходов. Окруженное высокой каменной оградой с верхним краем, увитым чем-то шипастым, логово Динт выглядит неприступным и невесомым одновременно.

У решетчатых ворот неподвижно застыла дюжина молчаливых Анку — только видно, как за масками ворочаются мертвые глаза, отслеживая движения любого, кто оказывается ближе тридцати шагов. Иштван специально пару раз прошел туда-сюда, обогнул стену по кругу и вернулся в холодном поту:

— Как будто статуи за мной следят! Жутко! Там с четырех сторон калитки, и возле каждой тоже по нескольку Этих! С улицы Каменщиков еще один въезд, и тоже ловить нечего — там этих черных еще больше. Но когда мимо проходишь, кажется, что это один и тот же человек… нет, одна тварь за тобой следит. Не несколько взглядов, а один! Такой тяжелый, что ноги сами подгибаются.

Наконец-то и его проняло! Я уж всерьез думал, что моего бездумного товарища ничто не способно испугать.

Сквозь ворота виднеются еще несколько кровососов, бродящих по дорожкам перед замком.

Мы с Иштваном покупаем по спелому яблоку и, найдя подходящее место, устраиваемся для наблюдения, изображая оживленный разговор старинных приятелей:

— Я не знаю, как туда попасть, — пожимает плечами мой сподвижник. — Этих Анку слишком много. Если правда все, что ты мне о них говорил, то даже мой лук здесь не особенно поможет. А подкупить их…

Он обреченно машет рукой и вгрызается в алый бок яблока.

— Смотри-ка, Одон, какая нарядная курочка! — чавкая, он показывает пальцем на спешащую куда-то по своим делам иностранку.

Ее легко признать нездешней, потому что у нее все неправильное, все необычное: цветастое платье до колен, из-под которого видны штаны, оканчивающиеся на половине голени, платок странными узлами топорщится на плечах, туфли — деревянные колодки, привязанные к голым лодыжкам кожаными ремешками. У нас таких чудаковатых не бывает. Даже в бродячих цирках. Она выглядит еще более чужой, чем Хине-Тепу. Или же я просто успел привыкнуть к молчаливой Туату.

Мы провожаем ее глазами и снова начинаем хрустеть яблоками.

— Можно попытаться пройти низами, должны же быть какие-то подземные ходы у такого замка? — рассуждает Иштван. — Знать бы еще, куда они выходят? Интересно, а сама Морриг здесь?

— Глянь направо, — прошу ласково, — наверх. Видишь, крыша ратуши? А на нее выходят слуховые оконца. Если бы кто-то умелый привязал веревку к стреле, а саму стрелу смог бы вогнать точно вон в ту башню…

— Шагов сто будет, — с сомнением качает головой Иштван. — Непросто.

— Непросто, — соглашаюсь, — но если бы нашелся такой умелец, кто попадет стрелой за сотню шагов в нужное место, то у нас был бы хороший шанс. Особенно ночью, когда никто наверх не смотрит.

— Представляю, как смешно ты будешь выглядеть на высоте сотни локтей на фоне восходящей луны, висящий на веревке, — хихикает Иштван.

— Это будет продолжаться недолго, — отвечаю ему в тон. — Либо шлепнусь оземь, либо доберусь до башенки. Впрочем, если хорошенько привязаться, то скорее доберусь, чем шлепнусь.

Мы нарочито громко смеемся и в сторону испуганно шарахается привязанная неподалеку лошадь.

— Стой, — Иштван обрывает мой смех, — там что-то происходит.

Вслед за ним я оглядываюсь на ворота замка, и там действительно заметны изменения. Анку становится в два раза больше, они не то, чтобы суетятся, но теперь стали заметно живее. На внутренней дорожке заметны знаменитые вороные кони. Все выглядит так, словно кто-то очень важный собирается на прогулку. Ворота распахиваются и на улицу выезжает восьмерка Анку, за ними следует карета и замыкают процессию еще восемь конных кровососов. Эскорт непроницаемо черный, карета белая с позолотой, с четверкой белоснежных кобыл — такое торжественное великолепие во всем, что дух захватывает!

А у Иштвана даже рот открылся. Впрочем, с ним такое происходит регулярно.

— Она здесь! — бормочет он. — Я вижу, вижу ее!

В самом деле, в окошке кареты, неспешно разворачивающейся прямо перед нами — до нее едва наберется десяток шагов — мелькает лицо Туату, почти неотличимое от лица Хине-Нуи. Глаза, тонкий нос, грустная улыбка — все то же самое! Только волосы вокруг лица огненно-рыжие. Они — Морриг и глава Сида Беернис похожи как сестры-близнецы.

Топот копыт, стук колес, скрип висящей на кожаных ремнях кареты, звон упряжи — многообразие звуков отвлекает внимание, а в следующий миг карета поворачивается к нам задом и уже ничего не разглядеть, кроме двух Анку, застывших на запятках.

— Колдунья, — возбужденным шепотом реагирует на проносящуюся мимо кавалькаду Иштван. — Ты заметил, как она, мерзавка, похожа на нашу высокую госпожу алфур? Понимает, дрянь, что такое крастота! Прикидывается хорошей. Но мы-то с тобой знаем…

Мне даже слушать не хочется о том, что он знает, поэтому обрываю его горячечные откровения:

— Тихо! Нужно обо всем сообщить Хине. Но сначала нужно точно узнать, когда Морриг вернется в замок. Чтобы не пробираться туда в то время, когда она где-нибудь кроликов гоняет.

— Да, да, да! — соглашается Иштван, подскакивает и начинает нетерпеливо притопывать.

— Нет, дружище, ты останешься здесь, следить за воротами.

Он недовольно кривится — очень уж ему не терпится встретиться с Хине и рассказать ей свежайшие новости, но я неумолим:

— Подумай сам — идти через весь незнакомый город с незнакомыми порядками. Ляпнешь что-нибудь не то кому-нибудь не тому и пропадешь в одночасье. Как мы тогда вдвоем будем выкручиваться? Посиди уж здесь, я скоро вернусь и составлю тебе компанию.

Иштван тяжело вздыхает и опускается на насиженное место:

— Ты прав, Одон. Мне придется остаться.

— И веди себя тихо. Вот тебе деньги на всякий случай, — отсыпаю ему в ладонь пригоршню олова, — но сильно не трать, нам совсем не нужно, чтобы на нас обратили внимание.

— Не беспокойся за меня, друг, — Иштван необыкновенно серьезен, он проникновенно заглядывает мне прямо в глаза, — я знаю, что следует делать, а от чего воздержаться. Делай свое дело.

— Я вернусь, — пожимаю ему локоть на прощанье, — а ты пока подумай, как мы станем выбираться и откуда ловчее запустить стрелу, харошо?

— Я займусь этим, — серьезно отвечает Иштван.

— Успехов, — желаю напоследок и спешу в заведение Скайса.

Пока бегу к остроухой, в голове крутится занятный вопрос: на что пожертвовал храму деньги щедрый толстяк? Узнать бы. Третьему из Святых Духов молятся в том числе и за отсрочку визитов Анку. И если деньги пожертвованы именно на это, то выходит, что Третий моментально исполнил молитву толстяка, передав это золото в наши рук! Вот и думай после такого… всякое.

В нашем клоповнике тихо. На улице день и все обитатели разбрелись по своим делам. Но дверь в нашу комнатку, где оставалась Хине, почему-то распахнута настежь. Туату так неосторожно поступить не могла и я, предчувствуя недоброе, спешу войти.

— Ну что ты, красавица, — слышу с порога густой торопливый говорок, — что ты такая нелюдимая? Разве от тебя убудет, если ты обслужишь бродягу Тулла? Смотри-ка, что у меня есть…

Я не вижу, что он ей показывает, все пространство передо мной занимает широченная спина в дырявой рубахе.

— Наверняка не видела никогда такого красавца, а, детка? — довольно рыкает незнакомец. — Хочешь испытать? Хочешь, вижу по твоим прекрасным глазкам, как сильно ты хочешь это сделать! У добряка Тулла не заржавеет. Люблю таких стройненьких малюток. Давай-ка, детка, будь со мной поласковее и папочка Тулл будет к тебе необыкновенно добр.

Он не спешит применять силу, потому что знает, что с ним потом сделают кровососы, которым может пожаловаться несчастная жертва, но рассчитывает, что его габариты и наглость внушат жертве такой ужас, что ни на какие жалобы она станет неспособна. И всегда потом подтвердит, что добровольно поддалась на уговоры. Мне уже встречались такие добряки.

— Эй! — окрикиваю наглеца, — ты чего забыл в моей комнате? Мне Этих позвать?

— А? — он очень быстро разворачивается, подтягивает штаны. — Да ты что, паренек? Зачем нам Эти? Нешто мы сами не уладим свои дела? Сколько ты хочешь за час времени этой славной киски?

— Я хочу, чтобы ты убрался из моей комнаты, Тулл. И совсем не хочу с тобой разговаривать. Но я видел здесь неподалеку двоих черных. Кажется, им нечем было заняться.

Я спокоен, потому что в моем мире подобные разборки всегда заканчиваются одинаково: зло почти всегда отступает перед угрозой появления еще большего зла. Все боятся Анку и никто не желает с ними связываться без самого серьезного повода. А в мире Иштвана мы бы с этим громилой уже бы дрались. Вернее, он бы меня уже прибил.

— Да брось, малец! Неужели тебе деньги не нужны?

— Уходи, Тулл, если хочешь встретить завтрашний день.

— Да кто ты такой? — на его щетинистой морде написано недовольство, а в глазах скачут искры.

— Какая разница, Тулл? Этим поровну, кто я такой, им важно, что ты нарушаешь правила.

— Я тебе сейчас шею сверну и в канализацию брошу. И мне ничего не будет, — рассуждает мордатый Тулл. — Я так уже делал.

— Вот как? Тогда я, пожалуй, не стану этого ждать, а сразу пойду за остроухими? Ты не против?

Он цепко вглядывается в мое лицо, словно пытается запомнить его навеки, потом угрожающе произносит:

— Мы с тобой еще встретимся, сопляк!

— Наверняка, — улыбаюсь ему по-доброму и отступаю в общий зал, открывая громиле дорогу к отступлению, и одновременно сторонюсь волосатых загребущих лап, благоразумно опасаясь, что ему может захотеться исполнить свою угрозу.

Проходя мимо, он намеренно толкает меня в грудь мощным локтем, сопровождая действие настолько презрительной и надменной маской на морде, что мне становится смешно. И вот за таких уродов я собрался воевать с Анку и Туату?! Какой я глупец! А ведь этот тупой мордоворот даже не знает, что был несколько мгновений назад настолько близок к быстрой смерти, что теперь должен до своего последнего вздоха благодарить меня за чудесное спасение. Что его сила против Туату? Только позабавит недолго.

Хине-Тепу сидит на скамье у стены и не выказывает ни малейшего беспокойства.

Я прикрываю дверь и спрашиваю:

— Почему ты не убила его?

— Он ничего плохого еще не успел сделать, — голос ровный, ни волнения, ни страха. Да и откуда им взяться?

— А что он должен был сделать, чтобы ты…

— Перестань, Одон. Он этого не сделал. Где Иштван?

Я обстоятельно рассказываю ей все, что видел возле замка Морриг. Рисую на полу план и расставляю на нем точки — это черные Анку, стерегущие Сид Динт. Описываю карету, ту Сиду, что показалась нам в окошке…

— Это она, — подтверждает Хине-Тепу. — Младшая сестра Хине-Нуи.

— Сестра?! — неожиданно услышать такое.

Сестры повздорили настолько, что одна другую решила прибить?

— Да, — подтверждает остроухая. — Если применить к Туату людские родственные отношения, то они сестры. Сид Беернис и Сид Динт — родственные Сиды, происходящие из одного корня. И наш отец — Нуаду не очень-то одобряет столь близкородственное соперничество, но и поделать ничего не может против древних обычаев. К тому же, ему интересно, кто одержит верх. Хотя и не настолько, чтобы он сознательно поддерживал вражду между нашими Сидами или становился на чью-либо сторону.

— Отец спокойно смотрит, как дочери уничтожают друг друга?

— А что еще он может делать? Сам выбирать победителя он не хочет, потому что оба Сида ему одинаково дороги и одинаково безразличны. Помогать кому-то он тоже не станет, его не заботят наши мелкие дрязги.

Святые Духи! Почему в жизни все так запутано? Почему сестры не могут тихо полюбовно договориться? Это выше моего понимания. Да и бесы с ними, кровососами!

И следующую четверть часа я рассказываю Хине план проникновения в башню Морриг, веселую историю мгновенного и безопасного обогащения по методу Иштвана, хвастаюсь тяжелым кошельком.

Она не спешит выказать свое одобрение, она молча ковыряет ногтем лавку. Я выдыхаюсь и затыкаюсь, ожидая и не получая хоть какой-то реакции на свои предложения.

Что творится в голове у Туату? Да и не уверен я уже в том, что ее голова — то же самое, что моя. Бывают же лягушки, которые притворяются рыбками или там ящерицы, выглядящие как ядовитые змеи? Может быть, и она — Хине-Тепу — нечто подобное? Она ведь говорила, что даже отсечение головы не убивает Туату. И тогда выходит, что ее здешняя голова, да и все тело — просто игрушка вроде тех кукол, что тешат народ на ярмарках. А сама она — где-то совсем в другом месте и над чем на самом деле размышляет — не понять. Если бы я присутствовал сразу во всех мирах, я бы тоже озаботился своей сохранностью. Чтобы не рисковать жизнью одновременно в разных местах.

— Почему бы нам просто не войти в Сид Динт? — внезапно спрашивает кровососка. — Через ворота? Ведь теперь у нас есть немного денег?

И этим простым вопросом полностью ломает все мои интуитивные умопостроения. Я уже вообще ничего не понимаю! Такой прекрасный план проникновения во вражескую крепость накрывается медным колоколом! Потому что, оказывается, он и не нужен — можно войти просто так! Я постоянно принимаю решения, основываясь только на личном видении ситуации, принимая во внимание только свою интуицию и слепо доверяя ей и только ей! Ведь таково основное свойство человеческого предчувствия — мы запоминаем только те его проявления, что заканчиваются положительным исходом. Даже если они — итоги — неутешительные, но предсказанные словесными конструкциями вроде «вот задницей чувствовал, что так делать не нужно»! Про отрицательные мы тоже помним, но предпочитаем не обращать на них внимания, раз за разом попадая в ловушку убежденности в собственной непогрешимости. Мы говорим себе: «мои предчувствия меня не обманули»! И независимо от развязки ситуации, предсказанной предчувствиями — хорошей или плохой — принимаем эти интуиционные решения за верные, складывая их в копилку «опыта». И в следующий раз принимаем это странное нагромождение событий, решений и исходов как безусловную иллюстрацию своей правоты. Но мы совсем не помним и не придаем значения тем событиям, когда предчувствия нас обманули и события стали развиваться по иному сценарию. В таком случае мы говорим себе: «шестое чувство молчало» и принимаем его ошибку за нейтральный исход, который можно не учитывать в дальнейшем. А ведь на самом деле оно нас обмануло! Так и сейчас — я ухватился за идею со стрелой, отбросив простые решения как неодобренные интуицией.

— А разве нас не схватят? — цепляюсь за последний довод, прекрасно понимая, что существуй такая возможность, остроухая и не заикнулась бы о столь неожиданном способе попасть на место будущего преступления.

Представляю себе, как сейчас Иштван оглядывает окружающие крыши, отыскивает наилучшие места для прицеливания, подбирает пути отхода… становится смешно. В который раз за последний день я со всем своим опытом местной жизни и убежденностью в правоте и непогрешимости, оказываюсь в дураках? Так недолго начать считать себя тупоголовым неудачником. Дед, помнится, частенько говаривал, что нет худшего греха, чем разувериться в своих силах. Но попробуй не разуверься, если действительность ежечасно лупит по затылку!

— Если ты, человек Одон, часть денег потратишь на приобретение черных лошадей, черного одеяния и пары масок, я смогу провести нас прямо к самой Морриг. И там…

— Ты хочешь сделать нас своими Анку? — я обрываю ее, мне становится трудно дышать. — И это после всего, через что мы прошли вместе?!

Она смотрит на меня своими глазищами и чудится мне в них какое-то сочувствие. Я сам так частенько смотрю на трехногих собак или слепых попрошаек — со смесью боли и желания оказать помощь, но понимая, что ничего существенного сделать не смогу.

— Одон… не спеши делать выводы, ты ведь даже не дослушал.

— А что здесь слушать? Мы так не договаривались!

— Подумай хорошенько, человек Одон: если ты наденешь черный костюм, маску и сядешь на черного коня, станешь ли ты Анку? Станешь ли ты так же быстр, столь же голоден и послушен мне?

Головой я понимаю, о чем она говорит, но сердце все никак не может успокоиться.

— Нет, вряд ли. Ты хочешь, чтобы мы представлялись твоими Анку не будучи ими?

Прикинуться кровососами — идея богатая и неординарная. Никому во всем королевстве она бы в голову не пришла! И даже вплотную подведенный к ней, я с трудом поверил, что такое возможно.

— Ты поразительно догадлив для человека, Одон, — говорит Хине, но в голосе не слышится насмешки.

— Я тебя понял, Хине. Пойду, поищу подходящих лошадей и одежды. Вот с масками только не знаю как быть…

— Там, где будешь искать одежду, купи отрез блестящей ткани с металлической ниткой — подойдет, если пойдем вечером, — у остроухой, мне подчас кажется, вообще не бывает никаких трудностей.

— Хорошо, Хине, я это сделаю. Но я не понял, как мы будем выбираться из замка после того как убьем Морриг?

Она опять морщится недовольно:

— Одон, что случилось с Анку, когда ты убил Клиодну? Тебя ведь сразу никто не преследовал?

— Откуда мне знать, что с ними случилось? Я тогда бежал так быстро, что оглядываться не мог.

— Я тебе скажу. Все Анку, подчинявшиеся ей, а иных в Сиде Хармана было мало, умерли. И тех, что ты видел в своем городе позже, выгнали на улицу преемники Клиодны.

Мне кажется, я начинаю понимать, что для нас важнее всего попасть пред очи Морриг и набросить на нее Эоль-Сегг. А что будет потом — неважно. Если кровососка окачурится, то большинство Анку последуют за ней. А с оставшимися справится Хине-Тепу. Ну и мы с Иштваном. И выйти из замка станет не сложнее, чем сходить до ветру в поле.

— Останется только убить ее потомка с тремя сердцами и в этом я очень рассчитываю на Иштвана с его даром, — заканчивает мысль Хине-Тепу. — Понимаешь?

Я киваю, соглашаясь с ее планом:

— Да. Закройся и никого не пускай внутрь, если это будем не мы с Иштваном. Нам только не хватает вторжения банды твоих поклонников.

Глава 12

Заключительная. В которой задуманное свершится

Иштвану еще дважды приходится наведаться в разные храмы Святых Духов для пополнения наших капиталов. И оба раза я хожу с ним — наблюдаю за окрестностями, а попутно восхищаюсь его смелостью и находчивостью. Он даже разнообразит свои воровские уловки: для придания ситуации вида случайности и правдоподобия, Иштван легко отсыпает на жертвенные подносы по нескольку монет прямо из только что украденных кошельков. Священники его за это даже благословляют. Если он продолжит заниматься кражами еще пару недель — пожизненное отпущение грехов ему гарантировано.

Возвращаясь в последний раз из храма и проходя мимо кожевенных мастерских, мы становимся свидетелями того самого ритуала, которого ждет и страшится каждый житель моего мира. Два угрюмых Анку вытягивают из цеха какого-то тощего мужичка и ведут в сторону замка.

— Куда это они его? — спрашивает Иштван.

— Уведут в замок, там сожрут, все как обычно, — объясняю я.

— И что, он даже не попробует сопротивляться? — Иштвану это удивительно, он видит подобное впервые. — Их же в цеху было не меньше пары дюжин! Да просто навалились бы все вместе…

— Мечтатель, — я зло смеюсь, — если бы это было так просто! Я рассказывал тебе, на что способны Анку. Вся цена подобного восстания — смерть этих несчастных подмастерьев. И все. Разве в твоем мире нет такой силы, которая заставляет любого подчиняться безропотно? Король, священники, дворяне? Разве ты сможешь противиться их решениям?

— Так то — король! То — священники! Они хоть не жрут нас!

— Ты в этом уверен?

В глазах Иштвана я вижу непонимание, он чешет затылок:

— Ну да! Отработал на монастырь или там на постройке дороги — и свободен как птица!

— И вас не забирают в армию, не забивают плетьми за пустяки, не травят собаками ради развлечения? — обо всем этом я слышал от школьного учителя, который очень гордился, что с появлением кровососов ничего подобного в нашем мире не осталось.

— Ну, бывает, — соглашается Иштван. — Но ведь не жрут!

— Какая разница мертвому — сожрали его или нет?

Иштван недолго думает и упрямо рубит ладонью воздух:

— И все равно! Я не понимаю, как так можно? Как глупый баран он идет за теми, кто через четверть часа его сожрет! Разве это правильно?

— Неправильно, — соглашаюсь с разгорячившимся приятелем. — Но выбора у него нет. И мы с тобой здесь для того, чтобы больше подобного не было никогда.

— Я готов убивать этих Анку прямо сейчас! Но еще сильнее мне хочется поколотить этих баранов.

Мне удивительно — какое ему дело до каких-то чужих людей? Какая ему разница, чем закончится их жизнь? И я спрашиваю его об этом.

— Ты не понимаешь? О, Господи! Это так просто! Если бы я мог вернуться домой и обладал бы здесь неприкосновенностью — мне было бы наплевать на всех! Но я сделал глупость, не послушав тебя тогда, у маяка. И пошел за тобой не зная, куда меня выведет дорога. И теперь я такой же человек этого мира, как и ты. С такими же шансами оказаться завтра в пузе Анку, как и у тебя! Но я такого конца не хочу! Поэтому буду бороться, поэтому буду помогать высокой госпоже алфур уничтожить эту Морриг!

Я ничего не говорю вслух. Мне стыдно, что я вынужден обманывать своего приятеля и молчать о том, что отличие Хине от Морриг — только в имени и принадлежности к другому Сиду. Вместо откровенного разговора я показываю пальцем на переходящую улицу девчонку и перевожу разговор:

— Посмотри-ка, какая кругленькая пышка!

И Иштван с невысказанной благодарностью отзывается, начиная смаковать стати крастотки — ему, кажется, тоже не очень приятно говорить о своих ошибках.

К исходу второго дня мы переезжаем в уютненькую квартирку с двумя спальнями. Неподалеку от ратуши, на улице Лекарей. Денег теперь хватает — их так никто и не хватился, а ситуация с вожделеющими тела Туату громилами мне не понравилась настолько, что я не решаюсь испытывать судьбу тем же соблазном еще раз. Хорошо Тулл оказался таким сговорчивым, ведь кто другой, движимый приступом похоти, запросто мог на самом деле снести мне башку или переломать руки-ноги. Пусть крыша над головой обойдется немного дороже, но даст нам чувство безопасности — я на это согласен и легко договорюсь со своей природной жадностью.

Иштван не пришел в восторг, когда план с проникновением в логово Морриг с помощью его непревзойденного умения в обращении с луком и стрелами отменяется. И я его отчасти понимаю — ему очень хочется выглядеть героем в глазах Хине, но мне смешно от того, что мой приятель совершенно выпускает из виду, что это именно ее дар позволяет ему хоть чем-то выделяться из толпы предназначенных к закланию жертв.

Еще сильнее его удивляет необходимость выглядеть как кровососы. Ведь, по его устоявшемуся убеждению, все Анку порождены гнусной колдуньей Морриг, а светлая алфур, высокая госпожа Хине-Тепу не должна уподобляться мерзкому отродью дьявола! Он так и говорит: «отродье диявола»! Кто такой этот диявол — я не знаю, а сам Иштван не очень-то сведущ в теологии и объяснить ничего толком не может. Однако из его сбивчивого повествования я заключаю, что неведомый мне диявол — это тот, кого наши священники называют Врагом людей (хотя мне неясно — зачем выдумывать какого-то непонятного Врага, если есть Туату и Анку?), а Хине этого диявола величает Хэль: нечто могущественное, злобное, ненавидящее все вокруг и наделенное такой силой, что способно повелевать жизнью самих Туату и противиться даже воле Святых Духов.

Иштван наотрез отказывается облачаться в одежды «приспешников диявола», сбивчиво тараторит о том, что по смерти ему нипочем не обрести вечного спасения, если сейчас он решится на такое!

И нам приходится приложить немалые усилия, чтобы убедить Иштвана в том, что нет ничего плохого в том, чтобы притвориться Врагом на погибель Врагу. Что это никакой не грех, а один сплошной подвиг, за который ему воздастся. Только когда Хине обещает ему свое благословение, он соглашается.

Он все так же дежурит на площади, ожидая возвращения хозяйки Сида Динт, и даже умудряется приставить к этому делу пару местных недорослей — они ждут прибытия Сиды днем, а Иштван караулит ночью. Они не знают — зачем это нужно и думают, что в карете приедет какая-то особа королевских кровей с эскортом, состоящим сплошь из Анку, но так даже лучше. Чем меньше вопросов — тем лучше. Их услуги стоят недорого, ведь и без нас они целыми днями околачиваются на рынке перед ратушей, ожидая, что кому-то из торговцев понадобятся их руки и ноги — погрузить или разгрузить товары, что-то отнести или принести. По пять оловяшек в день на каждого из наших помощников для тех, кто открыл золотую жилу в местных храмах — вообще не траты.

Морриг возвращается еще через два дня и Хине начинает нас торопить.

Три спокойных вороных конька (один из них под женским седлом) куплены и объезжены. Моего я назвал Храбрецом, Иштван своего по семейной традиции — Конем, а Хине даже не стала искать имя — ей настроения и чувства лошади неинтересны. Задержка только с одеянием — заказ на него приходится разместить у разных портных, чтобы никто из них не догадался, что за одежда получится в конечном итоге.

Маски из тяжелой блестящей ткани я делаю сам, и замечаю за собой странную вещь: мне хочется сделать их красивыми и незабываемыми. Я не ограничиваюсь прорезанными отверстиями для глаз и рта, я трачу силы на всякие выточки-обметки, я умудряюсь сделать на масках носы, подбородки, надбровные дуги и даже наметить уши! По поверхности ткани идет какой-то заморский узор, который должен придать готовому изделию неповторимый вид.

И маски мне удаются на славу — вернувшийся вечером со своего обычного поста Иштван едва не падает в обморок, увидев меня в образе Анку, восседающим на его кровати! Он даже не обращает внимания на цвет моих одежд — настолько его пугает блестящая в свете свечей маска.

— Одон, что ты делаешь! — восклицает он, когда я со смехом стягиваю с лица предмет своей ремесленной гордости. — Если бы я не растерялся, ты бы уже сидел здесь, утыканный стрелами как еж иголками! Вот тогда бы мы посмеялись!

— Примерь, — я бросаю ему свое второе произведение.

И потом почти четверть часа мы дурачимся, пугая друг друга страшными мордами: рычим, скалимся, завываем и размахиваем руками, изображая наложение магических чар, скачем по комнате, награждаем друг друга легкими тумаками и валяемся на полу, дрыгая ногами.

Потом оба вваливаемся в комнату к Хине, сидящей как обычно у окна с прикрытыми ставнями, и хором выспрашиваем у нее «чего хотела бы госпожа от двух верных Анку»? Остроухая недолго остается отстраненной, а потом неожиданно вместе с нами пускается водить хоровод вокруг стола. Это так неожиданно для меня, что я оказываюсь в нашей короткой цепочке последним. Зато Иштван млеет — ему удалось ухватиться за шестипалую лапку предмета своего обожания и, кажется, лучшей награды ему и не нужно.

— Вы оба очень хорошо поработали, — заключает Хине-Тепу, когда мы все успокаиваемся. — Осталось сделать последний шаг.

Действительно, только сейчас ко мне приходит мысль, что вскоре все кончится. Осталось всего каких-то два-три дня перед тем, как я сделаюсь баснословным богачом и займусь ссудами в каком-нибудь крупном, но тихом и спокойном городе, возможно, даже в соседнем королевстве, словом там, где не будут знать мое прошлое. Потом, через годик-другой, когда все наладится, выкопаю наследство Карела, отомщу мерзавцам Корнелию и Симону и займусь подготовкой большого восстания — если будет на то воля Святых Духов. И, наверное, я больше никогда не увижу Хине, мне придется проститься с Иштваном, который наверняка упросит Туату взять его с собой в Сид. Мне становится грустно — с этими двумя… с человеком и алфур, мне пришлось пережить так много, что расставаться вовсе нет никакого желания. Я часто бывал к ним несправедлив и излишне подозрителен, старался держать дистанцию, но все-таки привязался.

Правда, возможен и такой исход, где нас всех порвут на мелкие клочки, но в такой конец совсем не хочется верить, и я отбрасываю его прочь как нечто абсолютно несбыточное.

Видимо, Иштван чувствует что-то похожее, потому что хлюпает носом, порывается что-то сказать, но не находит слов, потом машет рукой и уходит в нашу комнату. Он даже не боится оставить меня с Хине наедине, чего старательно избегал в последние дни, навязывая мне свою компанию в любое время, когда не был занят на посту перед замком.

— Тебе грустно, человек Одон? — впервые в голосе Хине-Тепу слышится мне какое-то участие.

— Не знаю. Наверное. Да, — соглашаюсь я. — Осталось совсем чуть-чуть.

— Ты получишь свою награду. Разве не сделает она тебя счастливым?

— Не знаю. Наверное, — повторяюсь я. — Пока мы с тобой шли сюда, я видел такое… странное, интересное и невообразимое, что теперь мне этого будет не хватать. И я думаю: не продешевил ли я, потребовав у тебя одно лишь золото в оплату услуг?

Она улыбается. Как-то тепло и понимающе.

— Слово тобою, Одон, было сказано. Теперь ты будешь мудрее, когда придется с кем-то договариваться.

— Верно, Хине. Ты, как всегда, права. С тобой не поспоришь.

— Но если хочешь, то потом я могу сделать тебя своим Анку и тогда…

— Нет, Хине. Нет.

Я снимаю с лица маску, смотрюсь в ее пустые глазницы и еще раз говорю:

— Нет, Хине. Я не хочу становиться Анку. Даже твоим. Но если когда-то потом тебе потребуется партнер еще для какого-нибудь дела… Не во вред людям, конечно… То… Рассчитывай на меня. Если я буду к тому времени все еще жив.

Голос мой срывается, я кляну себя за слабодушие, сжимаю маску в кулаке и буквально бегом спешу к Иштвану.

Он делает вид, что спит.

А утром поочередно от трех портных и одного сапожника нам приносят недостающие детали облачения — плащи, сапоги, штаны.

Морриг на месте, план продуман до всех мелочей, которые можно учесть, и мы готовы действовать. Еще пара дней промедления и мы перегорим.

Сложив все в дорожные сумки, мы выезжаем за город, огибаем его полукругом, попутно в укромном месте переодеваемся в имеющиеся костюмы, некоторое время привыкаем к виду друг друга, выслушиваем последние наставления от Хине по поведению настоящих Анку — чтобы не чихнуть в неподходящий момент или не выкинуть еще что-нибудь, для кровососов нехарактерное.

Я перевешиваю свое сокровище — пояс с серебром — под новые одежды, на руке, под черным рукавом закрепляю Эоль-Сегг, так, чтобы при необходимости сорвать ее одним движением, прячу свой тесак, упрятанный в матерчатый чехол, под седло. Иштван делает то же самое со своим луком и клинком.

Я держу в руках наши подорожные и не понимаю — что с ними делать? Предъявлять или нет?

Но Хине-Тепу мне все быстро объясняет.

Оказывается, Анку путешествуют между городами без всяких подорожных. Черные одежды, маска, вороной конь, маска — все это так точно удостоверяет личность кровососа, что ничего иного не требуется. А если с нами будет еще и Туату — то любой путь станет приятной прогулкой.

— Туату вместе с человеком не выглядит как Туату и поэтому у стражи появляются вопросы, — добавляет Хине. — Но теперь для любых Анку — вы — мое сопровождение, а для любой стражи ваши черные одежды — надежная рекомендация моей значимости. Никто из тех, кто занят проверкой путников в этом мире, не спросит нас о наших целях.

И я задумываюсь о том, почему мы с Хине не сделали ничего подобного раньше? Сколько бы трудностей избежали! Должно быть, не было большой необходимости с точки зрения остроухой? Совсем она меня запутала.

— Самое главное, Иштван, — я тоже решаю поучить самого неопытного из нас, — держись так, словно вокруг тебя не люди, а презренные муравьи, вши и тля. И ни один из них, включая любых королей, принцесс, мэров и князей не стоит и ногтя с твоего пальца. Есть лишь одна персона, к чьему мнению ты должен прислушиваться и чьи повеления исполняешь беспрекословно — Хине-Тепу, твоя хозяйка. Мы не знаем языка Анку, но учить его поздно и Хине говорит, что бесполезно — наши глотки не приспособлены к произнесению подобных звуков, поэтому просто молчим или говорим отрывистыми фразами на нашем языке. «Встать», «молчать», «издохнуть» — и никаких длинных фраз!

— Понять твоя, — важно кивает Иштван и сразу заливисто хохочет.

Никогда не видел смеющихся Анку — зрелище настолько непривычное, что хочется закрыть глаза и потрясти головой, чтобы согнать морок, чтобы избавиться от воплотившегося ночного кошмара. Но Иштван быстро успокаивается и вот уже передо мной стоит насквозь реальный кровосос!

— А если кто-то из людей обратится с вопросом — просто помани его за собой указательным пальцем, — даю еще один ценный совет. — И если он после этого захочет что-то знать — я съем твои сапоги!

— И вот еще что, — вспоминает остроухая, — не разговаривайте между собой, если вас кто-то видит. Ни шепотом, ни вполголоса, никак. Это важно. Когда мы все сделаем — поговорите.

Вид у Иштвана слегка ошалевший от обилия требований и условностей, но он упрямо кивает на каждое новое поучение.

Напоследок Хине мажет наши плащи и колеты своей слюной. Я примерно догадываюсь, зачем это нужно, но спросить не решаюсь. А Иштван вообще, кажется, язык проглотил от удивления.

— Выпейте вот это, — Хине протягивает мне прозрачную склянку. — Успокоительное. Если вдруг станет страшно — это средство не позволит вам совершить глупость.

Мы оба поочередно прикладываемся к горлышку. Горькая противная дрянь. Какой-то травяной настой.

Перед тем как забраться в седло, я обнимаю Иштвана и бормочу скомкано:

— Прощай, брат. Это я на всякий случай — если вдруг нас поймают. Поэтому — прощай!

— И ты прощай, Одон. — Иштван сжимает мой локоть. — Ты, конечно, зазнайка и засранец, но мне все равно было приятно иметь с тобой дело.

Мне совсем не интересно его обо мне мнение, я хмыкаю и забираюсь в седло. Пора.

Подъезжаем к воротам, стоящим на дороге в Петар от нового речного порта, и навстречу нам выкатывается разряженный в пух и прах кортеж какого-то городского вельможи. Очень похожий на ту охотничью процессию короля, что встретилась мне у въезда в Вайтру. Распугивая горожан и крестьян, эти веселые благородные мужи хохочут в две дюжины луженых глоток, размахивают плетями и ругаются такими словами, что у любого священника должен бы был произойти сердечный удар. Но к своему удивлению, я замечаю пару коричневых хитонов среди этой беснующейся банды — священникам, похоже, нравится быть в рядах великосветских распутников, среди которых я замечаю и дам. Щечки красоток румяны, ручки изящны, а шляпки похожи на… ни на что они не похожи — настолько невозможны их формы.

То ли очередные охотники, то ли какой-то выезд в загородный дворец — не понять, но настроение у них приподнятое, это заметно.

Впрочем, радуются они все ровно до тех пор, пока передние ряды всадников не оказываются неподалеку от нас и их глаза не натыкаются на наши черные фигуры.

Кортеж на мгновение замирает, успокаивается, слышится легкий шепот-шелест в их рядах:

— Эти, Эти, Эти…

И я даже различаю редкие уточнения:

— Эти с Самой!

Кавалькада поворачивает влево, съезжает с дороги и, огибая нас, выезжает вновь на дорогу. Каждый из господ дворян спешит обнажить голову и склонится в изящном поклоне, не вылезая, впрочем, из седла, перед Хине-Тепу. И я вдруг соображаю, что наши нобили прекрасно понимают, что за фигура сидит в седле перед ними. Нас они игнорируют, словно за спиной Хине-Тепу нет никаких Анку. Значит, разделение кровососов на Анку и Туату, которое я считал своей личной тайной, таковой не является и дворянству все известно? Открытие неожиданно, но я не понимаю, какие из него следуют выводы. Нужно будет узнать точнее.

Постепенно поднятая сотней копыт пыль сдувается ветром в сторону, испуганные крестьяне поднимаются с колен, возобновляется проезд через ворота прибывающих телег.

Хине-Тепу направляет своего конька вдоль выстроившейся линии повозок, и никто не показывает желания отправить ее в конец очереди — ведь следом за загадочной дамой едут два всамделишных Анку, молчаливых и грозных.

Мой взгляд скользит по напряженным лицам крестьян, приказчиков, горожан, и вдруг выхватывает из череды носов, глаз, подбородков знакомые черты. Узнавание длится недолго — это Симон! Тот самый изменник-предатель, мой бывший приказчик, что посмел меня ограбить!

Тяну повод, останавливая Храбреца, молча склоняюсь с седла к настороженному лицу мерзавца, заглядываю ему в самые зрачки.

Ему страшно! Моему бывшему приказчику так страшно, будто сама Смерть обратила на него свой взор. Его трясет, у него мелко дрожит челюсть и слышно легкое клацанье зубов. Стоящие вокруг Симона люди, мне кажется, это его подручные — у них всех на куртках шевроны Корнелия, шарахаются в стороны, будто от прокаженного.

А я выпрямляюсь в седле и маню Симона за собой указательным пальцем. Точно так, как это делают настоящие Анку. Его штаны враз намокают, он шлепается на колени и начинает причитать, заикаясь и повторяясь:

— Ну как же, как же, как же, га-га-га-господин? Доку-ку-мен-н-ты в порядке, в порядке! У меня есть, все есть!

По его щекам катятся слезы, он часто моргает, он шарит обеими руками по груди, где обычно в кожаных трубках на шнурках носятся подорожные.

Мне делается весело, я опять наклоняюсь к ползающему в пыли Симону, он замирает, и я выдыхаю ему в лицо:

— Ошибся. Живи.

Поддаю пятками под бока Храбрецу и он уносит меня вперед — к уехавшим Хине и Иштвану.

Моя маленькая месть почти состоялась, осталось лишь забрать присвоенные им деньги. Теперь в нашем мире будет одной легендой больше. Новая расскажет всем, что и Анку могут ошибаться в своем выборе.

Анку на воротах даже не шевелятся, а стража смущенно отступает с нашего пути. Знал бы раньше, что для безопасного и бесхлопотного путешествия по королевству и за его пределами нужен лишь черный костюм с маской да вороной конь — давно бы обзавелся всем необходимым!

Город сквозь прорезь маски выглядит и слышится совершенно иначе. Улицы замирают, движение на них почти полностью прекращается, головы горожан поворачиваются вслед за нашим перемещением. Даже запахи, кажется мне, отступают куда-то в подворотни, за высокие заборы во дворы. Но за спиной — я еду последним — снова слышен привычный базарный гомон, скрип колес, и еще что-то неразличимое, но насыщенное.

Улица вьется причудливой змеей и с каждым шагом по ней мне становится все тревожнее: одно дело проехать мимо глупых несамостоятельных Анку возле городских ворот и совсем другое лезть в пасть владычице этих мест Морриг.

Перед замком Хине выезжает вперед, а мы с Иштваном пристраиваемся у нее за спиной парой молчаливых истуканов.

Стоящие на посту Анку Динт замирают, один выступает вперед и что-то шипит. Хине-Тепу немного приоткрывает лицо, что-то шипит в ответ и удовлетворенный кровосос открывает нам путь. Мы уже в замке. Даже если захочется передумать — уже не получится. Теперь только до конца.

Один из Анку Морриг топает перед нами — ведет к хозяйке.

На высоком крыльце еще несколько кровососов. Их здесь в одном замке едва ли не больше, чем во всем нашем захолустном Хармане! Клиодна обходилась куда меньшим числом этих убийц.

Поднимаемся по лестнице. Широкая, белая, каменная лестница с большими цветочными горшками. Очень красивая, если бы не уродливые черные фигуры кровососов у перил. Святые Духи! Я никогда в жизни не видел такого количества Анку! Их здесь сотня, не меньше! У целой королевской армии не было бы ни единого шанса, столкнись она ночью с этими воплощениями бесов!

И отовсюду доносится едва различимый сладковатый запах тлеющей плоти. Сначала я думаю, что так пахнут кровососы, но потом замечаю, как по двору зачем-то разбросаны отрубленные руки и ноги. Их немного и вонь еле чувствуется, и все же вид этих обрубков настолько мерзок, что в горле у меня появляется неприятный позыв к рвоте. Я отвожу взгляд и сразу же натыкаюсь на зрачки стоящего неподалеку Анку.

Если бы не чудесный отвар Хине-Тепу, я бы уже упал в обморок. В ногах слабость, в руках — немощь, бреду еле-еле, на одном лишь упрямстве. В голове суетятся мысли о том, что если бы Карел провел меня через такой дворик, наполненный этими тварями, Клиодна и по сию пору коптила бы наше небо. Я бы так сильно напугался, что не смог бы не то что бежать — я бы ползти не смог.

Иштван держится. Он вышагивает прямой, как сосна, смотрит в одну точку перед собой, словно шея отказалась ему повиноваться. Хорошо, когда не знаешь лишнего — оно тебя не страшит.

Распахиваются двери, мы входим во внутреннее помещение. Здесь перед нами открывается огромнейший зал и снова всюду кровососы. Один, два, пять, двенадцать, двадцать. Беглый пересчет дает мне две дюжины. И за спиной сотня. Если хотя бы десять из них не принадлежат Морриг — нам придется туго.

Мы поднимаемся выше, на второй этаж, затем на третий, нас ведут по длинной галерее, где развешаны портреты каких-то древних вельмож, очень темные, на них едва различимы лица. Я замечаю стоящих у стен нескольких людей. Богато одетых, подобострастно улыбающихся. Кто они такие, что делают в этом логове совершенного Зла? Обещаю себе непременно разобраться, если останусь жив после сегодняшнего дня.

Вновь перед нами открываются высокие двери, мы входим в богатую залу, обильно украшенную тяжелыми занавесками, золотом в отделке деталей мебели.

Идущий впереди Анку отступает в сторону и у противоположной стены я вижу рыжую копию Хине-Нуи. Она стоит, сложив длинные руки перед собою на животе, и ласково улыбается соплеменнице.

Хине-Тепу смело шагает вперед и останавливается не доходя до Морриг десятка шагов. Я пристраиваюсь за ее правым плечом, Иштван — за левым.

Морриг не носит маску, как носила ее Клиодна. Морриг смотрит на нас широко распахнутыми глазами янтарного цвета. В них чудится мне неподдельная радость от лицезрения Хине-Тепу. Под тонкой материей платья вздымается высокая грудь — почти незаметно, но очень волнующе. Рыжие волосы, блестящие, слегка вьющиеся, теплой волной опускаются до поясницы. Полупрозрачные крылья тонкого носа трепещут, полные губы слегка натянуты загадочной улыбкой. Она даже красивее Хине-Нуи. Человечнее, что ли, если так можно сказать о Туату.

Мои пальцы очень хотят сжаться в кулак, но я боюсь себя выдать этим случайным жестом. По спине бежит тонкая струйка пота. Иштвану вряд ли легче, но держится он молодцом.

Хине-Тепу что-то произносит на неизвестном мне языке, похожем одновременно на щебет воробьев, свист рассерженной змеи и тявкающий говор южан. Не разобрать ни единого слова — звуки льются непрерывно, без пауз и интонаций.

Морриг в ответ протягивает нашей Туату небольшую чашу, которую до этого, оказывается, прятала в ладонях. Хине-Нуи кланяется и складывает руки на груди. Мне непонятен этот ритуал, я не понимаю ни одного жеста, ни единого слова и я не должен удивляться, если обеим Туату вдруг вздумается встать на головы.

Морриг снова вытягивает руку вперед со стоящей на ладони чашкой, что-то короткое произносит на том же языке и делает несколько шагов навстречу.

И ритуал повторяется — Хине снова произносит длинную речь, в этот раз сопровождая ее мягкими пассами обеими руками, Морриг делает еще несколько шагов навстречу и все так же тянет руку с чашей.

Когда до нее остается совсем небольшое расстояние, я решаю, что ждать больше нечего, выступаю вперед из-за спины Хине-Тепу, из моего рукава тонкой змейкой вылетает Эоль-Сегг! В последний миг я вижу в еще более увеличившихся глазах Морриг узнавание. Она все поняла, но сделать уже ничего не успевает, несмотря на все свои способности.

Эоль-Сегг настигает Туату, сумевшую все же поднять свои шестипалые ладони к лицу, серебристый жгут опоясывает ее горло и сразу распускается тысячью отростков, обвязывающих всю высокую фигуру Туату в светящийся кокон! Он прозрачен и я вижу, как тонкие нити сжимают прекрасное лицо Сиды, я вижу, как выпадает из глазницы янтарный глаз, я вижу, как осыпаются на пол отсеченные тонкие пальцы. Морриг что-то истошно вопит, она орет так, будто ее сжигают живьем, но мне некогда смотреть на нее — пока она не издохла, пора позаботиться о ее выводке кровососов! Я тащу из-под плаща тесак, замечаю краем глаза, как Иштван пускает стрелу в сторону стоявших у дверей Анку — они оба уже несутся к нам!

Сжимаю рукоять тесака обеими руками. Я готов к драке, но последний Анку, остававшийся в зале, получает стрелу в раззявленную пасть и валится с ног, становясь в одно мгновение обгорелым дохляком — пламя вспыхивает лишь на краткий миг и почему-то сразу со всех сторон! Я стремительно оборачиваюсь, но застаю лишь опадающий вниз пепел и маленький серебристый шарик, катящийся по полу.

— Дверь! — кричит Хине-Тепу. — Иштван, закрой и держи дверь! Одон, подними Эоль-Сегг! Она больше неопасна. Торопи…

Она не успевает закончить, как над катящимся шариком, в который превратилась Эоль-Сегг, вдруг открывается окно! Прямо вот так — посреди зала вдруг открывается окно! И в нем я вижу страшную рожу, величиной с хороший арбуз.

На роже два глаза, но оба они расположены вертикально — с одной стороны раздвоенного носа. Зато оба уха — с другой его стороны. Тонкие, едва заметные губы открыты, из острозубого рта течет нитка слюны. С лысеющей башки вниз тянутся жидкие пряди волос, очень похожие на паутину. На подбородке какие-то отвратного вида струпья. Словом, вижу перед собой такое чудовище, что становлюсь очень близок к тому, чтобы потерять рассудок окончательно.

— Нуаду! — с заметным волнением выдыхает Хине-Тепу. — Но как?! Ведь это дорога фоморов!

Я догадываюсь, что она имеет в виду распахнувшееся в воздухе «окно».

Туату из Сида Нуаду что-то рычит, ухватывается руками — шестипалыми и шерстистыми — за края «окна», раздвигает их в стороны и через нижнюю границу переваливается его нога.

Я, видимо, моргаю, потому что в следующий миг вижу, как стремительно, будто жидкое, начинает меняться его лицо и очень быстро на нем не остается ничего ужасного, а потом на пол спрыгивает очень красивый мужчина средних лет с печальными глазами. Он темноволос, поджар, широкоплеч и… думаю, так должен выглядеть наследный принц какого-нибудь сильного королевства.

— Дура, — произносит он первое слово. — Мы и есть фоморы. Кому еще ходить нашими путями, как не нам?

Он чем-то похож на всех Туату, которых мне довелось увидеть, но в то же время гораздо человечнее. Уши не такие острые, как у Хине или Морриг, глаза большие, но не настолько, чтобы удивлять. Пальцев на руках по шесть. Но самое главное — он не женщина! Я уже думал, что все обитатели Сидов — бабы, а размножаются они как червяки — делением, но, оказывается, есть среди них и те, кто носит в штанах… Впрочем, он называет себя фомором. И почему-то предпочитает разговаривать на знакомом мне языке. Туату ли он вообще?

— Так-так-так, — бормочет Нуаду, обходя кругом шарик Эоль-Сегг. — Значит, Хине-Нуи своего добилась. Клиодна и Морриг стерты в этой реальности, путь для Беернис наверх открыт. Эоль-Сегг снова разряжена. И помогли тебе в этом два обычных глупых человечка. Что ж, чего-то подобного я и ожидал. Кто еще мог бы стереть Туату? — он наступает сапогом на блестящий шарик и недолго катает его по полу подошвой. — Что мне с тобой делать, маленькая? Я ведь ставил на вас, теперь могу отблагодарить.

Хине-Тепу что-то ему щебечет, но Нуаду отмахивается:

— Говори по-человечески! Мы здесь не одни. Они шли за тобой и заслужили немного знания. Кроме того, они были очень забавны, — Нуаду поднимает с пола Эоль-Сегг и кладет его в карман расшитого золотом камзола.

Ему безразлична природа этой убийцы Туату.

— Что это у тебя, человек? — он вытягивает руку и срывает с меня пояс. — Серебро! — Нуаду прикусывает монету зубами, морщится. — Не очень-то оно чистое! Больше оно тебе не понадобится, — он бросает мой потайной пояс в «окно». — Так что ты желаешь для себя и своих помощников, Хине-Тепу? Они ведь сильно тебе помогли?

— Да, отец, — соглашается Хине. — Без них все было бы бесполезно. Прими меня в свой Сид, мне пора.

— Верно, — Нуаду встает перед ней, осматривает ее тщательно. — Ты уже созрела и готова понести. Я беру тебя в свой Сид. Сейчас. Ступай.

И только сейчас я замечаю, что «окно» все еще висит в пустоте.

Хине оглядывается:

— Прощай, Одон. Твою награду тебе отдаст моя младшая сестра. Прощай, Иштван. Это было славное дело.

Она пожимает мне руку своей прохладной ладошкой, потом целует Иштвана в лоб и идет прочь.

«Окно» перед ней раздвигается в стороны, она переступает порог и я в ужасе закрываю глаза: маленькая Туату, к которой я так привык, превращается во что-то невообразимое! Такие же щупальца, что я видел, когда Карел боролся с Клиодной, вырастают из головы Хине-Тепу, шея удлиняется многократно, спина рвется и из прорех высовываются еще две лапы. Я готов уже шлепнутся на задницу, как поверхность «окна» покрывается волнующейся рябью и наваждение пропадает: куда-то вдаль идет та самая симпатичная кровососка, к которой я успел привязаться. Смотрю на Иштвана и понимаю, что привиделось не мне одному — он тоже трет глаза кулаками.

— Теперь закончим с вами, — предлагает Нуаду. — Итак?

— Я хочу быть с Хине! — громко заявляет Иштван.

— Что?! — хохочет Нуаду. — Ты в своем уме? Как ты сможешь с нею быть? Ты сдохнешь скоро! Лет тридцать еще и все. Впрочем, если ты так сильно желаешь, я могу тебя сделать Анку Нуаду и ты будешь всегда возле нее.

— Анку? И я буду подчиняться ей? Я стану жрать людей?

— Если захочешь, — подмигивает ему Нуаду.

Иштван как-то съеживается, его голова опускается, на лице написана страшная мука. Он не знает, как ему поступить.

— Впрочем, подумай, если не готов принять решение сейчас. Держи, — Нуаду протягивает Иштвану какой-то лоскут, — надумаешь — просто сожги его и мы снова встретимся.

Туату, который оказался фомором (что за история связывает эти два волшебных племени?), подходит ко мне:

— А ты? Чего хочешь ты?

Эпилог

Конечно, он выполнил мою просьбу. Ему это было не сложно. Но мне теперь сложно решить — нужно ли было мне это знание?

— Просто хочешь знать, что происходит? — уточнил Нуаду.

— Да. И потом вернуться сюда.

— Что ж… пошли!

Нуаду ногтем рассек пустоту и когда в ней появилась прореха с огненными краями, просто разорвал ее пополам, шагнул вперед, оглянулся:

— Успевай, человек.

И я рванулся следом.

Эта дорога фоморов была совсем другой — просто черная просторная кишка со склизкими краями, с потолка которой что-то постоянно капало мне за шиворот.

И шли мы недолго: путь закончился через полсотни шагов.

— Смотри, — сказал Нуаду и развел в стороны две мясистые складки в стене.

И я увидел огромное поле, на котором столпились тысячи Анку. Они все были здесь — все эти сотни тысяч обращенных, кого мы не видели на улицах наших городов. И все они, свернутой в спираль вереницей шли к середине поля, где всеми цветами радуги переливалось нечто бесформенное. И один за другим, с разницей в полсотни ударов сердца, они исчезали в цветных сполохах.

— Что это? — спросил я.

— Это Хэль, изнанку которой ты видел.

— И что она делает?

— Она ест. Вообще-то она ест нас. Когда просыпается. И ее очень трудно усыпить снова. Сначала нужно накормить и лишь потом усыплять. Но она очень прожорлива. Поэтому нас — фоморов — мало. Она всех сожрала. Туату немногим больше — но и их она бы скоро сожрала, если бы не было вас.

— Я не понимаю!

— Все просто: она способна усвоить одного фомора или Туату за один час. Но нас мало и размножаемся мы очень медленно. Люди размножаются быстро, но жрет людей она еще быстрее. И если бы добралась до вас — то вас не стало бы всех за десяток лет, и Хэль отправилась бы в мир Иштвана, а потом — дальше и дальше. Анку — идеальный вариант. Не люди и не Туату, нечто среднее. Они очень нравятся Хэль. Поэтому мы обращаем людей в Анку и ждем, когда эти существа успокоят голод Хэль. И скоро она наестся.

— И что тогда?

— Тогда она уснет еще на сотню тысяч лет твоего мира, а мы займемся своими делами. Осталось недолго. Года два или три.

Этим и закончился наш разговор. Следующее, что помню — головная боль и резь в глазах — я проснулся в стогу сена, не выспавшийся и злой. Сжимая в руке шарик, бывший когда-то Эоль-Сегг.

А Туату ушли. Где-то через три года, как и обещал Нуаду. Когда я выкопал клад Карела, когда получил обещанные десять стоунов золота от Сида Беернис и стал очень уважаемым дельцом. И в моем мире тотчас началась кровавая резня всех со всеми, стоившая мне моего состояния. И я с тех пор не знаю — был ли я прав, стремясь уничтожить это волшебное племя?

Champione — то, во что выродились выпускники гладиаторских школ в Древнем Риме после поголовной христианизации населения. Бродили по городам и давали представления на ярмарках. Что-то вроде цирка. Умения передавались по наследству и компаньонам. Явление было очень продолжительным — почти 10 веков — с 4 в.н. э. по 14. Позже лучшие из них организовали первые фехтовальные школы.

Content

Бондарь Дмитрий
О Тех, Кто Всегда Рядом!

Пролог

Глава 1 В которой все начинается

Глава 2 В которой происходят события, из-за которых мне и пришлось рассказать эту историю

Глава 3 В которой делаются такие открытия, о которых даже в страшных сказках упоминать не принято, но с которыми весь мир живет постоянно

Глава 4 В которой все-таки совершается нечто такое, о чем многим приходится в последствии долго сожалеть

Глава 5 В которой несчастный изгнанник побывает в очень странном месте, получит одно неожиданное задание, обзаведется новым спутником, сбежит из лап врагов и доберется до столицы

Глава 6 В которой на героя свалится небольшое наследство и свои подземные тайны откроет для Одона древняя столица Вайтра

Глава 7 В которой Одону приходится оказаться в таком месте, куда по добру и собственной воле он не попал бы никогда

Глава 8 В которой Одон узнает, что не везде Сиды такие, какими их привыкли знать в его деревне

Глава 9 Которая начинается с блужданий в очень необычном месте, а заканчивается началом следующей главы

Глава 10 В которой Иштван обзаводится нормальным оружием и впервые встречается с кровососом Анку…

Глава 11 В которой Одон, Хине и Иштван добираются до земель, где властвует Сид Динт и начинают готовить план проникновения в логово Морриг

Глава 12 Заключительная. В которой задуманное свершится

Эпилог