Коптяева Антонина Дмитриевна

Собрание сочинений. Т.2 Иван Иванович

Антонина Дмитриевна Коптяева

Иван Иванович

Часть первая

1

Побережье, отдаляясь, развертывалось над водным простором сплошной зубчатой громадой.

«Вот когда его видно по-настоящему. На прощанье явилось перед нами в полной красе!» — подумала Ольга и помахала перчаткой, хотя здания портового города уже скрылись в излучине бухты.

Еще немного — и осели крутые мысы с белой каймой прибоя; сопки, покрытые тучной лиственной тайгой, тоже начали оседать. Казалось, земля медленно погружалась в желтовато-зеленые волны.

Теперь Ольга смотрела вперед, и свежий ветер, дышавший солеными испарениями, холодил ее щеки. Дней семь придется ей плыть на этом пароходе.

«Как-то устоите вы против морской болезни? — сказала она себе с усмешкой. — Раньше вы имели закалку настоящего спортсмена, но с тех пор прошло около восьми лет. Может быть, не зря оплакивали вас отец и сестры, провожая сюда, точно на край света!»

Ольга любила поездки. Ее особенно интересовали новые места, новые люди, но сейчас богатство впечатлений превзошло все ожидания.

Приморье поразило ее своей роскошной тайгой, первозданными скалами берегов, исполинской, вольно дышавшей ширью океана. Одна мысль о том, что здесь рождается утро, волновала ее. Отсюда начинается движение зорь, несущих утреннее солнце над страной, как эстафету, в течение трети суток. Ольга посмотрела на свои часики. Пять утра, а на западной границе еще только наступает ночь. За этой границей снова война… В мае гитлеровские войска, заняв Данию, вошли в Голландию, а южнее через Люксембург ворвались в Бельгию. Там происходили неслыханные воздушные бои… Яркая жизнь полудеревенской Фландрии, знакомой Ольге по картинам знаменитых художников, не вязалась в ее воображении с кружением самолетов, с дымом и грохотом боев, и ей рисовалась мрачная индустриальная Бельгия Верхарна…

— Война! — сказала Ольга вслух, с задумчивостью глядя вдаль.

Растянутая цепочка берега совсем затонула в море, и оно, освобожденное, стало еще выше вздыматься широкими волнами. Скорее бы переплыть его!

К полудню ветер усилился. Когда Ольга поднялась на верхнюю палубу, то с трудом преодолела расстояние от трапа до кают-компании. У входа она столкнулась с молодым инженером Тавровым, с которым встречалась раньше, в агентстве треста в Приморске, а потом во время посадки на пароход, и кивнула ему дружески приветливо.

— Мы все еще не знакомы как следует, — сказал Тавров.

— Отчего же? Мы именно как следует знакомы, — возразила Ольга, невольно замедлив возле двери, в которую буйно ломился ветер. — Аржанова Ольга Павловна, — добавила она просто и первая перешагнула через порог.

Они сели за столик у окна. Отсюда можно было наблюдать, как двигались высокие волны, то поднимавшие, то отпускавшие носовую часть парохода. Но это зрелище не обещало ничего хорошего: Ольга еще не привыкла к качке, поэтому встала и пересела спиной к окну.

— Так будет лучше, — сказала она и, сняв легкое пальто, положила его на спинку кресла.

— Сколько солнца вы привезли с собой! — восхитился Тавров, взглянув на ее смуглые руки, открытые по локоть.

— Это не загар, — ответила Ольга, поправляя браслетку часов. — Мой дедушка был черен, как грач, а бабка голубоглазая и такая светлокосая, что нельзя было заметить, поседела ли она в старости.

Они оставили целое племя смуглых, черноволосых, но голубоглазых людей. Я одна нарушила наследственность, только цвет кожи сохранился.

— Где же трудятся люди вашего племени? — полушутя спросил Тавров.

— Есть музыканты, учителя, инженеры. Отец мой — профессор-химик, совершенно погруженный в свою работу. На лекциях он бесподобен: даже я, человек, к химии равнодушный, любовалась им, когда бывала в аудитории. Дома он добрый очень, рассеянный… даже трогательный. Рано овдовел, но остался верен памяти нашей матери. — Ласковая улыбка женщины, вызванная воспоминаниями об отце, при этих словах сменилась грустью.

— А вы? Чем вы занимаетесь?

— Я? — Ольга нахмурилась, но, взглянув на Таврова, лицо которого выражало искренний интерес, сказала: — Пока ничем не занимаюсь. Очень хочу работать, да у меня неудачно все получилось. — Ей стало досадно за себя и неловко: ни с того ни с сего пустилась в откровенности. Она прикусила губу, однако, потребность оправдаться, а может быть и посоветоваться, подтолкнула ее. — Я пробовала многое, — нерешительно заговорила она. — Училась в машиностроительном институте и не доучилась… Была на курсах бухгалтеров, потом по совету мужа поступила в медицинский, но вскоре ушла: меня отталкивали занятия в анатомичке. Последний год занималась на курсах иностранных языков, а закончить тоже не удалось.

Она умолкла. Рассеянный взгляд ее теперь уже равнодушно следил за тем, как отходили от стен тяжелые шторы и как они снова опускались, западая между косяками.

— Может быть, вы просто не нашли для себя то, что вам нужно? Поэтому и получается у вас хождение по мукам. Два института! Да еще курсы, и все зря…

— Зря, — повторила Ольга безнадежно. — Мне уже стыдно становится, когда меня спрашивают, чем я занимаюсь!

В это время стаканы и тарелки разом двинулись и, сгрудясь у кромки стола, чуть не съехали ей на колени. Придерживая посуду руками, Ольга быстро взглянула на подбежавшего официанта, потом на Таврова.

— Неужели начинается шторм? Пойдемте, Борис Андреевич, посмотрим, я еще ни разу не видела морской бури.

— Вы, оказывается, любительница сильных ощущений! — шутливо заметил он.

— Нет, я трусиха, и порядочная. Но интересно же!

Ветер едва не свалил их, когда они вышли на палубу. Волны словно горы ходили вокруг, перекатываясь, обрушивали белые гребни в глубокие водяные воронки. Все видимое пространство моря, поседевшее от пены, бесновалось, вздымая к мутно-серому небу кипевшие массы воды.

— Вот расходилось! — сказал Тавров над самым ухом Ольги. — Наверное, в Тихом океане прошел тайфун, он и раскачал наши моря!..

— А где… который девятый вал? — крикнула Ольга и, высвободив локоть от руки Таврова, вцепилась в перила борта.

— Тот, который ударит крепче, — ответил он, не обижаясь на движение спутницы, довольно резко отстранившейся от него. — Похоже, этот! — Тавров отвернулся от брызг волны, хлестнувшей в борт парохода. — Нет, вот этот! — вскричал он, снова стряхивая с одежды капли воды. — Пойдемте, а то промокнете!

— Ничего! Сейчас тепло. Осенью, наверно, страшнее: можно превратиться в сосульку. Теперь я начинаю представлять, что такое труд рыбаков. Однажды я видела в низовьях Волги, как уходили на зимний промысел в открытое море рыбацкие суда. Да какие там суда — суденышки! — Ольга отбросила с лица прядь намокших волос и продолжала с увлечением: — Был очень жаркий осенний голубой день. Песчаные дюны просто светились под солнцем. Весь поселок высыпал на берег — провожать ловцов. И чувствовалась тогда в толпе глубокая тревога: ведь Каспий, такой знойно-синий, зовущий, на самом деле коварен и свиреп. Вернутся ли? Точно в бой провожали. И правда: вот волны… бешеная слепая сила, а человек, спорящий с нею, берет только смелостью.

— Да, море любит крепких людей, — сказал Тавров.

2

По-видимому, было утро. Серый свет пробивался сверху в приоткрытый люк трюма, ложился дорожкой на ступени большой лестницы, края которой тонули в сумраке, рассеивался над грубо, но прочно сколоченными двухъярусными нарами. Пароход качало по-прежнему.

Ольга приподнялась на постели, осмотрелась. Никто не торопился вставать, ей тоже некуда было спешить, и она снова опустила голову на подушку. Почти все население трюма лежало вповалку уже трое суток, а Ольга заставила себя собраться с силами, и ей польстила похвала Таврова, когда он подивился вчера ее стойкости. Он устроился в другом трюме, но обедать, как и Ольга, ходил в кают-компанию, не очень-то приспособленную для столовой на грузовом пароходе. Тавров, поспешив с поездкой, тоже не стал ожидать пассажирского рейса.

«Симпатичный человек», — отметила Ольга, вспомнив его открытое лицо, затем ее мысли сосредоточились на скором свидании с мужем. Два года работает он хирургом в районе Чажминских приисков. А она все это время жила с маленькой дочерью у своих родных в Москве, учась на курсах. Прошлым летом, получив отпуск, он приезжал к ним, обещал нынче вернуться совсем, но обстоятельства сложились иначе.

«Как-то он пережил наше горе? — подумала Ольга. — Нехорошо все-таки мы поступили, расставшись на долгое время. Надо было быть всем вместе». Воспоминание о навсегда исчезнувшем родном существе, о детских ручонках, не отогретых ее материнским дыханием, снова так стиснуло сердце, что у Ольги помутнело в глазах. «Мы не станем больше разлучаться! — решила она, отирая слезы. — Раз у меня ничего не получилось в жизни, я постараюсь посвятить ее тому, чтобы легче работалось моему Ивану Ивановичу».

В трюме между тем началось утреннее движение: кашель, приглушенные разговоры, шорох одежды. А пароход то и дело содрогался всем корпусом, когда на него обрушивалась очередная волна, начинал медленно подниматься, но, только поднявшись, снова валился вниз, и снова слышался тяжкий гул падавшей на него воды.

«Вдруг не доедем!» — подумала Ольга, прислушиваясь к стонам соседок по нарам.

Ей стало зябко, тоскливо. Она быстро оделась и через несколько минут уже поднималась по ступеням, уходившим из-под ног. Наверх! На палубу!

Море, взлохмаченное белыми космами, буйствовало…

«Вот она, свободная стихия»! — Ольга ухватилась за натянутый канат и уже со страхом посмотрела на волны, на рваные облака, быстро мчавшиеся, казалось, над самыми трубами парохода.

Вид мокрых лошадей, стоявших рядами в открытых стойлах, и мокрых брезентов на грузах, привязанных канатами, тоже не радовал: волны все время захлестывали через борт. А моряки вели себя спокойно; один из них, проходя мимо, даже насвистывал, значит, им, бывалым, такая буря не казалась опасной. Ольга ободрилась и начала пробираться к верхней палубе. Ветер бил в лицо, бесновался вокруг, но она, задыхаясь и сжав губы, упрямо продвигалась вперед.

— Держитесь крепче, а то вас сбросит в море! Постойте, я помогу вам! — послышался сверху знакомый голос, когда она взялась за поручни лестницы.

Ольга подняла голову и увидела Таврова.

— Ничего, я сама. Не может быть, чтобы меня унесло, будто пушинку.

— Вы не играете в шахматы? — неожиданно спросил ее Тавров после завтрака.

— Что за игра в такую качку? — сказала Ольга, глядя, как болталась вода в графине, укрепленном в специальном гнездышке.

— Здесь есть морские шахматы, они вставляются в доску.

Первую партию Тавров играл рассеянно и проиграл. Это заставило его сосредоточиться по-настоящему, но он снова потерпел поражение.

— Кто научил вас так сражаться? — спросил он удивленно.

— Мой муж, — с гордостью ответила Ольга. — Он говорил, что вдуматься в ход болезни, разгадать ее и верно решить задачу, в серьезном случае, конечно, не менее сложно, чем выиграть партию у хорошего шахматиста. Меня это заинтересовало. У меня нет склонности к хирургии и медицине вообще: боюсь крови, но, чтобы представить сложность задачи хирурга, выучилась играть в шахматы.

3

— Значит, ваш муж хирург, — задумчиво сказал Тавров, когда они через два дня снова сидели на палубе. — Мне помнится, я слышал о нем… Хирург Аржанов… Да, да, помню! Хирургия — наиболее действенная область медицины. Тому, кто пришел туда по призванию, многое доступно.

— Вы считаете, что к каждому труду должно быть призвание?

Тавров засмеялся:

— А как же? Вы почему ушли из машиностроительного института? Скучно показалось? Предмет сухой? Скажите-ка это инженеру-машиностроителю! Да еще влюбленному в свое дело… Выучиться, конечно, всему можно, но если кажется неинтересно, то лучше не надо. Можно обмануть кого угодно, даже самого себя, а работу не обманешь: ведь тут выбор не на час, не на день, а на всю жизнь. Так же, как любовь! Нет, даже значительнее любви: мало сильных людей пожертвовало собою ради нее, а ради избранного труда сгорали лучшие человеческие жизни. Ну зачем вас потащило на машиностроительный? — дружески-бесцеремонно спросил он.

Ольга хотела обидеться, но только искоса посмотрела на него:

— Надо же было определиться куда-нибудь… Окончила девятилетку и пошла в институт.

— И даже не представили, что такое машиностроение? На заводе не побывали? С народом, выпускающим машины, не поговорили?

Ольга молча кивнула головой.

— Тогда понятно! Конечно, скучно заниматься высшей математикой, формулами да уравнениями — и не видеть за ними машины, которая, как радость, как хорошая новая песня, входит в жизнь народа. Создавая машину, вы строите социализм, а не просто «определяетесь куда-нибудь».

— Вы злой, оказывается!

— Почему же злой? Я ведь не к выражению придираюсь. Ну, хорошо, один раз по молодости ошиблись… Не продумали, не взвесили. А зачем вам бухгалтерские курсы понадобились? Чем они интереснее? Так ведь можно десять учебных заведений окончить, а толку? — Тавров взглянул в лицо расстроенной Ольги и продолжал с подкупающей сердечностью: — Я мог бы польстить вам: вот, мол, какая вы незаурядная женщина, поэтому, дескать, не удовлетворяет вас казенный метод преподавания. И сколько тут можно бы накрутить — голова вскружилась бы! Но я вижу — человек вы сильный, острый! Взять хотя бы то, как в шахматы играете. А раз вы сильная, с вами и говорить надо открыто. Шутка ли. — сменить два института!

— Если говорить открыто, то я из машиностроительного ушла по семейным обстоятельствам, — неожиданно сказала Ольга. — А насчет сухости предмета… — Она помолчала, насупясь. — Насчет того, что скучно, это я потом уже придумала. Может быть, для собственного утешения, — добавила она с вызовом. — А сами-то вы довольны вашей работой?

— Очень. Не собой, конечно, доволен, а специальностью. Я обогатитель-металлург. Окончил Московский институт цветных металлов. Знаете, у Калужской площади?.. — На минуту Тавров задумался, вспоминая. — Очень люблю Москву, свой институт до сих пор люблю. И считаю, что не детство, а студенческие годы — лучшее время в жизни человека, которому посчастливилось учиться. Работу свою я ни на какую другую не поменяю, хотя, может быть, у меня нет к ней того призвания, какое бывает у людей талантливых. Я ведь говорил вам, что еду на Чажму второй раз. Работал на Холодникане. Потом меня отозвали в главк, пробыл там около года, а теперь отпросился обратно на производство.

— А говорите: люблю Москву! — все еще хмурясь, сказала Ольга.

— Любить ее я всегда и везде буду. Работа моя настоящая там, где золото, значит, Урал, Сибирь. Но Север имеет еще одну особенность: его не забудешь, он зовет к себе.

— Может быть, она зовет? — неосторожно пошутила Ольга.

Тавров вспыхнул, но сказал серьезно:

— У меня там никого нет. И… вообще нет.

Они разговаривали, сидя на бревнах, крепко привязанных к палубе. Выше и ниже их, словно в деревне, сидели, греясь на солнышке, люди. Погода установилась, и народ сразу ободрился, повеселел. От нечего делать играли в подкидного, в «шестьдесят шесть», тут же пристроился хор — первая проба голосов, — кто-то за стойлами пиликал свое на гармошке. Лошади — пегие, буланые, вороные, стоявшие в ряд у кормушек, тоже напоминали о деревне. А за кормой блистала на просторе присмиревшая морская волна. Белые чайки мелькали вдали, и паруса белели, как чайки; где-то рядом лежали неведомые острова.

— Простите, а вы… туда, на Чажму, охотно едете? — после небольшого молчания спросил Тавров.

— Да, конечно! — просияв, ответила она. — Но меня зовет туда не Север, а близкий человек. Если Север таков, как вы говорите, то мне он покажется еще прекраснее. — Ольга с улыбкой всмотрелась в подвижную линию горизонта. Небо ли поднималось и опускалось там, море ли? Они точно дышали, и в ритм этому дыханию плавно и медленно раскачивался пароход.

— Мне чаще приходилось бывать на юге, — заговорила снова Ольга. — Меня с детства баловали, я росла самой младшей в семье, поэтому во время летних каникул сестры создавали мне все возможности для отдыха. Родственников у нас много, народ обеспеченный, и я нигде никому не мешала. — Ольга рассмеялась приглушенным, но приятным смехом. — Хорошо еще, что я не стала неженкой, но условия вырасти Обломовым у меня имелись.

«Вы им и выросли», — чуть не сказал Тавров, глядя на нее и представляя себе, как ее баловали. «Может быть, поэтому и не привыкла доводить начатое до конца», — подумал он.

Ольга была красива, но ему казалось, что не это привлекало его, а свойственное ей обаяние доброты сердечной и смелой доверчивости человека, не привыкшего кривить душой. Он чувствовал себя при встречах с этой женщиной так, точно они дружили уже давно. Ему нравилось быть рядом с нею, всегда веселой и приветливо-общительной среди людей, нравилась ее своеобразная манера определять характер попутчика, поразившего чем-нибудь ее воображение.

— Вот бухгалтер, едет из отпуска. Наверно, скупой и ворчун страшный! — говорила она, наблюдая за приземистым лысым старичком в поношенном, но чистеньком костюме с пестрым галстуком над вырезом жилетки, восседавшим в группе, где играли в преферанс.

— Может быть, снабженец, — возражал Тавров.

— Нет, те благодушнее, и цвет лица у них свежее.

— Как же вы не побоялись испортить себе в будущем цвет лица, поступая на бухгалтерские курсы? — с добродушной язвительностью напомнил Тавров.

— Интересно, кто он? — спрашивала Ольга, глядя на курносого бронзово-загорелого парня. — Смотрите, сколько в нем сдержанной силы и уверенности в себе, а глаза, прищуренные, окруженные ранними морщинками… Так бывает только у людей, привыкших к открытым просторам.

— Возможно, геолог, — подсказывал Тавров.

— Нет, геолог, наверно, иначе глядел бы на море. Мне он представляется рыбаком. Вообразите, набегает штормовая волна, а этот взгляд зорко устремлен навстречу…

— Пожалуй, — соглашался Тавров, словно уже видел молодого спутника ведущим рыбацкий сейнер.

— А тот в плаще похож на бывшего священника, — говорила Ольга. — Смотрите, какое у него елейное выражение, а глаза так и сверлят, как буравчики.

— Изволили ошибиться. Это преподаватель литературы. Я с ним вместе садился на пароход, и здесь, на нарах, — соседи.

— Ну, значит, он преподаватель-фарисей. Зло в нем кипит, а со всем умилением толкует о нравственности и морали.

Тавров засмеялся.

— Вот это верно! Я с ним уже схватывался: превозносит классиков, а нашу советскую литературу потихоньку охаивает. Этот за длинным рублем потянулся на Север.

— Вы чувствуете похолодание в воздухе? — сразу переменила тему разговора Ольга. — А ведь день солнечный… Мне кажется, климат уже переменился и цвет моря стал другой.

Она встала и, обходя людей, расположившихся на палубе, подошла к борту. Тавров последовал за ней. Схватившись за поручни, оба посмотрели вниз…

Две акулы обогнали пароход, выставив из воды угловатые плавники. Вытянутые тела их промелькнули, как торпеды.

— Этим рыбкам нужны бесконечные убийства, — сказал Тавров. — Некоторые виды акул рождают живых мальков, и новорожденные немедленно начинают хищничать.

— Вы слушали сегодняшнюю радиопередачу? — спросила Ольга. — Англичане окружили немецкие войска в Нарвике и обстреливают их с военных судов. Гитлеровцы сопротивляются упорно. Без стеснения ведут драку на чужом дворе! Хозяева, норвежцы, наверно, порадовались бы, если бы их враги, а заодно и защитники потопили друг друга.

— И те и другие заинтересованы в вывозе железной руды из Норвегии, — сказал Тавров. — Каждый из них заботится только о собственной выгоде, своя рубашка ближе к телу. Какая уж тут защита!

— Заботится о собственной выгоде… — задумчиво повторила Ольга. — Это очень основательно делал всю жизнь норвежец Пер Гюнт… Но, думая только о себе, он никогда не был самим собой. Вы читали, есть такая пьеса-сказка у Ибсена?..

— А вы чем больше интересуетесь: литературой или политикой? — неожиданно спросил Тавров.

Ольга быстро обернулась, посмотрела на него: не смеется ли он? Впервые на ее лице проступил неровный румянец.

— Кто у нас не интересуется политикой? — промолвила она уклончиво. — Даже дети. Каждый видит связь своего маленького «я» с жизнью общества. Общество же не живет без политики.

— Ясно, — улыбнулся Тавров. — А как насчет литературы?

— Мы поссоримся! — уже по-настоящему вспыхнув, заявила Ольга и сделала шаг в сторону, по-мальчишески сунув руки в карманы пальто.

— Нет, не будем ссориться! — забеспокоился Тавров. — Ведь я ничего дурного не сказал. Мне просто хочется узнать ваши наклонности.

Ольга сердито усмехнулась.

— К литературе, кроме читательского интереса, никаких. Даже стихов никогда не писала. Вот вам! Таланта ни к чему нет: ни к музыке, ни к живописи. И почему вы все разговоры сводите на мои способности?!

— Мне просто по-человечески обидно за ваши зря потраченные годы, за то, что вы уже опустили руки. Конечно, мало иметь право на образование и работу, надо осуществить это право! А вы выходите замуж и бросаете учебу! Простите меня за резкость, но я знал многих студенток, которые тоже имели семьи, однако, продолжали учиться.

— Ну, теперь уже столько лет прошло… — заговорила Ольга и беспомощно усмехнулась.

— Совсем сдала! — перебил Тавров с такой искренней досадой, словно она была его младшей сестрой. — Вот так у вас, женщин, и побеждают пережитки прошлого! Тяга к своему уютному гнездышку, готовность подчиниться чужой воле… Недаром подобное воспитывалось тысячелетиями. — Тавров смутился за свою горячность, но, не умея дипломатично отступать, закончил тем же: — Вы знаете, ведь только нынче, в тысяча девятьсот сороковом году, у нас в Узбекистане проведен закон о снятии паранджи.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Если бы женщины Узбекистана не потянулись к труду, закон о парандже еще долго не вошел бы в силу.

4

Полдня Ольга сердилась и избегала встреч с Тавровым, но утром первая подошла здороваться.

— Я рассудила, что неприятная откровенность полезнее, чем приятная лесть, — сказала она.

Тавров не успел ответить: позади их раздался чей-то тревожный крик:

— Сейчас нас трахнет!

Над палубой, заваленной бочками и штабелями бревен, разгороженной вдоль на открытые стойла для лошадей, там, где до сих пор плавно раскачивалась, то поднимаясь, то опускаясь, синяя линия горизонта, забелело снежное поле, покрытое черными точками. Это был лед, а на нем тюлени.

Вскоре раздался первый глухой удар о носовую часть парохода. Льдины сдвигались, заходили с разных сторон, трещали и ломались, натолкнувшись на неожиданное препятствие.

— Только того и недоставало! — сказала Ольга, испуганная и огорченная. — Они идут по собственному курсу, а для нас снова задержка!

— И порядочная. — Тавров, не впервые ехавший в Глубокую, знал причуды здешней природы. — Такое уж оно, Охотское море! Почти вся северная часть его покрывается зимой тяжелыми льдами. Теперь этот лед оторвался и пошел кружить по течениям. Он уже пообтаял в пути, стал рыхлее, тоньше, не то плохое было бы наше дело! Да и сейчас наделает он нам хлопот; идти напролом невозможно, а если обходить… Мы без того задержались, топливом же обеспечены в обрез.

Получив небольшую пробоину, пароход действительно изменил курс к северо-востоку, но льды выплывали навстречу ему отовсюду, иногда сдвигаясь в сплошные поля. От их ослепительной белизны дни под низким голубым небом стали еще ярче, ночи посветлели, а все вместе снова вызывало у Ольги радостное ощущение открытия новой страны. Она смотрела на неповоротливых тюленей, стремительно проворных лишь в полосе чистой воды, и, не зная, что такая добыча не очень заманчива для охотника-любителя, представляла себе, как волновался бы Иван Иванович. Думая о муже, Ольга совершенно преображалась. Она везла ему столько разных обнов и все чаще, сидя на нарах, перебирала их, мысленно примеряла на него и разговаривала с ним.

Тавров в это время одиноко слонялся по пароходу, не зная, куда деться от скуки. Решив, что его томило долгое вынужденное безделье, он достал из чемодана книги, но ни нашумевший роман, ни новейшие работы специалистов по обогащению руд не увлекли его.

Однажды утром Тавров проспал дольше всех, но, услышав странный шум, быстро оделся и поднялся наверх из опустевшего трюма. На палубе пилили дрова…

«Не хватило-таки топлива. Понятно: мы почти на пять дней выбились из графика».

Неожиданно среди работавших пассажиров он увидел Ольгу. Подвернув рукава свитера, повязав голову косынкой, она пилила вместе с тем парнем, профессию которого пыталась раньше определить, и оба были явно довольны друг другом. Пилу Ольга держала не совсем умело, но цепко, в каждом ее движении сказывались сила и жизнерадостность.

— Почему вы лодырничаете? — крикнула она, заметив Таврова, когда, придерживая за рукоятку пилу, вытирала платочком разрумянившееся вспотевшее лицо.

По морю густо плыли белые льдины, на которых, раскинув черные ласты, лежали тюлени.

— Мне начинает казаться, что это одни и те же кружат около нас, — сказала Ольга. — Откуда столько зверей? Наверно, они слушают, как на пароходе пилят лес…

— Обязательно слушают! Тюлени очень любопытны.

— Отчего вы не помогаете нам, а ходите, словно иностранный турист и ухмыляетесь? — недовольно спросила она, хотя все ее существо выражало оживление, вызванное работой.

— Глядя на вас, радуюсь.

— А-а! — протянула Ольга не без ехидства. — Нашла, мол, свое призвание…

— Вот злючка так злючка! — произнес он, вдруг оробев.

Ольга засмеялась:

— Станешь злючкой, проболтавшись столько дней в пути! Разве можно тащиться, словно черепаха, когда хочется лететь на крыльях? Снялась бы и улетела! Еще вредительством приходится заниматься!.. Какой дом сложили бы из этого леса на побережье, а мы сожжем его сейчас. Кстати, мой напарник оказался не рыбаком, не геологом, а рабочим-старателем. — Ольга подняла пилу и озабоченно спросила, посмотрев на подкаченное очередное бревно: — А если не хватит и этих дров?..

— Тогда будем ожидать буксир из ближнего порта.

5

В серенький день в туманной дали показались громадные белые столбы, возникшие над морем, подобно вихрям смерча. Но они не двигались с места. И сразу, разряжая общее напряжение, пронеслось:

— Земля!

«Смерч» оказался снегом, лежавшим в крутых ущельях береговых гор, сурово неприступных и каменистых. Только теперь, вблизи берегов, стало заметно, как тихо двигался пароход.

— Ничего, Глубокая уже близко, — сказал Тавров, понимая нетерпеливое беспокойство Ольги. — Скоро дотянем до бухты, а там остановимся на рейде. По радио сообщили, что в бухте еще держится лед, поэтому подсобные катера не могут выйти.

— Почему же не сообщили раньше?

— Надеялись, что лед вскроется, а наступило похолодание… Пойдемте сыграем в последний раз в шахматы. Вечером уже будем на месте…

— Да, скоро будем на месте, — весело повторила Ольга, поднимаясь за Тавровым по гулкому трапу.

В кают-компании было тихо — народ толпился на палубе, глядя на новые берега, — и голос диктора особенно громко прозвучал из репродуктора, молчавшего четыре дня из-за неисправности радиоустановки. Передавали международный обзор.

— «Девятая французская армия разбита на линии укреплений Мажино…»

— Ловко сыграно! — пробормотал Тавров, забыв про шахматы.

— «Наиболее сильный удар нанесен… в направлении Амьена, — продолжал диктор. — Город Кале окружен… Капитуляция полумиллионной бельгийской армии открывает германским дивизиям путь на Дюнкерк…»

— Что там творится сейчас! — сказала Ольга, тревожно глядя на черный диск репродуктора. — Почему Франция терпит поражение за поражением, имея пять миллионов солдат? Провоеваться в какие-то считанные дни! Пусть немцы сильнее техникой и рвутся к победе, но это не может так быстро решить дело. Наверно, французские болтуны продали свой народ!

— Похоже на то. Слышите: «Главнокомандующий Вейган не начинает мощной контратаки…» А возможности у него есть. — Тавров помолчал, прислушиваясь, потом, неожиданно улыбаясь, спросил: — Какую литературную ассоциацию вызывают у вас эти события?

* * *

Пароход, похожий теперь на больное животное, дотащился до бухты Глубокой поздно ночью, и его голос-гудок так глухо прозвучал среди гористых берегов, что спавшие пассажиры не услышали его. Ольге в это время снился муж. Он шел к ней, переступая по плывущим льдинам, раскачивался на каждой из них, и хрустально сверкавшие брызги фонтанами взметывались над ним.

— Ох, как я устал! — сказал он Ольге, обнимая ее.

Карие глаза его смотрели радостно, по-прежнему топорщились ежиком темные волосы. Сердце Ольги подпрыгнуло от счастливого волнения, и она сразу проснулась.

Пароход стоял неподвижно.

«Неужели мы все еще в море?!»

Она привела в порядок костюм и прическу, выбралась на палубу и чуть не вскрикнула: в глубине бухты за голубоватым полем льда сияла на берегу россыпь огней. Странно светились они под белесым небом, лишенным блеска звезд. Настоящий город раскинулся вдали… Скорее бы попасть туда, пройти по улицам, войти в дом и закрыть за собой дверь, зная, что этот дом стоит на твердой земле.

«Приехали!» — радовалась Ольга, глядя на крутообрывистые, почти черные горы, мрачно вздыбившиеся в воротах бухты. Голый камень. Лишь кое-где деревья, изуродованные штормовыми ветрами. А надо всем опрокинулась белая северная ночь, встревоженная людскими шорохами. Вот она какая, Глубокая-то! Правда, придется ехать еще далеко в тайгу, но теперь все казалось Ольге легко осуществимым.

— Если пароход не пробьется, мы уйдем на берег пешком по льду, — сказала она вслух, разглядывая толстый лед, продырявленный круглыми отдушинами, из которых то и дело высовывались темные головы нерп; местами они торчали густо, как пни.

— Пешком идти совсем не понадобится: скоро подойдет ледокол, — сказал рядом Тавров.

Ольга невольно вздрогнула:

— Как вы меня напугали! Можно ли так подкрадываться!

— Я не подкрадывался, — ответил он задумчиво. — Вот и доехали!

6

Ольга едва успела узнать, когда в тайгу пойдут машины, и принять ванну, как ее вызвал к телефону Тавров.

— Я думал, что вы уже уехали, — заметно волнуясь, говорил он. — Ведь теперь у нас точно в Москве: все делается быстро. Поедем к морю! Опротивело? Но тут оно другое: вид с суши. Посмотрим поселок порта…

В городе Укамчане, возле которого еще плавали стада тюленей, оказалась не только гостиница со всеми удобствами, но и автобусное сообщение.

Сам город, расположенный за перевалом, отделявшим его от порта Глубокой, поражал богатством каменных построек: шестиэтажные дома, асфальт, по-столичному оживленные улицы. Сколько же таких городов, радующих сердце проезжего человека корпусами заводов, театрами и садами, построено в стране за последние годы! А тут еще горы — сплошной камень, лиственницы, похожие на шпалеры со своими сбитыми макушками и ветвями, опущенными к земле, снег, лежавший на северных склонах в конце мая, — все привлекало внимание Ольги, и поэтому она опоздала к назначенному часу: Тавров давно ожидал ее на автобусной остановке.

Солнце светило ярко, но грело слабо. После влажной теплоты Приморска в Укамчане казалось холодно, хотя какие-то пичуги весело копошились на оголенных деревьях.

— Вы знаете, — заговорила Ольга, усаживаясь в автобусе у окна. — Здешние лиственницы напоминают… Еще в детстве мне представлялось… не то сон, не то сказка… Такой дом из легкого коричневого дерева. Двери вдвигаются в стены, точно в вагонах. А вокруг деревья: голые ветви в сером небе, как черные молнии. И может быть, я уже потом это придумала, но жили там удивительно стройные люди, смуглые до желтизны. Мне кажется, они существуют на самом деле! Похоже, что это здесь где-нибудь?..

— Выдумщица вы, Ольга Павловна! — сказал Тавров, тронутый и настороженный серьезностью ее тона.

Автобус, плавно встряхиваясь, мчался по асфальту шоссе, мелькали по сторонам коттеджи, большие каменные дома, дорожки и деревья парка. Потом с вершины невысокого перевала открылась бухта.

— Она похожа на светлую долину среди этих мрачных гор, — заметила Ольга.

За полем льда, разрезанным пароходами (еще один успел подойти, и теперь оба, точно черные башни, стояли у серых причалов порта), за полем льда, отодвинутого, но не разломанного движением приливов и отливов, сверкала свободная вода. Там, далеко, искрились, двигались, переливались живым блеском морские волны. Красивым, но пугающе холодным показался Ольге отсюда этот синеющий простор.

— Смотрите! Отлив… Море, будто улитка, втянуло под лед полосу прибрежной воды! — сказала Ольга.

У нее опять глаза разбежались, и она чуть не забыла про своего спутника. Широкогрудые кунгасы рыбаков остались на мели, а рыбаки ушли на высоко поднятый лед.

— Пойдемте к ним, прилив, наверное, нескоро начнется. — Ольга свернула с дороги и пошла, легко ступая сапожками по сыпучему песку, мимо обломанных ив и опрокинутых лодок.

— Вам не хватает только хлыста! — сказал Тавров, нагоняя ее.

— Зачем же? Разве я укротительницу напоминаю?

— Да, пожалуй… — ответил он, и оба рассмеялись.

Порт, юный, как и город Укамчан, поражал масштабами.

— Во время строительства набережной для причалов здесь был произведен необыкновенный взрыв, — рассказывал Тавров, шагая за Ольгой и размахивая руками, будто школьник, вырвавшийся на волю. — Тогда ходили слухи, передаваемые эвенками со слов дедов и и прадедов, будто бухты не существовало раньше, а возникла она внезапно. Может быть, во время землетрясения: Камчатка-то рядом… Жители поселка, заклеивая стекла окон накрест полосками бумаги, побаивались, что вместе со взорванной горой ухнут и они куда-нибудь в тартарары, и над ними зашумит море. Но взрыв провели мастерски.

— Недавно мои знакомые принесли домой бревно — погнутое, обросшее мхом, но когда хотели распилить его на дрова, то оно оказалось костью, — оживленно, без передышки говорил Тавров. — Понимаете, гигантская кость допотопного животного! Да вот… пожалуйста! — Из мокрого песка торчал позвонок, похожий на огромное обломанное колесо. Тавров наклонился, обеими руками поднял и перевернул его. — Видите, какая косточка!

— Да, это был кто-то большой! — сказала Ольга, щурясь от солнца, отраженного в каждой лужице воды, оставшейся между камнями, где шевелились причудливые растения, похожие на животных, и животные, похожие на растения. Ребятишки сновали кругом, разыскивая камбал, в ожидании прилива зарывшихся в песок, собирая раковины, крабов, мелкую рыбу.

Тавров шагал все дальше от берега к ледяному полю, и теперь уже Ольга шла за ним. Во влажном песке под их ногами шевелились домики раков-отшельников; круглые рты актиний открывались, пуская пузыри. Гладко отшлифованные камни уже просохли от ветра. Сытые чайки низко взлетали над взморьем, косо взмахивая белоснежными крыльями, тянули к свободной воде — поплавать, сполоснуть атласное перо.

Ольга ковыряла палкой песок, перевертывала уснувшую рыбу, отбрасывала водоросли. На душе у нее было ясно и спокойно.

— Здесь, на побережье, есть даже розовые чайки, попадаются иногда белые выдры. — Тавров неожиданно обернулся и, краснея почти до слез, так же громко сказал: — Слушайте, Ольга Павловна!

— Да, я слушаю. В самом деле чайки кажутся розовыми, должно быть от солнца.

Безмятежный взгляд Ольги как будто лишил Таврова и оживления, и дара речи.

— Возможно, от солнца, — повторил он, робко смотря ей в лицо. — Но эти обыкновенные, а есть редкостные разновидности… действительно розовые…

По наклонно положенным доскам они поднялись на ледяное поле. У прорубей были раскинуты мокрые, недавно вынутые сети, в стороне блестели груды еще живой рыбы: головастые бычки, голубая навага, камбала, сплющенная так, что оба ее глаза очутились на одной стороне.

— Я не видела живых камбал. Говорят, они меняют цвет, смотря по обстановке, — сказала Ольга, перевертывая носком сапожка широкую, плоскую рыбину. — Она совсем белая и гладкая со слепой стороны. Настоящая морская медаль! Сколько здесь еще таких же нескладных, странных и мрачных рыб! Наверно, море плохо действует на своих обитателей… Ведь из рода в род, в течение тысячелетий мнет и давит их тяжелая масса воды. Вспомните, как стройны речные окуни, голавли и щуки! А, что вы думаете?

— Ничего я не думаю, — со вздохом промолвил Тавров. — Но ваши слова меня тревожат…

— Опять что-нибудь о моих способностях?..

— Да, опять!

«Как хорошо смотреть на тебя, — вдруг ясно прозвучала в нем не произнесенная вслух мысль. — Как хорошо слушать тебя, милая выдумщица! И как хорошо вовремя ты одним взглядом остановила меня, когда я хотел посетовать на горесть разлуки».

7

У себя, в номере гостиницы, Ольга сняла сапожки, в одних чулках прошла по ковру: поставила в графин принесенные ивовые ветки, открыла окно и, поеживаясь от прохлады, потянувшей в комнату, присела на подоконник. С высоты она увидела за домами речку и шоссе, уходившее на тот берег, в лесистые распадки, в тайгу. На берегах еще белели глыбы льда, вытолкнутые половодьем, а по ленте шоссе, вслед за проходившими машинами, дымилась сероватая пыль.

За морями, буйными детьми океана, тоже совсем не «тихого», отцвели уже ранние цветы, ярко зеленели травы и леса. А здесь только что кончилась зима, и черные лиственницы набухали красноватой желтизной, золотели ивы и тополя. Как будто сюда, за тридевять земель, за эти мрачные каменные горы, ушла весна и затаилась в неодетом еще ею топольнике. Свежий ветер с моря рвался в тайгу. Пьяный и терпкий, он дохнул и в лицо Ольги, падая откуда-то сверху, шевельнул ее искрившиеся на свету белокурые волосы. Она сидела усталая, притихшая и, мягко блестя зеленоватыми глазами, улыбалась чуть-чуть своим мыслям о скорой встрече на прииске.

В это время в номер постучались. Ольга надела туфли и пошла открывать дверь.

В коридоре стоял коренастый, очень смуглый человек, с крупной головой и красивыми чертами лица. Рядом с ним — молодая женщина в дорожном костюме и шляпке с плоско отогнутыми полями, похожей на детский капор.

— Вы жена доктора Аржанова? — спросил мужчина звучным баритоном и, не ожидая приглашения, шагнул в комнату, протягивая Ольге крепкую руку. — Я Платон Логунов, инженер Октябрьского управления, а это, — он обернулся к своей спутнице, — жена нашего главного бухгалтера, Пава Романовна Пряхина. Мы к вам по поручению Ивана Ивановича. Он сказал, правда, только то, что ждет вас и беспокоится очень, но мы сами решили проявить инициативу.

— Ах, я так рада, что мы нашли вас! — быстро заговорила Пава Романовна, тоже пожимая руку Ольге и оглядывая ее бойкими черными глазками.

Она сняла мех серебристой лисы, открыв белую шею, сняла шляпку и тряхнула каштановыми кудрями, точно торопилась продемонстрировать перед приезжей все свои прелести. Она и правда была прелестна. Румяное, с ямочками, толстощекое лицо и гибкие движения делали ее особенно привлекательной.

— Ах, я так рада! — повторяла она, играя глазами и шнурочками подвижных бровей. — Тут мало культурных женщин. Поговорить не с кем, клянусь честью! Скажите, вы танцуете? Ну конечно, это сразу видно. Ах, как у вас удачно сделаны волосы! Для лета так нарядно — светлые волосы!

— Они у меня всегда светлые, — сказала Ольга и быстро взглянула на Логунова.

Тот, сидел у стола и машинально ощипывал одну из веток ивы, свесившихся из графина; по-видимому, он не принадлежал к разряду дамских поклонников и был утомлен болтовней спутницы.

— Значит, Иван Иванович ждет меня?

— Ах, очень! Он, бедняжка, совсем не щадит себя. Все работа, работа, работа! Я сколько раз приглашала его к нам немножко развлечься, но он нелюдим… Такой угрюмый! Вы простите меня, но для вас, молодой женщины, это, наверно, тяжело?

«Нельзя сказать, чтобы эта миленькая особа отличалась деликатностью! Или она глуповата, или чересчур избалована вниманием», — подумала Ольга.

— Не знаю, почему он показался вам нелюдимым, — возразила она с достоинством. — Он очень веселый, любит посмеяться, а без людей просто жить не может.

— Наверно, он просто стеснялся у нас, — сразу согласилась Пава Романовна.

— Да, Иван Иванович веселый человек и сердечный, — подтвердил Логунов, обращаясь к одной Ольге. — А уж какой доктор! Народ к нему валом валит. За тысячу верст из тайги приезжают. — Платон улыбнулся не то своему воспоминанию о симпатичном ему докторе, не то выражению искренней признательности, которое появилось на лице Ольги. — Мы к вам с предложением. Завтра, чуть свет, едем обратно на двух легковых машинах. Хотите ехать за компанию? Гораздо быстрее доставим, чем автобусом!

— Конечно, хочу! Только не надо сообщать по телефону: нагрянем неожиданно.

8

Рано утром в дверь постучал Логунов. У подъезда действительно ожидали две машины. В одной сидела Пава Романовна, а впереди, рядом с шофером, ее муж, Пряхин, такой же румяный, как она, но строго подтянутый, в новом с иголочки военном костюме, правда без знаков различия, зато в ремнях с сумками и походной фляжкой на боку.

И ремни, и сумки, и фляжка тоже были новенькие, даже лицо его, с яркими крохотными усиками над толстой, ясно очерченной губой, свежевыбритое, упитанное, казалось только что отшлифованным.

«Впервые вижу такого бухгалтера! Вырядился, как мальчишка», — подумала Ольга весело, когда он, выйдя из машины, молодцеватой походкой подошел к ней здороваться.

— Вы поедете с нами, — командовала, улыбаясь всеми своими ямочками, Пава Романовна. — Мы заберем и вещи. Нет, лучше положим вещи в машину Скоробогатова, а Логунов пусть едет с нами, что он там будет позади один! Никанор Петрович, уступите нам Логунова! Это секретарь нашего райкома — наш Петрович, — наконец-то догадалась сказать Пава Романовна, подталкивая Ольгу к той машине, где сидел Скоробогатов. — Познакомьтесь!

Ольга подошла к автомобилю и пожала руку, протянутую Никанором Петровичем в открытое окно кабины. Секретарю райкома, — судя по его полному, даже несколько одутловатому лицу, — можно было дать лет сорок. Круглые карие с красноватинкой глаза спокойным, немигающим взглядом уставились на Ольгу, и ей сразу стало отчего-то неловко.

«Почему он даже не вышел из машины?» — подумала она, наблюдая, как он разговаривал уже с шофером.

Но размышлять было некогда: Пава Романовна подхватила ее и начала распоряжаться, кому где сесть. Усевшись между Логуновым и Ольгой, разместив по углам массу пакетов и пакетиков, она все не могла успокоиться и даже на ходу машины продолжала устраиваться.

— Довольно, Павочка, как-нибудь доедем, — сказал Пряхин, которого она затормошила, и Ольга увидела в зеркале недовольную мину на его цветущем лице.

— Значит, послезавтра мы будем дома? — обратилась она к Логунову.

— Должны быть. Шоссе не хуже Ленинградского. Теперь не то, что лет восемь назад. Тогда здесь тянулась тропа. Болота, грязь. Лошади шли только под вьюком, и на такое путешествие потребовалось бы около месяца.

— Да, подумайте! — торопливо вмешалась в разговор Пава Романовна. — Все-таки как много дала Советская власть отсталым окраинам! Какое бурное развитие культуры, какое строительство! — Но лицо ее вдруг вытянулось, и она сказала мужу испуганным голосом. — Я забыла купить Камилочке пелеринку!

— Ну, вернись и купи, — ответил он, смеясь.

— Тебе можно шутить! Ты, как все мужчины, пренебрегаешь заботами о детях!..

— А ты помнишь о них лишь тогда, когда у тебя в сумке есть свободные деньги. Нашла о чем беспокоиться! Это раньше носили пелеринки… — И Пряхин оглянулся на Ольгу, то ли ища ее сочувствия, то ли извиняясь.

— Нет, вы только послушайте, что он говорит! — обратилась Пава Романовна тоже к ней. — Что понимает муж, когда нужно одеть ребенка?!

Ольга ничего не ответила: она думала о своей девочке, о ее мягких косах с тугими бантами, о ее первых книжках и рисунках.

За водоразделом в тайге стало теплее, появилась зелень. Но кое-где почему-то лежал лед. Местами он тянулся по сторонам шоссе сплошными полями или белел среди леса буграми в несколько метров высоты. Иногда в ледяных расселинах зеленели молодыми листочками ивы и тополя.

Утомленная Пава Романовна задремала, дремал Пряхин, привалясь к спинке сиденья, смешно выпятив красные губы, и Логунов уже без помехи рассказывал Ольге о суровых морозах, образующих зимой огромные наледи — «тарыны», о том, как эти наледи поднимают и сворачивают в сторону полотно шоссе, отрывают от земли деревья, которые стоят потом всю весну на ледяных кочках и падают в жару.

— Когда подъедем к Большому хребту, вы посмотрите, — говорил он, осторожно отодвигаясь от горячей, разомлевшей в дремоте Павы Романовны. — Там, у подножия, знаменитая наледь бывает. Каждый год. Просто гора! Это подземные ключи прорываются, когда почва промерзает. На здешних реках, на перекатах, тоже наледи образуются, но речная вода из них разливается по льду очень далеко. Тогда у нас говорят: «Река кипит». Иван Иванович этой зимой, когда ездил на оленях к больному, искупался в такой наледи… Разве он не писал вам? Чуть не замерзли они с провожатым. Мороз ведь был страшный!

— Как же они выбрались?

— Сами-то выбрались, оленей спасли, а нарты и вещи утонули. Ну чего вы? Эх, знал бы, не говорил лучше.

9

Тоненькая светлолицая девушка-якутка, похожая на цветущий мак в своей пунцовой кофточке, легко перескочила через канаву и остановилась у изгороди.

— Возьмите, Иван Иванович! — крикнула она, высоко поднимая лопату с длинным прямым черенком. — Я напьюсь чаю и тоже приду помогать.

— Хорошо, Варя! Пей чай и приходи помогать, — отозвался мягким баском долговязый, но складный человек средних лет, подходя и протягивая руку за лопатой. — Спасибо, Варюша!

Он был в поношенном рабочем костюме. Темные волосы его топорщились ежиком. Красивая голова хорошо посажена на широких плечах, в очертании твердых губ выражение неуступчивого упорства, а в карих глазах внимательность, доброта, и тонкая ирония человека, любящего посмеяться. Взяв лопату, он пошел по задернованной, только что огороженной земле, а Варвара, поправив тяжелые косы, побежала к домам приискового поселка.

— Сейчас мы увидим, кто кого загонит!.. Держитесь, Денис Антонович! Собирайтесь с силами, товарищ Хижняк, бывший кавалерийской бригады фельдшер. Я вам покажу, как с землей надо обращаться. — С этими словами Иван Иванович прорубил лопатой дерн и встал у своего края. — Теперь вы не скажете, что я даром ем вашу редиску и салат. Отработаю пай и на себя и на Ольгу Павловну. Я не хочу, чтобы вы страдали от того, что я объедаю вас и ваших трех сорванцов.

Тот, к кому он обращался, — коренастый здоровяк лет сорока шести, большерукий, с крупным ртом, широким вздернутым носом и глазами синими и чистыми, как у ребенка, — только потряхивал рыжим чубом, свисавшим из-под кепки, да посмеивался, сбрасывая с лопаты ровно отрезанные куски дерна.

— Нечего ухмыляться! — продолжал Иван Иванович. — Что это за работа? Почему вы дерн пластами складываете? Так Елена Денисовна только хлеб на стол подает. Разбивать надо!

— Нате! Нате! — промолвил Хижняк, разбивая ребром лопаты ряды накиданных им земляных пластов. — Но зря, лишний труд: вот пройдет дождичек — и они сами развалятся, а нам еще один огород вскопать нужно. Чертова тайга! Если бы не богатая охота, давно плюнул бы и уехал. Разве это земля? Разве это климат? Кроме картошки да редиски, ничего не вырастишь. Вот у нас на Кубани… Сады-то у нас какие! Яблонь одних!.. А цветов, цветов! И дома и при больнице. Помню, я пионы развел… — Денис Антонович опустил лопату и задумался с нежною улыбкой на широких губах.

— Работайте, работайте! — покрикивал Иван Иванович. — Нечего сказки рассказывать про пионы! Пока я ковырял плохой лопатой, вы надо мной издевались, а теперь начинаете зубы заговаривать.

— Так ведь я о деле, — серьезно возразил Хижняк, снова налегая на лопату. — Климат! Какой тут, к черту климат! О соловьях не поминай: воробья увидишь — и то событие. Откуда, мол, взялся бедовый? Вчера ворону увидел, рад был, ей-богу! А все Елена Денисовна… Говорил ей сразу после женитьбы: давай поедем домой, на Кубань. Так нет! Тут, мол, в Сибири, горы, тут рыба… пельмени… А у нас не горы? Не рыба? А пельмени на Кубани нельзя стряпать? — И Денис Антонович с таким азартом обрушился на новый ряд пластов, что только комки полетели.

— Поезжайте теперь, — не без хитрости посоветовал Иван Иванович.

— Теперь?.. Куда же я поеду, когда я в эту Сибирь врос по самые уши? Четверо ребят от сибирячки! Все равно, что взял я четыре цепи да четыре раза приковал себя к дереву. Разве уйдешь?

— Вот я скажу Елене Денисовне! Она вам задаст!

— Скажите! Она характер мой знает. Я хохол вредный, упрямый. Она меня так и зовет: «поперечный». Однако при всей своей поперечности не смог я ее переупрямить. И удивительное дело. Ездил я на Кубань к родне года три назад. В отпуске был. Но даже не догостил до конца. Загорелось одно: домой! Это в Сибирь-то «домой»! Мы с Леной тогда в Мартайге на приисках работали. Родные уговаривают: поживи, погости! Яблоки скоро поспеют… Сливы, вишен, черешни — хоть завались! Нет, хочу домой! У нас, говорю, в Сибири, горы — во! Рыба — во! — Денис Антонович размахнул руками, не выпуская лопаты. — Пельмени, говорю… А у нас, спрашивают, разве не рыба? Чем наши горы хуже? Пельмени? В любое время, пожалуйста. И сделали. Я сам фарш готовил… Да не такие они были, как у Елены Денисовны! Нет, говорю, то, да не то! Горы не те, пельмени не те, и поеду-ка я лучше в Сибирь. Так и погиб казак! — закончил Хижняк с легким вздохом.

10

Варвара вернулась очень быстро. Но она успела переодеться по-домашнему. В серенькой кофточке с широкой пряжкой на замшевом поясе, в темной юбчонке и простых сапожках, она выглядела еще моложе и милее.

— Ну, Варя, потрудись, товарищ комсомол, а мы с Иваном Ивановичем покурим маленько, — сказал Хижняк. — Как там дома? Чем собирается удивить нас сегодня Елена Денисовна?

— Она сделала все, что можно, и даже больше, чем можно, — ответила Варвара, с хмурым лукавством взглядывая на Ивана Ивановича.

Красивое лицо ее с нежно заостренным подбородком горело румянцем.

— У Елены Денисовны обед уже готов и пирог сидит в духовке. Но сама она опять убежала в больницу: трудный случай в родильном.

— Значит, ее вызвали? — задумчиво спросил Хижняк, доставая добротный кисет.

— Вызвали. — Варвара снова значительно глянула на Ивана Ивановича.

— А пирог в духовке?

— В духовке.

— Подгорел, наверно!

— Нет, не подгорел! Елена Денисовна нашла себе новую помощницу.

— Помощницу?

— Да, она выдернула ее прямо из машины и заставила стеречь молоко на плите, пирог и Наташку… Это ваша жена приехала, Иван Иванович, — тихо добавила Варвара.

— Ох, Варя! — Иван Иванович, уже насторожившийся, заулыбался, просыпал табак из бумажки, которую собрался было свернуть, без разбега, точно лось, перескочил через изгородь, и большими шагами пошел к поселку.

Хижняк поднял лопату, начал вяло копать, но одолеваемый доброжелательным любопытством, остановился:

— Как жена-то тебе показалась?

— Ничего! По-русски, должно быть, красивая. У нас, якутов, таких нет. Волосы светлые, как у Наташки, а глаза зеленые.

— Хм! Что ж, ты думаешь, красиво, когда зеленые глаза?

Варвара смутилась, но, помедлив, ответила убежденно:

— Если Иван Иванович выбрал с такими глазами, значит, это очень красиво.

Когда Аржанов рванул дверь, Ольга уже была на пороге и чуть не упала ему навстречу. Он подхватил ее, целуя, внес в комнату.

— Родная! Родная! — твердил он одно лишь слово, обеими ладонями сжимая ее голову, любовно всматриваясь в ее радостное лицо. — Оля, родная! Родная моя! — И он опять целовал ее, а она гладила его плечи и руки, задыхаясь от счастливого волнения. — Почему у тебя земля на щеке? — спросил он удивленно и покраснел: — Это я сам в земле! Милая, прости, я совсем забыл! Мы копаем огород с Денисом Антоновичем. Как я рад! Я рад, как мальчишка! — Иван Иванович снова обнял жену и рассмеялся заразительно весело.

Двухлетняя Наташка выбралась из своего гнезда — просторной корзины, где находились ее игрушки, и, подойдя поближе, доверчиво уставилась на больших смеющихся и целующихся людей.

Ольга глянула в пытливые детские глазенки, уголки ее рта горестно опустились, и она заплакала, прислонясь головой к плечу мужа.

— Теперь, Оля, ничего не поделаешь! — тихо, тоже сразу опечаленный, сказал Иван Иванович. — Не плачь, дорогая! Вон, Наташка, глядя на тебя, тоже плакать собирается. Уже губы распустила… Вот и заревела! Видно, и мне плакать придется.

— Кто обидел мою хорошую? Что случилось? — весело заговорила с порога жена Хижняка, очень миловидная моложавая женщина.

Хотя на дворе было еще по-весеннему зябко, Елена Денисовна, одетая в легкое платье, вся разрумянилась. От нее так и веяло здоровьем. Она на ходу приласкала дочь, успокоила и даже рассмешила Ольгу, рассказав, как Наташка встретила на днях Паву Романовну…

— В первый раз увидела вместо воротника целую лису с головой и с хвостом. Подходит к нашей щеголихе и говорит: «Пусти на пол». Видит, что лапки у зверя есть, зачем же его на плечах таскать? Все кругом засмеялись, а Пава вроде обиделась. Пришлось постращать девчонку, чтобы не приставала: укусит, мол, лисонька.

Иван Иванович грустно улыбнулся:

— К чему пугаете детеныша?

— Надо же, чтобы этот детеныш хоть чего-нибудь боялся! Они в садиках-то вон какие развитые! — с комической серьезностью сказала жена Хижняка.

Кастрюли и сковородки у нее передвигались по кухне словно сами собой, и все спорилось в ее ловких быстрых руках.

Ни на минуту не переставая заниматься делом, она рассказывала:

— Мальчик родился. Такой крупный да славный. Мать-то совсем было замучил, а под конец сам задохнулся. Акушерка дежурила молодая, испугалась. Я двадцать лет принимаю, а тоже струсила: мертвый, да и только! Повозилась с ним порядочно, пока вздохнул. И не успел вздохнуть, закатился ревом. Ну, думаю, реви теперь на доброе здоровье, у меня дома событие, некогда на тебя любоваться!

— Там я нахлебником, а живу в этой половине, — сказал Иван Иванович, поднимаясь с чемоданами на крыльцо дома с другой стороны. — Хижняки — замечательные люди. Вот ты подружишься с ними!.. У них еще девушка живет: Варвара Громова…

— Девушка? — повторила Ольга, опуская свертки и сумки на стул в комнате, явно предназначенной для столовой; снова обняла мужа, но, прижимаясь к его груди, спросила. — Та девушка, которая прибегала?

— Да. Бывшая моя пациентка: я ей делал операцию прободного аппендицита. Она учится у нас в школе фельдшеров и работает в больнице. Имеет семилетнее образование (школ теперь в таежных улусах стало много), но дикая сначала была, застенчивая, слова не добьешься, а сейчас просто развернулась. И красавица какая!..

— Ты не влюбился?

— Куда мне! Ей от молодежи отбою нет.

— Только это и помешало? — обиженно отодвигаясь, спросила Ольга.

— Ты сама знаешь, что помешало! — Иван Иванович засмеялся и притянул ее к себе.

11

Стол к обеду был накрыт, Хижняк, умытый, в вышитой чистой рубашке, раз пять выходил на крыльцо — прислушивался, не хлопнет ли дверь в соседней половине; Варвара уже бросила поправлять накидки, дорожки, занавески и помогала двум старшим мальчикам починять волейбольный мяч, а Иван Иванович с женой все еще не возвращались.

— Я схожу за ними, — не вытерпел Хижняк.

— Тебя только там и недоставало! — серьезно отозвалась Елена Денисовна. — То-то, поди, ждут!

— Да ведь поздно… Обед остынет и перепреет.

— Если остынет, то не перепреет. Сделай себе бутерброд, налей заодно стопочку. Совсем извелся, бедный!

— Еще бы! — закипятился Денис Антонович, обижаясь, точно маленький. — Так поработали!.. С утра ведь…

— У тебя с утра, а там люди почти год не виделись. Подождем, нельзя иначе.

— Стало быть, нельзя, — уступил Хижняк, хмуро улыбаясь. — Помнишь, как я с Кубани вернулся?

— Ладно уж! — вполголоса сказала Елена Денисовна, осторожно расчесывая волосы сидевшей у нее на коленях Наташе, такой же круглой, румяной и голубоглазой, как она сама. — Вот оно мне, возвращение-то твое! — Она подбросила дочурку, любуясь ею, пошлепала ее по крепкой спинке, подбросила еще и расцеловала, приговаривая: — Ах ты, колобок мой хорошенький!

Женщина завязала бант в белокурых локонах дочери, лежавших на ее головке, как пышные кисти черемухи, и, выпрастывая концы ленты, снова взглянула на мужа.

— Очень уж просто мы с тобой живем, отец! — Ребятишек назвать по-интеллигентному и то не сумели. Эка невидаль: Наталья, Михаил, Павел да Борис! У людей-то вон Алики да Милорики. А жена Пряхина всех перещеголяла: Ланделий у ней да Камилочка. Ланделий! Вот имечко, так конфетами и пахнет! Она и себя из Прасковьи в Паву переделала. Все по-заграничному. Собиралась еще фамилию переменить, да сам не согласился. Так и осталась Пава не Пряховской, как ей хотелось, а Пряхиной…

— Мир дому сему! — провозгласил Платон Логунов, появляясь на пороге с тяжелым свертком в руках. — Как живете, добрые люди?

— Добрые добром и живут, — отозвалась весело Елена Денисовна. — Проходите!

— Я с тем и явился, чтобы сразу на кухню, — ответил Логунов, кладя сверток на кухонный стол.

Все четыре угла большой комнаты имели отдельное назначение: кухни, передней с вешалкой, детской с кроватью двух старших мальчуганов и столовой с просторным столом под светлой клеенкой. Одна дверь из этой комнаты вела в спальню взрослых Хижняков, вторая — в маленькую комнатку Варвары.

— Рады бы пригласить в другое место, да некуда, — сказала Елена Денисовна на слова Логунова. — Мы с гостиными-то сроду не живали. У нас все тут. Можно бы разгородить, места много, да я не хочу: люблю, чтобы хозяйство находилось у меня перед глазами. Что это вы принесли? Вот транжира! Все равно не приму на постоянный стол, и не задаривайте: некогда мне, верчусь, как белка…

— Добрая белка… — заговорил было Хижняк, но Логунов бесцеремонно оттер его плечом и сказал просительно:

— Может, все-таки примете?

— Нет, не могу, и не думайте. Есть столовые…

— Да ведь приятнее по-семейному, — вмешался снова Хижняк, выставляя над плечом Логунова свой рыжий чуб и вздернутый нос.

— Уйди ты, не юли, хвастуша! У меня семьища, у меня работа, а он готов еще общественную столовую дома открыть. Нет, баста! И для себя будем готовые обеды брать.

— Ты посмотри, чего он привез: рыбы, масла, лимонов…

— Вижу. За гостинцы спасибо. А насчет того, чтобы на стол принять… Невозможно ведь, Платон Артемович! Честное слово! Вот по выходным разве…

— Хотя бы по выходным…

— Когда я сама не дежурю…

— Конечно, когда не дежурите. В остальные дни Варя вас заменит: она будет готовить, а мы ей, как и вам, помогать.

Елена Денисовна добродушно рассмеялась:

— Она уж сготовит!

— Я, правда, не успела освоить это дело, — сказала Варвара, ласково взглянув на подошедшего к ней Логунова; она только что зашила покрышку мяча и все еще держала иглу в своих узких пальцах. — Мы здесь лишь помощники повара, — продолжала Варвара, машинально завязывая узелками оставшуюся нитку. — Столовая — удобно, но дома тоже надо уметь. Хорошо, когда умеешь.

— Научись, а потом милый заставит тебя возле плиты жариться, — подтрунила Елена Денисовна.

Варвара, вдруг опечаленная, посмотрела ей в глаза.

— Мой не заставит, потому что никогда ничего такого не будет. А мне… — Она тихонько воткнула иглу в сжатый кулачок, сразу выдернула и, как будто любуясь мгновенно выросшей каплей крови, улыбаясь дрожащими маленькими губами, поднесла к ним уколутую руку. — Мне ведь не больно. — Она повернулась так круто, что ее косы хлестнули побледневшего Логунова, и убежала в свою комнату.

— Вот дурная! Надо же уколоть себя до крови! — сказала испуганно Елена Денисовна. — О чем она?.. Что ее растревожило?

Жена Хижняка была мастером жизненных дел и знала все, что касалось ее семейства. Она приняла Варвару как родную, искренне полюбила и до сих пор прекрасно разбиралась в ее настроениях.

Впервые поставленная в тупик, она остановилась в нерешительности у порога девичьей комнатки. Хотелось войти, расспросить, но чуткость подсказывала повременить с этим, и женщина отошла, осторожно прикрыв дверь.

— Пусть отдохнет, успокоится, — сказала она, дружеским кивком отозвав Логунова. — Очень уж много у нее работы и нагрузок всяких. Теперь еще начала готовиться к поступлению в институт. Нервы-то и не выдерживают!

12

— Они идут! — сообщил торжественно Хижняк, ходивший от стола к столу с тарелками и ножом в руках. — Шеф-повар, слово за вами!

— Уже в сборе? — удивился Иван Иванович, входя следом за Ольгой. — Как дела огородные?

— Еще на хорошую зарядку осталось. Старый огород мальчишки одни вскопают, там мягко. Рассада давно в землю просится, а тепла нет. — И Денис Антонович повел всех в спальню, смотреть его питомцев.

Растения, посаженные им в самодельные бумажные стаканчики, зеленели на окнах и в большой комнате, но здесь стояли особенные: тыквы и огурцы уже с цветом, настурции, астры, левкои.

— На кухне то жара, то прохладно, а здесь климат более умеренный, — говорил Хижняк, любовно прикасаясь к растениям, выпрастывая завернувшиеся листья; что-то отщипнул, поправил, переставил, пощупал землю; лицо его при этом приняло значительное выражение. — Хочу вырастить тыкву, чтобы на три пуда потянула.

— На три фунта не хочешь? — крикнула от плиты Елена Денисовна. — Не будет здесь тыква расти, и зря ты споришь и свет в комнатах загораживаешь… Все окна заколотил своими полками. Подумать надо! — весело жаловалась она, усаживая за стол гостей и домочадцев. — Редиска, лук да картошка хорошо растут, так нет — подай ему тыкву. Не вырастет!

— Вырастет! Выкопаю ямки, положу туда по ведру навозу горячего, сверху — по ведру земли… Оставлю на каждой тыквочке по две плети, на плетях только по две завязи, да поливать с навозной подкормкой…

— Опять про то же! — Елена Денисовна, словно извиняясь, взглянула на Ольгу. — За стол ведь сел…

— И розы цветут роскошней на навозе, — не унимался Хижняк. — Какой это поэт сказал?

— Такой вот, вроде тебя…

Ольга рассмеялась громче всех. Ей очень понравились и неуклюжий, широкоплечий Денис Антонович, и жизнерадостная его жена, и мальчики, в отца синеглазые и рыжеголовые, — не говоря уже о Наташке, — и эта комната с высокими окнами, почти сплошь заставленными зеленью.

— А где Варя? — спросил Иван Иванович и посмотрел, чего бы взять себе на тарелку. — Икры, пожалуйста, — сказал он Елене Денисовне, — и винегрету можно… Рыбы? Кладите и рыбу. Давайте все подряд! — Он рассмеялся и снова спросил: — Где же Варя?

— Ей нездоровится, — тихо ответил Логунов.

— Совсем нет! Я здорова, — сказала Варвара, выходя из своей комнаты.

Она подошла к столу и остановилась, тревожно и по-детски застенчиво улыбаясь одной Ольге. Может быть, детскость придавали ее улыбке припухлые маленькие губы, может быть, открытый, хотя и чуточку насупленный взгляд. Ольга снова отметила ее своеобразную красоту: и этот нежный румянец тугих щек, и глянцевито-черные монгольские глаза под легкими крыльями бровей; чуть вкось прорезанные глаза, страстный блеск которых не смягчался ни мерцающей тенью ресниц, ни общим выражением ясной, молодой доброты. Заметила она и то, что особенно украшало лицо Варвары, — умную одухотворенность, говорившую о большой, напряженной внутренней жизни девушки. А все вместе вызвало у Ольги чувство симпатии, невольно внушавшееся каждому, кто вглядывался в это лицо.

— Еще одна моя дочка! — сказала Елена Денисовна, освобождая место для Вари между собой и Логуновым. — А старший сын на материке, учится в институте.

Хотя Варвара родилась в тайге на оленьей шкуре и выросла в юрте, но ее родство с Еленой Денисовной, с Наташкой, так и потянувшейся к ней влюбленным взглядом, было для Ольги совершенно неоспоримым.

— Борис приедет нынче на каникулы или их опять на практику отправят? — спросил Логунов.

Имя молодого Хижняка сразу напомнило Ольге морской простор, свежий ветер и разговоры с Борисом Тавровым. Она посмотрела на Ивана Ивановича. Он сидел рядом с нею и смеялся глазами, глядя на оживленное лицо Дениса Антоновича. И еще руки его говорили: сильные, большие, широкие в кисти, но ловкие и умные, руки хирурга, которые никогда ничего не роняли и не опрокидывали!

«Настоящий он человек у меня!» — радостно подумала Ольга.

— Что, Оля? — спросил Иван Иванович, чутко обернувшись на ее взгляд.

— Вспомнила попутчика, который беспощадно пилил меня всю дорогу, — сказала Ольга с улыбкой. — Меня, правда, есть за что ругать. Но я подумала: к тебе и он не сумел бы придраться!

— Почему тебя обижали попутчики? — спросил Иван Иванович Ольгу поздно ночью, рассказав ей о собственном житье-бытье.

— Один попутчик инженер Тавров. Он походил на партийного работника, который не терпит, чтобы возле него болтались праздные люди. Он говорил мне такие вещи!..

— Какие же именно?

— Назвал растратчицей за то, что на меня зря тратили народные деньги. Сказал, что я виновата в своей никчемности, другие студентки и детей имеют, и учатся. Вообще он был не очень-то деликатен. Даже сравнил меня с отсталыми женщинами, которые только нынче сняли паранджу. По его рассуждениям, я оказалась даже хуже их, ведь возможностей-то у меня больше.

— Бедная моя женка! — Иван Иванович неясно провел ладонью по пышноволосой голове Ольги. — Не надо придавать этому значения, ведь иные судят обо всем с наскока. Для них не существует никаких исключений из общего правила…

— Я сама не хотела бы стать таким печальным исключением, — с живостью ответила Ольга, обхватывая обеими руками широкие плечи Ивана Ивановича и любовно засматривая ему в лицо. — Но ты знаешь, когда меня ругали, я чувствовала себя крепкой и сильной. А сейчас, когда ты жалеешь, я как маленькая деточка.

— Не стану больше жалеть! — пригрозил он, но снова обнимал ее, носил по комнате, глядел и не мог наглядеться. Ольга радовалась, плакала и говорила ему тысячу нежных глупостей, на которые способны лишь влюбленные. Она столько дней и ночей тосковала о нем, о таком вот точно, каким он был теперь возле нее. Если время, прожитое в разлуке, наложило на него свою отметину, то эта перемена воспринималась ею как совершенно необходимое. Как бы он ни переменился, она все равно сразу узнала бы его среди сотен других.

— Как хорошо… жить вместе! — сказала она счастливым, сонным голосом, уже погружаясь в теплоту дремы.

13

Утром, еще не открыв глаза, она почувствовала, что Ивана Ивановича нет рядом с нею. Неужели ушел на работу? Ольга прислушалась. Да, в комнатах тихо.

«Почти год не виделись… Приехала за тридевять земель, а он в первое же утро сбежал, — с обидой и недоумением подумала Ольга. — Неужели нельзя попросить отпуск хоть на несколько дней?!»

Она, точно наяву, представила мужа в операционной, в белом халате, внешне спокойного, но увлеченного, и рассмеялась. Ведь он всегда был такой, с первого дня их совместной жизни. Сколько сорвано пикников и семейных вечеринок! Сколько билетов возвращено в театральные кассы!

Ольга приподнялась и посмотрела на столик возле кровати. Там лежала записка.

Так и есть:

«Моя родная! С какой радостью побыл бы еще с тобой! Но сегодня в десять часов срочная, серьезная операция…»

— Конечно, срочная и серьезная! — прошептала Ольга, баюкая записку в ладонях. — Разве может быть иначе?! Ушел и даже не разбудил свою ленивицу! А я после дороги спала, точно сурок. Наверно, ходил тут на цыпочках.

Ольга вообразила мужа ходящим на цыпочках, рассмеялась и настороженно притихла, заслышав шаги в коридоре.

— Вы еще в постели? — послышался голос Павы Романовны. — Какая вы, однако, неженка! Вставайте, а то я все равно войду.

И она вошла в большом платке с кистями, накинутом на ее плечи, словно белая бурка.

— Зари любимица, румяное дитя… — заговорила она нараспев и сразу пояснила: — Это из стихов Игоря Коробицина, нашего механика. Он пишет неплохие стихи, клянусь честью, однако, большой чудак: грезит какими-то скрытыми возможностями и не дает себе покоя. Прекрасный работник, на производстве его ценят, но не всякому ведь посчастливится изобрести паровоз! Тогда от изобретений деваться некуда было бы. Вы понимаете?

— Нет, не понимаю, — ответила Ольга и потянулась за бельем и платьем.

— Я хочу сказать, что чрезмерное самолюбие — такой же бес, как, например, ревность. Зачем отравлять свою жизнь?..

— Мне кажется, это очень разные чувства, — сказала Ольга, не сумев скрыть иронии по поводу немудреной философии гостьи. «И чего умничать, раз бог ума не дал!» — подумала она, продолжая одеваться.

— Вы меня, дорогушечка, не осуждайте, если я что-нибудь неладно скажу, — с обезоруживающей улыбкой сказала Пава Романовна. — Может быть, я правда глупая, — тут Ольге стало даже не по себе от ее неожиданной проницательности, — да к тому же не очень образованная. Я иногда такое ляпаю, что мой бедный Пряхин готов сквозь землю провалиться. Но ведь каждому хочется показать себя с лучшей стороны.

— Вы всегда сразу… разоблачаетесь? — спросила Ольга, сбитая с толку искренним простодушием Павы Романовны.

— Это уж как придется! — отвечала та со вздохом, и обе от души рассмеялись.

— Я до замужества была очень хороша, — продолжала болтать Пава Романовна, бесцеремонно наблюдая, как Ольга натягивала чулки. — Но беременность ужасно уродует фигуру, а аборты запретили… Просто несправедливо, клянусь честью! — Она стукнула по столику маленьким кулаком и добавила горячо: — У нас столько говорят о красоте здорового тела, а какая может быть красота у много рожавшей женщины?! Конечно, дети — цель жизни, это и Пряхин мой всегда твердит. — На минуточку поток слов прекратился: Пава Романовна нюхала духи, не вынимая пробки из флакона. — Нет, надо серьезно заняться собой, не хочется сходить со сцены к тридцати годам. Я не хочу так рано стариться.

Ольга собиралась положить на место взбитую ею подушку, но в наступившей тишине раздались всхлипывания. Пава Романовна плакала… От неожиданности Ольга выпустила из рук подушку и присела на край постели, даже не сделав попытки утешить гостью.

Чем еще собиралась огорошить ее эта удивительная женщина?!

— Милочка! Мне необходимо сделать аборт! — порывисто сказала Пава Романовна и села на кровать рядом с Ольгой. — Попросите Ивана Ивановича… Он любит вас, он вас послушает. Ради бога! Вы знаете, я уже просила его, он отказал наотрез. Мужу я заявила, что лучше умру… Мой Пряхин прекрасный человек, но я не могу признаться ему, что беременна не от него…

Пава Романовна уловила вспышку испуганного удивления на лице Ольги, усмехнулась, встала и мягкой ручкой поправила, точно обмела, белоснежное пикейное одеяло.

«Какой цинизм! — подумала Ольга. — И в то же время сколько простодушной веселости, а откровенность просто редкостная».

— Я специально ездила в Укамчан, но знакомый хирург тяжело заболел, — с настойчивостью продолжала Пава Романовна, поведя по комнате сосредоточенным в себе взглядом. — Теперь вся надежда на Ивана Ивановича.

— Он не пойдет на то, что запрещено законом.

— Ах, боже мой! — Черные глаза Павы Романовны ярко заискрились. — И в наше время приходится иногда обходить законы! Войдите в мое положение… Ведь я на все пойду теперь, к любой знахарке кинусь! А у меня семья: мать больная, детей двое. Неужели нельзя оказать снисхождение человеку?! Ведь и Пряхин пригодится Ивану Ивановичу, клянусь честью! У него такие знакомства, такие связи!

Ольга смотрела на нее в серьезном раздумье: в самом деле, положение незавидное!

— Я поговорю, — сказала она нерешительно, — но заранее уверена, что из этого ничего не выйдет.

14

Долина спускается к речке Каменушке двумя широкими террасами. На нижней, вдоль берега, — рощи тополей и заросли живучего краснотала. Там приисковый парк. Кое-где в бледной по-весеннему зелени сереют избушки, окруженные низкими плетнями. На верхней террасе раскинулась вся масса домов поселка. Выше по склонам гор — огороды и еще не раскорчеванные порубки. Над кромкой отступивших лесов поднимаются в небо скалистые серые вершины, покрытые лишь мхом и лишайниками, владения геологов да медведей.

Ольга стояла у открытого окна и рассматривала новую местность, где ей предстояло теперь жить. Она глядела на гольцовые хребты и думала о том, что они медленно, но упорно разрушаются и со временем исчезнут, как те гиганты животные, которые жили когда-то на севере. Горы походили еще на погибающие деревья, сохнущие с макушек, — не очень-то веселый вид, если бы не этот городок-поселок!

Надо было поднять столько неудобной целины под огороды! Говорят, раньше на приисках огородничеством не занимались: тайгу считали нежилым местом. Правда, суровая она, но сколько здесь богатств! Где еще можно увидеть такие горы? А лиственницы с их серыми стволами, под голубовато-зеленой дымкой молодой хвои?! А кедровые стланики, чернеющие, как брошенные шубы, на серых каменных осыпях?

— Хорошо. Очень! — сказала Ольга вслух и снова с тряпкой в руке обошла комнаты, сметая невидимые пылинки со стульев и подоконников.

В квартире теперь все блестело. Даже простенькая мебель, передвинутая по соображениям новой хозяйки на другие места, глянула веселее. В столовой богатый ковер, белоснежная скатерть; на буфете немножко искусственных цветов в синей с золотом вазе: полевые еще не выросли, садовых здесь нет… Оконные шторы, сделанные покойной матерью, спадают почти до полу. Когда Ольга решила поехать куда-то на край света, отец передал ей часть привычных, дорогих ему вещей.

— Пусть они на холодном севере напоминают тебе о родном доме, о детстве, — сказал он.

Ольгу очень растрогала тогда его неожиданная забота, и теперь она с нежностью представила своего милого ученого-родителя, далекого от мелочей жизни. В самом деле, совсем по-другому стало выглядеть жилище таежника Аржанова!

Так же уютно бывало в комнатах, где хозяйничала покойная мать. Она была добрым гением семьи, и это являлось оправданием ее жизни. Ольга часто сожалела, что была еще маленькой, когда мать властвовала в доме.

Отец отличается редкостной рассеянностью.

За ним надо следить, как за маленьким. После смерти матери эту заботу взяла на себя тетка Ольги, потом поочередно старшие сестры.

Хорошо, если твои домашние хлопоты действительно необходимы! Пока у Ольги был ребенок, она каждую минуту ощущала себя занятой важнейшим делом, даже когда просто гуляла со своей девочкой. Другое дело теперь… Может быть, подсознательно. Желая отвлечься от пагубных мыслей, Ольга сразу ухватилась за вновь возникшую у нее идею устроить удобнее кабинет мужа.

Она выглянула в коридор — позвать уборщицу, чтобы та помогла перенести вещи, но вдруг передумала, прошла мимо женщины, домывавшей пол, и остановилась на крылечке.

«Зря я бросила машиностроительный институт, когда родилась дочка, тем более что училась отлично, — сказала она себе с горечью. — Струсила малодушно перед трудностью учиться и одновременно воспитывать ребенка. А Ваня слишком легко отнесся к моему уходу из института. Ведь другие учились и детей растили, и материально были обеспечены гораздо хуже нас. Как мы сплоховали тогда!»

Тревожило Ольгу и обещание переговорить с мужем, опрометчиво данное Паве Романовне: знала ведь, что Иван Иванович не согласится сделать аборт, сама никогда не подтолкнула бы его на это. Отчего же согласилась стать посредником?

Пава Романовна перед уходом взяла с нее честное слово, что она придет вечером к Пряхиным вместе с Иваном Ивановичем. Значит, переговорить нужно сразу, как только он вернется с работы. А почему нужно?

«Я ничего не скажу ему, и мы никуда не пойдем сегодня», — решила Ольга, увидев Ивана Ивановича, и пошла, почти побежала ему навстречу.

Он тоже быстро шагал по тропинке, окаймленной мелким кустарником, и Ольга еще издали разглядела, как играла на его губах неудержимая улыбка. С минуту они стояли молча, глядя друг на друга.

— Кто пойдет впереди? — спросила Ольга серьезно.

— Конечно, ты! Я хочу смотреть теперь только на тебя.

— Нет, ты веди меня. — Ольга посторонилась и продела руку под его локоть.

Идти было неудобно, но весело, и оба смеялись, и, заметив их, рассмеялась Елена Денисовна, вышедшая с пустым ведром на свое крыльцо.

— Водоносы мои сбежали! Придется самой…

— Давайте я принесу, — вызвалась Ольга и шутя отняла у нее пустое ведро. — Готовлю я неважно: всегда приходилось жить так, что кто-то брал на себя заботу о кухне. Но вы можете использовать меня на любой подсобной работе.

Дом стоял у края верхней террасы. По ступеням, выбитым в каменистой земле, Ольга и Иван Иванович спустились к бывшему руслу. Оно было сплошь изрыто старателями, а вода отведена канавами на горное производство. Над грудами речного песка и гальки перекинут мосток для пешеходов. На другом берегу плотный плетень крохотного огорода. Золотая пыльца осыпалась с ветвей ив. В деревянном срубе, опущенном в яму, светлела хрустально чистая вода источника, в которой отражался голубой кусок неба, сквозивший между ветвями тополей. Здесь пахло влажной землей и тополевыми листьями, еще полуразвернутыми, клейкими.

Ольга почерпнула воды, выпрямилась гибко, молодо.

— Теперь я, — сказал Иван Иванович, берясь за дужку ведра.

— Нет я! — заспорила Ольга. — Ты уже потрудился достаточно! Надо же так: жена приехала после долгой разлуки, а он за целый день ни разу не забежал домой…

— Была очень сложная операция, — ответил он, радуясь упреку.

— А потом?

— Потом переливание крови и еще одна операция. Район у нас огромный, работы страшно много. Приезжают ведь и издалека… Даже из соседних областей. Но здесь я работаю главным образом как общий хирург: нейрохирургия отошла на задний план. А ты чем занималась?

— Я устраивалась и наводила порядок в квартире. У тебя там обжит по-настоящему только письменный стол.

Толкая друг друга большим ведром и расплескивая воду, они прошли по гладко утоптанной прибрежной дорожке и через мостик.

У крыльца столпилась вся семья Хижняков.

— Ну как, Иван Иванович?.. Успеем сегодня в городки сразиться? — спросил Хижняк. — Народ уже идет на площадку.

— Не мешало бы, но я с утра не видел свою женушку! Теперь часы отдыха надо планировать по-иному.

— Зачем же! — горячо отвергла его намерение Ольга. — Я очень люблю смотреть, когда играют! И сама стану играть, не в городки, конечно, а в теннис, волейбол. Но… — В глазах ее дрогнуло беспокойство. — Я обещала жене Пряхина, что мы будем у них сегодня…

Иван Иванович поморщился.

— Прасковья поплясать любит, — заметила с усмешкой Елена Денисовна. — Пава-то Романовна, — пояснила она, поймав недоуменный взгляд Ольги. — У них все вечеринки-складчины. Она сама ничего не вкладывает, кроме хлопот. А на хлопоты горазда. Вообще активистка: ни одного спектакля в клубе не состоится без ее участия. Бедовая!..

— Мне вообще не хочется идти, — заговорила Ольга, принимая за скрытый намек последнее выражение Елены Денисовны. — Но ведь надо же.

— Конечно, надо, — уже серьезно сказала Елена Денисовна. — Вместе ведь придется жить и работать.

15

— Ты понимаешь, как у нее трудно получается?

Иван Иванович сидел у стола, положив перед собою сильные руки, и молча смотрел в окно. Брови его были насуплены.

— Я понимаю только одно: это мерзость, — сказал он наконец. — В мерзостях же я никогда не участвовал. Ты можешь не мучиться тем, что выдала мне чужой секрет. Этот секрет давно известен: тут все живут на виду, точно под стеклянным колпаком. И трудных переживаний у Павы Романовны нет. У людей ее склада все легко.

— Нет, она очень переживает и раскаивается, — промолвила Ольга, вспоминая простодушную искренность Павы. — Она говорила, что готова умереть.

— Вряд ли!..

— Она плакала! — пыталась оправдаться Ольга за взятую на себя миссию посредницы.

— Слезы у таких женщин — рефлекс условный, выработанный годами притворства. Я очень прошу: не вмешивайся ты в это грязное дело. Есть у них протеже — мой коллега Гусев, пусть к нему и обращаются.

Дом, в котором жил главный бухгалтер приискового управления Пряхин, был построен в виде коттеджа и обнесен невысокой сквозной оградой. От ворот к террасе желтела широкая дорожка со следами автомобильных шин на песке. В круге, очерченном ею, зеленел дерн и чернели пустые еще клумбы. За тонкими ветвями молодых лиственниц виднелись в углу ограды новенькие сараи. Новизна всего сразу напомнила Ольге чистенького Пряхина.

На террасе Ольгу и Ивана Ивановича встретила Пава.

— Ах, как я рада! — заговорила она, бойко повертывая от одного к другому красивую головку, блестя каштановыми кудрями. — Пряхин тоже будет рад. Очень! Очень! — И она пошла вперед, яркая, словно только что вылупившаяся бабочка, в своем платье из пестрого шелка. Никаких следов слез, грусти, раскаяния не замечалось на ее сияющем лице.

— Вот познакомьтесь! Это жена нашего уважаемого Ивана Ивановича, — обратилась она к группе мужчин в столовой, среди которых Ольга узнала секретаря райкома Скоробогатова и Пряхина, подтянутого даже в домашней обстановке.

Все встали, подошли здороваться, и трое, в том числе сам хозяин, поцеловали Ольге руку.

— Игорь Коробицын, — представился один из этих трех, выпрямляясь перед ней.

Она вспомнила о том, что он хороший механик, и поглядела на него с любопытством. Может быть, он учился в одном институте с ней? По виду Игорь был типичный маменькин сынок: тонкий, впалогрудый, захоленный до хрупкости. Бледным лицом и темными, лихорадочно горевшими глазами он больше походил на поэта-неудачника, чем на хорошего механика.

— Пойдемте, я покажу вам свое потомство, — предложила Пава Романовна и, подхватив Ольгу под руку, потащила ее в другую комнату.

В нарядно убранной спальне, с розовыми абажурами и розовыми бантами на никелированных кроватях, с пышно взбитыми постелями под кружевными покрывалами, она с неожиданной силой повернула к себе Ольгу и, тормоша ее, вся побледнев от волнения, спросила:

— Ну, как?

— Он сказал… — Ольга растерянно посмотрела в гладкий лобик Павы Романовны.

— Да не тяните! Ну, ради бога…

— Он сказал: это невозможно.

Руки Пазы Романовны сразу ослабели. Слезы хлынули из глаз. Она поднесла ладонь к лицу, точно защищаясь от удара, провела ею по мокрой щеке и, вцепившись в свои мягкие кудри и теребя их, опустила голову.

— Как же мне быть? — прошептала она, делая усилие, чтобы не разрыдаться вслух.

«Нет, она все-таки очень страдает, — подумала Ольга, глядя на нее, — и похожа теперь на красивого зверька, попавшего в ловушку».

Она хотела сказать что-нибудь утешительное, но пока раздумывала, Пава Романовна уже перестала плакать, сдернула со стула косынку, быстрыми, мелкими движениями осушила глаза, а вместе со слезами как будто стерла злое выражение с лица и стала прихорашиваться перед большим зеркалом.

Когда они вернулись в столовую, так и не повидав «потомства», Пава Романовна потребовала музыки для танцев…

— Я хочу плясать, — заявила она, выходя на середину комнаты. — Игорь, включите электролу! Дайте мне гопака.

И начала плясать… Она точно летела по кругу, отчаянно сверкая глазами и белозубым ртом, радостно вскрикивала, взмахивала руками, с увлечением выбивала ногами невиданные Ольгой коленца, и все у нее плясало: и плечи, и разлетавшиеся кудри, и нитка гранатов на шее.

«Вот бешеная! — подумала Ольга, невольно восхищаясь ее бурной пляской. — Ведь, наверное, страшная тяжесть на сердце…»

Отступая в сторону, она увидела у двери толстую старуху в черном платке и темном платье. Разительное сходство ее с Павой Романовной поразило Ольгу. Казалось, сама Пава, вдруг постаревшая, стояла за портьерой.

— Ох, бесстыдница! Ох, хулиганка! — шептала старуха увядшими губами, покачивала головой, вздыхала сокрушенно, а еще огневые глаза ее так и светились озорным сочувствием.

«Видно, ты тоже не отличалась раньше степенностью», — мысленно сказала ей Ольга и снова обернулась к плясунье; потом взглянула на мужа.

Иван Иванович сидел на диване, сдвинув брови, угрюмо и чуть растерянно смотрел на цветной вихрь, носившийся по комнате.

«Как можно веселиться с такой нечистой совестью?» — прочла Ольга на его лице.

Рядом с ним сидел Скоробогатов, скрестив на груди руки, и снисходительно поглядывал на всех круглыми внимательными глазами.

«Вам хочется потанцевать? Пожалуйста! Это ничему не повредит, хотя и пользы не принесет», — говорило выражение его большого лица, еще увеличенного лысиной.

Скоробогатов не пил вина, не играл в карты, не ухаживал за женщинами, поэтому с полным основанием считал себя кристально чистым и принимал за должное, если перед ним заискивали. В районе знали о прежних заслугах Скоробогатова, отмеченных орденом Красного Знамени, и все-таки недолюбливали его. Не любил его и Иван Иванович.

«Тебе скучно?» — спросила взглядом Ольга.

Иван Иванович дрогнул бровью и слегка отвернулся.

16

По утрам Ольга норовила встать пораньше и спешила на кухню приготовить кофе. Иногда она пекла оладьи или блинчики. Ее практика в кулинарии была незначительна, и оттого всякое достижение в этой области она переживала с гордостью.

Утро принадлежало ей.

— Как мне не хочется расставаться с тобой! — серьезно говорила она Ивану Ивановичу, провожая его на работу.

— Надо и тебе заняться чем-нибудь, — сказал он однажды.

— Чем же я займусь, если ничего не умею?

— А английский язык?

— Но ведь я не закончила курсы. Мне еще самой следовало бы учиться.

Иван Иванович любовно заглянул в грустное лицо жены: он-то хорошо знал, почему она не доучилась.

— Погуляй пока. Отдохни, — промолвил он ласково. — Я рад душевно избавить тебя от всяких забот. Вот если бы ты снова подарила мне сына или дочку… А сидеть дома одной, конечно, нехорошо… скучно.

— Очень нехорошо! — горячо откликнулась Ольга. — И не так скучно, как стыдно. Ведь меня не то угнетает, что ты занят целый день, а то, что я сама бездельничаю. Убрать в квартире, картошки начистить — разве это занятие для меня! И получается в нашей жизни страшный разрыв. Ты говоришь: отдохни. А от чего мне отдыхать, после каких трудов? Я вот приехала сюда и смотрю, сколько вы здесь понастроили на диком, голом месте! Асфальтированные дороги, заводы, города настоящие. Логунов рассказывал, да и сама вижу: все новенькое — и мне завидно. Радостно и завидно: я тоже хочу делать что-нибудь нужное. Посоветуй, пожалуйста, ты лучше знаешь, для чего я здесь могу пригодиться. — Ольга остановилась на дорожке, крепко сжав обеими руками локоть мужа, задержала и его.

Больница находилась уже рядом, и озабоченный взгляд Ивана Ивановича, хирурга и заведующего этим лечебным учреждением, устремился туда, а за ним и все его помыслы. Но женщина — жена — стояла рядом и ждала ответа. Можно ли было дать на ходу серьезный совет! Однако Иван Иванович любил ее и на минуточку еще вернулся к ней.

— У тебя очень увлекающийся характер, Оленька, — сказал он с доброй улыбкой. — Не надо разбрасываться. Раз уж ты остановилась в последнее время на курсах иностранных языков, то постарайся закончить их, хотя бы заочно. А для практики переведи для меня одну научную работу с английского. Сам я с ней никак не справлюсь.

Иван Иванович стоял возле постели недавно оперированного им якутского мальчика.

Юре, сыну учительницы из наслега, было пять с половиной лет, но он так серьезно посматривал на всех, так вдумчиво рассуждал, что доктор не шутя называл его иногда Юрием Гавриловичем.

— Как чувствуешь себя, Юрок? — спросил Иван Иванович, бережно забирая с подушки слабую, чуть влажную ручонку.

— Лучше, — медлительно проговорил мальчуган. Он хорошо владел русским языком. — Пальцами уже шевелю.

— Еще достижение! — Иван Иванович присел на табурет у койки, вопросительно взглянув на дежурного фельдшера Хижняка, откинул одеяло. — Да ты молодец совсем, — проговорил он, осторожно пробуя выпрямить ноги мальчика, до сих пор судорожно скрещенные в лодыжках и поджатые к животу.

— Определенно лучше, — сказал он и обратился к Хижняку: — А как движения в тазобедренных суставах?

— Чуть-чуть, но начинается ясное расторможение, а пальцами шевелит вовсю. Я ему наказываю: действуй больше, и — действует. Это боевой парень!

Улыбка, расцветшая в синих мохнатых от ресниц глазах Хижняка, словно перепорхнула в чернущие раскосые глазенки «боевого парня», и он сразу превратился в обычного пятилетнего ребенка.

— Скоро разрешим тебе сидеть, — пообещал Иван Иванович, с грустной нежностью присматриваясь к своему пациенту, который напомнил ему собственную утрату. Правда, у его дочки случилось другое: тяжелое осложнение после скарлатины, ко, наверно, такая же серьезная лежала она в подушках. Дети страшно взрослеют во время болезни, а этот начал болеть, когда ему было всего три года.

— Попробуй разогнуть ногу сам. — Иван Иванович, сочувственно морща губы, проследил за усилием ребенка, послушно преодолевавшего боль в онемевших мускулах.

Только капельки пота выступили над стиснутым ртом и на крутом лобике Юрия Гавриловича да глаза, будто помогавшие движению, выразили напряженную недетскую собранность.

— Я говорю — боевой! — произнес Хижняк, вздыхая с радостным облегчением; он тоже, вместе с подошедшим невропатологом Валерьяном Валентиновичем, всей душой принимал участие в испытании.

Валерьян Валентинович был похож на позолоченного Петрушку: золотые очки, острый нос в золотых веснушках, золотистые пряди длинных волос. Он любил детей, и они платили ему теплой взаимностью, подкупаемые его добротой и сказочной внешностью.

— Вот как я теперь умею, — похвалился мальчик и признательно посмотрел на докторов, разделявших его нешуточное торжество.

— Сегодня назначим тебе лечебную гимнастику, — решил Иван Иванович. — Денис Антонович станет с тобой заниматься. Будешь дрыгать ногами, как лягушонок. Потом ползать начнешь.

— Хорошо! — с готовностью отозвался мальчик.

Ему опротивела постель, он устал болеть и соглашался на все, лишь бы поскорее встать на ноги. Больше двух лет он пролежал в гипсе с парализованной нижней половиной тела.

Хирург Гусев, бывший до приезда Ивана Ивановича заведующим больницей, определил у него туберкулез позвоночника и упорно отстаивал свой первичный диагноз. Только когда ребенку стало совсем плохо, он согласился на консилиуме с мнением невропатолога и Ивана Ивановича, имевшего порядочный опыт по нейрохирургии.

После полутора месяцев клинического наблюдения маленького больного положили на операционный стол, и Иван Иванович удалил ему кисту, которая сдавливала спинной мозг. Никаких туберкулезных явлений не оказалось.

— Чудный малыш! — взволнованно говорил невропатолог, выйдя вместе с Иваном Ивановичем из палаты. — Недаром мы все за него так переживали! Теперь есть реальная надежда, что он со временем начнет ходить и даже бегать.

17

Иногда Иван Иванович возвращался из больницы возбужденный, но рассеянный, задумывался, отвечал невпопад. В такие минуты и Ольга и Хижняки догадывались, что он, сделав трудную операцию, все еще «обсуждает» ее, беспокоясь о состоянии больного. Случалось, что подобные настроения принимали затяжной характер — значит, шла тяжелая полоса, и хирург работал с большой нагрузкой, и душевной и физической. Но чаще Иван Иванович возвращался домой веселый. Тогда он шутил с Ольгой и возился с ребятишками, поднимая, по выражению Хижняков, дым коромыслом.

Так было в этот раз.

— Вам завести бы своих штук пять-шесть, — сказала Елена Денисовна, глядя на то, как Иван Иванович играл с Наташкой.

Рассерженная им девочка уже не в шутку била его мягкими ручонками, хватала за волосы, по-ребячьи жалела, смеялась и снова визжала от страха, когда он перекидывал ее через плечо, придерживая за крепкие ножки и перехватывая рукой, пока она, растрепанная, не съезжала ему под мышку.

— Будет тебе мучить ее! — попросила Ольга, глядя на него влажно сияющими глазами. — Ты с ней играешь, словно кошка с мышонком.

— Да ведь ей нравится!.. Пожалуйста, я перестану. Хватит баловаться! Иди к маме! — Он опустил Наташку на пол и не скрыл торжества, когда девочка побежала не к матери, а за ним. — Видите! Отчаянная какая! Наверно, вырастет летчицей.

Ольга смотрела на оживленное лицо мужа, на его расторопно-ловкие движения и думала: «Безусловно, нам нужен ребенок! Это заменило бы хоть немножко нашу утрату».

— Нет, вам нужно завести полдюжины ребятишек, — как бы отвечая на ее мысли, повторила Елена Денисовна. — То-то хорошо у вас будет!

Изредка они играли партию-другую в карты. На колени Елены Денисовны сразу взбиралась Наташка и глядела то на Ивана Ивановича, то на карточный веер в руках матери, терпеливо ожидая шумной ссоры. Ожидание ее всегда сбывалось. Иван Иванович любил сразиться в «козла», но еще больше любил посмеяться, поэтому жульничал, забавляясь искренним негодованием Елены Денисовны.

— Нет, с вами невозможно играть! — вскипала она, находя под клеенкой спрятанные им карты. — Что за мальчишество, в сам деле?!

— Вот, ей-богу, не видел! Как они туда попали? Просто удивительно! — смиренно уверял Иван Иванович, а веселые чертики так и прыгали в его глазах, и рука будто невзначай отгибала уголок сдаваемой карты.

Если сдавал его постоянный партнер Хижняк, то Иван Иванович движением бровей или пальцев показывал, кому дать карту, и в зависимости от этого тот подкидывал по одной или по две.

— Туда, туда! — не выдерживая, вслух озорничал доктор. — Честность в карточной игре — дворянский предрассудок, — говорил он, с огорчением глядя на карты, смешанные энергичной рукой Елены Денисовны.

— Вы настоящий шулер! — возмущенно объявляла она. — Баста! Я не хочу портить себе нервы.

А Иван Иванович смеялся от всей души:

— Карты для того и существуют, чтобы плутовать. Иначе это скука!

18

Каждый день, проводив Ивана Ивановича в больницу, Ольга занималась английским: много читала, работала со словарем, добросовестно переводя научный труд известного английского хирурга. Но тишина квартиры угнетала ее. Ей не хватало общения с людьми, а в последнее время она начала подозревать, что работа, которую она выполняла по просьбе мужа, не так уж необходима ему. Вероятно, он предложил ее с единственной целью дать жене занятие.

«Благодатель какой нашелся!» — обиделась Ольга, когда убедилась в этом, и разом охладела к заданию. В самом деле, зачем забивать себе голову всякими ненужными терминами?

В солнечный, яркий день она очутилась далеко за прииском. Похожая на пароход, плавучая землечерпалка-драга с лязгом и скрежетом передвигалась перед ней в огромном котловане. Ряд ковшей-черпаков, поблескивая высветленными стальными козырьками, с плеском выходил из мутной воды и бесконечно тянулся вверх, заглатываемый утробой машины. Черпаки шли конвейером; золотоносная порода, разжиженная водой, с чавканьем шлепалась через края переполненных ковшей обратно в котлован.

Иногда куст с размытыми корнями, а то и деревцо с обрушенного борта забоя косо пристраивались на конвейере, но рабочий, дежуривший с шестом в руках, сталкивал их вниз.

Ольга стояла и смотрела, охваченная странным волнением. По ту сторону долины серели, четко вырисовываясь в голубизне неба, каменистые вершины гольцовых гор. На этих горах тундра: мох, лишайники, карликовая береза, ниже — непролазная лиственничная тайга с подлеском ольхи и кедрового стланика… Глушь. И вдруг изумительная машина, настоящая плавучая фабрика! Только привезти сюда такую махину — настоящий подвиг.

«Если бы я не бросила учебу в машиностроительном институте, то могла бы стать хорошим механиком, — думала Ольга, любуясь драгой. — Чем лучше меня Игорь Коробицын? Теперь я работала бы и на сборке драг. Потеряла профессию и ребенка потеряла. Когда-то еще овладею английским языком, а время бежит, бежит!..»

Она подошла к сходням, сброшенным с борта драги на берег котлована, просительно взглянула на женщину в комбинезоне.

— Покажите мне, как вы здесь работаете. Меня это очень интересует.

Домой Ольга вернулась за полдень, помогла Елене Денисовне, прибежавшей со службы, сделать заготовку к обеду, принесла ей воды, дров и отправилась на свою половину.

— Вот день и прошел! — задумчиво проговорила она, поднимаясь на крыльцо и покусывая палец, в который попала заноза. У нее были узкие в кисти, но сильные руки, не боявшиеся грубой работы. — Вот день и прошел, — повторила она, с раздражением вытряхивая на стол содержимое корзинки, где хранились разные мелочи: она искала игольник…

— Вы собираетесь рукодельничать? — спросила забежавшая Пава Романовна.

— Нет, вынимала занозу.

— Первая медицинская помощь! — Пава Романовна оглядела нарядный ералаш на столе. — Ах, что за кружево! Я не встречала подобного!

— Если оно вам нравится, могу подарить.

— Правда?! Вам не жалко?

— Немножко жалко, но это ничего. Возьмите. — Ольга помолчала, потом заговорила с досадой, даже с некоторым озлоблением: — Вы не замечаете, как затягивают нас всякие бабьи мелочи, когда мы сидим дома?

— А я почти не сижу дома. — Пава Романовна приложила кружево к высокой груди. — Я сделаю из него красивое жабо. Это освежит платье, в котором мне придется играть в «Бешеных деньгах». Шить новое я пока не буду: смотрите, как меня распирает. А все ваш изверг Иван Иванович! Ведь мог бы оказать нам услугу, тем более он не из пугливых, вроде Гусева. — Пава Романовна повернулась еще перед зеркалом и сказала самодовольно: — Все-таки мне идет и беременность. Я просто кругленькая, но исполнять на сцене роли девушек уже не могу. Это большой урон для нашего драмкружка. Если бы вы заменили меня…

— Я никогда не участвовала в постановках.

— Ничего не значит! Было бы желание, — решительно заявила Пава Романовна. — Может быть, вас не пускает Иван Иванович? Да, как вы относитесь к тому, что у него случилось сегодня? — спросила она, бережно пряча в сумочку кружево. — Неужели из знаете? У него сегодня большущая неприятность!

У Ольги дрогнуло сердце.

— Что с ним?

— Криминальный случай, он при операции вместо какой-то там опухоли вскрыл живот женщине, у которой была беременность в начале пятого месяца.

— Не может быть!

— Однако это случилось, — возразила Пава Романовна с нескрываемым злорадством. — Он слишком самоуверен и иногда пренебрегает исследованием. Гусев не дал бы себя так одурачить.

19

Хирург Гусев числился теперь заместителем Ивана Ивановича. Ольга познакомилась с ним у Пряхиных на второй день после своего приезда. Высокий, сутулый, с большим носом и тонкими цепкими руками, он напомнил ей чеховского человека в футляре. Глаза его смотрели настороженно, узкое лицо выражало брюзгливое недовольство: он словно обнюхивал каждого, кто впервые подходил к нему.

— Мы с ним не дружим, — пояснил Иван Иванович Ольге после того, как познакомил их. — Он опытный врач, но очень уж осторожничает, и это доводит его до перестраховки. Такому нельзя быть хирургом. И вообще врачом нельзя быть.

— Зачем ты ссоришься со своими коллегами? — упрекнула Ольга.

— Какая может быть дружба с человеком, который вместо совета и помощи одергивает тебя на каждом шагу? Если у нас решается вопрос о нейрохирургической операции, у него начинаются нервные колики, хотя его никто не просит даже ассистировать.

В этот раз Гусев был потрясен совершенно. Он не промолвил ни единого слова, а просто остолбенел возле стола. Но он мог вести себя как угодно, поскольку присутствовал в операционной случайно.

Другое дело Иван Иванович… Когда он вскрыл брюшную стенку и увидел увеличенную матку с особенно развитой сосудистой сетью, лицо его загорелось таким румянцем, словно он получил пощечину.

В первый момент он вспылил, бросил инструмент и пошел из операционной. Он даже не зашипел, как гусь, что случалось с ним в минуты напряженного, злого волнения, а просто выругался и зашагал прочь, но, не дойдя до порога, собрал все свое самообладание хирурга, вернулся к растерявшемуся ассистенту и стал зашивать рану. Хорошо, что он не затронул матку, что женщина и после попытки хирургического вмешательства сможет родить. Но он чувствовал себя страшно оскорбленным.

Руки его, развитые, словно у блестящего пианиста-виртуоза, действовали с привычной ловкостью и точностью, а в душе кипело…

Наложив последний шов, он скинул в предоперационной комнате белоснежный колпак, маску, клеенчатый фартук, швырнул перчатки и большими шагами пошел по коридору, развевая полами халата, не замечая больных, суетливо расходившихся по местам при появлении его прямой, высокой фигуры. Уже на выходе он столкнулся с сестрой, выносившей из палаты помойное ведро, и внезапно остановился; маленькое нарушение больничного распорядка просто взбесило его сегодня.

— Поставьте ведро! — сказал он резко. — Я говорю: поставьте ведро! Есть на то санитарки, есть поломойки…

Упоминание о санитарках вернуло его мысли к той, которую только что сняли с операционного стола, и он, болезненно хмурясь, отвернулся…

Свет и блеск июньского дня только усилили в нем ноющее сознание вины в позорном промахе. Он не мог простить себе легкомысленной доверчивости. Было заключение опытного терапевта, подтверждающее диагноз опухоли. К гинекологу больная категорически отказалась идти. Она была такая суровая старая дева, что ни у кого, тем более у самого Ивана Ивановича, не появилось подозрения на беременность.

— Обошла, как мальчишку! — сказал он, поднимаясь через две ступеньки на высокое крыльцо поликлиники, смежной с больницей.

В кабинете Иван Иванович крепко хлопнул дверью, благо час был не приемный, опрокинул табурет, дал ему хорошего пинка и, морщась от боли в ушибленной ноге, присел к столу.

— Чертова баба! Тоже мне девушка!

Все сильнее кипя гневом, он вспомнил некрасивое лицо санитарки, ее большие руки… Смирная, работящая старая дева, она была на хорошем счету среди медицинского персонала. Ее расторопность и старательность вошли в поговорку. Иван Иванович поручал ей уход за самыми тяжелыми больными. Нельзя было не верить в ее добропорядочность — и вот такая страшная, нелепая история!

«Скверная баба! Как она посмела выдать беременность за опухоль живота?! Зачем? Ведь не от нужды. Ведь не из боязни общественного мнения! Наоборот… И помогли бы и поддержали. Что за озорство отчаянное!»

— А тебе так и надо! — с озлоблением бросил Иван Иванович вслух по собственному адресу. — В другой раз будешь осмотрительнее.

После полудня его вызвали в райком. Надев пиджак и кепи, он вышел из больницы, но за порогом неожиданно столкнулся с Ольгой.

Она взволнованно и нежно посмотрела ему в лицо:

— Захотелось тебя встретить. Ты домой?

— Нет, в райком, — сказал он глухо, не глядя на нее.

— Я провожу тебя, — предложила Ольга, беря его под локоть.

— Хорошо, пойдем, — ответил Иван Иванович, и она увидела, как дрогнуло что-то жалкое в его мужественных чертах.

— Ничего, Ваня, ты не расстраивайся, пройдет, — сказала Ольга, крепко стискивая ему руку.

Хирург вздохнул всей широкой грудью:

— Конечно, пройдет. Хотя ошибка недопустимая. Меня другое волнует. Я не пойму, как она смела… как могла обмануть меня! Так глупо, так дерзко лезть под нож! Она все во мне оскорбила!..

Он не знал, зачем его могли вызвать к секретарю райкома именно сейчас, после позорной для хирурга оплошности. Возможно, Скоробогатов решил вмешаться в дела больницы… Иван Иванович ожидал всего и потому вошел в райком очень решительно.

Скоробогатов, конечно, уже знал о случившемся, но принял Ивана Ивановича неожиданно ласково.

«Радуешься, что меня есть на чем прижать!» — сообразил тот, отвергая ласку крутой складкой бровей и сурово-независимым видом.

— Я насчет ваших фельдшерских курсов, Иван Иванович, — мягко заговорил Скоробогатов, не изменяя благожелательного выражения, странно не идущего к его властному лицу. — Что это вы с Логуновым проводите там свою особую политику? Да, политику, не согласованную с общей линией райкома партии!..

— Не понимаю, о чем речь! — промолвил Иван Иванович, невольно смущаясь под пронизывающим взглядом секретаря.

— О том, что вы устраиваете лекции и на политические темы, рассчитанные не только на ваших слушателей: они посещаются в массовом порядке. Вы даже переносите их из помещения курсов в зал клуба, и все это без согласования с райкомом ни по тематике, ни по времени и месту проведения.

— Поскольку Логунов был выделен для этих лекций райкомом, постольку… — Иван Иванович споткнулся на сказанном слове, — постольку, — повторил он упрямо, удивляясь сам нелепости своего выражения, — я думал, что вы должны быть осведомлены о темах его выступлений. А читает, то есть говорит, он прекрасно. Фельдшера наши им предовольны. В большой зал клуба мы, правда, иногда перекочевываем: не выгонять же народ, который приходит послушать. У нас тесно… Натискаются, прямо стены трещат.

— Нехорошо! — сказал Скоробогатов и уже строго сжал тонкие губы. — Вы оба члены партии, а меня, секретаря райкома, ставите в неловкое положение. Я назначаю доклад на открытой сцене в парке, прихожу, а вы в это время устраиваете лекцию на такую же тему в клубе.

Иван Иванович промолчал: тут он ничего не мог возразить. Действительно, случилось подобное совпадение. И, конечно, Скоробогатову неприятно, что все ушли на лекцию Логунова. Хоть кому было бы неприятно!

Молчание доктора несколько смягчило Скоробогатова. Он глянул опять ласковее и потянул какую-то бумажку из-под настольного стекла.

— У меня еще заявление есть, — сказал он. — Это Бельтова, палатная сестра из хирургического. Она протестует против неправильного увольнения.

Иван Иванович возмутился.

— Она может протестовать сколько угодно, я о ней даже слышать не хочу!

— Когда с вами говорит секретарь райкома, вы обязаны слушать. Разве я стану поддерживать человека, не стоящего внимания? Во-первых, она страшно нуждается. Я сам лично обследовал ее положение…

— Если бы она нуждалась, она не относилась бы халатно…

— Она передовая активистка и член партии.

— У нее нет партийного билета, — быстро возразил Иван Иванович.

— Документы Бельтовой утонули вместе с ее вещами на переправе.

— Вы в этом уверены?

Красное лицо Скоробогатова еще больше побагровело.

— С каких это пор вы стали недоверчивы? Попались же на удочку санитарки!..

Иван Иванович даже подскочил, больнее задеть его сейчас было невозможно.

— Ошибся. Сам себя готов избить за оплошность. Но выгораживаться не намерен.

— Еще бы! Это ведь не только оплошность, но и подсудное дело!

— Совершенно верно! Но сейчас вы напрасно говорите со мной так. Подвели мы вас с докладом? Точно, подвели. Правильно я уволил эту вертихвостку, которая и сама дела не делала, и других разлагала? Правильно! А от того, что правильно, я еще никогда не отказывался.

— Вы идете против партии? — угрожая взглядом, спросил Скоробогатов.

— Не против партии, а против вашего пристрастного мнения. Вы только секретарь райкома — точка на огромном теле.

— Я? Точка?

— Да-да-да! По сравнению со всей партией только точка.

20

— Что он тебе сказал? — спросила Ольга, ожидавшая с нетерпением на крыльце.

Красные пятна на лице мужа, его горящие глаза и дрожащие губы испугали ее.

— О чем вы беседовали? — спросила она настойчивее, беря его под руку и почти насильно заставляя замедлить шаги. — Ты что-нибудь наговорил ему? — опасливо допытывалась она.

— Да, я ему, кажется, наговорил!.. — вздохнув, сознался Иван Иванович, останавливаясь на дорожке с насупленным видом. — Я ему наговорил… разного, — добавил он загадочно, с сердитой усмешкой. — Теперь он там рвет и мечет.

— Значит, не так страшно то, что получилось у тебя в больнице? Значит, ты не боишься?

— Чего же мне бояться? Кроме тюрьмы, ничего не будет, — пошутил он, но шутка прозвучала серьезно. — Смешная ты! Я поцапался с секретарем райкома не от того, что чувствую себя правым. Вина моя не уменьшилась, но нехорошо, непереносимо, когда хотят прижать этой виной даже там, где ты прав. Только ты не расстраивайся. Понимаешь? Не нервничай, будь умница. А за себя я постоять сумею. Не стану, сделав один проступок, от страха соглашаться на другой.

«Еще и хорохорится!» — подумала Ольга с улыбкой на озабоченном лице.

— Надо же было тебе, кандидату медицинских наук, забиваться сюда! — невольно упрекнула она.

— Надо. Я бы даже постановил, чтобы каждый специалист отработал известное время в местах отдаленных не только тогда, когда он еще зелен, неопытен, а в пору расцвета. Ведь опыт мы получаем, практикуя на периферии, тратим же его в больших городах. Конечно, там все возможности для научной деятельности, но в принципе это несправедливо. Вот послужу здесь еще, тогда буду проситься в докторантуру в Московский нейрохирургический институт. Закончу докторскую диссертацию и стану добиваться осуществления своей задачи в нейрохирургии.

— А когда добьешься?

— Возникнет новая. Жизнь так движется. Не удивительно, если лет через пять в нашем областном городе Укамчане будет основан медицинский институт.

— И ты поехал бы сюда опять на постоянную работу?

— Поехал бы, — сказал Иван Иванович убежденно. — Вот погоди, поживешь на Севере — увидишь, как он притягивает. Жить везде интересно. Но чем труднее, тем интереснее. У Дениса Антоновича даже здесь тыквы цветут. Успел уже высадить. По три пуда должны вырасти. Да-да-да, меньше невозможно. Кстати, сегодня наша очередь поливать, — вспомнил Иван Иванович, уже успокаиваясь. — Я очень люблю сырую землю, темную, рыхлую, и зелень, когда она только начинает пробиваться. Знаешь, есть стихи: «И бесшумными взрывами всходит горох на грядах…» «Бесшумными взрывами»! А? Чудесно! Именно так. — Иван Иванович, увлекаясь, вскинул руку с пальцами, сжатыми щепотью, и сразу раскрыл их. — Взрыв. Земля взорвана и рассыпается комьями. «Бесшумными взрывами всходит горох…» Да-да-да, чудесно сказано! — И Иван Иванович мечтательно улыбнулся, точно сам это придумал.

— Ах ты, милый мой! — прошептала Ольга. «Несуразный мой! — добавила она про себя. — Натворил бог знает чего и сияет!»

— Гуляете в рабочее время? — шутливо укорил подошедший к ним Пряхин.

Иван Иванович сразу потускнел:

— Рабочее время уже кончилось. Пора обедать.

— Ну, как говорится, приятного аппетита. А нам сегодня и пообедать некогда. У нас горячка. Ожидаем приезда начальника треста. Приедет еще новый директор фабрики, инженер Тавров… Борис Андреевич.

— Вот новость! — весело сказала Ольга, глядя вслед спешившему Пряхину. — Это, конечно, тот самый Тавров, с которым мы вместе ехали на пароходе. Помнишь, Ваня, я тебе о нем рассказывала? Но я все-таки не в обиде на него. Меня, правда, есть за что ругать!

— Если признаешь ошибки, значит, имеется надежда на исправление, — пошутил Иван Иванович.

Вечером на городковом поле было шумно. Ожесточенное сражение привлекло многих зрителей на спортивную площадку. Команда Хижняка, в которой играл Иван Иванович, разносила противников. Иван Иванович, без пиджака, с засученными рукавами, воистину заслуживал внимания: в городки он играл серьезно и страстно.

Короткий взмах руки верно посылает тяжелую палку. Она летит прямо в дружную семью толстеньких обрубков рюх и, раскатив их, выносит за черту «города» сразу несколько штук. Темный ежик на голове Ивана Ивановича топорщится после этого еще задорнее; глянув на кислые лица противников, он разражается громким смехом.

Но вот палка, брошенная Хижняком, поднимается на попа почти у самой цели и в облачке пыли перелетает через рюхи. Иван Иванович тоже пылит.

— Эх вы! Мазила вы несчастная! — кричит он Хижняку басовитым голосом.

Ольге, отдыхавшей на скамейке после волейбола, даже смешно становится при виде его лица, обиженного, злого, страдающего.

Однако он тотчас стихает, ревниво глядя на противника, переходящего в действие. Ольге кажется, что он не выдержит и ахнет под руку. Но нет, этого не случится, иначе доктор сгорел бы от стыда.

— Что азарт-то делает: кричат и ссорятся, как мои сорванцы. Играла бы я в городки… Ох, и отомстила бы Ивану Ивановичу за его плутовство в картах, — сказала Елена Денисовна, усаживаясь рядом с Ольгой и беря на колени Наташку. — Сколько он мне нервов попортил! А если бы ему сейчас такое?

— Здесь, пожалуй, не сплутуешь! — сказала Ольга, любуясь Наташкой и забирая в свои ладони ее толстенькие ручонки. — Какая хорошая девка! Ну что за девка! Так и хочется ее пошлепать.

— Да уж не говорите! — с нарочито грубоватой нежностью к дочери возразила Елена Денисовна. — Все уже понимать стала. Вот ходили с ней в больницу проведать Юрочку. Папа наш занимается с ним лечебной гимнастикой, ну и разговоры дома, конечно. Правда, чудо что за мальчик! Так ему, бедненькому, хочется выздороветь — все задания вдвойне выполняет. Наташка наслушалась о нем и прямо одолела: покажите «майсика». Пришлось познакомить.

— А как женщина? Которой сегодня… которую сегодня оперировали?

— Эта? — Елена Денисовна закусила губу, словно с досадой. — Что она? Да ничего. Зашили обратно. Наложили швы по всем правилам. Рожать будет. Была я у нее вечером, хотела отругать, да пожалела: пусть окрепнет маленько. Вот они, тихони-то!

Ольга промолчала. Ее тоже почему-то некоторые считали тихоней. Совсем неожиданно она подумала о завтрашнем приезде Бориса Таврова, и мысль о нем вызвала у нее неосознанную тревогу: «Странное совпадение — отчего именно сюда, в это приисковое управление, он едет, когда в крае столько других приисков?!»

— Сама себя чуть не искалечила, — говорила Елена Денисовна, — Ивана Ивановича подвела. Ведь я-то опытный воробей, а тоже верила, что у нее опухоль. Мы эту санитарку давно знаем: жила себе, как монашка, и все одна… Словом, дура! — добавила акушерка почти с озлоблением. — Вы не подумайте, я за грех не осуждаю: живая душа. Но подличать-то зачем? Разве помешает ей ребенок? Да он ей всю жизнь украсит! Никогда не забуду одну бобылку, убогую. Рука у нее с детства изуродованная и левый бок… Так и выросла одноручкой кособокой. Работала в артели инвалидов. Сирота одинокая. Замуж никто не берет. И вот приходит в родильный дом… Приняла я у нее девочку. Дочка родилась вроде моей Наташки. Санитарки собрались и говорят меж собой: «Дал же бог счастье, кому не надо! Куда ей с ребенком?!» А она ребенка жмет к груди, молчит, а у самой глаза горят, светят!.. Глянула я в эти глаза, подкатило у меня к горлу: так вот и брызжет из них материнское. — Елена Денисовна задумалась. — Правда, только одни глаза и хороши у нее были. А лет через пять родила она еще мальчишку. Тут уж я не вытерпела: напросилась к ней в гости. Пошла после работы, внуку кой-что на зубок захватила. Гляжу — внучка моя уже большенькая, хорошенькая такая, бойкая, меньшого в зыбке трясет, нянчится. Вещей в комнате немного, но опрятно все, и куклы у дочки есть. Подивилась я и спрашиваю свою роженицу: «Как ты не побоялась ребятишками-то обзавестись?» А она улыбнулась да и говорит: «То я жила просто инвалидка, а теперь мать своим детям. Настоящая женщина!» Вот и возьми ты ее! Сама при деле, ребятишки в яслях! Разве осудишь такое?!

21

Курсы фельдшеров на Каменушке открылись полтора года назад по инициативе Ивана Ивановича и бывшего секретаря райкома Озерова. Незадолго до этого они объехали самые отдаленные уголки района. Помимо лечебной помощи, в тайге требовалась культурно-бытовая, оздоровительная работа. Иван Иванович осматривал больных, Озеров разговаривал с председателями артелей и наслежных Советов, с местными комсомольцами и коммунистами. Предложение подготовить фельдшеров из якутов и эвенков они встретили восторженно. Известие об открытии курсов разнеслось по тайге задолго до получения ответа из области, и каждый таежный район захотел иметь фельдшеров своей национальности. Желающие учиться нахлынули на прииск Каменский отовсюду.

Приезжая, они оставляли где попало оленей и нарты и, загорелые, бронзоволицые, пахнущие морозом и дымом костров, вваливались в меховых одеждах в бараки, отыскивая доктора Ивана.

Иван Иванович просил их повременить, отсылал к Озерову, в сельсовет, в дом для приезжих, но они, покрутившись по прииску, упрямо возвращались к нему. Якуты угощали его квашеным замороженным молоком, ячменными лепешками, сырой оленьей печенкой; эвенки вынимали из кожаных вьюков сушеную рыбу, и ту же оленину, и оленью печенку. Иван Иванович поневоле уступил им часть своей квартиры и проводил с ними целые вечера, расспрашивал, присматривался, заранее отбирая самых толковых. Требовалось человек тридцать, а наехало более пятидесяти. Некоторые привезли подарки. Они думали, что дело не обойдется без подарков. Получившие отказ обиделись. Озеров, очень носившийся с идеей открытия курсов, устроил непринятых на горные работы, и в конце концов все остались довольны. На курсах начались занятия. В числе слушателей оказалась и Варвара Громова.

— Какой хороший человек был! — не раз говорил Иван Иванович, вспоминая Озерова. — К каждому умел подойти. Тоже не обходилось без грозы и молнии, да разве так, как у Скоробогатова! Этот только на грозу и надеется.

На занятиях Иван Иванович привычно отыскивал простые, доходчивые слова и в пояснение чертил мелком на доске. Эвенки и якуты слушали его, как дети слушают сказку. Недавно страшное, загадочное становилось понятным, даже доступным для воздействия, и радость познания расширяла непроницаемо черные глаза курсантов, румянила их широкоскулые, молодые лица. Глядя на слушателей, Иван Иванович разгорался и увлекался сам и уже не следил за своей речью, но, и не следя за ней, говорил доходчиво, потому что говорил от всего сердца.

— Я отдыхаю здесь, — сказал он в перерыв Варваре, когда она подошла к нему и спросила, не устал ли он. — Смотрю на вас и думаю: «Вот люди, которые помогут своему племени полностью приобщиться к культуре, к большой жизни русского народа». Я уверен, что вы будете хорошими работниками. Правда, Варя?

— Правда. Мы из-за вас стараемся, — сказала она с наивной серьезностью.

— Почему же из-за меня? — удивился Иван Иванович. — Стараться надо из любви к делу.

— Мы и хотим хоть немножечко походить на вас — хорошего доктора. Две старые женщины-якутки, которым вы сделали глазную операцию… которые стали снова видеть после трахомы… Они сложили песню. — Варвара протянула руку и, подняв к потолку продолговатые в разрезе глаза, будто изображала слепую, заговорила певуче:

Трава почернела, утонули во тьме деревья,

Я слышу только их шорох и запах,

Когда черный ветер рвет с меня черное платье

И обжигает мое лицо черным осенним холодом…

А дальше слова о вас, ах, какие красивые слова!

— Зачем же это? — смутился Иван Иванович, но лицо его покраснело от удовольствия. — Ничего особенного, самая пустая операция.

— Совсем не пустая! Вам так кажется, потому что вы умеете, — перебила Варвара негодующе. — Очень хорошо, что старушки придумали такую песню. Ведь к ним в тайгу теперь часто будут приезжать. Людям надо убедиться в том, что слепые стали видеть. Вместе споют эту песню и увезут ее с собой. Потом каждый переделает ее по-своему, но радость передаст всем. Вы понимаете?

— Немножко. Нет, понимаю, конечно: это очень хорошо, — поправился Иван Иванович, заметив недоумение Варвары.

22

— Нейрохирургия решает проблемы, которые лет пятнадцать, даже десять назад считались неразрешимыми. — Иван Иванович быстро прошелся по кабинету, открытое лицо его выражало оживленную сосредоточенность, которая и позволяла ему забыть, что жена его мало интересуется хирургией. — Кроме операций на центральной и периферической нервной системе, мы начинаем вмешиваться и в вегетативную нервную систему, влияющую на работу наших внутренних органов, — продолжал он с увлечением и, вспомнив одну из своих удачных операций, улыбнулся. — Сколько нового открывается! Взять, например, самопроизвольную гангрену… Гангрена — это вроде пожара на торфянике, бурная, злая штука. Если почернели пальцы на ноге, нужно ампутировать до бедра. Иначе придется резать повторно. Что же здесь дает нейрохирургия? Я удаляю кусочек идущего вдоль позвоночника симпатического нерва, с двумя поясничными узлами, и уже на операционном столе нога больного теплеет. Часто уже на другой день она становится нормально розовой, синюшность пропадает, и вся болезнь окончится тем, что омертвелые кусочки ткани сойдут, как усохшая корочка. Такие же операции мы делаем в тяжелых случаях гипертонии и при трофических язвах, не заживающих годами. Многое еще не разрешено. Надо работать да работать! Когда я представляю будущее нейрохирургии, меня охватывает страх, что я так ничтожно мало сделал. Тогда мне и во сне и наяву мерещатся операционные московского института, богато оборудованные кабинеты и лаборатории, научные конференции, общение с выдающимися нейрохирургами. И я с пристрастием спрашиваю себя: все ли ты успел сделать здесь, что мог?

— Но ты так много работаешь!

— Много? Да. Только в другой области. Общая хирургия — она, конечно, дает огромное удовлетворение. Тут сразу видишь реальный результат своего труда. Взять любое: операцию аппендицита, язвы желудка, тяжелую травму. Человек выздоравливает на твоих глазах. Только здесь уже все известно, пути проложены, выработан подход в каждом случае, а там труднейшие поиски, постоянное беспокойство, но зато есть научная перспектива. Работы для нейрохирурга много и в местной практике. Но я хочу целиком отдаться нейрохирургии и чувствую себя теперь, как пружина, завинченная до отказа. — Иван Иванович остановился перед Ольгой и посмотрел сверху на ее приподнятое, очень серьезное лицо.

— О чем ты задумалась, дорогая?

— Я слышала от одной очень развитой женщины, что человек в сорок лет уже не имеет перспективы духовного роста.

— Ну, это сказала развитая дура, вроде Павы Романовны!

— Погоди… Может быть, она права, имея в виду людей, ничем не проявивших себя до этого возраста. Но я смотрела на тебя и думала: ты в тридцать шесть лет живешь и чувствуешь моложе, чем я в двадцать восемь!

— Мне некогда стареть, дорогая! Именно перспектива роста (а она огромна) не дает ни остановиться, ни распускаться. Я занят и горю, живу своей занятостью. Оборвись она — оборвется лучшая половина моей жизни: я уже не человек тогда. А сейчас я счастлив, счастлив вдвойне: тобой и работой.

— А у меня никакой перспективы, хотя я еще совсем молодая.

— Но ты учишься! — возразил Иван Иванович, показывая на ее книги и тетради, сложенные горкой в углу дивана.

— Учусь, конечно. Однако после того, как я ушла с настоящей учебы — а ведь была уже на третьем курсе, — я начинаю все сначала в четвертый раз, и у меня уже нет убежденности, что я на правильном пути. Заполнит ли мою жизнь толкование иностранной грамматики? Конечно, это тоже нужное дело, и я буду стараться выполнять его хорошо. Только когда я представляю, как я сама обеднила себя, мне делается очень грустно.

— Значит, тебя привлекает что-то новое? — не сдержав невольной улыбки, спросил Иван Иванович.

— Почему ты говоришь со мной, как с глупенькой девочкой? — резко перебила Ольга, обиженная его тоном. — Ведь речь идет не о выборе дамских побрякушек, а о работе, которая у тебя, например, так счастливо сложилась, что составляет лучшую половину твоей жизни. Я не такая способная и умная, как ты, но в меру своих сил и я хотела бы иметь хоть немножко такой счастливой занятости.

— Кто же тебе мешает? — уже серьезно спросил Иван Иванович.

— Никто не мешает, но никто и не помог. Зачем я потеряла год в медицинском институте, зачем меня потащило на курсы бухгалтеров?.. Просто кидалась очертя голову куда попало. Конечно, выучиться всему можно, но если это не интересует, то лучше не надо. — Тут Ольга сообразила, что говорит словами Таврова, но, не в силах остановиться, закончила так же: — Работу не обманешь: ведь это выбор на всю жизнь.

— Значит, я виноват, что не помог тебе выбрать специальность? — спросил Иван Иванович, подавленный упреками.

— Да! Конечно, ты был очень занят… Поэтому благодушно отнесся к моему уходу из института, когда у нас родился ребенок. Почему ты не настоял, чтобы я закончила тот, свой, институт?

— Ты ведь сама ушла…

— Этой самой едва исполнилось тогда двадцать лет. Ей казалось: у нее впереди целая вечность и она все успеет сделать. А ты старше был и опытней, но не нашел ни времени, ни настроения по-товарищески побеседовать со мной, подсказать, посоветовать. Наоборот: ты тоже оправдывал свою женушку, ссылаясь на ее обязанности матери. Пусть бы нам жилось труднее, пусть прибавилось бы забот и хлопот! Не надо было жалеть меня тогда!.. Ну, если бы твоя младшая сестра бросила учиться, неужели ты не поговорил бы с ней? На работе-то вы помогаете отстающим, а кто с ними должен заниматься дома, в семье?!

23

Ольга отложила в сторону карандаш и тетрадь, в которую выписывала незнакомые термины из научной работы английского нейрохирурга. Перевод подвигался успешно, но Иван Иванович ни разу не спросил о нем.

«Если он хотел просто занять меня, то надо же хоть изредка поинтересоваться, как идет дело, — подумала Ольга. — Правда, он немного потерял, забыв о своем задании. Мне кажется, этот автор полагает, что наука не существовала до его мудрого сочинения. Жаль, что я плохо разбираюсь в вопросах медицины… Однако здесь явно чего-то не хватает. Чего же?» Ольга закусила губу, стараясь сосредоточиться, но почему-то в ее памяти всплыло смуглое лицо Платона Логунова и сдержанные, энергичные движения его крупных рук (в последнее время Ольга не пропускала ни одного политзанятия, которые он проводил с активом).

— При чем тут Логунов? — сказала она вслух, уже улавливая возникшую у нее мысль. Представление о Логунове живо напомнило Ольге ее интересы во времена студенчества и дальнейшей беспорядочной учебы. — Училась! Считалась способной.

«Что за этим лбом Аристотеля?» — сказала однажды преподавательница математики, легонько постучав согнутым пальцем по высокому, выпуклому лбу девушки. «Пустота!» — весело пошутила тогда сконфуженная и польщенная Ольга.

— Пустота! — с горечью промолвила она, сосредоточенно всматриваясь в лежащий перед нею научный труд. — Но все-таки и я вижу: мистер не прав. У него человеческий мозг не одно прекрасное целое, не материя, способная мыслить, а просто нервная ткань, где он распределяет разные центры, управляющие функциями нашего тела. — Ольга припомнила, что говорил по этому поводу сам Иван Иванович. — Да, он ничего не потерял, забыв об этой книжке, но обо мне-то не следовало бы забывать! Я, конечно, закончу перевод и преподнесу его Ване с поучительным автографом. Вот так же мимоходом он уговорил меня пойти в медицинский институт, когда подросла дочка. Другого института в том городе не было, а подходило мне такое или нет, мы оба не подумали.

Неожиданно Ольге стало стыдно. Она свободная советская женщина, почему же ей требуется какой-то толчок со стороны? Разве она не может решать самостоятельно?

«А зачем тогда семья? К кому обращаться за советом и помощью?»

Ольга собрала со стола свои книги, поставила на место пишущую машинку Ивана Ивановича и разложила по порядку его бумаги.

«По-своему он прав, желая видеть меня медиком. Это было бы прекрасно, если бы отвечало и моим наклонностям!»

Раньше, при жизни ребенка, ей не приходили в голову такие горькие мысли о любимом человеке. Ребенок все заполнял и скрашивал. Ольга вспоминала болезнь дочери, ее смерть… Сколько дней и ночей, которые надрывали сердце.

Боясь заплакать, Ольга торопливо вышла из комнаты. Далеко за поселком серела среди зелени изогнутая лента шоссе, уходившая в горы. Окрашенный закатом воздух, прозрачный и красноватый, заполняя долины, смягчал резкие очертания гор.

По гладкой тропинке, протоптанной в траве, Ольга перебежала на крыльцо Хижняков.

Их большая комната тоже залита розовым светом. Окна открыты настежь — рассада теперь высажена в грядки. Елена Денисовна уже вернулась с работы и ощипывает уток у стола, заляпанного кляксами чернил, где мальчишки готовят уроки. Ее пестрый фартук и белые руки до рукавов, закатанных выше локтей, облеплены птичьим пухом. Даже на лбу и на румяном подбородке светлеют пушинки.

— Почему вы не позвали меня? — сказала Ольга с упреком.

Она сняла с гвоздя свой фартук, подсела к столу и, выбрав самую крупную утку, начала ощипывать с нее сизое оперенье.

— Ну, какова дичь? — весело спросил Иван Иванович, входя вместе с Хижняком (они охотились на зорьке: отстреливали на ближнем озере селезней, одиноких в начале лета).

— Хороши. Точно домашние! — ответила Елена Денисовна, взвешивая на ладони тяжелую птицу.

— Тут есть маленький! — Ольга посмотрела на мужа, явно довольного проведенным днем.

— Это чирок, — пояснил Иван Иванович.

Он прошелся по комнате, глянул на забытое гаданье, разложенное женой Хижняка.

— Елена Денисовна, а какой я?

— Лучше всех… — отозвалась та, доставая с полки кастрюлю.

— Нет, по масти, по картам?

— Трефовый король.

— Трефовый? Скажите пожалуйста! И король! Не хотите ли вы попросить о чем-нибудь короля?

— О чем же, в самом деле? — серьезно загадала Елена Денисовна. — Разве ведро воды принесете?

24

Иван Иванович и Ольга спустились к роднику вдвоем, как в первый день ее приезда.

Ольга оперлась рукой о край низкого сруба и наклонилась над колодцем. Упавшие с плеча волосы мягким крылом завесили ее лицо. Она зачерпнула воды, успев перед этим рассмотреть каменистое дно, и быстро выпрямилась, но мокрая дужка выскользнула от резкого рывка из ее пальцев.

— Что, Оля? — спросил Иван Иванович, оборачиваясь на шумный всплеск.

— Я утопила ведро!

Она, смеясь, отряхнулась, присела на край колодца и палкой, похожей на багор, стала ловить дужку ведра.

В заходившей кругами воде заколыхалось отражение зеленых ветвей и в просветах между ними красноватое небо, а у стенки сруба задрожали белое платье, светлые волосы и протянутая голая рука с палкой-удочкой.

— Так я, маленькая, однажды ловила рыбу в какой-то яме, — сказала Ольга, задумчиво улыбаясь. — Вот так же тепло было и свежо, пахло влажной землей и зеленью. Тогда дождь прошел, и я убежала из дому босиком… До чего приятно оказалось бегать по лужам! А потом меня отшлепали в первый раз в жизни. И я плакала навзрыд, но, помнится, не потому, что больно побили, а потому, что жалела испорченное настроение. Смешно, правда?!

Ольга умолкла, прислушиваясь с просветленным лицом к шорохам уходившего дня.

«Как хорошо быть молодой, здоровой, любимой! — прозвучал в ее душе жизнерадостный возглас. — А сколько еще прекрасного впереди!»

Даже то, что никуда не надо спешить, ни о чем не надо заботиться, вызвало вдруг у Ольги чувство нежной признательности ко всему. Ну не глупо ли мучить себя, омрачать жизнь любимого человека зряшными нареканиями, когда можно чудесно жить и радоваться каждому дню, каждому часу!

— Может, помочь тебе? — спросил Иван Иванович.

— Нет, нет, я сама! — ответила она, но не шевельнулась, завороженная теплотой открывшихся ей новых ощущений.

— Я тебя очень люблю! — сказала она, обращая на мужа ясный открытый взгляд. — Когда у нас опять появится ребенок… Я в самом деле согласна иметь их полдюжины!.. Тогда мы будем очень, очень счастливы.

Взволнованный ее словами, Иван Иванович присел рядом на сруб. Словно впервые увидел он светлую красоту лица Ольги, обрызганного родниковой водой, влажного и оттого еще более яркого.

— Славная моя женка! — сказал он, любуясь ею. — Обойди шар земной, не найдешь лучше!

— Где уж найти! — Ольга ласково усмехнулась и слегка отстранилась: кто-то шел, приближаясь, по аллейке за кустами ив.

Одним удачным движением она подцепила ведро, подтянула его и, перехватив свободной рукой, выпрямилась.

— Вот как мы! — пошутил Иван Иванович, помогая ей перенести ведро через сруб колодца.

Оба они повернулись при этом и одновременно увидели проходившего возле них человека.

— Здравствуйте! — сказала Ольга, отвечая на приветствие. — Ваня, это Борис Андреевич Тавров.

— Добрый вечер! Рад познакомиться, наслышан о вас очень, — произнес Иван Иванович.

— Добрый вечер. — Тавров протянул руку Ивану Ивановичу и, залившись ярким румянцем, улыбнулся. — Я тоже много слышал о вас, когда работал раньше в соседнем районе, а по дороге сюда — от вашей жены.

Иван Иванович смотрел на него все с большим доброжелательством.

— У нас вечером жареные утки будут, — сообщил он. — Найдется и коньячок. Приходите к нам. Мы тут живем просто и дружно. В своей компании, конечно.

25

Ольга решила заняться домашним хозяйством по-настоящему.

— Я сама стану готовить обеды, — заявила она мужу. — Мне просто стыдно, что мы эксплуатируем Елену Денисовну, у которой и так хлопот полон рот. Невелика премудрость сварить суп да поджарить котлеты.

— Может быть, в столовую… — нерешительно возразил Иван Иванович. — А то ты опять начнешь упрекать меня.

— Вот еще! — сказала Ольга, рассердись.

Пава Романовна, забежав к ним на следующее утро, застала Ольгу в разгаре хозяйственных действий. На кухне все блестело чистотой, огонь пылал в печи, стол был заставлен кастрюлями и пакетами, а Ольга с необычно раскрасневшимся лицом, в белом фартуке и туго повязанной косынке, под которой исчезли ее пышные волосы, сидела в раздумье с поваренной книгой в руках.

— Что это значит? — спросила Пава Романовна, осматриваясь с таким любопытством, точно попала в лабораторию. — У вас будут гости?

— Нет, у нас теперь всегда так будет.

Почти торжественный тон и вид Ольги рассмешил Паву Романовну.

— Бросьте, милочка! Ведь у вас не семеро по лавкам, чтобы погибать возле плиты. Это даже несовременно…

— Я и не собираюсь погибать, — ответила Ольга, отмечая закладкой нужное место в книге. — Просто хочу использовать свободное время. Вспомнила, что Ивану Ивановичу нравились раньше миндальные пирожные. Почему не доставить ему такое удовольствие?

— А сумеете? — усомнилась Пава Романовна, однако тут же добавила глубокомысленно: — Чем меньше миндальничать с этими мужественными созданиями, тем лучше.

Ольга промолчала, занятая деловыми расчетами: «Сахару, муки, масла…»

Суп уже кипел, мясо тушилось в духовке. Уроки Елены Денисовны не пропали даром.

Ольга хлопотала с таким увлечением, что соблазненная Пава Романовна тоже взялась помогать ей чистить миндаль.

— Мне самой не терпится, если можно отведать сладкого.

И полетели дни. В конце недели Ольга объявила:

— Кажется, я выдержала испытание на хозяйку. Иногда пересолю, иногда пережарю, но, в общем, дело идет.

— Может быть, это Иван Иванович выдержал испытание! — пошутил Логунов, зашедший с Тавровым после работы.

— Похоже, вы напрашиваетесь на обед! — сказала Ольга вызывающе от смущения. — Пожалуйста! — храбро добавила она, не совсем еще уверенная в своем поварском искусстве.

Волосы, запросто подобранные в пучок, не закрывали ни ее ушей, ни гладкой, словно выточенной, шеи.

«Вот я какая! — казалось, говорило каждое движение молодой женщины. — Что же поделаешь, если такая хорошая уродилась!»

Логунов смотрел на нее с веселым расположением, Иван Иванович — ласково, Тавров — угрюмо. Они сидели за столом и спорили до хрипоты об организации труда и дисциплине на производстве, пока вмешательство Ольги не напомнило им о времени.

— Значит, вы посвятили себя служению домовому? — спросил Логунов, наблюдая, как она расставляла на белой скатерти обеденные приборы и тарелочки с закуской.

— Приходится… Но вы знаете, я хотела заниматься хозяйством между прочим, а получается наоборот: теперь я так занята, что мне даже учиться некогда. И странно: мне нравятся эти хлопоты. Я, например, уже со спортивным азартом закупаю разные разности.

«С них все и начинается! — подумал Логунов, неодобрительно взглянув на Ивана Ивановича и тут же представив, как был бы счастлив он сам, если бы Варвара так же трогательно заботилась о нем. — Нам приятно, чтобы за нами ухаживали, и ради мелкой, эгоистической радости мы иногда незаметно губим своих подруг».

— Я говорил Оле, чтобы она не тратила время на нудную возню в кухне, — серьезно сказал Иван Иванович, угадывая мысли Логунова. — Она не слушается, но в выходной день я просто не разрешаю ей заниматься этим.

— Что же, голодовку объявляете? — смеясь глазами, спросил Логунов.

— Заказываем в столовой или довольствуемся подогретыми обедами.

— А я с тем и пришел, чтобы отбить вас от кухни, — сказал Логунов, обращаясь к Ольге. — Бросьте вы это дело! Еще никто не оценил домашнюю каторгу, на которую по доброй воле обрекают себя женщины. Мы организовали кружок для изучения иностранных языков. Все взрослые, серьезные люди и раньше уже занимались немножко. Немецкий будет преподавать Сергутов, он язык знает отлично, а англичанку никак не найдем. Та, что преподает в десятилетке, не соглашается: слаба здоровьем и… у нас бесплатно. Если бы вы согласились?.. Как общественная нагрузка. А? И для вас хорошо иметь практику, ведь языки быстро забываются.

Ольга посмотрела на Ивана Ивановича: должно быть, он подсказал Логунову это предложение после недавнего разговора с нею.

— Хорошо, — решилась она. — Конечно, мы не имеем права забывать… Как вы думаете, Борис Андреевич?

Тавров, до сих пор сидевший молча, скупо улыбнулся:

— Я уже высказывал вам свое мнение не однажды. Если угодно, могу повторить и сейчас, но вряд ли оно доставит вам удовольствие.

— Угодно! Высказал! Доставит удовольствие! — передразнил его по-дружески Логунов. — Что за обращение, когда нужно приобрести нового активиста?!

26

Первое занятие кружка прошло, как говорится, комом, и, придя домой, Ольга не могла отделаться от чувства неловкости.

«В следующий раз я все поведу иначе», — думала она, привычно растапливая плиту. Ей очень нравилось, когда огонь дружно охватывал поленья, и она постояла немножко, протягивая к нему ладони, наслаждаясь его еще не жгучим теплом.

Ребятишки и старики любят сидеть у огня… Как хорошо, если бы на свете не существовало подлых болезней вроде скарлатины: на днях Леночке исполнилось бы восемь лет. Нынче она пошла бы в школу.

Вот она совсем крошечная… Маленькое, беспомощное существо, но сколько чувств и переживаний было связано с ним! До ее появления Ольга даже не представляла такой привязанности. А потом куда бы она ни уходила, что бы ни делала, а думала только о том, как чувствует себя ее девочка. Постоянное ощущение тревоги…

Но до чего дороги были эти волнения! Ольга вспомнила, как однажды баюкала прихворнувшую дочь, а та приоткрыла глазки, выпростала ручонку и, вынув соску-пустышку из маленьких губок, сунула ее в рот своей молодой маме, будто говоря: поспи и ты немножко…

От плиты уже тянуло жаром. Надо разогреть обед, вскипятить чай. Потом потянулись минуты ожидания, из минут складывались часы, а о муже ни слуху ни духу. По телефону ответили, что он очень занят. Ольга несколько раз переставляла кастрюли, просматривала свои тетради, бралась за книги и снова звонила.

Наконец она не вытерпела и, заглянув еще раз на кухню, отправилась в больницу.

Ей дали белый халат и докторскую шапочку.

«Неплохо сделать такой наряд для кухни. — отметила она про себя, охорашиваясь перед зеркалом. — Настоящий повар!» И пошла по коридору быстрой, решительной походкой.

Прекрасная больница, завидная для любого районного города. Ольга уже не раз осматривала ее: свето-и водолечение, рентгенотерапия, обещают даже грязевые ванны.

Ольга направилась прямо в кабинет мужа, потом в ординаторскую, заглянула и в операционную. Ивана Ивановича нигде не было.

— У нас сегодня несчастье случилось, — сказал Хижняк. — Тот маленький хлопчик Юра упал с кровати и ногу сломал. Ненормальная хрупкость костей. Вот Иван Иванович и укладывал его опять в гипс. Оба расстроились, да и мы все расстроились. Ну и сидят, наверно, вместе.

Хижняк довел Ольгу до Юриной палаты, сунулся в дверную щель и, обернувшись, поманил согнутым пальцем. Ольга подошла, тихонько ступая, и тоже посмотрела. Широкая спина Ивана Ивановича, сидевшего у ближней к двери койки, заслоняла больного ребенка, и слышался только тоненький детский голос, слабо перекликавшийся с мужским баском.

— Что это ты, дружище, ходить еще не научился, а ногу сломал?

— Я вот так… двигал ногой в кровати…

— Почему же ты очутился на полу?

Подавшись вперед, Ольга увидела на подушке покрасневшее широконькое лицо с раскосыми глазенками.

— Ну, двигался… испугался и упал.

— Ох, дипломат. — Иван Иванович тихо, по-доброму рассмеялся. — Наверно, тебе кто-нибудь помог упасть. Ну ладно, не хочешь говорить — не надо.

С минуту оба молчали.

— Опять мне нельзя подниматься? — спросил мальчик.

— Да недельки две-три полежишь в гипсе.

— До-олго как!

— Ничего! Все-таки теперь есть надежда, что выздоровеешь и будешь бегать. Обидно, конечно: будто шел ты домой, уже во двор начал входить, да поспешил и у ворот расшибся. Лежишь возле дома, а войти не можешь.

— Правда, я поспешил…

Ольга осторожно отступила. Странное чувство, похожее на ревность, шевельнулось в ее душе. «Скорее здесь у него настоящий дом, — подумала она. — Находит он время для чужого ребенка, сидит с ним, как отец, а о жене забыл, пусть она на кухне с кастрюлями возится, пусть ждет. Даже не позвонил. А вчера его вызвали в больницу ночью: тоже с кем-то плохо стало после операции, и все утро он был как чужой…»

— Едва отдышали, — говорил о чем-то своем Хижняк, шагавший рядом с нею по коридору. — Три дня назад удалили опухоль из мозга приезжему шахтеру, все обошлось хорошо, и вдруг температура, резкое ухудшение общего состояния. Иван Иванович всегда внушает сестрам и санитаркам: «Смотрите, голубушки, хорошенечко за тяжелобольными! Наше дело прооперировать, ваше — вылечить». Ну и стараемся. А сам он переживает и за нас и за пациентов. Вся ответственность ложится на хирурга. Тем более дело здесь новое. Тут чего он не передумает: правильно ли сделал, все ли предусмотрел, не упустил ли чего?..

— Денис Антонович, — сказала Ольга, резко останавливаясь. — А его самого кто будет беречь? То у него операция, то совещание, то лекцию читает… Он сегодня опять не обедал! Об этом ведь тоже надо подумать!

— Обязательно. Да случай-то какой досадный! Сейчас я позову Ивана Ивановича. Есть у нас одна санитарка — золото, а не женщина, но занята сегодня в послеоперационном, там уход за больными тоже как за детьми малыми.

27

— У вас все получается вкривь и вкось, — сказал Тавров, глянув через плечо Ольги на эскиз декорации, который та делала по просьбе Павы Романовны.

— Как умею, — неохотно ответила Ольга.

— Вас же учили черчению в машиностроительном институте!

Ольга покосилась сердито, но загорелое лицо Таврова, освещенное улыбчивым блеском голубых глаз, было так ясно, что она только вздохнула и, ничего не возразив, снова наклонилась над рисунком.

— Если бы она захотела, то могла бы стать и чертежником, — сказала Пава Романовна, подсаживаясь на ручку кресла, в котором сидела Ольга. — Она умеет выводить всякие шрифты, хотя почерк у нее препротивный!

— Если бы захотела… — тихо повторила Ольга, подчищая резинкой неровно проведенную линию. — Выводить шрифты, имея препротивный почерк, — уже принуждение, — добавила она, откидывая со лба светлую прядку и глядя снизу на Паву Романовну.

— Вы беспокойное дитя. Вы сами не знаете, чего хотите! — ответила та, обнимая ее за плечи и одновременно ласково улыбаясь Таврову.

Ей очень нравился этот молодой инженер. Правда, он не умел говорить комплименты, смущался, когда она подсовывала ему руку для поцелуя, но зато был начитан, смел в спорах, уверен в себе, когда дело касалось его убеждений и работы. А Пава Романовна любила принимать людей незаурядных.

«Чего общего между ними? — гадал он, когда Пава Романовна, словно избалованная кошечка, ласкалась к Ольге. — Одна — пустая, взбалмошная бабенка, а другая умница и, кажется, с большим характером, но почему они ладят?»

— Шахматы? Опять шахматы! — жалобно вскричала Пава Романовна, увидев клетчатый ящичек в руках Таврова. — Клянусь честью, я выброшу их когда-нибудь за окошко!

— Ну что же, сыграем! — говорила обычно Ольга, не обращая внимания на суетню Павы Романовны.

Но в этот день она не стала играть.

— У меня дурное настроение сегодня, — сказала она, вытирая комочком бумаги пальцы, выпачканные графитом. — Я ничего больше не хочу и ухожу.

Тавров, отвечая невпопад на вопрос Пряхиной, видел краем глаза, как Ольга сходила с крыльца, как, пройдя по дорожке, отбросила нетерпеливым движением затвор калитки… Она никогда не разрешала провожать себя.

— Мне тоже пора, — сказал Тавров чуть погодя. — Меня сегодня ожидают на руднике у Логунова.

Причиной дурного настроения Ольги была жестокая обида, которую нанес ей Иван Иванович в тяжелую для него минуту.

…Забылась история с санитаркой. Больница получила дополнительное оборудование, в том числе аппарат для диатермии и электроотсос — предметы мечтаний и неотступных хлопот Ивана Ивановича. Особенно его порадовал приезд очень опытного глазного врача.

— Наш новый коллега — необходимое лицо при установлении диагноза черепно-мозговых заболеваний, — представил он Ольге немолодого плотного человека с зачесанными назад густыми волосами, — Иван Нефедович Широков. Мой тезка, а главное, единомышленник по вопросам медицины.

— Теперь здесь почти полностью укомплектовано нейрохирургическое отделение, — пошутил Иван Нефедович, пожимая руку Ольги. — Нервные болезни, как это установил в своей практике Николай Нилович Бурденко, требуют комплексного изучения и лечения. Значит, нужны врачи самых различных специальностей. А вы как? С нами или против нас?

— Она никак! — отмахнулся Иван Иванович, обрадованный случаем поговорить со специалистом, приехавшим из центра. — Училась в медицинском и сбежала.

— Вовсе не сбежала, а просто ушла, раз это мне не подходило.

— Почему же не подходило? — ревниво вступился Иван Нефедович. — Медицина такое широкое поле действий, что на нем может найти себе поприще человек любого склада. Мужество, воля, точный глаз, послушная, гибкая рука — идите в хирургию; терпеливость в наблюдении, умение делать выводы, построенные на тончайших деталях поведения больного, — готовьтесь стать психиатром или невропатологом. Может быть, у вас больше развито эстетическое чувство, любовь к пластике красивого, здорового тела, — валяйте на лечебную физкультуру, готовьтесь стать тренером мастеров спорта. Мало вам этого? Есть еще детские болезни, где врач может с особенной полнотой проявить свою гуманность, если он ею обладает. А общая терапия? Блестящая диагностика универсала — знатока человеческой машины?.. Да что говорить! Я уже не упоминаю о научно-исследовательской работе.

— А о вашей?

— О моей? Врачи-глазники еще ждут поэта, который воздаст им должное. Давно известна поговорка: свой глаз — алмаз. Знаете ли вы, что такое зрачок, вот эта, словно дышащая, казалось бы, непроницаемо черная точка в глазу? С помощью особого аппарата я могу заглянуть в нее, как в замочную скважину…

— Что же там можно увидеть?

— Глазное дно, ровное красное поле, и в центре его светлый кружочек полуовальной формы — сосок зрительного нерва, входящего в глазное яблоко, — единственное место нервной системы, которое можно увидеть без операции. Строение этого нерва с его оболочками однотипно с мозгом, и оттого глазное дно иногда позволяет видеть болезненный процесс в мозгу. Особенно при повышенном внутричерепном давлении, создающем застой в зрительном нерве, который от этого становится как будто размытым.

— Застойный сосок, — произнесла нерешительно Ольга, смущенная и заинтересованная.

— Именно! — весело подхватил Иван Нефедович. — Вот пункт, отправляясь от которого я могу держать контакт с нейрохирургами. А вы говорите насчет отношения вашей супруги к медицине «никак»! — обратился он к Ивану Ивановичу, который слушал его, понимающе посмеиваясь. — Я вижу — она в курсе дела.

28

У машинистки приискового управления, с весны страдавшей головными болями, ослабело зрение и появились странности.

— Я пришла домой, прошу у нее денег, чтобы сходить за хлебом, а она ничего не понимает, забыла, что такое сумка. Села на стул и смотрит, смотрит, — плача рассказывала ее десятилетняя дочь Люба. — Я спросила: «Ты чего, мамочка? Зачем ты так шутишь?» А она меня не узнает, говорит, и я тоже ее не понимаю. Потом ей стало казаться разное… Скажет: «Вот какая музыка хорошая играет!» А радио молчит. А то вскочит: «Почему под столом собака тявкает?..»

Женщину положили в больницу, сделали исследование и установили, что у нее большая опухоль в левой лобно-височной области.

Готовясь к очень длительной операции, Иван Иванович не раз продумывал и взвешивал данные диагноза, припоминал споры врачей при обсуждении больной, все анализы, прикидывал, с какого поля лучше подойти к опухоли.

Когда он приближался к операционному столу, то вспомнил о дочери больной, о старой ее матери, жившей на Урале. От его действий хирурга зависела теперь судьба этих людей. Как неприятное обстоятельство воспринимался Гусев в роли главного ассистента. Но вот операционное поле — смазанная йодом, гладко пробритая кожа головы, — окруженное стерильными салфетками и полотенцами. Иван Иванович легко притрагивается к нему чуткими пальцами в желтоватых резиновых перчатках, протягивает руку в сторону хирургической сестры, и она, Варвара, очень серьезная, передает ему шприц с новокаином. Операция начинается, и посторонние мысли Ивана Ивановича улетучиваются. Он сосредоточен только на одном и таким останется до конца операции, сколько бы она ни продлилась: два, три или четыре часа. Он оперирует стоя, работая обеими руками: левая помогает правой, правая левой; с одинаковой легкостью обе разрезают, впрыскивают, вяжут узлы. Это результат длительной большой тренировки. Но здесь не то, что при резекции желудка, удалении аппендикса или вскрытии грудной клетки. Там действительно поле, и если разрез сделан шире, чем нужно, на несколько сантиметров, то это не имеет значения. А тут порядочной величины костное окно в виде подковы, но дальше в мозг надо идти таким узким ходом, что еле помещается в нем самый тонкий инструмент. В глубине же, освещаемой погружной лампой — светящимся изогнутым шпательком, — может быть опухоль в несколько раз больше этого хода — и столько осторожности потребуется при удалении ее отдельными кусками!

Вскрыта мозговая оболочка, опухоли на поверхности нет.

«Так и есть: внутримозговая! — думает Иван Иванович. — Только бы не злокачественная!»

Точным движением шпателей он рассекает кору мозга и идет в глубину. Руки его работают с легкостью и гибкостью, поразительной для такого крупного мужчины. Они действуют как будто независимо от его неподвижного тела. Кажется, это два разумных самостоятельных существа. Есть еще поворот головы; губы произносят приказания, а взгляд все время прикован к ране.

С какой непостижимой точностью надеваются крохотные серебряные клипсы на устья перерезанных кровеносных сосудов. Миллиметр за миллиметром продвигается нож хирурга, — при всей быстроте движений операция продолжается уже третий час. И вдруг от неосторожности ассистента Гусева, нажавшего электроотсосом, что-то происходит в ране. Струя крови брызжет оттуда узким фонтанчиком и, окропив лица окружающих, заливает операционное поле.

Гусев сразу опускает руки.

— Я предупреждал, что в наших условиях нельзя производить подобные операции! — яростно шипит он.

— Отойдите, прошу вас! — властно говорит ему Иван Иванович, с помощью Варвары и молодого хирурга Сергутова останавливая кровотечение.

После нескольких томительных секунд врачам удается обнаружить, поймать и зажать кровоточащий сосуд.

Они осушают поле электроотсосом и тампонадой. Операция продолжается. Все глубже погружается шпатель: он ищет, исследует, превратясь в чуткой руке в нечто осязающее, и нащупывает, находит…

— Вот она! — Иван Иванович, увидев наконец в глубине багровую массу опухоли, впервые распрямляется с некоторым облегчением. — Но, кажется, злокачественная! — огорченно чуть слышно шепчет он, всматриваясь. — Скорее всего злокачественная!

Ловким движением хирург берет несколько кусочков опухоли — и к Варваре:

— Срочно на исследование! Смотрите, какие крупные сосуды подходят к опухоли, — продолжает он, обращаясь к своему молодому ассистенту Сергутову. — Тут все проросло ими. Поэтому такая кровоточивость. Вот опять!..

Из глубины раны, освещенной погружной лампой, снова появилась кровь, заливая операционное поле.

— Электроотсос! Отсос! Свет дайте! Да что вы, в самом деле?!

— Тока нет, — отвечает практикант, якут Никита Бурцев, учащийся на фельдшерских курсах. — Свет-то погас!

— Как погас? — Иван Иванович взглядывает на стоящий за его спиной рефлектор, встряхивает головой, но лобная лампа тоже не действует… — Черт возьми! Пошлите за монтером. Я не могу продолжать!

— Тампон с перекисью! — говорит он Варваре, начиная действовать по возможности.

— Короткое замыкание, — сообщают в один голос запыхавшийся Широков и вбежавшая следом санитарка. — Через пять минут наладят.

Нарастающее нетерпение хирурга прорывается в сдержанном возгласе:

— Пять минут! Целая вечность!

«Я могу потерять больного!» — добавляет он уже про себя, помня о бодрствующем состоянии человека, лежащего перед ним на столе, — операция идет под местным обезболиванием.

Проходит несколько минут мучительного ожидания.

— Мозг становится напряженным. Похоже на отек, — испуганно шепчет Сергутов Ивану Ивановичу.

— Вижу. Почему же нет тока?!

В это время вспыхнул свет. С урчанием заработал электроотсос. Но у больной начался эпилептический припадок. Он продолжался две минуты…

— Меркузал! Сто граммов глюкозы внутривенно! — отрывисто говорил сурово собранный Иван Иванович Никите Бурцеву, который, теперь вместе с Широковым, следил за общим состоянием больной. — Надо срочно остановить кровотечение.

Операционное поле удалось осушить, однако ход к опухоли так сузился от напряжения мозга, что заглянуть в глубину раны было уже невозможно.

— Давление?

— Двести. Сознания нет.

— Зашивать! Костный лоскут придется удалить. Может быть, еще спасем жизнь…

Руки Ивана Ивановича работают с необыкновенной быстротой, но едва он успевает наложить несколько швов на кожу, как начинается второй припадок. Давление после него падает до пятидесяти, пульс почти не прощупывается. Наступает расстройство дыхания.

— Сделать камфору! Углекислоту! Кислород! Зашивайте вы, — говорит Иван Иванович Сергутову. — Я сам посмотрю больную. — Со страшной тревогой в душе заходит он с другой стороны стола, наклоняется к лицу больной, приподнимает веко ее неподвижного глаза, определяет давление и, как будто сразу потеряв интерес к операции, начинает стаскивать, срывать перчатки.

29

— Больная все равно скоро умерла бы, — сказал Гусев в ординаторской, рассматривая анализ частицы, взятой при операции — злокачественная опухоль, быстро растущая…

На этот раз Гусев чувствовал себя не очень твердо и избегал прямого столкновения с Иваном Ивановичем.

Зато Скоробогатов решил вмешаться в дело со всей строгостью. Председатель месткома Хижняк не согласился с его мнением, но что значил фельдшер Хижняк?!

— Треугольник запрещает вам заниматься подобными операциями, — объявил Скоробогатов у себя в райкоме вызванному им Аржанову. — Правильно ставит вопрос товарищ Гусев: не место здесь подобным экспериментам.

Иван Иванович выслушал, с трудом сдерживая возмущение.

— Я с вашим запрещением не согласен, — твердо возразил он. — Смертность у меня, как у нейрохирурга, малая, а этот случай осложнен отеком мозга. Если вы станете мешать оперировать, мы напишем протест в обком партии.

— Кто это «мы»? — спросил Скоробогатов.

— Я, Сергутов, глазной врач Широков, наш невропатолог и Хижняк как председатель месткома. К вашему сведению могу сообщить: у нас есть немало людей, которых мы вылечили.

В этот же вечер Иван Иванович перелистал последние журналы по вопросам нейрохирургии и перечитал, пересмотрел статьи об отеке мозга. Он с пристрастием проверял еще раз, все ли было сделано им сегодня для спасения больной, припомнил свою практику в нейрохирургической клинике в Москве, тему кандидатской диссертации, над которой тогда работал, представил, что в таком случае предпринял бы сам Николай Нилович Бурденко.

Да, это Бурденко сказал однажды: «Тот, кто научится бороться с отеком мозга, будет королем нейрохирургии». Действительно, важнейшая проблема! Но в свое время и остановка кровотечения была неразрешимой задачей, над которой долго напрасно бились хирурги. А проблема наркоза! А борьба с заражением ран, открытие микробов и асептики!

В конце концов, так и не найдя душевного облегчения, Иван Иванович пришел к выводу: он действовал правильно, виновата проклятая, глупая случайность. Да не одна! Если бы Гусев не рванул кровеносный сосуд, если бы не погас свет…

— Может, правда тебе не надо заниматься здесь нейрохирургией? — сказала Ольга, тоже расстроенная.

Иван Иванович, ходивший по комнате большими шагами, остановился, точно налетел на неожиданное препятствие, и с минуту грозно смотрел на притихшую Ольгу.

— Ты еще! Ты-то что понимаешь в этом деле! — промолвил он со сдержанным гневом. — Вы уж с Павой Романовной занимайтесь своими пустяками и не лезьте, куда не следует.

— Разве я занимаюсь только пустяками? — сказала Ольга, с трудом сдерживаясь от слез.

— А чем же? Кастрюльками да сковородками… Тоже деятельность!

Тут уж Ольга не могла вытерпеть и заплакала. Слезы, хлынувшие из ее глаз, сразу погасили неожиданную злую вспышку Ивана Ивановича.

Он растерялся, ему стало стыдно.

— Милая моя! Прости, пожалуйста! Я совсем не думаю о тебе плохо. Тяжело мне и больно очень, а тут ты попадаешь под горячую руку!

Воспоминание об этом все время угнетало Ольгу.

«Пнул, как собаку… — думала она, выходя из дома Пряхиных. — И правда, что я такое по сравнению с ним!»

День выдался светлый, но облачный и ветреный. Разорванные тени облаков быстро бежали по дороге, но глыбам камней, среди которых качались пучки высокой травы. Свернув на косогор, чтобы прямиком пройти к руднику, Тавров неожиданно увидел Ольгу. Она стояла вполоборота к нему и, придерживая парусивший на ветру подол платья и разлетавшиеся волосы, смотрела вдаль на дома поселка, на долину, заново открытую ею с этой стороны.

Заслышав шум шагов, она медленно повернула голову. Ничто не изменилось в ее лице, когда она увидела Таврова.

— Сколько баллов сегодня? — пошутил он.

— На воле около четырех… На душе буря.

— Что случилось?

— Да ничего особенного! — сказала Ольга уже с усмешкой. — Буря в стакане воды. Нет, в самом деле ничего, — продолжала она, присаживаясь на камень, но опущенный взгляд ее с минуту оставался задумчиво-неподвижным.

Тавров ожидал терпеливо.

— Садитесь! — пригласила она, точно впервые заметила его. — Садитесь же! Представьте: вы у меня в гостях. Нет, я у вас в гостях: эти горы — ваши владения. Свои, с той стороны, где больница, я уже облазила. Мне здесь нравится, не зря меня тянуло сюда. Особенно хорошо идти по нагорному хребту, между небом и землей, и сознавать, что ты молод, здоров и можешь без усилия брать любые подъемы. Идешь и дышишь всей грудью, но иногда вдруг станет тревожно…

— Медведь померещится в кустах, — тихонько подсказал Тавров.

— Да, я уже пуганая! Раза два, правда, померещилось, а однажды — настоящий медведь. Счастье, что увидела его издалека и у него не было настроения бежать за мной вдогонку. Но не это отравляет мои походы.

— А что же?

Ольга помолчала, преодолевая какое-то сомнение или недоверие.

— Плохо, когда приходит мысль… о незаслуженности отдыха.

— Почему вы так думаете? Ведь вы скоро сдадите диплом на повариху!

Казалось, вся кровь бросилась в лицо Ольги, ресницы ее задрожали, и она отвернулась. Но Тавров даже не подозревал, как больно могла задеть ее сейчас его добродушная ирония.

— Кастрюльками да сковородками занимаются не от хорошей жизни, — сказала Ольга с таким видом, словно обращалась к кому-то третьему, стоявшему между ними. — Если бы вы знали, как я жалею, что у меня нет ничего настоящего! Теперь особенно поняла значение своей ошибки в прошлом. Могла стать врачом, геологом, механиком, кем угодно и осталась ничем.

— Все звучит так, будто ваша жизнь уже кончена! Но можно еще столько сделать, если захотите. Вы любите ходить, поездки вас тоже не пугают, умеете наблюдать и разбираться в событиях. Сколько раз вы смущали меня своими фантазиями, и я думал: чего вам не хватает? Бродит скрытая душевная сила, беспокоит, не дает почить на лаврах всеми уважаемой хозяйки дома. И вот вы мечетесь, ничего не доводя до конца, тратя массу времени и не испытав ни разу радость самостоятельного труда. Почему бы вам не сделаться газетным работником? Для начала попробуйте писать маленькие заметки.

— Стать рабкором? — спросила Ольга недоверчиво и настороженно.

— Ох, какая вы! — воскликнул Тавров, которому вопрос ее показался пренебрежительным. — Вы хотели бы сразу сделаться писателем?

— Даже не думала. Когда я приехала сюда и увидела, что здесь творится, какая природа особенная, у меня, правда, промелькнула мысль… Мне стало обидно: почему никто не описал этого? Но чтобы мне самой… Нет, представить себе не могу!

— Ведь я не советую вам написать целую книгу, — сказал Тавров серьезно. — Но стать хорошим рабкором вы сможете, если захотите. Это большое дело: газета служит миллионам людей. Занимайтесь изучением английского языка, преподавайте его в кружке, но пишите в газету. У вас будет и живая связь с действительностью, и целеустремленное занятие.

— Смешной вы, право! — сказала Ольга, но лицо ее осталось хмурым.

— Почему смешной? Хотя я догадываюсь, что вас смущает. Вдруг выйдет плохо, узнают… Напишите не для здешней районной, а для областной газеты. Для начала не под своей фамилией. Хотите, тему дам для заметки? Когда я был в Укамчане, мне пришлось разговаривать с редактором. В области интересуются сейчас новыми методами работы горняков. Напишите им о наших бурильщиках.

— Я совсем не знаю, как они работают!

— Пойдемте со мной на рудник к Логунову, он ждет меня сегодня. У нас с ним свои разговоры будут, а вы скажете, что зашли по пути, полюбопытствовать.

30

Логунова в рудничной конторе они уже не застали. Напрасно прождав Таврова битый час, по выражению сменного мастера, Платон ушел на правый фланг рудника.

— У нас там заложена вспомогательная выработка для вентиляции и выхода на поверхность, — говорил Таврову мастер, густобровый, чернобородый, немолодой с виду человек. Мы хотим предложить сбойку той выработки с центральной, чтобы потом начать подачу руды через один ствол. Вот об этом и пойдет разговор у вас Платоном Артемовичем. Так как мы поставщики руды для вашей фабрики, то надо иметь договоренность, сколько мы можем дать, сколько вы осилите.

— Правильно! — подтвердил Тавров. — Не отрабатывать же две фланговые шахты на одном рудном теле. А какая предполагается проходка до сбойки?

— По пятьсот метров…

Сменного мастера звали Петр Мартемьянов. Он был и парторгом рудника. За большую бороду молодые рабочие называли его «дедушкой». Мартемьянов не возражал против почтительного, но не очень приятного обращения, — дедушка так дедушка! Хотя хитренькая его усмешка иной раз и наводила собеседника на размышления: очень уж молодело тогда лицо сменного мастера. А собеседников у него находилось много. И темы для разговоров были самые разные: как организовать работу в бригаде, как лучше использовать твердые сплавы для бурения, почему Ганди против требования, предъявленного Англии Индийским национальным конгрессом, каковы условия перемирия, подписанного Гитлером и французской делегацией в Компьенском лесу. Обращались и по семейным, интимным вопросам. Даже сейчас, пока Мартемьянов разговаривал с Тавровым, к нему приходило человек пять. С людьми он обращался просто, вдумчиво, на месте разрешая вопрос и никого зря не задерживая. Это сразу расположило к нему Ольгу, и она благодарно и обрадованно посмотрела на Таврова, когда тот сказал:

— Мартемьянов, ты познакомил бы Ольгу Павловну со своим хозяйством, с народом. Она под землей сроду не бывала и хочет знать, как добывается золото. Сделай милость, а я пойду искать Логунова.

— Нынче получили, — с гордостью сообщил Ольге Мартемьянов, показывая на переходящее красное знамя. — У нас сейчас движение за многостаночную работу — один бурильщик становится на три-четыре перфоратора. Мало того, идет совмещение профессий: бурильщики делаются и запальщиками.

— Куда же перейдут те рабочие, которые освобождаются? — спросила Ольга, на ходу затягивая потуже пояс спецовки.

Она чувствовала себя так ловко в брезентовом костюме, надетом прямо на платье, точно каждый день носила его.

Мартемьянов удивленно вскинул нависшие брови, услышав ее вопрос:

— Куда? Обратно на производство. Вот сбойку будем делать — люди нужны; потом новые просечки начнем нарезать.

— Много здесь рабочих? — поинтересовалась Ольга, пока они ожидали у колодца подъемной клети.

— Коллектив добрый! А средств нам отпускают маловато. Все нажимаем на мобилизацию внутренних ресурсов. Особенно товарищ Скоробогатов нажимает по этой части… — Мартемьянов осекся, глянув в лицо Ольги, ярко освещенное снизу его фонариком, сверху — лампой рудничного двора, затем добавил: — Оно и правильно. Мы должны взять у себя дома, что только возможно, однако есть нужды, которые требуют… Устроить душевые и сушилку — раз! — Он загнул меньший палец на руке. — Перестроить водоотливное хозяйство: имеем четыре горизонта, и на каждом водоотлив, а надо сделать один центральный, — два! — Мартемьянов загнул второй палец. — Заменить старые перфораторы новыми, усовершенствованной конструкции — три!

Ольга согласно кивала головой. Ее радовало деловое отношение Мартемьянова, всерьез принявшего просьбу Таврова познакомить ее с подземными работами. Она не знала, что такое сбойка, просечка, горизонт, центральный водоотлив, перфораторы усовершенствованной конструкции, но озабоченность горного мастера сообщалась и ей.

— Ну, поехали! — сказал он, первый шагнув в подъемную клеть, возникшую в окне колодца.

Ольга вошла, и они разом провалились в сырую темноту, даже в ушах зазвенело.

— Не боязно? — дружеским тоном спросил Мартемьянов, зажигая свечу, потухшую в открытом фонарике от резкого движения воздуха (по-видимому, он считал неудобным держать свою гостью в потемках), но свеча опять погасла. — Ничего, сейчас будем на месте, — обнадежил он, и клеть, звякнув обо что-то, впрямь остановилась в ярко освещенном окне нижнего этажа.

Здесь, на рудничном дворе, похожем на тот, откуда они спустились, Ольга тоже получила фонарик со свечой.

— Почему вы ходите с фонарями? — спросила она.

— Не во всех просечках есть электричество, — пояснил Мартемьянов. — Фонари открытые потому, что в золотых рудниках газа нет. У нас обращение с огнем свободное, не то что в угольных шахтах. Но для большего удобства вводим нынче карбидные лампы.

И он повел ее по забоям, где оглушительно трещали станки-перфораторы; знакомил с бурильщиками, выбеленными каменной пылью, как мельники. Бурильщики готовили скважины для подрывных патронов, похожие на норки стрижей в береговых обрывах. Пока Ольга присматривалась, Мартемьянов проверял заправку буров и качество шлангов, по которым подавался сжатый воздух; спрашивал, не поступает ли в забои воздух пониженного давления. Попутно он поздравил одного рабочего с новосельем, другого обещал устроить на курсы.

«Разве легко ему было управляться с одним буром? — думала Ольга, следя за напряженными движениями забойщика. — А его потянуло на три, на четыре! Как он сумел овладеть ими, ведь рук-то у него не прибавилось! Значит, за это время изучил технику, стал смекалистее, ловчее. Выходит, он сам переменился. О нем уже, наверно, написали в газетах. Что же я смогу о нем сказать? — забеспокоилась Ольга, вспомнив совет Таврова. — Что я-то напишу?»

31

Оставив Ольгу с Мартемьяновым, Тавров направился на правый фланг рудника. Логунова и приискового маркшейдера он нашел возле копра вспомогательной выработки. Они сидели рядком, на каменной глыбе, издали похожие на мальчишек, укрывшихся для перекура, и оживленно разговаривали, разглядывая вариант проекта, предложенного Логуновым.

— Производственное совещание почти закончено. — Логунов с шутливой укоризной повел на Таврова искристыми черными глазами. — Долго, долго заставляете ждать себя!

— Да, пришлось задержаться немножко. — Тавров радостно улыбнулся и тоже сел на камень, заставив себя вслушиваться в поправки и предложения маркшейдера, но все время в его душе теплился светлый лучик.

Настороженный, даже испуганный взгляд Ольги, движение руки, которым она опустила в карман платья вырванные из его блокнота листки, то и дело представлялись ему, оттесняя мысли о работе, и временами он совершенно терял нить разговора, словно дремал с открытыми глазами.

— Нет, вы сегодня положительно никуда не годитесь! — услышал он слова Логунова, обращенные к нему. — Медведь вам на ухо нашептал, что ли?

— Нашептал! — произнес Тавров, счастливый и этим вторжением в его душевные переживания и в то же время стыдясь своей рассеянности при решении важного вопроса.

— Вот здесь пойдет на сбойку передовой штрек. — Логунов выпрямился во весь рост и энергично рубанул ребром ладони по направлению к руднику.

Глядя на него, Тавров вспомнил, что говорила Ольга о доброте Логунова, связанной с твердостью характера.

«Он правда добрый, но твердый очень. — И опять Тавров прислушивался больше к звучному голосу товарища, чем к смыслу его слов. — Что, если Логунов понял бы мое сегодняшнее настроение… Порицал бы меня или отнесся сочувственно?..»

А как там сейчас Ольга? Ведь она впервые спустилась под землю… Хорош он, нечего сказать! Привел женщину к колодцу глубиной почти триста метров и опустил ее туда одну, с незнакомым человеком. Наверное, она ходит теперь и дрожит от страха, а он, греясь на солнышке, думает, что сделал полезное дело.

Таврову стало стыдно и тревожно.

— Может быть, мы пройдем по руднику? — сказал он.

Ольга нерешительно опустила руку в карман спецовки, куда переложила бумагу и карандаш, данные ей Тавровым: записать хотя бы фамилию этого парня, который по-хозяйски расторопно и по-боевому азартно атаковал каменную толщу забоя!

Но записать она постеснялась, только громко, оглушаемая пулеметной трескотней станков, спрашивала Мартемьянова о самом непонятном. Она едва поспевала за ним по запутанному лабиринту, где пахло землей, сыростью, деревом — то гниющим, то отдающим смолистой свежестью лесных порубок, — иногда спотыкалась на досках настилов, стукнулась лбом о нависшее потолочное крепление, карабкалась по немыслимо крутым лесенкам в колодцах-переходах. Ей некогда было задуматься, намеренно ли Мартемьянов испытывал ее, как испытывают новичков некоторые кадровики старого пошиба, или, влюбленный в свое дело, он просто забыл о ее неопытности. Здесь скорее было второе, потому что там, где они задерживались, Мартемьянов не скупился на объяснения. Кроме того, Ольга выглядела очень молодо, и ему в голову не приходило, что гостья может устать раньше него. Поглощенный заботой о руднике, он шел вместе с ней, проверяя, все ли исправно, и в новые, еще не закрепленные просечки, похожие на щели, и в мокрые передовые забои, где лил настоящий дождь и потоки черной в полутьме воды струились под ногами.

Только выведя Ольгу обратно к подъемнику на рудничный двор, он взглянул на нее, выпачканную землей, с капельками пота на разгоревшемся лице, и, спохватившись, сконфузился:

— Извините, умучил я вас! Все-то вам не нужно ведь было: парочку забоев посмотреть бы да на-гора!

Ольга, взволнованная тем, что видела в шахте, покоренная смелостью горняков, сказала:

— Нет, очень нужно! Я хочу написать. Хочу попробовать для газеты…

Мартемьянов улыбнулся, белые зубы ярко блеснули в его черной бороде.

— Напишите! Наши ребята стоят того. Это золото, а не люди! Сами золото. Только, пожалуйста, обо мне не поминайте.

— Отчего же?

— Да что… — Мартемьянов повел плечами, словно ему бросили за воротник горсть песку. — Один стрекулист сочинил обо мне заметку в областную газету, когда я бурильщиком работал. Такой, мол, сякой, русоволосый шахтер, один, дескать, все штампует и трамбует, да еще упомянул: с голубыми глазами. Меня после товарищи задразнили: сами видите, какой я русый!

— А о ваших золотых ребятах можно так написать?

Мартемьянов покраснел:

— Зачем же? У вас, наверно, лучше получится: среди нас живете. Я только к тому сказал, не люблю, мол, о себе читать. И насчет того, что я вам говорил о центральном водоотливе, тоже не пишите. Тут пока вопрос очень спорный.

Тавров, выйдя вместе с Логуновым и маркшейдером на площадку рудничного двора, не сразу узнал Ольгу, одетую в просторную брезентовую спецовку и шляпу-шахтерку.

— Мы прошли по вашему следу, но догнать вас оказалось невозможно, — сказал он Ольге, радуясь ее оживлению.

— Да, мы побывали всюду, — просто ответила она и добавила, здороваясь с Логуновым: — Я не думала, что здесь так интересно!

— Вам понравилось? — спросил Логунов, польщенный ее отношением к его мрачноватому, но действительно интересному хозяйству.

— Очень даже. Сначала мне казалось, будто мы попали в древнее сказочное царство… Ходы пробиты в камне, по сторонам бревенчатые частоколы… Бежишь, согнувшись, с фонариком, и вот-вот распахнется чернота над головой, и небо откроется синее, в звездах золотых, как и полагается в сказке. Но вдруг сообразишь, что над тобой не просто чернота нависшего потолка, а сотни метров сплошной скалы и ты находишься в горном цехе. Вынырнешь на свет большой дороги, где катятся по рельсам вагонетки с рудой, все говорит о добыче. К забоям, будто к линии боя, приближаешься. Станки трещат, точно пулеметы, и откуда-то из глубин взрывы доносятся. Даже холодно становится, когда подумаешь: идет борьба за новую красоту в жизни.

— Верно! — сказал Логунов. — Золото, которое мы добываем, — хороший вклад в общее строительство.

— А какие люди в забоях! Сколько в них горения, будто каждый носит в душе кусочек солнца. Ведь здесь, под землей, и нельзя иначе. Правда?

— Нельзя иначе, — повторил Тавров, и надежда его сразу превратилась в уверенность:

«Я не ошибся в ней, толк выйдет: она прекрасно рассказывает и чувствует сильно».

32

Дома Ольга сменила платье, привела в порядок волосы и присела к письменному столу.

Иван Иванович уже приходил с работы: термосы, поставленные в ящике на кухне, прикрыты по-иному, на плите горкой — грязная посуда. Он, видимо, поужинал и ушел читать лекцию на курсах. Впервые она была рада его отсутствию: ей нужно было собраться с мыслями, попытаться изложить на бумаге впечатления о руднике. Меньше всего Ольга заботилась о том, что у нее выйдет: рассказ, очерк, просто газетная заметка. Лишь бы передать то, что поразило ее сегодня. Вспомнились школьные сочинения на заданную тему. Никто не предсказывал ей тогда ничего хорошего. С тех пор прошло много лет… Сомнение охладило на миг пыл Ольги, но она вспомнила спокойную убежденность Мартемьянова: «Вы, наверно, лучше напишите». В самом деле, разве не сможет она, живя среди этих людей, написать в газету о том, как они работают? Ольга решительно обмакнула перо в чернильницу, однако чернила успели не раз высохнуть на нем, пока она собралась вывести первую строчку…

Говорят: в рудниках темно и страшно… Да, там кое-где темновато, а местами мокро и низко (Ольга машинально притронулась к ушибленному лбу), но страха она не испытала. Если заблудиться одной в подземном лабиринте, то, конечно, испугаешься, а когда рядом Мартемьянов и шахтеры-забойщики, бояться некогда, надо все время смотреть и слушать, если хочешь понять смысл их работы.

Эти мысли проходили в голове Ольги как бы попутно: гораздо живее представлялись ей картины того, о чем она теперь писала: свет электроламп под землей, переливчато-серая руда, идущая к бункерам подъемников, дрожащие от яростного напряжения станки, врезающие сверла в камень забоев. Вот бурильщик — он и запальщик — поджигает шнуры зарядов взрывчатки, заложенной им в буровых скважинах…

«Человек, стреляя, врывается в недра гор, колеблет их, нетронутые от начала мироздания, — писала Ольга. — Но ему нужно золото не для собственного обогащения и не для работодателя, а для того, чтобы и здесь, и на другом конце материка расцветали сады, прокладывались пути-дороги, чтобы по всей стране были сыты, одеты и веселы люди. Бурильщик, который один управляет четырьмя станками, ясно сознает свое движение к будущему. Наверно, это радует его, когда он подносит горящий факел к запальным шнурам.

Вот он стоит за далеким выступом подземного коридора, вытирает потное лицо и слушает: „Раз… два… три… четыре…“

С грохотом взрываются заряды, забитые им в скважины. Каменная порода разлетается тяжелыми глыбами, осколками, светлой пылью. Взрывы гремят под землей, точно салют его труду. Эхом раздается гул в дальнем конце рудника, и снова отголоски шумят, разбегаясь по просечкам.

Раз… два… три…

Это стреляет в своем забое другой запальщик.

И так день и ночь в четыре смены. Только по шесть часов работают шахтеры. Ведь им надо жить и на земле, недра которой они тревожат…»

Ольга уже добиралась до конца своего бесхитростного повествования, когда в комнате раздались шаги и рука Ивана Ивановича легла на ее плечо. Ольга вздрогнула от неожиданности и с минуту блестящими, шалыми глазами всматривалась в лицо мужа. У нее был счастливо сосредоточенный вид. Иван Иванович не видел жену такой с тех пор, как она кормила ребенка.

— Чем ты увлеклась? — спросил он, целуя ее. — Я пришел, меня никто не встречает… Кому ты пишешь?

Он попробовал взглянуть на листы, разложенные перед Ольгой, но та смущенно обеими ладонями заслонила их, однако, увидев упрек на лице Ивана Ивановича, сразу отвела руки от своего сочинения.

— Ты знаешь, — произнесла она жарким шепотом, обнимая Ивана Ивановича за плечи и засматривая ему в глаза, — я пишу в газету, хочу стать газетным работником.

Иван Иванович удивленно поднял брови.

— Опять новое увлечение! А это что у тебя? — Он осторожно потрогал лиловую припухлость на лбу Ольги. — Кто тебя стукнул?

— Я сама стукнулась.

— Еще первую вещь не написала, а уже шишку набила! — с ласковой насмешкой промолвил Иван Иванович, целуя ушибленное место. — Ты думаешь, легкое дело — специально работать в газете?

«Почему он всегда обращается со мной, как с маленькой?» — обиженно подумала Ольга.

— Я не гонюсь за легкими делами, — тихо сказала она.

— Тут надо, помимо таланта, иметь огромную волю к труду, — словно не заметив ее возражения, продолжал Иван Иванович. — Иначе получится богема. Ведь в нашем обществе немало еще и людей и настроений отсталых. Вон Гусев… Не подписал письмо в обком. Дескать, это групповщина, и направлена она против райкома партии…

«Сейчас все переведет на медицину!» — подумала Ольга огорченно.

— Я не собираюсь стать писателем, но мне нужно настоящее занятие, и я с радостью буду работать хоть день и ночь, если почувствую, что нашла его.

— То-то и оно, если почувствуешь! На любом поприще можно быстро обнаружить свою никчемность, а в художествах (литературе в частности) столько бездарных людей путается всю жизнь. Тут особенно легко льстить себе и другим. Не обижайся за откровенность, я ведь добра тебе желаю. Ну-ка прочитай, что ты написала!

Иван Иванович сел рядом на стул, облокотился и приготовился слушать. Несмотря на предубежденность он заинтересовался. Трудно дать свое первое произведение на критику после такого предисловия, и в то же время Ольга почувствовала себя задетой за живое, не зная, что готовность, с которой она приняла этот своеобразный вызов, являлась естественным побуждением людей пишущих — иметь читателя и слышать его мнение.

— Я не совсем закончила. Еще буду переписывать… — И она приступила к чтению.

Иван Иванович слушал внимательно, но лицо его тускнело и тускнело.

Сказать свое мнение об очерке (скорее всего это был очерк) он собрался не сразу. Ольга ожидала, опустив глаза, беспокойно и машинально вертела в пальцах бумажный жгутик. Она и не представляла, что необходимость получить оценку так взволнует ее. Иван Иванович медлил. То ли волнение Ольги сообщилось ему, то ли сдерживала мысль о ее трудовой неустроенности, но у него просто язык не поворачивался высказать осуждение.

— Ничего! — с притворной развязностью сказал он наконец, отводя взгляд в сторону. Попрактикуешься, набьешь руку.

— Нет, ты скажи прямо! Я не хочу, чтобы ты льстил мне!

И опять какая-то проклятая слабость прищемила язык Ивану Ивановичу.

— Ничего, Оля…

Наступило тягостное молчание.

— Ничего. Даже что-то есть, — пробурчал еще Иван Иванович. — Да-да-да, в этом рассказике что-то есть! — оживленно сказал он, обрадованный найденной формулировкой, но увидел подавленное выражение Ольги и, покраснев до корней волос, порывисто придвинулся к ней.

— Не сердись, Оленька! Не понравилось мне. Рассуждения все… Вот ты пишешь: «Человек, стреляя, врывается в недра гор». Ведь это ни на что не похоже! Какой там праздничный салют! Риторика пустая. Зря ты связываешься с таким делом.

33

На другой день Ольга проснулась с тяжелым чувством похмелья: состояние полного самозабвения, в котором она находилась, пока писала свой первый и, наверное, последний очерк, прошло, но воспоминание и сожаление о нем остались. Тем сильнее саднило на сердце от жестоко отрезвляющих слов мужа, от стыда перед Мартемьяновым, которому она сболтнула о своем намерении написать о руднике.

«Вот и написала!» — подумала Ольга, повертываясь к стенке и зажмуриваясь, хотя уснуть снова не надеялась: Иван Иванович уже ходил по комнате, собираясь на работу… Она не встала, чтобы проводить его, и даже притворилась спящей, когда он перед уходом поцеловал ее.

Все утро молодая женщина была в подавленном настроении, а когда подошло время обеда, решила уйти из дому. Одна мысль о неизбежном повторении вчерашнего разговора с мужем вызывала у нее болезненное ощущение душевной травмы. Пусть это хоть немножко забудется. Ему, конечно, легко забыть: у него столько дел!

А сейчас, если он начнет вспоминать да еще подшучивать…

«Нет! Не надо. Пусть обедает один, раз такое отношение!» — думала Ольга, накрывая на стол.

Она положила возле прибора Ивана Ивановича записку, чтобы он не ожидал ее, и, надев сапожки, направилась к выходу, но на пороге замедлила, вернулась, взяла свое злополучное сочинение и сунула его в карман жакета.

«Прочитаю еще раз и изорву», — решила она, карабкаясь по каменистым кручам, заросшим лиственницами, мхами да редкими кустами кедрового стланика.

Ветер тихонько баюкал мягколапые, тяжелые кусты, и они сонно шуршали иглами темной хвои. День выдался знойный. Парило. В небе точно шла неслышная отсюда канонада, и круглые белые облачка плыли в синеющей глубине клубами артиллерийских разрывов.

«Наверное, будет гроза: небо напоминает поле боя перед атакой. Но я не видела здесь ни одной грозы. Сколько ни хмурится, а все кончается простым дождем…»

Мерно дыша, Ольга легко брала подъем за подъемом. Вот и вершина! Как пустынно и дико! Во все стороны тянутся безжизненные гольцовые хребты, окутываясь вдали голубой дымкой. Печально сереет под солнцем узкая нагорная стежка, протоптанная зверями среди камней и кустиков брусники. Можно шагать по ней сотни километров…

Женщина опустилась на плоскую плиту слоистого сланца и с минуту сидела неподвижно. Ветер притих, и тайга внизу, за развалом скал, тоже замерла.

— Пусть я не сумела! — сказала Ольга, нарушая тишину. — Пусть я только рассуждаю! Но ведь он не посоветовал мне, как надо сделать лучше!..

Она достала из кармана свернутые листки, начала читать вслух, будто обращалась к облюбованной ею гигантской аудитории нагорья. Скалистые пики, каменные останцы и одинокие кусты стланика чутко внимали ей, и снова ее глаза заблестели от волнения. Может быть, пережитые впечатления дополняли картину, которую она силилась изобразить.

Шорох смятых страниц заставил ее вздрогнуть. Да, вот они белеют в ее руке, словно крылья пойманного голубя.

«Если получилось неудачно, так ведь это первая попытка. Надо добиться, чтобы вышло хорошо. Я снова пойду на рудник, еще раз посмотрю и напишу по-другому».

Ольга разгладила на коленях исписанные страницы, бережно свернула их, положила в карман и поднялась с камня. В глазах ее отражались и небо, и золотые искорки солнца, но в них сверкала теперь еще и решительность.

Гроза опять не собралась, а просто выползла из-за гор серая громада тучи, заслонила небо и разом сбросила на землю частую белесую сеть. Вся окрестность наполнилась плеском и шорохом. Прохожие, подгоняемые дождем, резво побежали по улице; побежала и Ольга, которую ливень застал около дома Пряхиных.

Несколько минут она стояла на крыльце, отряхиваясь и следя, как хлестали тугие струи дождя по прикатанной дороге, по крышам домов, по кустам и травам, омытым до зеленого глянца…

Рядом стукнула створка окна, и Ольга услышала голос Павы Романовны:

— Какой воздух — чистый озон, хотя прошел всего-навсего хорошенький дождь. В этой местности грозы бывают редко, к моему счастью. Ужасно боюсь молнии. А вы?

— Я боюсь только ее воздействия на подачу электроэнергии для производства, — ответил Тавров.

— Эх вы, рационалисты! — вздохнула Пава Романовна.

— Вы хотели бы, чтобы я тоже завешивал окна и двери и сидел в потемках? Что в этом хорошего?

— Возможность побыть с приятным человеком, когда все дрожит от раскатов грома, — с оттенком лукавства сказала Пава Романовна.

«Вот соблазнительница!..» — подумала Ольга, усмехаясь.

Она хотела уйти, но невольно замедлила, прислушиваясь к словам Таврова:

— Я не люблю прятаться по темным углам…

— Не очень-то любезный ответ! — добродушно заметила Пава Романовна и, неожиданно выглянув в окно, увидела на крыльце Ольгу. — Вот вы где попались! Почему не заходите?

Ольга вспомнила посещение рудника вместе с Тавровым и открыла дверь. Пусть он не думает, будто она ничего не сделала!

— Я написала, — сообщила она, едва успев поздороваться с ним. — Но все, что меня так взволновало, на бумаге вышло плохо, несмотря на мое старание.

— Почему вы решили, что плохо?

— Потому… — Ольга замялась, не желая говорить о мнении Ивана Ивановича. — Мне так кажется.

— Кому и о чем вы написали? — с любопытством спросила Пава Романовна.

— Хотела написать в газету, да не получилось, — ответила Ольга безнадежно грустно, но все-таки с беспокойством, проводила взглядом Таврова, отошедшего в сторону, чтобы прочесть ее очерк без помехи.

— Ах, я так завидую писателям, вообще художникам! — защебетала Пава Романовна. — Они свободно располагают своим временем. А какой почет! И они могут иметь любые фамилии.

Ольга вспыхнула от стыда и досады, точно увидела себя в злой карикатуре.

«Зачем я зашла?!» — подумала она с раздражением.

— Идите ко мне! — позвала ее Пава Романовна, устраиваясь с коробкой конфет на диване, заваленном грудой пестрых подушек. — Посмотрите отсюда в окно. Вид прелестный. Я хочу повесить на двери бисерные шторы. Правда, сквозь них все видно, но зато очень нарядно. Бисер цветной и подобран в рисунок. Вы подходите, перед вами экзотические цветы, листья, но шагайте смело: нити заколыхаются, заколыхаются, и вы свободно пройдете сквозь этот блеск.

— Это солнце проглянуло, — рассеянно сказала Ольга, с трудом уловив слова Павы Романовны. — Солнце… дождь идет… и оттого все заблестело. — Руки ее вдруг озябли, и она потерла их нервным движением.

— А вы знаете: это неплохо! — сказал Тавров.

Обе женщины сразу обернулись к нему: одна с жадным интересом, другая встревоженно.

— Вы ему верьте! — посоветовала Пава Романовна, по-своему истолковав хмурый вид Ольги. Он совсем не склонен говорить дамам приятные вещи. Я уже убедилась, что он не беспокоится о впечатлении, которое производит.

— Когда как! — возразил Тавров шутливо и густо покраснел.

— Видите! Я же говорю! — вскричала Пава Романовна. — Страшно похож на вашего Ивана Ивановича: сказал, точно отрубил, и хоть тресни с досады, ему все равно.

— Но я не сказал ничего плохого, — возразил Тавров, чутко уловив выражение печали, промелькнувшее на лице Ольги при последних словах Павы Романовны. — Очерк мне нравится, хотя здесь больше размышления автора. Для газеты потребуется усилить деловую сторону.

— Деловую сторону? Что же вам понравилось в нем?

— Написан свежо, местами взволнованно… Только на руднике вы лучше рассказывали: проще, сердечнее. Почему бы вам не написать так, как вы рассказывали? Тогда дойдет и до тех, кто, подобно вам, не бывал под землей. Это хорошая проба, но лучше переделать по-настоящему.

— Каким образом? — спросила Ольга.

— Возьмите самые существенные факты. И расскажите о них, как о своей личной жизни.

— Проникнуться? — напомнила Ольга, улыбаясь.

— Обязательно! Сходите еще раз на рудник к Мартемьянову. Да, может быть, и не один раз. Возьмите нужные цифры, фамилии рабочих. У вашего безыменного героя (я догадываюсь, кто он) биография просто замечательная. Он уроженец Азербайджана, а здесь, на Севере, чувствует себя дома в полном смысле слова; из месяца в месяц побивает рекорды сибиряков, и семья его у нас освоилась. Большая, милая семья. Вам надо побывать у них. Тогда вам легче будет написать о том, как он работает.

34

Яков Фирсов, вывезенный якутами с вольной старательской разведки, болел тяжело. Тело его, распухшее, неподвижное, было покрыто багрово-синими пятнами — это началось точечное кровоизлияние в мышцы, в кожу, и все новые и новые пятна возникали на огромных руках рабочего-землекопа, на лице и широкой груди, распиравшей ворот узкой больничной рубахи.

«Этакий богатырь… был», — подумал Иван Иванович, присаживаясь у койки и привычным движением отыскивая пульс больного. Тело у страдающих цингой словно сырая глина, и доктор с тяжелым чувством посмотрел на отпечатки своих пальцев на отекшем запястье Фирсова.

Черная болезнь — цинга! Вспомнились рассказы о том, как выбирались с Чажмы артели старателей в тысяча девятьсот двадцатом году, когда на приисках случилась голодовка. Тогда цинга уложила всех, и те, кто пережил зиму, двинулись в путь ползком, спасаясь от смерти, караулившей их в темных, холодных зимовьях. Весна наступила ранняя, недружная. Через горные хребты, через промерзшие болота, по кочкам, на которых ветер теребил обсохшую травяную ветошь, тащились больные люди, прямо с кустов, по-медвежьи, обсасывали прошлогоднюю бруснику, поднимавшую их на ноги, и двигались дальше навстречу первой зелени…

«В то время здесь не было ни шоссе, ни машин, ни огородов, — размышлял Иван Иванович. — Чажма вообще считалась цинготной местностью. А теперь? Осенью и даже зимой есть овощи. Питание улучшено. И все равно по веснам много случаев заболевания цингой. Особенно среди выходцев с дальних приисков».

Доктор сидел на табурете возле койки, забывшись, неотрывно глядел в отекшее лицо Фирсова, но ни глаз его, ни распухших кровавых губ не видел, а только чувствовал его тоску и боль и покорную боязнь смерти. Гневное возмущение против этой покорности, против боли, которую нечем облегчить, все нарастало в душе Ивана Ивановича. Он не мог примириться с тем, что человек без борьбы уходил в небытие.

На столике у изголовья едва вместилась очередная порция усиленного больничного пайка: каша с маслом, тертые овощи, молоко. Но сейчас это уже бесполезно: у больного от малейшего прикосновения выпадают зубы и льется кровь из десен… Хирург вспомнил крупные, непорочно-белые резцы Фирсова, вынутые санитаркой на хлебном мякише при кормлении, и болезненно нахмурился. «Вываливаются, точно бобы из лопнувшего стручка! Нет! Нужно думать о срочной помощи. Есть болезнь — должно быть и лекарство!»

Иван Иванович встал и, прикрыв краем одеяла неподвижные руки Фирсова, сведенные мучительной судорогой, молча двинулся к выходу из палаты. За ним потянулись врачи, сестры и практиканты-фельдшеры.

— Ничего не слышно из области по поводу нашего послания? — спросил его в коридоре глазной врач Широков.

— Пока ничего… — промолвил Иван Иванович.

— Не расстраивайтесь, коллега. Наше дело справедливое.

— Какое письмо получено сегодня больничным месткомом от Петрова, студента Укамчанского горного техникума! — весело сказал подошедший Хижняк. — Перешел на последний курс и всю зиму был отличником.

— Это тот, у которого мы удалили опухоль височной области. — Глаза Ивана Ивановича тоже засияли. — Значит, продолжает учиться?

— Просит местком выразить благодарность хирургу Аржанову и передает сердечный привет. А помните, он ни читать, ни писать уже не мог…

— Я своих больных, которых оперирую, всех помню. Даже если операцию делал лет десять назад. Как встречу — сразу узнаю.

— Да, память у вас завидная. А вот билеты на спектакль второй раз в кабинете забываете. Опять пропали, — упрекнул молодой хирург Сергутов — активист клуба.

— До спектаклей ли? — Иван Иванович снова помрачнел, представив себе выражение лица Скоробогатова, который еле здоровался с ним в последнее время.

— Держись, казак! — сказал Широков, сердито поправляя докторскую шапочку, всегда сидевшую боком на его жестких, густых волосах. — Вы мне, Денис Антонович, дайте письмо от студента. Пошлю ему срочную телеграмму, пусть побывает в обкоме в облздраве и других бывших пациентов Аржанова с собой прихватит. Наглядное доказательство всегда хорошо действует.

— Дай-то бог! — пошутил Сергутов, но пухлые губы его сложились в кислую гримасу. — Гусев теперь стал вмешиваться в каждый пустяк. Кто-то распустил слух о том, что его снова сделают заведующим больницей. Тогда нам, молодым, крышка: он все задушит.

Иван Иванович продолжал обход, переходя из палаты в палату. Гораздо сильнее, чем новое столкновение со Скоробогатовым, его волновало поведение Ольги.

Кто это внушил ей мысль писать в газету? Когда на другой день после чтения очерка он в шутку назвал ее сочинительницей, она вспылила. Назвала его эгоистом и еще наговорила невесть что. Теперь набрала в библиотеке книг — все очерки, — читает и пишет, а в свободное время в бегах. Уже стороной Иван Иванович случайно узнал о том, как она с Мартемьяновым облазила весь рудник и, кажется, снова с ним встречалась. Но мужу не говорит, где бывает, хотя скрытность не в ее характере: на днях сообщила, что отправила в областную газету уже четвертую заметку.

«Если бы серьезно, а то ведь блажь очередная, — с грустью думал Иван Иванович. Так он и Ольге ответил: оскорбила до глубины души ее недоверчивая настороженность. — Как будто я мешал ей проявлять свои способности. Пусть пишет! Чем бы дитя ни тешилось… Но к чему создавать из этого семейную драму? Завтра с таким же пылом может увлечься астрономией… А тут еще цинга!»

— Проштрафился? — обращается доктор к старателю, лежавшему вторую неделю после тяжелой черепной травмы.

Бывалый таежник, смущаясь, точно девочка, показывает на кончике пальца:

— Маленечко, товарищи…

— Зачем же вы нашу работу портите! — говорит Иван Иванович, угрюмо глядя на этот огрубелый палец. — Думаете, не узнаем, если вы украдкой выпьете? Нам мало того, чтобы снять вас со стола живым. И вам этого мало: надо вернуться в первоначальное состояние. Вылечиться и работать.

Возле койки, на которой лежал недавно оперированный шахтер, в повязке, окутывавшей его голову словно белый шлем, Иван Иванович опять замедлил.

Пока он разговаривает с больным, Хижняк шепчется о чем-то с Валерьяном Валентиновичем.

— Вполне достаточно! — говорит невропатолог в твердое, слегка оттопыренное ухо Хижняка, сияя оправой золотых очков и золотыми прядями волос; даже острый нос его, позолоченный веснушками, светится самодовольством.

— Спасибо! — отвечает Хижняк, так стиснув руку невропатолога, что тот крякает. — От всего месткома спасибо! Теперь на эти деньги мы свободно можем отправить Любушку на Урал к ее бабке.

— Какое местное средство существует в тайге против цинги? — спросил Иван Иванович у своих курсантов.

— Чем лечились раньше приисковые рабочие? — пытался выяснить он у горняков.

— Помогает сырая оленья печенка, — сказали эвенки и якуты.

— Надо есть чеснок и квашеную капусту, — посоветовали шахтеры.

— Спирт лучше всего, — заявили таежники-старатели, не раз побывавшие в лапах цинги.

— Пользительны припарки из стланиковой хвои, — утверждали мамки-стряпухи из старательских артелей. — Ягода тоже.

Иван Иванович задумался, припоминая известные ему случаи цинги на полярных зимовьях, в тюрьмах, на пароходах дальнего плавания, в городах во время войны.

Конечно, эта болезнь не имела прямого отношения к главному приисковому хирургу, но он был убежден, что нет в медицине таких областей, которые не касались бы его. Он интересовался всем. То, что северяне страдали от цинги, являлось для него глубоко личным и очень волнующим делом.

Что значит «цинготный район»? Будет ли цинга у жителя Поволжья, который получит рацион чажминского разведчика? Там цинга возможна лишь при страшном голоде, здесь ею болеют и сытые люди.

Иван Иванович вспомнил прошлое… Детство, в дыму и копоти железнодорожной станции, промелькнуло перед ним. Витамины! Озорная усмешка тронула губы доктора. Скачет по шпалам черноногий оборванный мальчишка с волосами ежиком, подбирает то окурок, то корку хлеба, вихрем мчится от станционного сторожа, с ходу врезается в горячую мальчишечью свалку: наших бьют! А дома мать встретит не лаской, не со сдобной булочкой: рука ее, огрубевшая от работы, щедра только на подзатыльники, ведь у нее целая лесенка ребятишек и старше и младше Вани, такие же вечно голодные галчата. Но цинги у них что-то не замечалось. Месяц вся семья буквально голодала, когда Ваньку и его старшего брата устроили в училище (их надо было одеть, обуть). Старшему учиться не довелось: определили на работу, а Ваня уперся и отстоял право на ученье. Отец-грузчик расправлялся с домочадцами жестоко и просто, но, удивленный стойкостью сынишки, стал на его сторону. Однако только революция командировала Ивана Аржанова на рабфак, а затем в Саратовский государственный университет. При небольшой стипендии ему пришлось и учиться и работать, так как он помогал отцу, обремененному семьей. Трудно жилось, о витаминах понятия не имели, а цинги не было. Почему же здесь она свирепствует?

35

Однажды, придя домой раньше обычного, Иван Иванович опять застал Ольгу у письменного стола. Но бумаг перед нею не было. (Теперь все свои записки она запирала на ключ в шкафчике.) Она просто сидела, подперев голову руками, и даже не обернулась на звук шагов Ивана Ивановича. Лишь по легкому движению ее плеч он угадал, что жена слышала, как он вошел.

«Расстроена», — подумал он, нежно проведя ладонью по ее лбу и пушистым волосам.

Ольга приподняла лицо, и он увидел в ее глазах копившиеся слезы.

— О чем ты, Оленька? — спросил он участливо, и тогда слезинки готовно навернулись на большие ресницы и покатились по щекам.

— Что случилось? — повторил Иван Иванович уже тревожно.

— Не напечатали, — сказала Ольга сквозь слезы. — Только один… о бурильщиках, и то выбросили все, что я сама… Только факты! Осталось… от заметки… ну, просто несколько строчек…

— Вот видишь! Я говорил! — добродушно сказал Иван Иванович, тронутый искренностью ее, как ему казалось, маленького горя. — Такими вещами можно заниматься лишь попутно с основной работой. Я ведь тоже пишу в газету и о фельдшерских курсах, и о больничных делах. У меня даже научные брошюрки есть, но я совсем не стремлюсь стать профессиональным литератором… Каждый грамотный человек хоть раз в жизни что-нибудь сочинит, в стенную газету да напишет.

Слезы Ольги сразу высохли. Она сидела, вся выпрямись, и слушала, не перебивая, речи Ивана Ивановича, пока он сам не заметил ее враждебного выражения.

— Опять обиделась! — сказал он с горечью.

— Стоит ли обижаться, раз ты не хочешь понять, — ответила она с небрежностью, за которой таился гнев. — Ты пишешь в газету, каждый грамотный!.. Ведь вы о своем любимом деле пишете, когда волнуетесь, болеете за него. Поэтому у вас и получается попутно. А о чем я буду писать попутно? У меня ничего другого нет! Я плачу потому, что тоже хочу быть настоящим человеком и не могу примириться со своей новой неудачей. И не примирюсь! Пусть меня еще не напечатают. Десять, двадцать раз не напечатают. А я все равно буду писать.

— Это бывает. Для того чтобы достигнуть цели, надо много работать, — сказал Ольге Тавров в гостеприимном доме Павы Романовны.

Пава Романовна могла бы «поклясться честью», что Тавров влюблен в Ольгу: когда человек краснеет и бледнеет при одном упоминании женского имени, тут трудно ошибиться. Но сколько она ни прислушивалась и ни приглядывалась, ничего такого интимного между ними не происходило. Они читали сочинения Ольги, которыми Пава Романовна искренне восхищалась, как и стихами Игоря Коробицына (она даже предлагала устроить более открытые обсуждения, льстя себя мыслью о подобии литературного салона); рассуждали о музыке, театрах, политике, играли в шахматы. Иногда Пава Романовна завидовала возможности таких отношений, необычных, по ее понятиям, между мужчиной и женщиной данного возраста. Это было гораздо привлекательнее простого флирта, но и требовало от женщины чего-то большего, чем ловкое кокетство и умение вести занимательный разговор. Каким образом можно удерживать влюбленного мужчину в границах серьезной, юношески чистой и преданной дружбы?

И сегодня, когда Ольга пришла очень расстроенная, он утешает ее просто, как брат родной!

— Всюду завистники и негодяи! — энергично заявила, в свою очередь, Пава Романовна, узнав о неудаче Ольги. — Ничего, милочка, вы не обращайте на них внимания. Если бы я могла так складно писать, я бы для собственного удовольствия сочиняла.

Слушая ее, Ольга почти виновато взглядывала на Таврова, но тот относился к болтовне Павы Романовны снисходительно.

— Насчет завистников и негодяев — это вы зря, — сказал он ей, рассеянно поглаживая баловницу кошку, которая ластилась к нему, мурлыча и толкая его зеленоглазой мордочкой. — Просто газетные работники иногда пугаются вещей, написанных не по шаблону. Да и Ольга Павловна еще не научилась писать. Знаете, что я вам посоветую?.. — обратился он к Ольге.

Она сидела близко и так прямо посмотрела на него, что на минуту он потерял душевное равновесие. Однако открытый взгляд ее выражал лишь грусть и доверие. Тавров нахмурился, улавливая утраченную мысль, а рука его почти с нежностью потянулась снова к кошке, свернувшейся рядом в теплый и мягкий клубок.

— В самом деле, пишите больше, чаще бывайте на производстве…

Для «собственного удовольствия». — Ольга усмехнулась. — Я, правда, нетерпелива: только начала, а хочу немедленного признания. Но теперь не отступлюсь так просто. Чтобы стать хорошим механиком, нужно пять лет специального обучения да практика… А работать в газете еще более серьезное дело.

— Значит, стоит потрудиться! — весело договорил за нее Тавров. — Напишите очерк о женщинах-националках, пришедших на производство в последние годы, таких, как Варя Громова. О ней одной стоит написать. И напишите о Чажме.

36

— Не плачь, умница! — дрогнувшим голосом сказал Иван Иванович, задерживая в своей ладони узенькую руку девочки. Это была Люба — дочь женщины, умершей на операционном столе, школьница в темном платье, с белым воротником вокруг тонкой шейки и туго заплетенными короткими косами. Слезы еще текли по ее лицу, розовому от горестного волнения, но она вытерла их левой рукой, тыльной стороной кулачка, в котором крепко зажала ремень кожаной сумки, и вскинула на высокого доктора карие глаза, ясно блестевшие в мокрых ресницах.

— Я пришла сказать вам спасибо за деньги, за все…

— Полно, голубчик! — Иван Иванович, очень расстроенный, стоически выдержал взгляд осиротевшего ребенка. — За помощь надо Дениса Антоновича благодарить. Да никого не надо благодарить! Мы обязаны помочь…

— Нет, не обязаны. Ведь вы не виноваты в том, что мама умерла. — Глаза Любы опять налились слезами. — Мама так страдала от головных болей. Так мучилась!.. Просто не знала, куда деваться. А губы искусывала в кровь, только бы не кричать. Какая уж это жизнь для нее была! — с интонацией взрослого человека, возможно, с чужих слов, но с глубокой чистой печалью говорила девочка.

Отец ее утонул в прошлом году в Чажме, и после смерти матери она осталась одна.

— Вот доля хирурга! — сказал Хижняк, возвратясь в комнату, где помещался местком. — За больного переживай, да еще родственники почти у каждого есть. О них помнить надо!

— Хорошо, что нашлись попутчики до места жительства, — задумчиво отозвалась Елена Денисовна, забежавшая к мужу на минутку. — Славная девочка, так жалко ее! Я бы с охотой взяла ее в дети.

Хижняк сразу встрепенулся:

— О чем мы до сих пор думали?..

— Я с ней разговаривала. И не только я — Ольга Павловна тоже. Им вовсе хорошо было бы взять ребенка, раз своих нет.

— Ну и как?

— Отказалась. К бабке хочет.

Синие глаза Хижняка заволоклись дымкой грусти.

— Осталась сирота, как пташка нежная, в самом беззащитном возрасте! Но у нас хоть есть кому о ней позаботиться, и от государства пенсию получать будет. А сколько сейчас остается безнадзорных по белому свету в Англии, в Германии! Развязали войну проклятые господа, чтоб им провалиться!

— Люба похожа немножко на нашу Леночку, только ей уже десять лет, и не по годам развитая, — говорила Ольга Ивану Ивановичу. — Как взрослеют дети, переживая горе!

Она взглянула исподлобья в лицо мужа и умолкла, вспомнив свое недавнее столкновение с ним по поводу его работы. В самом деле, какую большую ответственность берет он на себя по доброй воле!

Но Иван Иванович не слышал последних слов Ольги, внимание его в это время привлек приисковый механик Игорь Коробицын.

На Игоре были клетчатые брюки с манжетами под коленом, пестрые чулки и туфли на толстой каучуковой подошве. Белая, заправленная под пояс брюк рубашка с мелкой вышивкой и розовыми ленточками у воротника, походила на женскую кофту.

Глянув на эти ленточки, Иван Иванович сразу развеселился.

— Какой день! Какой прекрасный день! — торопливо заговорил Игорь, еще более худощавый под большим козырьком сверхмодного кепи. — Иван Иванович, Ольга Павловна! Желаете пойти с экскурсией по горам? Завтра организуем компанию. Пава Романовна тоже примет участие…

Иван Иванович решил было отказаться, но, посмотрев на Ольгу, спросил:

— Пойдем, что ли?

— Если тебе хочется…

— Ужасно хочется, — протянул Иван Иванович, глядя вслед Игорю. — Нарядился-то! Серьезный работник, а с виду — шут гороховый! Я чуть не фыркнул, когда рассмотрел его ленточки… Прямо как тот, который приезжал к Левиным. Помнишь у Толстого?.. Ну, еще Левин выгнал его…

— Васенька Весловский, — вспомнила Ольга. — Только ничего общего. Васенька походил на жирного поросенка, и ленточки у него были на шляпе.

— Нет, не на шляпе, — заспорил Иван Иванович. — Впрочем, сходство действительно не в этих вязочках, а в том, что я тоже выгоню его когда-нибудь. Очень уж любезничает с тобой!

— Коробицын со всеми любезен. Зачем обижать его?

37

— Мы отправимся пешком, — приказала Пава Романовна. — Никаких велосипедов! Зачем они, если пойдем по горным хребтам? Доехать раньше других по шоссе? Это эгоистично.

— Есть все пешком! Эгоисты, спешивайтесь! — Игорь Коробицын первый весело покатил свой велосипед по дорожке к сараю.

— Многие на материке думают, что у нас лишь медведи да глухие тропы, а здесь асфальт превосходный. Даже нейрохирурги есть, — сказал Тавров.

— Да, но и цинга еще есть, — в тон ему промолвил Иван Иванович, пытливо посматривая на жену, огорченную решением Павы Романовны и с явной неохотой расставшуюся с взятым напрокат велосипедом.

«Как же это она: пригласила меня на прогулку, а сама хотела укатить вперед с молодыми шалопаями!»

Ему вспомнилась первая встреча с Ольгой. Он возвращался домой после работы. На бульваре свежо зеленели деревья. Только что прошел дождь, и маленькие следы детей, бегавших по аллее, четко отпечатывались на влажном песке. Вдыхая запахи молодой листвы и травы, Иван Иванович пересек бульвар. Звонок велосипедиста заставил его оглянуться. По улице быстро мчалась девушка. Загорелые руки ее твердо лежали на руле, ноги были стройны и тоже смуглы. Поглядывая по сторонам, она повертывала головой, и светлые волосы то отлетали, то снова падали на плечи, обтянутые белой майкой…

Улыбка удовольствия и гордости тронула губы Ивана Ивановича при этом воспоминании.

— Пойдемте! — сказал ему Тавров, и они двинулись всей компанией, нагруженные кто рюкзаком, кто корзинкой с продовольствием.

— Почему же не пригласили Варю? — спохватился Иван Иванович, увидев Варвару, которая шла по улице вместе с Логуновым. — Платон Артемович, присоединяйтесь к нам!

— Мне сегодня некогда. Просто невозможно, — с сожалением сказал Логунов.

— А может, пойдем? — предложила Варвара нерешительно. — Я отказалась вчера… У меня вся неделя была очень занята, и я отложила многие дела на выходной. Но сейчас мне захотелось отдохнуть. День такой хороший. Как вы думаете, Платон?

— Нет, Варя, я не могу. — Логунов покосился на Таврова и добавил вполголоса: — Ты сегодня непоследовательна: собиралась заниматься, а после обеда играть в теннис.

Варвара только тряхнула косами, уже присоединяясь к уходящим.

— Не всегда же быть последовательной! Я очень устала за эти дни, а заниматься надо с ясной головой. На горах теперь привольно: и комаров, и злобных мошек разогнал ветер. Дедушка медведь, козы, олешки — все уходят сейчас из долин на вершины.

— Жаль, что он не пошел с нами! — сказала Варвара Ивану Ивановичу, когда все, свернув с дороги, поднимались по крутому склону. — Он славный, мой Платон Логунов. Правда?

— Очень хороший. Но почему ты говоришь: мой Платон? Разве выходишь за него замуж?

— Я еще не решила. И, наверно, не решу. Но он любит меня, и я радуюсь…

Иван Иванович весело рассмеялся:

— Значит, ты тоже любишь его.

— Не смейтесь, — попросила Варвара. — Если вам смешно, то мне… мне совсем не смешно. Это очень серьезное дело, — быстро добавила она, сломив мимоходом ветку кедрового стланика и кусая острыми зубами молодой побег, пахнущий хвоей и смолкой.

— Ты словно коза: нет того куста, с которого не попробуешь сорвать что-нибудь. Варя по пути обгрызает каждое дерево, — шутливо сказал он Ольге, легко шагавшей по другую сторону. — То траву жует, то березку обсасывает.

Варвара смутилась.

— Ешьте все, как я, и у вас не будет цинги.

— Не будет цинги? — Иван Иванович подхватил брошенную ею ветку. — Вот сила жизни! — сказал он, глядя, как выпрямлялась смятая им хвоя. — Здесь нет ни сосен, ни елей, а кедр прижился, выродившись в кустарник. Почему я не обращал на него внимания до сих пор? Да-да-да! Ты посмотри, Оля, до чего он красив! А растет и на голых каменистых вершинах гор, и по берегам рек. Лепится всюду! — Иван Иванович тоже покусал и пожевал смолистый побег. — Ты знаешь, у него и вкус приятный. Попробуй!

— Я не Варвара, — возразила Ольга холодно.

— Эти мохнатые кусты похожи на раскиданные шубы. Ей-богу! — не замечая ее отчужденности, с увлечением говорил Иван Иванович. Утверждают, будто припарки из стланика полезны при ревматизме и цинге. А его тут так много! Почему он растет именно в цинготных местностях?

Ольга знала способность мужа увлекаться попутными делами и его редкостную настойчивость.

— Попробуй разгадай эту загадку.

— Постараюсь! Этот кедр перехитрил даже суровый климат. Зимой, при морозе в шестьдесят градусов, дремлет себе под снегом живой, зеленый.

— Впереди площадка! — перебила мужа Ольга. — Ну, скорее! Мы первые будем там.

— Нет, первая буду я! — крикнула Варвара.

— И мы! — ответил Иван Иванович, подхватывая Ольгу под локоть.

Почти одновременно они трое выскочили на ровное, как стол, плоскогорье, будто нарочно покрытое слоем мелкого щебня. Над щебнем, подернутым ржавой зеленью лишайников, диковинно разрослись громадные кусты кедрового стланика.

— Сколько орехов будет здесь осенью! — сказала Варя.

— Эти кусты… нет, всю площадку перенести бы на прииск! Вот был бы сад! — размечталась Ольга. — Как хорошо гулять между такими кустами — просто южное что-то!

— Здесь мы устроим привал! — скомандовала Пава Романовна, глубоко дыша полуоткрытым ртом.

Она вся разрумянилась, но шла легко, покачивая располневшим станом.

— Прелесть, до чего хорошо! — Она перевела дыхание, смахнула пот с лица маленькой, мягкой ручкой. — Эта тренировка — ходить пешком — очень полезна… В моем положении особенно.

Иван Иванович мельком оглянул приисковую львицу. Цветущий вид здоровой будущей матери был симпатичен ему, но, вспомнив о ее ветрености, он подумал: «В работу бы тебя, а то жиры кипят!»

— Правда, хорошо! — восклицала Пава Романовна, пока остальные устраивали место для привала.

— Что делает ваш муж? — обратилась она к Ольге, посмотрев на Ивана Ивановича, который срезал перочинным ножом молодые побеги стланика.

— Он решил использовать хвою для лечения больных.

38

— Работаете? — спросил Тавров.

— Да. Очень много вижу каждый день, а потом мучаюсь у письменного стола. Так неспокойно: пишу, а не нравится, не нравится, а пишу! Хочется найти какие-то новые слова… Горит на душе, да выразить не умею. — Ольга задумалась на минуту. — Кажется, теперь все-таки лучше получается: начинаю находить опорные точки, меньше растекаюсь по пустякам. Трудно, но и радостно.

Тавров смотрел на нее с любовным сочувствием, счастливый тем, что смог подсказать ей занятие, которым она заинтересовалась по-настоящему.

— Вы только послушайте! Какие замечательные стихи! — громко говорил Игорь Коробицын.

Девушка моего наречия,

по-весеннему тиха и смугла,

приходила ко мне под вечер

быть любимой, и не могла…

…И глаза ее темные, темные

тихой грустью цвели, цвели…

— Она похожа на Варвару! Варя, вы девушка моего наречия…

— Ничего подобного! — категорически запротестовала Пава Романовна. — Варя — комок энергии, и цвет лица у нее — дай боже! А та, которая приходила к вам, такая постная. Не мудрено, что она не могла быть любимой.

Раздался общий смех.

Они снова шли по узкой стежке, пробитой копытцами коз и горных баранов, утоптанной лапами медведей. Тропинка тянулась по самому гребню хребта, то острому, то сглаженному в седловинах, заросших мхами. Легко и весело было идти по ней. Все оживленно перекликались, опьяненные солнцем, светом, воздухом, далеко раскрытыми просторами; съезжали, сидя, в распадки по упруго скользкому пышному дерновнику белого мха — ягеля; пели, швыряли вниз теплые камни. Только Гусев, неожиданно очутившийся в компании, вел себя, как обычно, сдержанно. Мальчишеские выходки взрослых людей явно смущали его, и он с подчеркнуто озабоченным видом поправлял без надобности свой аккуратный костюм.

— Зачем он пошел?! — сказала Варвара Ольге, пожимая тонкими плечиками. — Сидел бы лучше дома и играл в преферанс! Тащится, будто черная тень!

Ольга, захваченная общим настроением, развеселилась: сбросив жакет, швыряла камни с высоты, гонялась за юркими чернополосатыми бурундучками, дразнившими людей озорным свистом.

— Стряхните его! — попросила она Таврова, когда зверек, вспугнутый ею, как белка взлетел на верхушку молодой лиственницы.

Вдвоем они крепко потрясли деревцо. Легкие соринки посыпались сверху на их поднятые лица, на бронзовые руки Ольги и ее светлые волосы. Впервые Тавров увидел так близко ее смеющийся рот. Руки их встретились, будто нечаянно, и Ольгу точно подменили: она сразу снова замкнулась, нахмурилась.

«Вот тебе урок! — подумал Тавров, пораженный ее внезапной враждебностью. — Она расположена к тебе за дружескую помощь и сочувствие, а ты уже готов заключить ее в объятия!» Но так больно задело его это, что он снова подошел к ней.

— Не сердитесь! Поймите человека, который любит вас больше всего на свете.

— Не говорите таких слов! — строго сказала Ольга. — Я вам благодарна и ценю в вас лучшего своего товарища, но я не хочу… не могу терять права открыто смотреть в глаза Ивану Ивановичу.

Тавров отошел, будто ослепнув, споткнулся о камень, чуть не упал, однако выправился и, вцепившись рукой в ремень ружья, висевшего за его плечом, быстро зашагал в сторону.

«Нетрудно оторвать ветку даже от дуба, но невозможно оторвать ее от этого человека!» — подумал он, когда, не выдержав, обернулся и уже издали увидел, как Ольга стояла над кручей рядом с Аржановым.

39

— Тебе не скучно? — Ольга взяла мужа под руку, прижалась плечом к его плечу.

— Напротив, я очень рад, что мы выбрались сегодня в горы, — весело ответил Иван Иванович, радуясь и хорошему настроению Ольги, и ее сдержанной ласке. — Если бы мне удалось еще дело со стлаником!

— Ты поверил Варваре?

— Да, она навела меня на мысль. Народ своим опытом подводит нас ко многим открытиям. Когда найдут средство лечения туберкулеза и рака, мы, наверное, ахнем: так оно будет доступно и до смешного незамысловато. Ты хотела мне что-то сказать? — спохватился он, уловив рассеянность в ее выражении.

— Я хотела… — Ольга беспомощно осмотрелась. Она просто вцепилась в него сейчас, как встревоженный ребенок.

Они стояли на краю обрыва, где грудились выветренные останцы желто-бурых скал. Внизу на крутом каменистом склоне росли кое-где кусты стланика, похожие на темные шалаши, еще ниже ярко зеленела сплошная чаща ольховника.

— Смотри, какие странные скалы! Правда, интересно получается…

— Что получается, Оля?

— Камни… Целые горы превращаются в прах… А впрочем, дело не в этом… Мне просто захотелось побыть вместе, и я нарочно отозвала тебя.

— Это и мое желание, — счастливо улыбаясь, сказал Иван Иванович. — В последнее время ты отдалилась от меня.

— Куда же он ушел? — сердито спрашивала Пава Романовна. — Совсем невежливо с его стороны нарушать компанию. Некрасиво заставлять нас ожидать и тревожиться. Ведь мы пошли, чтобы развлечься! В обществе нельзя думать только о себе. Это распущенность!

— Вы столько приписали доброму человеку! — не вытерпев, перебил ее Иван Иванович. — Пусть погуляет.

«Ему стало стыдно, и он сбежал», — догадалась Ольга, серьезно обеспокоенная нарушением дорогих для нее отношений с Тавровым.

Она была достаточно чуткой, чтобы давно разгадать его чувство к ней, но так увлеклась подсказанной им работой, так ценила его дружеское внимание, что прежде всего хотела верить — и верила — в совершенно беспристрастную заинтересованность своего критика.

«Зачем вмешивается „это“? Может быть, он просто льстил мне и сам хотел показаться в лучшем виде», — искренне огорченная, почти со страхом думала Ольга.

— Вы слышите… выстрел! — крикнула Варвара. — Два сразу!

— Да, похоже, в той стороне, — согласился Иван Иванович. — Значит, охотится. Он догонит нас, если мы укажем ему маршрут.

— Девушка моего наречия осталась одна. Разрешите мне взять роль покровителя? — сказал Игорь, обращаясь к Варваре.

— Нет, я не разрешаю! — вмешалась Пава Романовна. — Кто же тогда будет ухаживать за мной? Варвара — дитя тайги и прекрасно обойдется без вашего покровительства.

Игорь только улыбнулся. Ему нравились и Пава Романовна, и Ольга, и другие хорошенькие женщины, с которыми он был знаком, но ни одна не привлекала особенно. К тридцати годам это начало тяготить его. Ему хотелось настоящей любви, хотелось переживать и страдать…

— Страдание вдохновило бы меня на высокое творчество в поэзии, — говорил он. — Оскар Уайльд сказал: когда разбивается сердце поэта, оно разбивается в музыку.

Но сердце Игоря упорно не разбивалось в музыку. Часто целую ночь он сидел над блокнотом, потом рвал написанное и с отчаянным стоном валился на кровать.

— У вас синяки под глазами! — заметила Пава Романовна. — Опять стихи писали до утра? Зачем вы себя мучаете?

— Я хочу жить красиво.

— Вам надо жениться! У вас тогда все будет заполнено.

— Да, да! Друг жизни, дети, пеленочки, пелериночки… Если нет всемогущей любви, то это не по мне: поэт должен быть свободен от серых будней.

— Но вы не поэт, а механик…

— Можно ли так рассуждать? И в механике есть поэзия, когда мысль взлетает и рождается новое. А просто работа — скука страшная!

Пава Романовна на минуточку задумалась.

— Я нигде не работаю, а мне не скучно…

— Вы — другое дело!

— Другое? — Ее жгучие глазки широко открылись, но она не обиделась, а только встряхнула кудрями. — Ну, хорошо, пусть я другое… Иван Иванович, скажите, вам скучно бывает?

— Мне? Нет, я, пожалуй, никогда не испытывал скуки. Столько интересного!

— Но что же, собственно, интересного? Люди вас окружают больные, охающие, умирающие…

— Положим, умирающих немного. А больных и охающих я стараюсь превратить в здоровых. Десятки тысяч людей, избавленных от разной напасти, — таков будет мой итог к старости. Целая армия возвращенных в строй! Разве этого мало для оправдания одной жизни?

— Значит, вы довольны собой?

— Если бы я был вполне доволен, то все пошло бы по замкнутому кругу. Тогда могла бы появиться скука. Но человек, занятый любимым трудом, имеет возможность двигаться вперед, расти. А я свою работу люблю.

— Я хоть сейчас набрал бы охапку стланиковых веток — и тягу домой! — весело сказал Иван Иванович Ольге.

— Успеешь еще.

— Придется потерпеть, чтобы Пава не обвинила меня в подрыве устоев общества! Да-да-да, это у нее здорово получается: «Клянусь честью!» Но вечером я откладываю все занятия, надеваю твой фартук и открываю собственную кухню! Настойка из стланика, настойка из краснотала, салат-пюре из толченой хвои… Я стану комбинировать, пробовать, искать.

— Вы думаете, его надо искать? — спросила Пава Романовна, привлеченная широкими жестами доктора.

Иван Иванович обернулся к буйной ватаге, шумно бредущей следом.

— Кого «его»? Таврова? Ну, он, наверно, уже дома. Я совсем о другом.

«Вот так и надо работать! — глядя на мужа, подумала Ольга. — Совершенно одержим своими идеями».

Она вспомнила, как лет восемь назад Иван Иванович начал искать новые пути в работе. Страстность сочеталась у него с диковинным упорством и усидчивостью. Занятия в нейрохирургической клинике он, уже опытный хирург, начал почти с азов, а через три года блестяще защитил кандидатскую диссертацию. Когда для проработки подсобного материала к теме потребовалось знание немецкого языка, он попутно овладел и языком. Ольга вспомнила его благодарность и уважение к светилам избранной им науки. Нейрохирургия! Это слово он произносил с благоговением.

«Да, я люблю его и горжусь им. Но беда в том, что мы живем без контакта. Я сразу отстала и вот всю жизнь не успеваю, задыхаюсь, а он если и оглянется, то каждый раз с улыбочкой, не сознавая, как мне тяжело бежать за ним».

40

Утром Ольгу разбудил воющий гудок фабричной сирены; помаргивая спросонья и тревожно прислушиваясь, она взглянула на Ивана Ивановича. Доктор, тоже разбуженный этим воем, лежал с открытыми глазами.

— Пожар, что ли?

Где-то далеко забухали выстрелы.

Ольга вскочила, босиком, в одной ночной рубашке подбежала к окну и распахнула его. Пасмурное утро дохнуло в комнату мозглой сыростью. Дождь, всю ночь стучавший по крыше, перестал, и над прииском неподвижно висела густая белесая мгла, не видно было ни гор, ни домов поселка.

— Что случилось? — спросил Иван Иванович. Ольга, не ответив, высунулась в окно и увидела Елену Денисовну с Наташкой на руках.

— Вы не знаете, почему гудок? Кто стреляет? Елена Денисовна перевалила Наташку, укутанную клетчатым платком, на другую руку и, прижимая к груди тяжелый живой сверток, посмотрела на Ольгу.

— Тавров потерялся. Он ведь не вернулся вчера. Я Наташку понесла было в ясли, слышу: гудок. Ну, думаю, пожар!.. А тут бежит шофер Пряхина… Заблудился, говорит, Тавров. Искать пошли, вот и стреляют.

— Ну, что там? — с нетерпением спрашивал Иван Иванович, торопливо одеваясь.

— Тавров потерялся! — растерянно повторила Ольга слова Елены Денисовны, провожая ее остановившимся взглядом. — Не пришел домой… Вот и стреляют.

— Как это он отбился от нас?! Не живал здесь, местности не знает… И понесло же его одного! — сказал Иван Иванович с искренним огорчением.

— Побродит и вернется, — неуверенно промолвила Ольга, смущенная и опечаленная.

— В тайге бродить не так просто! — Ивану Ивановичу даже стало досадно на Ольгу за ее наивное предположение. — Если бы заблудился ваш стихоплет, наверное, закудахтали бы, как куры.

— Да, уж наверно! — сказала она сердито.

Весь день у нее прошел за письменным столом, но работалось плохо. Тогда она принесла подобранные ею книги о добыче золота и путешествиях по Сибири и Дальнему Востоку. Однако сосредоточиться на чтении тоже было трудно, и Ольга то и дело, заложив ладонью страницу, да так и забывшись, смотрела на мокрые от дождя стекла окон. За окнами выла сирена, и ее вой особенно настраивал на скорбный лад.

Когда вернулся с работы Иван Иванович, озабоченный, но бодрый, в доме как будто посветлело. После ужина Ольга вымыла посуду, снова растопила плиту, согрела воду, и началась настоящая детская игра в кухню. Забавная суетня Ивана Ивановича у мисок и кастрюль, наполненных толченой и цельной стланиковой хвоей, мелко нарубленными молодыми побегами краснотала и смородины, отвлекла Ольгу от тяжелых мыслей.

Опять целую ночь выла сирена. Едва встав с постели, Ольга подбежала к окну.

— Как погода? — поинтересовался Иван Иванович. Ольга безнадежно махнула рукой:

— Все то же.

— Я к вам с приятной новостью, — объявила Пава Романовна, явившаяся, едва Иван Иванович ушел на работу, и начала торопливо доставать что-то из-под полы прорезиненного пальто. — Я так рада за вас, так рада, — приговаривала она.

Ольга недоверчиво следила за движениями ее пухлых ручек, в которых вдруг зашуршала газета.

— Вы знаете, ваш очерк о старателях все-таки напечатали на прошлой неделе, а мы прозевали, — сияя сказала Пава Романовна. — Мой Пряхин говорит, что это бывает в тех случаях, когда материал попадает более сведущему работнику. Возможно, прочел сам редактор. Зря вы не подписались полной фамилией.

Ольга, не слушая Павы Романовны, просматривала газетный лист, руки ее дрожали. Да, один из многих посланных ею и не принятых редакцией очерков был напечатан полностью. Даже заголовок его сохранен. Жар, опахнувший Ольгу вначале, сменился ознобом, все так же держа газету в вытянутых руках, она опустилась на стул, ее трепала настоящая лихорадка.

— Попейте водички! — суетилась Пава. — Это еще проклятая погода обессиливает. Меня тоже беспокоят мои гланды. Чуть остыну — и уже чувствую… Выпейте воды, пожалуйста!

— Не надо.

Теперь мысли Ольги со всей силой устремились к Таврову. Где он бродит? Бродит ли? Мало ли в тайге дикого зверья и других опасностей. А как он был бы доволен первым маленьким успехом Ольги! Ивану Ивановичу она даже не позвонила: для него статья в газете — попутное дело, а для нее — огромное событие в жизни.

Когда принесли извещение на перевод денег, она пошла на почту, и по дороге ей казалось, что встречные смотрят на нее приветливее, чем обычно, как будто они могли знать, что очерк в областной газете, подписанный кратко: «О. А.», принадлежит ей.

Перевод из редакции… Еще ни разу Ольга не владела копейкой, заработанной ею, и, принимая деньги от кассирши, не могла унять бившую ее снова дрожь.

— Гонорар от издательства, — не то недоумевая, не то поражаясь такому событию, сказала кассирша.

На губах молодого корреспондента готовно складывалась в ответ ребячески счастливая улыбка, но над поселком опять угрожающе и тоскливо завыл гудок.

Ольга сразу присмирела, свернула новенькие бумажки, опустила их в сумочку, но, выходя за порог, еще раз посмотрела, там ли они. Теперь на нее напал страх: вдруг читателям не понравился ее очерк?

Минут пять она стояла на террасе почты и всматривалась в ту сторону, где заблудился Тавров. Даже ближних гольцов, что поднимались над долиной, не было видно. Даже взгорье, где произошла встреча Ольги с Тавровым перед спуском в рудник, утонуло в тумане, из которого смутно виднелись только углы да крыши ближних домов прииска.

По горам ходили охотники, разведчики, рабочие прииска. Хорошо одетые, с запасом продуктов, они обшаривали мокрую тайгу, кричали, стреляли вверх, чтобы случайно не подстрелить кого-нибудь. Нелегкая задача — отыскать человека, затерявшегося в этой мгле, нависшей над диким, необжитым краем на десятки, а может быть, и сотни километров.

41

Когда Тавров уходил от веселой компании, горький стыд и тоска душили его. Все это перешло в ожесточение, которое он сорвал на красноголовом нарядном дятле, сняв его дуплетом с дерева. Не взглянув даже на птичку, растерзанную выстрелом, он устремился вперед, топча сочные травы, налитые зеленью. Незаметно наступил холодный вечер. Вдруг пошел дождь. Белые туманы закипели в долинах, поползли по распадкам к самым гребням гор.

Тавров поднялся на крутую вершину, но ничего не увидел: вокруг нависла сплошная, серая мгла. Он кричал, стрелял, тщетно ожидая ответа, потом выбрал укромное местечко среди скал, заросших кустарником, лег на землю и уснул, сломленный физической и душевной усталостью. Проснулся он от того, что озяб: вся одежда его пропиталась сыростью. Над землей сеялась студеная изморось, и впервые Тавров пожалел, что не пристрастился к курению. Будь у него спички, какой костер пылал бы между этих камней! Представление о тепле вызвало неудержимую тягу к жилью, и Тавров не смог дольше лежать, скорчившись, в своем логове — встал и пошел.

Бледный рассвет занимался над горами, с трудом пробиваясь сквозь толщу облаков. Дождь перестал, но мокрые, унизанные каплями влаги кусты и деревья, выходившие бесконечной чередой навстречу Таврову и снова терявшиеся в тумане, кропили его водой с головы до ног.

Так прошел день.

Тоска по человеческому теплу удесятерила тоску по Ольге. Тавров вспомнил, как однажды на пароходе они играли в шахматы. Она уронила под стол пешку. Он вскочил, быстро нагнулся — поднять, но круглая фигурка откатилась дальше, и, потянувшись за ней, он на одно мгновенье прислонился щекой к теплому под платьем колену Ольги. Это воспоминание пронизало его теперь нестерпимой болью — он чуть не закричал.

Когда Тавров находился до изнеможения, то решил идти по течению ключа, прямо по мелкой воде, там, где берега заросли непролазной чащей. Так можно скорее добраться до Каменушки или далее до Чажмы.

Перебираясь через завал бурелома к берегу, он поскользнулся, упал и долго, не шевелясь, лежал на мокрых круглых корягах.

— Что же я лежу?.. Нашел время! — спохватился он наконец, хотел подняться, но острая боль подкатила к сердцу так, что у него потемнело в глазах.

«Кажется, я сломал ногу! — подумал Тавров, когда, очнувшись, попытался разобраться в своих ощущениях. — Только того мне и недоставало! Неужели я подохну в этой чащобе, как подстреленный волк! Тут меня никто не найдет… Рядом пройдут и не увидят!»

Если бы его спросили, то он не смог бы объяснить, как выбрался на открытую поляну. Все происходило словно в бреду. Но он выбрался, выполз, даже выволок ружье и теперь находился на открытом месте, видном с горного склона, над которым по-прежнему висел туман. Больше он ничего не мог сделать: лежал, ждал, забывался и снова открывал глаза, глядя в безнадежную черноту ночного неба, ощущая, как мелкий дождь, перемешанный со снегом, падал на него и холодил губы, пересыхающие в лихорадке.

В один из таких просветов кто-то в больших очках глянул на него враждебно и настороженно. Тавров шевельнулся и с удивительной отчетливостью увидел в сумерках большого зверя, уходившего неуклюжей походкой. Это была росомаха. Мало приятного, если она вздумает прийти снова. Тавров сделал невероятное усилие, перевернулся на бок, потом на живот и выстрелил вслед зверю, исчезавшему в тумане…

42

— Я должна увидеть его! — сказала Ольга Паве Романовне, которая примчалась к ней, узнав, что эвен-охотник привез Таврова, найденного им в тайге, километрах за пятьдесят от Каменушки. У Бориса была сломана нога, и его доставили на носилках в очень тяжелом состоянии.

— Человек-то какой хороший! Неужели умрет! — говорила Ольга со слезами в голосе.

— Почему умрет? С чего вы взяли? — возразила Пава Романовна, успевшая собрать дополнительные сведения. — Теперь он в безопасности под крылышком Ивана Ивановича. Но навещать его сейчас не надо, клянусь честью! Во-первых, он без сознания, простудился, и температура у него до сорока градусов. Ведь на другой день после нашей прогулки в горах выпал снег… Во-вторых, вы зря скомпрометируете себя: могут подумать бог знает что! Вот сделают ему операцию… А как же! — отвечая на испуганный взгляд Ольги, воскликнула Пава Романовна. — У него перелом ноги ниже колена, но Гусев утверждает, что это легко поправимо. Понимаете: даже Гусев уверен в благополучном исходе! Пусть Борис Андреевич придет в нормальное состояние, а потом вы навестите его вместе со мной. И все будет выглядеть вполне благопристойно.

— Вам лучше? — Варвара отставила на столик стакан с водой и поправила подушку под головой Таврова. — Намочили наволочку! — заметила она и, взяв полотенце, вытерла ему крепкий, давно не бритый подбородок и гладкую шею. — Вы теперь маленький: кормили вас эти дни с ложечки, — весело шутила девушка, присаживаясь на табурет и складывая на коленях руки, не терпящие безделья.

— Мне лучше. А нога болит. — Тавров покосил на Варвару еще мутным взглядом. — Как вы думаете, срастется она?

— Обязательно! Хорошо, что у вас был закрытый перелом, а мы сделали все возможное. Иван Иванович говорит: вы даже хромать не будете.

— Правда?

— Честное слово. Вы не думайте о плохом: у вас сильная натура, поправитесь быстро. Здесь мальчик один есть, Юра. Наш якут. Он тяжело болел, такую операцию серьезную перенес, а потом упал с койки и тоже сломал ногу. Я заплакала, когда узнала. Зачем ребенку столько страданий? Оказывается, другой мальчик, постарше, подзадорил его подняться без разрешения, даже помог встать, пока нянечки не было в палате, и оба упали. А сам он никак не признавался, боялся, что приятелю попадет.

— Молодец! — сказала Тавров, слабо усмехаясь.

— Вовсе не молодец, — серьезно и горячо возразила Варвара. — Ребенок должен говорить правду.

— А взрослые?

Варвара неожиданно покраснела, но сказала убежденно:

— И взрослые тоже.

— Ну, а если это невозможно? Вы сами еще ребенок, Варенька! Человек должен жить по правде, а говорить ее другим в глаза не всегда нужно, а иногда и жестоко. Я имею в виду маленькую житейскую правду.

— Все равно! — упорно настаивала Варвара. — Надо лучше думать о людях, тогда и жестокости не будет. Я знаю… Могут получаться неловкости. Одна женщина послала свою дочку посмотреть за поломойкой. Та спросила: «Почему ты здесь стоишь, девочка?» — «А меня мама послала посмотреть, чтобы вы не украли чего-нибудь». Работница — в слезы, ребенка наказали. Кто же виноват? Неужели правдивость? По-моему, раз не доверяешь кому-нибудь, не зови в дом!

— Это Ольга Павловна так начудила в детстве! — Тавров ласково улыбнулся сразу просветлевшими глазами. — Я слышал, как она вам рассказывала, но вы же неправду говорите, Варенька. Послала ее не мать, а тетушка. Мать была прекрасный человек, только умерла очень рано…

— Так это же просто пример. Тут можно сочинить немножко, — защищалась Варвара, приметно смущенная.

— Женская логика! Мы с Юрой, как мужчины, куда последовательнее. Тут в столике гостинцы, принесенные мне товарищами. Отнесите их ему в знак уважения.

Придерживая руками и подбородком целую охапку пакетов, Варвара вошла в детскую палату.

— Это кому столько? — по-якутски спросил Юра, делавший лечебную гимнастику под наблюдением Хижняка.

— Послали тебе, но я хочу оделить всех ребят.

— Разделите, — разрешил мальчик и добавил по-русски: — Денису Антоновичу тоже надо дать что-нибудь вкусненькое.

— Чувствуешь, Варюша, какая забота обо мне: задабривает, чтобы я побольше с ним занимался, — промолвил Хижняк, широко улыбаясь. — Ладно уж, кушай сам на здоровье. А за то, что жалуешь своего лекаря, принесу тебе сейчас стланиковой настойки.

— Она сладкая?

— Какое там сладкая! Это же лекарство. Чтобы цинги не было, чтобы косточки крепче стали.

— Давайте, раз лекарство!..

— Уже всем даете ее, Денис Антонович? — спросила с живостью Варвара, расхаживая легкой походкой между койками и разнося подарки, переданные Тавровым.

— Безотказно, кому потребуется.

— Помнишь, я говорил тебе о старателе Фирсове… Да ты видела его… умирал от цинги. И за одну неделю… за восемь дней… Нет, ты обязательно должна посмотреть его. Я перепробовал на нем все свои настойки: из краснотала, из хвои лиственницы, из смородины и стланика. Стланик дал наилучшие результаты, просто сверх ожидания. Ты знаешь, он уже сидит.

— Кто… Тавров? — очнувшись от задумчивости, спросила Ольга, занятая маленькой починкой рабочего костюма мужа.

— Тавров? Да. Это не удивительно. А вот Яков Фирсов сидит!.. Ох, до чего же я рад! Ты знаешь, Оля, как мы теперь пустим в ход стланиковую настойку?!

Иван Иванович взял со стола метелку стланика, полюбовался ею. Квартира еще была завалена ветками, некрашеный пол на кухне позеленел, и завхоз обещал Ольге прислать маляров.

— Только шпаклевочку надо прежде сделать. Да олифы привезти килограммов пятьдесят.

Теперь Ольга немножко некстати напомнила мужу обещание завхоза.

— Пусть красит, — согласился Иван Иванович, но вдруг рассердился: — Пятьдесят килограммов олифы? Для одной кухни? Что он, выкупать нас в олифе хочет? Я ему в прошлом году показал в больнице, как полы красят! Забыл уже! — Иван Иванович помолчал, улыбнулся застенчиво, взъерошил и без того ершистые волосы: — До чего приятно сделать что-нибудь хорошее для всех. Да-да-да. Я чувствую себя счастливым именинником.

Перед уходом на работу он поцеловал Ольгу и спросил:

— Ты придешь посмотреть наших выздоравливающих цинготников? Можешь написать о них в газету, автор О. А., — добавил он с доброй усмешкой.

— Нет, о них ты сам напишешь, — сухо сказала Ольга, оскорбленная его усмешкой. — Но приду обязательно.

43

Пава Романовна сумела отговорить Ольгу от посещения Таврова, а потом, побегав и посудачив по прииску, сама слегла, заболев ангиной. Ольга, порывистая, но не очень решительная, не пошла в больницу одна, удерживаемая чувством неожиданно возникшего стеснения: свободная простота ее отношения к Таврову исчезла. Все эти дни она жила в состоянии лихорадочного ожидания, почти не замечая того, что творилось вокруг.

— Ты как в воду опущенная! — заметил ей накануне Иван Иванович. — Ну, в чем дело? — спросил он нетерпеливо, торопясь в больницу.

— У меня ничего особенного… — Ольга сдвинула брови, сразу готовая ответить раздражительной вспышкой на его недовольное замечание. — Почему я должна ходить возле тебя, подпрыгивая и улыбаясь?

Иван Иванович только махнул рукой, и этот жест, вызванный досадой на ее слова и нежеланием ссориться, Ольга истолковала тоже в самом обидном смысле.

«Он никогда не уделял мне внимания. Я всегда была у него на последнем плане. Вроде предмета домашней обстановки!» — подумала она, оставшись одна в квартире с шитьем в руках и сразу забыв все хорошее, что делал для нее муж.

Нащупав пальцем наперсток, Ольга машинально взяла иголку.

«Мне сочувствие нужно и понимание, а не снисходительность. Почему я к постороннему человеку отношусь с большим доверием?» При этой мысли сердце ее так сжалось, что она замерла.

— Вот еще новости! — растерянно прошептала она.

Порывистый теплый ветер, словно заждавшись, принял ее на крыльце в распростертые объятия. Отбиваясь от его буйных ласк, Ольга сбежала по ступенькам, посмотрела кругом, и снова все показалось ей прекрасным. А особенно хорош был кусок чистого неба, нежно голубевший среди разодранных ветром пепельно-серых туч. Пожалуй, никогда еще не видела Ольга столь яркой, праздничной голубизны. Потом она шла к больнице, уже ничего не замечая, погруженная в размышления, отражавшиеся на ее лице то беспокойной хмурью, то светлой улыбкой.

Несмотря на запрещение Скоробогатова и на то, что ответа из области еще не получили, нейрохирургическая операция по поводу гангрены была назначена.

— Надо считаться с живым делом, а не с бумажками, — ответил Иван Иванович на обычную попытку Гусева «внести ясность», «согласовать», «продумать».

Будь Гусев не таким нудным человеком, он, неплохой специалист, сумел бы за два года если не повлиять на Ивана Ивановича, то хотя бы заразить и его своими постоянными опасениями. Но он действовал слишком раздражающе, и его высказывания — иногда справедливые — пропадали впустую.

Совсем иные отношения сложились у Ивана Ивановича с хирургом Сергутовым, которому он помогал от души, создавая возможность самостоятельной работы, лично консультируя и переживая с ним все его затруднения.

В особо тяжелых случаях он оперировал всегда сам.

— Я не могу допустить, чтобы плохой исход объясняли неопытностью хирурга, — сказал он однажды.

— Такие сложные операции, какая предстоит нам сейчас, не делаются пока в массовом порядке. Поэтому я попрошу вас быть особенно внимательными, — говорил Иван Иванович своим помощникам, проходя по операционной и держа на весу обнаженные до локтей, порозовевшие от мытья мокрые руки.

В длинном клеенчатом фартуке, который он отбрасывал на ходу носками ботинок, с лобной лампой, блестевшей рефлектором над его белой шапочкой, он казался еще больше и выше даже в этой просторной комнате, прекрасно оборудованной для операций.

— Самопроизвольная гангрена, как и всякая гангрена, — это нарушение кровоснабжения, иначе сказать — болезнь сосудов — артерий, отсюда и название «эндоартериит», — негромко объяснял он, надевая с помощью Варвары стерильный халат. — Раньше она считалась болезнью старческого возраста, но жизнь показала, что ею заболевают совсем молодые люди.

— Но стоит ли удалять симпатические узлы, если ткани уже омертвели? — спросила Варвара, натягивая резиновые перчатки на руки хирурга.

— Стоит: операция точно укажет границу отмирания. Здоровая часть обязательно порозовеет. Вместо ампутации до бедра мы без риска для жизни больного отнимем ему ногу по колено, а может быть, одну ступню или пальцы. При омертвении руки с тем же результатом удаляются симпатические узлы грудного отдела. Такие операции хирурги начали делать недавно, но уже установлено, что никаких вредных последствий они не приносят. А человеку надо жить, и жить как можно полнее! Правильно, Леша?

Тот, к кому он обратился, юноша лет двадцати трех, тонкий от истощения, только кивнул: он торопился лечь на стол.

Когда ему в областной больнице предложили сделать ампутацию, он возмутился. Но злые боли в течение семи месяцев измучили его, и он начал колебаться. Целыми ночами просиживал он на постели, подтянув к груди колено больной ноги, укачивая ее, точно ребенка.

Отрезать недолго… Но те же первичные признаки начали появляться и на другой стороне: неожиданная усталость, перемежающаяся хромота от болей в икре и стопе, холод в пальцах. Леша уже знал, что будет дальше: стопа отечет, пальцы посинеют, потом начнут чернеть. Значит, через несколько месяцев явится необходимость отнять и левую ногу. Это в двадцать три года от роду!

— Раньше мерзла, а теперь печет. Сначала при ходьбе болела, сейчас даже при покое, — жаловался Леша соседям по койке в долгие бессонные ночи.

В конце концов он решил:

— Режьте ее, будь она проклята!

Но в это время стало известно, что в Чажминском приисковом районе хирург Аржанов лечит гангрену по-новому…

44

— Ну, Леша? Каково самочувствие? — спросил Иван Иванович, наблюдая, как укладывали раздетого больного на левый бок и привязывали к столу его ноги.

— Так себе…

— Почему же «так себе»?

— Он боится! — прикрепляя к руке Леши свинцовую пластинку диатермии, сообщил Никита Бурцев, следивший за общим состоянием больного. — Страшно ведь!

— Я сам твержу: операция серьезная, но не надо бояться, сделаем хорошо, — обещал Иван Иванович, ревниво оглядев компактный, точно радиоприемник среднего размера, прибор для электроножа.

Этот прибор, а также электроотсос, отсасывающий кровь в операционных ранах, Иван Иванович добыл в области, пустив в ход всю свою хозяйственную изворотливость.

— Сейчас мы поколем вас немножко, заморозим… Если почувствуете потом боль, скажете, добавим еще, — говорил он, становясь на место, пока ассистент Сергутов обмывал спиртом и смазывал йодом операционное поле.

Иван Иванович сам сделал пометку зеленкой на желтой от йода пояснице больного, опоясал его бок чертой, поставил точки там, где будут прикреплены с помощью нескольких швов полотенца и простыни, и принял от Варвары шприц с новокаином…

Сергутов делал встречные уколы по зеленой черте, пока сразу вспухшие беловатые валики не сомкнулись. Потом уколы были повторены более длинной иглой. Минут через пять можно приступить к операции: когда хирурги доберутся до глубины, там уже наступит полное обезболивание.

Иван Иванович, не глядя, протягивает руку, в которую Варвара вкладывает скальпель. Она привыкла во время операции, по лицу хирурга и движениям его губ и рук угадывать то, что нужно. Во всей ее тоненькой фигурке, запакованной в белое, с белой марлевой повязкой на лице, выражается серьезная сосредоточенность. Пусть хирург и врачи разговаривают о чем угодно, пусть шутят и улыбаются, она не позволит себе отвлечься.

Иван Иванович быстрым движением делает длинный разрез по направлению от позвоночника к срединной линии живота.

— Не мешайте! — говорит он ассистенту, сунувшемуся с марлей.

Варвара подает один за другим зажимы с тупыми клювообразными кончиками. Пощелкивают их замки под рукой хирурга, и по краям разреза образуются сплошные металлические подвески, откинутые в обе стороны.

— Ток!

Никита Бурцев, тоже в белом и маске, включает электроприбор.

Хирург прикладывает к мелкому кровеносному сосуду сведенные острия пинцета, к пинцету наконечник от диатермии. Легкий треск, сосуд затромбирован, «сварен» вместо перевязки шелком. Зажим снимается, и так — пока не освободится от стали все операционное поле. Еще разрез…

Ассистент легко разводит крючками края раны.

— Расширители!

Варвара уже подает клешневатый инструмент с двумя редкозубыми гребнями.

И опять разрез. Зажимы. Ток…

Потом обкладывают края раны свежими стерильными полотенцами и снова расширяют ее.

— Сейчас, Леша, будет самое неприятное. — Иван Иванович заглядывает под высокую платформочку-столик, поставленный над головой больного. — Придется потерпеть. Это для всех неприятно.

Он накладывает широкий тупой крючок с противоположной стороны и вручает его Сергутову.

— Пожалуйста, держите так, как я вам дал. Не сдвигайте и не придавливайте. Тупфер! — требует он и принимает от Варвары длинный зажим с тампоном, смоченным в двухпроцентном растворе новокаина…

В глубине раны, вдоль позвоночника, белеет ствол симпатического нерва. К нему-то теперь и подбирается хирург.

— Потерпите, Леша, потерпите, голубчик! Я очень осторожно вам это делаю. Самые нужные нам места… — уговаривает он покряхтывающего больного, выделяя нерв и впрыскивая в него несколько капель новокаина. — Пульс? — спрашивает он Никиту.

— Шестьдесят.

— Введите ему камфару! — приказывает Иван Иванович и к Варваре: — Крючочек!

Тонким крючком он подцепляет ствол нерва.

— С ниткой!

Нитка подводится под нерв. Иван Иванович вытягивает пинцетом ее концы наверх и, прихватив их зажимом, откидывает на край поля.

Снова крючок и нитка, подведенная рядом. Теперь нерв приподнят на своем ложе.

— Новокаин! Очень тоненькую иглу. Хорошо ли держится? Проверьте… Анестезию, кажется, сделал по-честному. — Иван Иванович возвращает шприц Варваре. — Тупфер! Зажим для нерва! Не годится. Дайте прямой! Ножницы! Вот! — Иван Иванович с торжеством поднимает на кончике пинцета белый окровавленный кусочек нерва с приметными бугорками узлов. — Спрячьте это. Тампон с перекисью. Быстро! Выньте валик из-под бока! Снова расширители. Зашивать!

Нитка уже вдета в кривую иглу. Щелкают замки иглодержателей, и гладкая рука Варвары на секунду повисает в воздухе в состоянии готовности и покоя.

— Завязывайте так, чтобы нитка села, — говорит Иван Иванович Сергутову. — Не нужно больших усилий при затягивании второго узла. — Он проделывает для примера сам. — Видите, она села. В глубине накладываются швы толстым шелком, там важнейшие мышцы. Швы на подкожную жировую клетчатку сделаем очень тоненькими нитками и редко — только свести края; жир легко слипается, но и легко нагнаивается, а шелк нижних швов остается в теле навечно.

Сестра, подающая стерильный материал, тихонько заспорила о чем-то с Никитой. Иван Иванович, не терпевший пререканий во время работы, полушутя делает замечание:

— Что вы его обижаете? Он тут один среди вас, женщин.

— Я не обижаюсь! — весело отзывается Никита, прерывая свои записи, но не спуская взгляда с прибора, показывающего кровяное давление. — Что я за Никита? Никита — медсестра! Бреюсь только — и то по привычке.

Иван Иванович накладывает последний шов. Вся операция длилась полтора часа.

Как чувствуешь себя, Леша?

— Вроде потеплела нога и болеть сразу перестала. Похоже, кровь пробивается вниз по жилкам.

— Вот видишь! А ведь ничего особенно страшного, правда? — С минуту Иван Иванович молчит, проверяя пульс больного. На лице его — веселое оживление, созданное удачно выполненной работой, которое сменяется озабоченностью. — Когда сделаем операцию на левой стороне? — спрашивает он, уже раздумывая о дальнейшем течении болезни. — Поправляйся, отдыхай, а через месяц сделаем. Теперь ты не станешь бояться?

Леша смущенно улыбается:

— Ведь на той ноге чуть-чуть сказывается. Может, мне показалось, что она мерзнет да устает. Давайте подождем хоть с полгодика, посмотрим, что будет.

— Да то же самое, — говорит Иван Иванович с понимающим добрым выражением. — Я для твоей пользы советую.

45

Запах лекарств встретил Ольгу на крыльце больницы. Лицо ее стало напряженно-серьезным, когда она открывала тяжелую, но бесшумно распахнувшуюся дверь. Перед ней протянулся белый коридор, устланный ковровой дорожкой. Масса цветов, блестевших чисто умытыми листьями, зеленела вдоль высоких окон. Другая стена была изрезана проемами дверей.

Протяжный стон, донесшийся издалека, заставил Ольгу еще более насторожиться. Потом застонал кто-то рядом, и она услышала приглушенные голоса, вздох, осторожные и грузные шаги нескольких людей, будто переносили хрупкий, но громоздкий предмет.

— Вы к Ивану Ивановичу? — спросила Ольгу Варвара, вышедшая из этой палаты. — Он только что закончил операцию, и его вызвали для консультации в поликлинику. Вам подождать придется. Хотите, я провожу вас в комнату отдыха?

Она открыла дверь и направилась впереди Ольги по такому же светлому, но короткому коридору.

Ольга шла за ней и смотрела на ее косы, уложенные в рабочее время большим узлом под белой косынкой, на узкую руку, которой она поправила на ходу воротник и поясок халата. В другой руке Варвара несла тарелку-подносик с лекарствами и пустым шприцем. В каждом движении девушки чувствовалась спокойная уверенность.

— Сюда! — Она посторонилась было, чтобы пропустить Ольгу в комнату, но, увидев кого-то среди находившихся там больных, вошла и сама.

У стола вполоборота к двери в кресле-коляске сидел Тавров. Он что-то писал в блокноте, положенном на полусогнутое колено здоровой ноги. Вторая нога, толсто загипсованная до кончиков пальцев, лежала неестественно прямо и неподвижно.

Напротив сидел человек атлетического сложения и огрубелыми руками, так и выпиравшими из рукавов, неловко запахивал полы белого халатика, напяленного на него. По-видимому, это был рабочий с фабрики.

Варвара заговорила с Тавровым. Он слушал, прекратив писать, явно не согласный с нею, насупившийся, но вдруг покраснел даже шеей и быстро обернулся к Ольге.

— Здравствуйте! — сказала она, подходя ближе. — Сколько мы переволновались из-за вас! Как же вы потерялись тогда?

— Пошел и потерялся, — ответил он, смущенно и радостно глядя на нее. — Мне раньше казалось, что в горах заблудиться невозможно, а на самом деле так легко, в туман особенно.

Варвара еще стояла возле, посматривая доброжелательно на Таврова и Ольгу.

— Знаете, какой это больной? — сказала она. — Такой, которого следует привязывать к кровати. Немножко лучше стало, и ему сразу надо работать, вызывать своих людей, устраивать здесь заседания. Он не считается с тем, что такое поведение вредно отразится на его здоровье.

— Очень считаюсь, Варенька! Я берегусь. Вот завладел коляской, езжу, будто в машине…

— Все равно нельзя. Вы нарушаете предписания врачей. Я доложу Ивану Ивановичу… Возможно, он разрешит вам принимать ваших работников в палате.

Варвара умолкла и заторопилась уходить, видимо вспомнив о других делах, порученных ей. Поднялся и рабочий; осторожно тронув Ольгу за локоть, показал глазами на стул, освобожденный им, и, громко пошептавшись с Тавровым, стараясь не топать, вышел. Угроза Варвары явно подействовала.

— Видите, как нас тут притесняют! — шутливо пожаловался Тавров, обращаясь к Ольге. — А вы? Что у вас?

— Работаю. Напечатали один очерк о старателях, а сегодня опять пришла газета… Вы не читали еще?..

— Теперь довольны? — спросил Тавров.

Люди в фланелевых пижамах и халатах теснились тут же вокруг стола, медленно прохаживались по веранде за широкими окнами, но они двое чувствовали себя точно наедине, понимая друг друга с полуслова.

Ольга рассказывала о своих сомнениях и планах, о новых переживаниях в связи с работой.

— Мне было то жарко, то холодно, когда я увидела очерк напечатанным… Ведь такая ответственность!

Она испытывала теперь ощущение полного счастья. Впервые с тех пор, как заблудился Тавров, она дышала свободно. И встреча их обошлась хорошо: ни упреков, ни стесненности, которых Ольга боялась.

Задумавшись на минуту, она подняла на Таврова ласково блестевшие глаза. Он смотрел на нее. Взгляды их встретились, и Ольга невольно откачнулась, так остро, так сладко дрогнуло в ней все. «Зачем это!» — прозвучал в ее душе отчаянный возглас.

В одно мгновение она открылась Таврову в утаенном ею даже от самой себя, хотела подняться, но ноги отказались повиноваться ей.

— Я все время там думал о вас, — сказал он чуть слышно.

46

— Ты уже здесь? Варя сказала мне… — говорил Иван Иванович, идя навстречу Ольге по синей дорожке большого коридора. — Давно ждешь? — Не выслушав сбивчивого ответа, он подхватил ее под локоть и повел в отделение для цинготников, заранее торжествуя. — Вот ты посмотришь… Мне уже намекали: дескать, стлаником лечились давно, мол, это не новость. А я ответил: мы часто не обращаем внимания на то, что подмечено народом. Однако мало найти средство: надо знать, как применить его.

Ольга слушала мужа, плохо понимая смысл его слов. Какое значение для них обоих имело сейчас то, чем он хотел похвалиться! Разве мог бы он радоваться, зная, что совершалось в ее душе!

В большой палате, в которую он ввел ее, было много больных, сразу потянувшихся к своим койкам.

— Неделю назад они все лежали! — сказал Иван Иванович, твердыми шагами направляясь к большому человеку, который сидел точно в люльке, опираясь огромными ладонями о края кровати.

— Здравствуй, Фирсов! Поправляешься?

— Понемножку, Иван Иванович! — ответил тот, широко, но как-то жалко улыбаясь.

— Ну-ка встань! — уже озабоченно приказал Иван Иванович.

Тот приподнялся с заметным усилием и проковылял на костылях меж коек, радуясь судорожным движениям своего громоздкого, точно связанного еще тела.

— Молодец! — одобрил Иван Иванович. — Приподними руку… правую, отведи ее назад. Еще разок…

— Яков у нас герой, — произнес за спиной Ольги сосед Фирсова по койке. — Прямо из могилки выбрался. Только вот зубы у него…

— Да, действительно… — Лицо Фирсова сразу омрачилось. — Были один к одному, а цинга вылущила. В случае если и нам придется воевать, не возьмут меня теперь, поди-ка?

— Ясно! — отозвался сосед. — Куда уж без зубов-то!

Ольга взглянула пристальнее на Фирсова и поняла, почему у него, совсем еще молодого, такое странное выражение: щеки втянулись, нижняя губа запала, словно у старика, — это и делало его улыбку жалкой.

— Покажи, что у тебя осталось. — Иван Иванович взял обеими ладонями голову Фирсова и заглянул в его готовно раскрытый рот.

У Ольги от волнения навернулись слезы. Ей стало стыдно. Есть ли что-нибудь прекраснее сознания важности своей работы?! Медицина, как занятие, ее никогда не привлекала, но вот результат — живой человек!.. Разве ей безразлична судьба этих людей? Так почему же у нее пропала признательность к мужу-доктору?!

— Зубы тебе вставим или из пластмассы, или металлические. У нас же в больнице сделают, — уверил Фирсова Иван Иванович.

Фирсов тяжело сел на край койки. Подошли другие, постукивая костылями.

— Попробуй без палочки, — предложил Иван Иванович самому бойкому на вид больному.

И тот, отложив палочку, опасливо, но охотно зашагал по палате.

— Ты уже совсем без подпорок ходишь? — говорил доктор третьему. — А сюда как прибыл? — Он помнил, «как прибыл» больной, но ему хотелось, чтобы слышала Ольга.

— На носилках доставили. Ни рукой, ни ногой не мог шевельнуть. Дома меня парили да натирали, а вся болезнь внутри оказалась.

— Этот из неверующих, — пояснил Иван Иванович. — Сначала не хотел принимать стланиковую настойку. Очень уж простое, мол, лекарство!

Ольге вспомнились рассуждения Павы Романовны, все знавшей с чужих слов, будто применение стланика вредно отражается на сердце и почках.

«А разве цинга меньше отражается на сердце, разве не разрушает всего человека? Пустая болтовня бездельников может подорвать доверие к любому начинанию». И опять то, что она убеждала себя, когда следовало просто порадоваться вместе с Иваном Ивановичем, неприятно поразило Ольгу.

47

— Мне душно здесь становится, Платон Артемович! — сказал Иван Иванович Логунову.

Они сидели в коридоре райкома и курили, передыхая после головомойки, заданной им Скоробогатовым. Логунову попало за предложение устроить на руднике центральный водоотлив и за недостаточное якобы использование оборудования; Ивана Ивановича Скоробогатов долго и нудно отчитывал за «выпад» в местной газете. Выпад усматривался в статье по вопросу о местных заболеваниях, в частности о цинге. Будто он, Аржанов, сеет панику среди приискового населения, распространяя вздорные и вредные басни.

— Я хотел обратить внимание на профилактику, то есть на предупреждение болезни, — угрюмо оправдывался Иван Иванович. — Замазывание, лакировка действительности никогда не приводили ни к чему хорошему. — Тут он умолк: какое-то смутное воспоминание об Ольге промелькнуло у него, но пока он пытался уловить возникшую ассоциацию, Скоробогатов уже твердо занял позицию.

— Вы коммунист и должны прежде всего считаться с местным руководством, — сказал он, поблескивая немигающими глазами. Обычно он обращался к партийцам на «ты», и только с Аржановым так почему-то не получалось. — Вы хотите стать народным героем! — язвительно намекнул он на популярность доктора среди якутов и эвенков. — Герои создаются большими делами… — Скоробогатов поджал тонкие губы, красное, обветренное лицо его совсем побагровело от раздражения, и он закричал, срываясь на фальцет. — Я как секретарь райкома предупреждаю вас, что ваши поступки будут наконец истолкованы нами в настоящем свете, и мы сделаем соответствующие оргвыводы…

— Я работаю не за страх, а за совесть, — сказал возмущенный Иван Иванович.

— Мы все работаем за совесть, — перебил Скоробогатов. — Это наша обязанность, и гордиться тут нечего. Каждый отдает по способности. Мы вам прощаем кое-что… Мы вам многое прощаем как крупному специалисту. Но если вы хотите, не считаясь ни с чем, создать особый ореол вокруг своей личности, то это попахивает очень нехорошо.

«И чего он ко мне привязывается?!» — думал Иван Иванович, выходя от Скоробогатова.

В приемной он столкнулся с Платоном Логуновым, и ему захотелось посоветоваться с этим симпатичным человеком…

Логунов удивился, увидев через час Ивана Ивановича, сидевшего на диванчике в коридоре.

— Вы еще здесь?

— Ждал, когда вы закончите беседу. Как вас проработали?

— Здорово, да бестолково, — ответил Логунов, еще не остывший после столкновения со Скоробогатовым. — Что-то ему наговорили, сам он в технике производства ничего не смыслит…

— Зачем ему смыслить? На то есть знающие люди, а он их прорабатывает.

— Он только в этом и видит свое назначение секретаря райкома: разносить, ставить на вид. — Логунов невесело улыбнулся. — Захожу к нему на днях, у него накурено, аж сине! «Что, спрашиваю, сидишь, словно в тумане?» — «У меня, говорит, бой быков сегодня…»

— Сам он бык, — мрачно буркнул Иван Иванович. — Бык, да еще мороженый!

— Почему мороженый?

Они посмотрели друг на друга, обоим представилось красное большое лицо Скоробогатова, его немигающие круглые глаза, и вдруг в коридоре раздался взрыв такого хохота, что пооткрывались двери кабинетов, из которых выглянули недоумевающие и даже испуганные сотрудники.

— Да-да-да! — басил протяжно Иван Иванович, тесня Логунова при выходе на крыльцо.

Оба торопились, как наозорничавшие школьники.

48

Ольга перечеркнула написанное и начала все снова: ей хотелось, чтобы маленькая заметка, которую можно прикрыть двумя ладонями, по-настоящему украсила газетный лист. Не просто сухой отчет о достижениях разведчиков прииска, не беглый пересказ событий, по которому скользнет торопливый взгляд читателя. Нет, читатель должен остановиться тут и задуматься. Как достичь этого?

— Оля, принеси мне стакан чаю! — попросил из своего кабинета Иван Иванович.

Он мог прекрасно обойтись без ее услуги, но ему так приятно было видеть возле себя любимую женщину.

— Сейчас! — рассеянно ответила она, не поднимаясь с места.

«Можно дать портреты живых людей — будет интереснее, но тогда я выйду из рамок обычной заметки…»

— Если тебе некогда, тогда не нужно! Я налью сам, — услышала она возглас мужа.

— Да зачем же! Я сказала — сейчас! — крикнула Ольга почти с раздражением и, быстро встав, пошла на кухню. Чайник уже остыл, она поставила его на электрическую плитку и снова задумалась.

«Отбросить показ работы и жизни разведчиков в тайге — это здесь все знают. Дать несколько строчек о моменте торжества — открытии богатого золота…»

— Ты не помнишь, куда я положил папку с копией нашего письма в обком… такая синяя? Что-то я ее не вижу, — говорил в соседней комнате Иван Иванович.

— Я убрала ее в правый ящик стола.

Ольга достала папку, принесла стакан чаю и остановилась в сторонке, отчужденно наблюдая, как большой, сильный мужчина, с прической ежиком и яркими глазами, — ее муж, энергичными движениями перелистывает бумаги.

О письме в обком Ольга узнала впервые не от него, а от Елены Денисовны, которая, будучи в курсе всех больничных дел, со страстным нетерпением ожидала ответа и в нем подобающего внушения Скоробогатову. Елена Денисовна не допускала мысли о том, что Гусева могут сделать снова заведующим больницей. Она была оптимисткой и верила в справедливость.

— Все у нас делается к лучшему, — говорила жена Хижняка. — И каждый обязательно получит по заслугам.

Но она не терпела проволочек. Промедление заставляло ее страдать.

— Конечно, надо разобраться как следует, — рассуждала она скрепя сердце. — Хозяйство громадное, дел множество. Шутка ли, целая область!

«А муж мне ничего не рассказал, — с горечью подумала Ольга. — Он даже накричал на меня тогда. Конечно, он делает большое дело, а у меня пустячки! Да спроси ты меня о чем-нибудь, — взмолилась она мысленно, — поинтересуйся хоть чуточку, чем я сейчас занята. Я тебе десять стаканов чаю принесу. Я тебе все подам и найду, ты так мало требуешь от меня». Душевный порыв, желание снова обрести ощущение полноты жизни подтолкнули ее к мужу, и она обняла его обеими руками.

— Ну что, писательница моя? — промолвил он, поворачивая лицо и целуя ее гладкую руку над сгибом локтя. — Соскучилась? Мне сегодня так влетело от Скоробогатова за мой литературный опус в газете, даже вспомнить тошно. Сразу отобьет охоту писать. Сейчас пойду к Логунову. Надо посоветоваться.

Лицо Ивана Ивановича сделалось далеким, рассеянным, и на сердце Ольги снова стало холодно.

49

На заседании райкома с беспартийным активом вопрос о стахановском движении неожиданно обернулся для Логунова неприятностью. Его обвинили в верхоглядстве, разбазаривании средств, чуть ли не в растрате… Особенно жестоко насел на него Скоробогатов.

— Нам отпускаются большие деньги на капитальное строительство, на рационализацию производства, но нужно и использовать их рационально, памятуя о необходимости беречь народные денежки, — убежденно говорил он, обводя присутствующих строгим взглядом. — Зачем понадобилось Логунову заменять четыре исправных водоотлива и половину буров-перфораторов? Полсотни новых перфораторов! В какую копеечку они обойдутся! Меньшая производительность старых могла с избытком компенсироваться повышением производительности труда бурильщиков! Логунов плохо, очень плохо использует внутренние ресурсы, бьет на внешний эффект. Такое отношение тормозит внедрение новых методов труда.

«Попробуй докажи ему, что ты не верблюд! — возмущенно думал Логунов, слушая эти рассуждения. — Мы все используем по части внутренних ресурсов. Ремонтируем, переделываем, изловчаемся налаживать старые инструменты и оборудование, используя их до полного износа… После нас хоть сразу в лом на переплавку. Интересно, что скажет наш финансист, главбух!»

Но Пряхин, явно не желая ссориться с секретарем райкома, занял нейтральную позицию.

Тут-то и попросил слова сменный мастер и парторг рудника Петр Мартемьянов. Поднявшись с места, он твердо встал между скамьями. Ярко чернел над его широченной грудью оклад густой бороды.

— Моя речь будет небольшая, — сказал он внешне спокойным, уверенным голосом, но Логунов, не ожидавший его выступления, успел заметить, как нервно теребил мастер концы своего кавказского ремешка. — Мы, дорогие товарищи, растем не по дням, а по часам, а то, что мешает нам расти, связывает нас, безжалостно отбрасываем. Правда ведь? Смотрите, как все меняется! Техническое оборудование, методы работы и руководства… Было время, когда мы старались во главе предприятий ставить хоть и незнающих, но своих, партийных людей, лишь бы заменить враждебно настроенных спецов. Потом от руководителей потребовались и специальные знания…

— Ближе к делу! — перебил Скоробогатов, поворачиваясь к Мартемьянову с самодовольным и даже умиротворенным выражением.

— Я к тому и клоню: дело нас интересует прежде всего. Доказательство этому есть. За полугодие наш рудник вышел по всем показателям на первое место, но только в своем приисковом районе. Программу по золоту мы перевыполнили досрочно. Себестоимость добычи тонны руды снизили на восемь процентов. Бурильщики у нас стали сплошь многостаночниками. Насколько я понимаю, такое не достигается одними благими пожеланиями. И теперь, по крайней мере, странно слушать, что заведующего этим рудником обвиняют чуть ли не во вредительстве!

— У вас сделалось головокружение от успехов: потому ты и идешь против общего мнения! — заявил Скоробогатов, недовольный речью мастера.

— Общее мнение пока еще не вынесено, а я высказываю свое. Вы, Никанор Петрович, привыкли диктовать. Но это не метод руководства. Нам от такого руководства туго приходится, тесно, я бы сказал, потому что мы растем не по дням, а по часам.

— Я попрошу беспартийных покинуть заседание, — властно потребовал Скоробогатов, грузно нависая над столом президиума. — Можете продолжать! — бросил он в сторону Мартемьянова после нескольких минут движения, сдержанного топота и кашля в комнате. — Что вы еще намерены преподнести нашему вниманию? — съязвил он, подчеркивая вежливым тоном переход на «вы», не сулящий ничего хорошего.

— Вашему вниманию я хочу предложить следующее: чтобы правильно руководить предприятием и внести партийный дух во все наши дела, большие и малые, надо первому секретарю райкома тоже освоить технику производства. Чтобы он понимал, почему проводится то или иное мероприятие, и разбирался с толком, а не заставлял опытных работников краснеть за него.

— Ты это про кого? — в напряженной тишине спросил Скоробогатов, багровея до синевы.

— Про вас, Никанор Петрович. Вы, как первый секретарь райкома, во все сами вмешиваетесь, секретаря по промышленности в угол загнали, а производства-то не знаете. Вот, к примеру, о центральном водоотливе! — Мартемьянов, минутку размышляя, деловито огладил, поправил бороду. — Если уж говорить об экономии, то с одним центральным водоотливом вместо четырех, крепко поношенных, получится несравненно больше выгоды: в обслуживании на каждом горизонте — раз, экономия по ремонту — два, по расходу энергии — три. А старички пошли бы на другие участки: в шахты, в старательские артели. В нашем хозяйстве всему найдется подходящее место, только знать надо, что к чему. Теперь в райкомы выбираются партийцы, знающие дело своего участка: в колхозах — сельское хозяйство, на приисках или угольных копях — горное дело. Вы у нас задержались, значит, пора и вам поучиться.

— Рванул по-настоящему! Молодчина какой! — сказал с гордой радостью Логунов, выходя вместе с Хижняком из здания райкома.

Радоваться, собственно, было нечему. Мартемьянову, поддержанному лишь меньшинством, среди которого находились Логунов, Иван Иванович и Хижняк, выступивший с критикой вмешательства первого секретаря в больничные дела, дали выговор за «дискредитацию партруководства». Проект Логунова о разработке нового участка на руднике, уже отправленный в трест на утверждение, осудили задним числом как нерентабельный, а его автору попутно высказали порицание за перерасход денежных сумм на оборудование. Скоробогатов пригрозил даже поставить вопрос на бюро. И все-таки Логунов был настроен бодро: стенограмма заседания пойдет в обком, и это будет второй открытый удар по Скоробогатову.

— Такие диктаторы и доводят любое дело до крайности! — говорил Логунов, шагая вместе с Хижняком по приисковой улочке. — У него это называется прямолинейностью. Ну и прет напролом, пока не упрется лбом в стену. Есть директива об использовании внутренних ресурсов — разумная, нужная, а Скоробогатов ставит вопрос так: теперь ничего извне. Значит, работай до той поры, пока не получится полный износ оборудования. Тогда останавливай производство и начинай хлопотать. А почему он таков? Нельзя же вечно цепляться за свои прошлые заслуги. Отстал — подтянись. Не хочешь — все равно разойдутся наши пути. Тем, что ты не пьешь и не блудишь, нечего кичиться, это не заслуга для коммуниста, а норма поведения.

50

— Что же ты не поинтересуешься, как подвигается перевод научной работы, который ты мне поручил?

— Да? — рассеянно отозвался Иван Иванович.

— Нужен он тебе или нет? — сдерживая досаду, спрашивала Ольга.

Они сидели после обеда на солнечном припеке под большим тополем, отбрасывавшим всю тень на другую сторону скамейки.

Иван Иванович, довольный маленькой передышкой в работе, хорошей погодой и возможностью побыть вместе с женой, был в отличном настроении, но, занятый мыслью о новом пациенте, ответил на вопрос Ольги не сразу.

— Видишь ли… — с трудом отрываясь от своих размышлений, заговорил он. — Мне сначала рекомендовали именно эту работу, но потом я получил другую, написанную нашим, советским нейрохирургом и, по всем отзывам, даже за границей, несравненно более талантливую и значительную.

— Отчего же ты не предупредил меня?

— А почему ты сама ни разу не спросила? — с искренним удивлением ответил Иван Иванович. — Я ведь думал, что это и тебе полезно для практики. А потому, когда отпала надобность, просто забыл про англичанина.

— Я мозги вывихнула, трудясь над этой книгой. Перевела ее, но мне тоже ни к чему: узкоспециальное, столько терминов…

— Бедная моя женка! — смущенно сказал Иван Иванович, беря ее за руку.

— Я решила проверить твое отношение к моим занятиям. — Она вырвала руку и отодвинулась. — Теперь я совершенно убедилась в твоем безразличии к тому, на что я трачу время и жизнь, лишь бы тебе было хорошо.

— Ольга! Как не стыдно, Ольга! Разве я живу для себя одного?

— Ты любишь свою работу и хочешь, чтобы все интересовались только ею. Откуда такая ирония к моей попытке писать в газету? «Писательница», «сочинительница»! — со злостью передразнила Ольга. — Ты всегда старался ограничить мои стремления ради собственного удобства. Вспомни, как ты уговорил меня поступить в медицинский институт! Ты говорил: «Зачем тебе возвращаться в машиностроительный? Окончишь — пошлют куда-нибудь совсем в другую область». Я за тобой всюду езжу, а ты со мной разве не смог бы поехать?

— Ты сама говорила, что там неинтересно, что сухой предмет.

— Это я уже после говорила. Надо же было как-то оправдать свой уход.

— А к чему сейчас вспоминать? — спросил Иван Иванович, тоже начиная сердиться. — Если серьезно решила работать в газете, зачем сожаления о том, что уже непоправимо?

— Затем, что тебе и тогда было все равно, как я себя чувствовала, и сейчас тоже. — Ольга помолчала, но, не в силах совладать с горькой обидой, добавила: — Я уже заговаривала… Если бы ты хоть чуточку понимал, то сам давно предложил бы… уступил мне возможность написать о цинготниках.

— С этого надо было начинать, а не крутиться вокруг да около с таким злом! Ты даже забыла, что я сам просил тебя написать о них, когда ты приходила в больницу. Ищешь предлог для ссоры, вот и выдумываешь!

Ольга снова вспылила:

— Я больше не стану говорить о себе, раз ничего, кроме взаимных оскорблений, не получается.

Лето было на исходе. Иван Иванович, поглощенный делами, совсем забыл об отдыхе. Ольгу одолевали свои трудности и заботы.

— Ты стала заправской домохозяйкой! — сказал однажды доктор, отведав варенья из морошки, заготовленного ею. — Я не ожидал, что ты основательно займешься этим.

Не понимая, одобрял или осуждал он ее поведение, Ольга сказала небрежным тоном:

— Занятия в кружке английского языка у меня тоже идут неплохо.

О том, что занимало ее воображение и за чисткой картофеля, и по пути в магазин, она промолчала. Теперь она боялась разговоров с мужем на литературные темы. При нем она говорила только о домашних мелочах, и это еще больше отдаляло их друг от друга, потому что Ивану Ивановичу и самому уже не приходило в голову делиться с ней своими большими заботами. Но он любил ее и такую, погруженную в милую суету, озабоченную покупками или деловито обсуждавшую с приходящей работницей очередное кухонное мероприятие. Тем более ему нравилась ее скромная общественная деятельность, в которую он включал и газетные статейки.

Однако, будучи чутким человеком, он быстро обнаружил подозрительную брешь в мирном, казалось, семейном существовании: сначала еле уловимый сквознячок, затем нарастающее ощущение холода и наконец открытую отчужденность.

Иван Иванович удивился и огорчился.

— Чего тебе не хватает? — спросил он жену после очередного, нелепого, по его мнению, столкновения.

— Совершенного пустяка — побольше внимания, — ответила она, бледнея.

Ее бледность яснее всяких слов показывала серьезность положения, но очевидная вздорность обвинения опять рассердила и возмутила доктора.

— А если бы ты работала столько, сколько я, чего ты потребовала бы тогда от близкого человека?

— Я бы не только требовала от него, но и ему уделяла частицу своего духовного богатства.

— Значит, общение со мной не обогащает тебя?

Ольга с минуту молчала, пока молчание не стало невыносимым для обоих. Тогда она сказала быстро и нервно:

— Да, не обогащает.

Дня три после этого они совсем не разговаривали.

51

Положив в карман блокнот и карандаши, Ольга вышла из дому и остановилась на крыльце, глядя на серые вершины знакомых гор. Внизу, в лесистых распадках, уже сверкала осенняя позолота; начинали желтеть листья ольхи и тополей, побурели лиственницы.

«Туда бы, в горы!»

Но иная потребность толкала начинающего корреспондента в другую сторону: вниз с береговой террасы, потом улицей, по дорожке вдоль старого русла реки, где светлели груды промытых песков. Люди прииска, их быт и труд привлекали Ольгу. Теперь она уже не стеснялась ходить с блокнотом и записывала все, что заслуживало внимания, спускалась в старательские шурфы, заходила в будки мотористов на гидравликах, пробовала овощи, выращенные в якутском совхозе, помогала портнихе-якутке подобрать фасон платья для такой же румянощекой скуластой бригадирши-огородницы с косами цвета воронова крыла. Она была приветливо-общительна, и каждый охотно делился с ней трудовым и жизненным опытом.

«Обед сегодня я разогрею вчерашний, — думала Ольга, проходя по узкой дощечке через мутный поток водоотводной канавы. — Хорошо, что Ваня не привередлив, но почему он не верит в серьезность моих намерений? Мы становимся чужими. Нам уже не о чем говорить, когда мы остаемся вдвоем. Мне приходится читать свои очерки Паве. Хотя она мало смыслит в литературе и политике, но все-таки слушатель…»

Старатели из новой, уже знакомой Ольге артели рыли рядом с канавой другую, маленькую, собираясь принять часть воды на свой участок. Проходя мимо, Ольга поздоровалась с ними.

— Жена доктора Аржанова, — сказал за ее спиной один.

— Писательница, — добавил другой, — в газету пишет.

Ольге стало неловко, хотя это слово было произнесено с большим уважением.

— Тех, кто пишет в газету, называют корреспондентами или рабкорами, — сказала она, обернувшись, и в раздумье пошла дальше.

«Чтобы стать писателем, нужен особый талант. Для меня будет замечательным достижением, если я добьюсь звания заправского корреспондента».

Она взглянула туда, где серели над взгорьем высокие корпуса флотационной фабрики, вспомнила встречу с Тавровым в больнице, и чувство горячей и нежной признательности овладело ею.

После той встречи она навестила Бориса еще раз с Павой Романовной, а потом больного по его требованию выписали домой, приставили к нему санитарку, и он совсем исчез из поля зрения Ольги. Пава Романовна в качестве «жены-общественницы» вместе с другими приисковыми активистками навещала выздоравливающего инженера, следила за питанием, «создавала ему уют» и сообщала Ольге о его состоянии. Сама Ольга почему-то не могла осмелиться побывать на холостяцкой квартире своего нового друга.

«Хорошо бы посоветоваться с ним, показать ему черновые варианты, поделиться планами, почитать, а он сидел бы и слушал». Даже при одной мысли о такой возможности становилось радостно.

День уже клонился к вечеру, когда она возвращалась. Воздух, свежий и чистый, был наполнен терпкими запахами спелых трав и листьев, тронутых увяданием. Ольга быстро шла, торопясь попасть домой раньше Ивана Ивановича, счастливая сознанием своей причастности к окружающему и тем, что много сделала сегодня.

С какими людьми удалось поговорить!.. Теперь ей стала понятна их суровая серьезность: чтобы врасти корнями в северную, не очень-то ласковую землю, требовались большие усилия. Почти каждый имел, помимо трудовых интересов, особые наклонности: тот увлекался футболом и был гордостью районной команды, та побивала рекорды на лыжных состязаниях, старый таежник со старательской шахты, впервые в жизни занявшись огородничеством, передал в пользование своей артели целое парниковое хозяйство. Разговоры с ними хорошо настроили Ольгу Павловну.

Ее сапожки и походный мужской костюм были запачканы глиной, светлые волосы растрепались. Подойдя к центру прииска, раскинувшегося на несколько километров, она извлекла из нагрудного кармана крохотное зеркало и начала приводить в порядок прическу, стерла землю со щеки, поправила воротник ковбойки… И вдруг совсем близко услышала голос Таврова.

Перепрыгнув через канаву на обочину шоссе, окаймленную кустами ольхи и шиповника, Ольга глянула вниз… За выступами обомшелых камней, меж которых поднимались сохнущие метелки иван-чая, окутанные кудреватым серебряным пухом, на старой береговой тропе, проложенной еще первыми чажминскими старателями, она увидела Таврова рядом с пожилой крупной некрасивой женщиной. Это была санитарка, доставившая недавно столько огорчений и волнений Ивану Ивановичу.

— Теперь я попробую обойтись без костылей, — говорил Тавров взволнованно. — Подержите их, нянюшка!

Ольга вцепилась обеими руками в мешавшую ей ветку и, почти не дыша, следила за первыми шагами дорогого ей человека. Он шел неуверенно, опасаясь крепко ступать на ногу, недавно освобожденную от гипсового сапожка. Может быть, его пугали простор вечернего неба, радостно рдевшего над ним, и сама прекрасная, но еще опасная возможность двигаться без опоры и поддержки.

Ольга видела его лицо, чуть улыбающееся и удивленное, лицо ребенка, начинающего ходить. Сходство довершала нянюшка в белом халате, озабоченно глядевшая на своего питомца и тихонько шагавшая за ним с костылями в руках, чтобы в любую минуту прийти на помощь.

Но он шел все увереннее, почти не хромая, и не заметил Ольгу, скрытую кустарником, а у нее перехватило вдруг дыхание, и она отступила. Ветка, высвободившись из ее рук, еще долго покачивала легкое золото своих листьев над красными ягодами неподвижного шиповника.

52

— Я человек прямой, — часто говаривал Скоробогатов.

Его самоуверенность, замедленный взгляд властных с красноватинкой глаз, большое лицо, багровевшее в минуты гнева, подавляли и далеко не робких людей.

Игорь Коробицын просто боялся Скоробогатова, но, когда тот поставил на днях вопрос о невыгодности нового метода использования топлива на электростанции, Игорь со всем пылом заступился за проделанную им работу. Скоробогатов, будучи побит техническими расчетами, не теряясь, сказал:

— Мое дело — проверить. Я в этом отношении, как профессор, выступающий против при защите диссертации. Ваша обязанность — защититься и убедить меня в своей правоте. Мое дело — не механизмы, а человек, который этими механизмами управляет. Мне нужно вникнуть в самую сущность человеческой души.

Коробицын сразу стушевался перед проникновением в его сущность и снова стал побаиваться секретаря райкома.

С таким привычным чувством робости он вошел в солидно обставленный кабинет Скоробогатова, заранее отыскивая и взвешивая свои возможные погрешности.

Скоробогатов разговаривал по телефону.

— Да, да, секретарь райкома! Пора бы знать, — говорил он, кося одним глазом на вошедшего.

Потом голос его еще повысился.

Игорь осторожно снял соринку с праздничного костюма и, ступая на цыпочках, отошел к дальнему окну.

— Если ты не выполнишь, то имей в виду, что у тебя не два партбилета, а один, — и тот отберу, — строго говорил Скоробогатов. — Надо понять… смотри! — грозил он минуту спустя. — Ты идешь против партии.

У беспартийного Игоря заныло под ложечкой, и он нервным движением поправил галстук. Ему уже хотелось, чтобы разговор по телефону продолжался дольше, но в трубке как раз заглохло, и после встряхиваний и сильных продуваний она была энергично положена на место.

— И того не можете, — язвительно сказал Скоробогатов, уставясь немигающим взглядом на Игоря. — Механики! Инженеры! Второй день мучаюсь с телефоном…

— Сейчас же пришлю монтера, Никанор Петрович.

— Присылали уже! — Скоробогатов махнул рукой и, достав платок, крепко вытер раскрасневшееся лицо и лысину.

С минуту он, поджимая тонкие губы, глядел на нерешительно подошедшего Игоря, затем, кивнув чисто выбритым подбородком на кресло, спросил:

— Что у вас происходит?

Игорь едва присев, неловко и готовно подскочил:

— Где?

— Ну, у вас… Там… Вы все крутитесь около жены Аржанова, — грубовато пояснил Скоробогатов. — Все эти интеллигентские штучки для примера далеко не поучительны. Забываете о рабочей среде. Сплошные выпады против морали.

«Какие выпады? Что он выдумывает?» — подумал Игорь.

— Я не допущу разводить безобразия! — продолжал Скоробогатов.

— Позвольте! — прервал его удивленный Игорь. — При чем же здесь я?

— Вот как? Вы серьезно полагаете, что вы ни при чем?

— Да… Собственно…. Я очень уважаю Ольгу Павловну… — замявшись, мямлил Игорь.

— Хм! Красивая, молодая женщина и одинокие молодые мужчины! — Скоробогатов скептически оглядел Игоря. — Я вижу: Аржанов уже почернел, буквально почернел и физически и морально от вашего уважения. Но о нем разговор впереди. Его я еще рубану! Сейчас речь о вашем поведении.

— О моем поведении… — повторил Игорь, обиженный бесцеремонным вмешательством в самые, казалось, тонкие его переживания и в то же время обескураженный сознанием какого-то неписаного права у Скоробогатова на это вмешательство.

— Я предлагаю вам серьезно подумать! Вы нарушаете этические нормы! — продолжал греметь тот. — Эх вы-ы, культурные люди!

53

— Не пойду! Вот еще новости! Какие такие нормы я нарушила?

— Он просил, чтобы вы пришли… — Игорь не решился сказать: «требовал».

— Хотите, чтобы он прочел мне проповедь о добродетели? — спросила Ольга с неожиданным вызовом.

Игорь молчал. Он действительно уважал жену доктора Аржанова. Только здесь, где все жили на виду, могли пойти разговоры о неладах в их семье. И то было непонятно, чем вызваны эти толки: вниманием, которое вызывала Ольга, или ее дружбой с Павой Романовной? Своим поведением она не давала поводов к таким разговорам.

«Почему же я отступил перед Скоробогатовым?» мучительно думал Игорь, не глядя на Ольгу, и заметно вздрогнул, когда она спросила:

— Отчего вы заинтересованы в моем объяснении с ним?

«Оттого, что растерялся и не сумел защитить вас: вспомнилась ваша дружба с Тавровым, и я в тот момент решил: мне, по-видимому, не все известно, — мог бы ответить Игорь. — Если это не так, то нечего бояться, идите и отбейте наскоки секретаря райкома».

— Хорошо, я пойду к нему, — сказала Ольга, немного остыв и почти с сожалением взглянула на понуренного Коробицына.

Скоробогатов слегка приподнялся в кресле и протянул ей руку:

— Ну-с, как поживаете, Ольга Павловна?

Она не ответила и, пока собиралась с мыслями, секретарь в упор рассматривал ее. До него давно дошли слухи о ее необычных отношениях с Тавровым, и он решил наконец вмешаться. Не ожидая мгновенного раскаяния, он все-таки рассчитывал на откровенное признание и, по крайней мере, на согласие соблюдать внешнее приличие.

Однако на лице Ольги выражалась лишь гордая, даже злая настороженность.

Скоробогатов смотрел и думал. Он предвидел в данном случае возможность нарушения общественной этики и ополчился против нарушителей вне зависимости от своих личных отношений к Аржанову. Гордое выражение Ольги задело его за живое, и он сказал жестче, чем рассчитывал:

— Что там у вас происходит?

— Мне кажется, у нас ничего плохого не происходит, — смело возразила Ольга.

Скоробогатов побагровел:

— Не стройте из себя девочку!

— Я не строю. И вообще… что за тон? Мне кажется, вы забыли, кем вы являетесь: ведь вы секретарь райкома.

— Нет, это вы забылись! — крикнул Скоробогатов. — Мне не нравится ваше поведение.

— А мне не нравится ваше, — ответила Ольга твердо, хотя сердце у нее заколотилось почти до дурноты. — Вы ведете себя, как прокурор на допросе. В чем дело?

— Вот именно: в чем дело? — перебил Скоробогатов, разгорячась. — У нас семья составляется по свободному выбору. Раз так, должна быть любовь, ясность, взаимное уважение. Что же получается? Муж — крупный работник, а вы компрометируете его, снижаете его рабочий потенциал. А ведь вы тоже не без задатков: статейки пописываете. Устраивать свидания с посторонним мужчиной в частном доме! Мало того: превратить больницу в дом свиданий! Ну, уж знаете!.. А ведь это отражается на коллективе через настроение вашего мужа. Но с ним я еще поговорю особо! Сейчас речь о ваших… выпадах. Ведь это пошлость! Поймите, по-ош-лость, — подчеркнул Скоробогатов с брюзгливым выражением. — Даже если легкий флирт: сегодня Тавров, завтра Коробицын…

— Замолчите! — сказала Ольга тихо, но столько негодования было в ее лице и голосе, что Скоробогатову стало не по себе. — Пошлость в том и заключается, что может загрязнить самые прекрасные отношения. Да, я дружу с «посторонним» мужчиной. Но этот «посторонний» помог мне в главном: найти цель жизни, и нехорошо… вам-то особенно нехорошо бросать мне такие упреки.

— Зачем ему понадобилось вызывать ее? — сказал изумленный Логунов, выслушав Игоря, пришедшего к нему за советом.

«Безусловно честен, деятелен очень, — подумал он о Скоробогатове, — но в своей деятельности похож на крыловского медведя, взявшегося гнуть дуги: гнет, пока не переломит».

— С одной стороны, понятно: семья — дело общественное, и забота о ней должна нас волновать, — заговорил он, посматривая на Игоря из-под сдвинутых бровей горячими, угольно-черными глазами. — Но если речь идет о большом чувстве, то вмешиваться невозможно! Тем более детей здесь нет, а все взрослые, серьезные люди. Да, по-моему, и зря он поднимает шумиху. Если понадобится, Иван Иванович сам сумеет потолковать с Ольгой Павловной.

— По-моему, Скоробогатов лицемер, — решительно высказался Игорь. — Да, да, лицемерный и жестокий, как инквизитор!

— Вы тоже загнули! — хмуро возразил Логунов. — Я думаю, он от всей души хлопочет…

— Почему же он не хлопочет о Паве Романовне… — начал было Игорь, но спохватился и умолк, точно поперхнувшись словом. — Вы не подумайте, я не осуждаю Паву Романовну, — добавил он извиняющимся тоном. — В конце-то концов это глубоко личное дело и всякий сам расплачивается за свои грехи. Что? — спросил он простодушно, заметив протестующее движение Логунова. — Вы не согласны?

— Не согласен. Семья — дело личное, пока она соответствует нормам поведения общества, но коль скоро происходят какие-то нарушения, общество так или иначе, но обязательно вмешивается.

— Значит, вы поддерживаете Скоробогатова? — с явным прискорбием спросил Игорь.

— Нет, мне не нравится метод его вмешательства, — сказал Логунов.

Оба стояли на площадке рудничного двора, в стороне от работавших моторов. Уже спустилась вечерняя смена, отшумел встречный людской поток, и у подъемников установилось сравнительное затишье, только подходили непрерывно вагонетки с рудой.

— Это не метод, — повторил Логунов. — Скоробогатов не думает о тактичности и чуткости, которые должны быть органически присущи ему по роду работы. Уж если потребовалось, так надо было вызвать самого Ивана Ивановича или Таврова, членов партии, и поговорить по-товарищески, не стуча кулаками. Тем более что совсем нет сейчас основания Для стука и крика. Скоробогатов кричит о нарушении этики только потому, что кто-то прошелся под руку с чужой женой, а глубже он не видит.

— Не видит, — как эхо откликнулся Игорь Коробицын, сам ничего не понимавший. — Когда я встретил Ольгу Павловну после разговора в райкоме, она вся дрожала от гнева. Значит, он основательно распекал ее. Надо призвать к порядку тех, кто распутничает, хотя бы и шито-крыто, кто действует как зараза.

— Вы так и сказали Скоробогатову?

— Нет. Он сбил меня сразу с ног. Ведь вы знаете его приемчики!..

— Однако он не сбил вас, когда речь шла о методах сжигания топлива на электростанции, — напомнил Логунов.

— Еще бы! Там я на высоте положения, а в этом деле совершенно беспомощен.

«Да, это дело сложное! — думал Логунов, выходя из штольни рудника. — Враги изображают нас, советских, особенно партийных, людей, сухарями, которые глушат в своей душе чувство любви. Или они представляют нашу жизнь как сплошное самоотречение, как жертву ради будущего. А мы живем, правда, напряженно, но интересно, любим и радуемся со всею силою человеческих чувств, не стесненных никакими условностями, кроме блага ближнего».

54

— До свидания, Юрий Гаврилович! — Иван Иванович взял мальчика на руки, легонько потрепал, погладил его. — А ты поправился: жирком оброс, — промолвил он шутливо. — Но только, чур, беречься! Пока не научишься ходить по-настоящему, не прыгай, не взбирайся высоко, чтобы не упасть. Ну, да ладно, Денис Антонович твоей маме расскажет, как тебе нужно вести себя.

— Я теперь сам знаю, — ответил мальчик и неожиданно охватил цепкими ручонками шею Ивана Ивановича.

— Испугался? Думаешь, уроню?

— Нет. — Маленькие губы приблизились к самому лицу доктора. — Можно? Я чуть-чуть!

Аржанов кивнул и взволнованно рассмеялся, ощутив милое прикосновение к щеке, к уголку рта.

— Сильные вы! — сказал мальчик, проводя ладошкой по плечу своего исцелителя. — И… колючие.

«Не успел побриться сегодня! — подумал Иван Иванович, оставшись один. — Плохой признак для женатого человека… Да-да-да… чувствую — неладно, а что — не пойму! Здесь несколько дней, недель проведешь с человеком, и то будто кусок жизни своей отрываешь, расставаясь с ним. Вот Юрок — птаха малая. Пока выходили, привыкли к нему! И он пригрелся. „Я чуть-чуть!“ Разве забудешь такого? А там восемь лет душа в душу…»

— Письмо! Иван Иванович, письмо! — запыхавшись от волнения и спешки, сказал глазной врач, входя в кабинет.

— Какое письмо, Иван Нефедович?

— Ответ из обкома.

Иван Иванович побледнел. Глаза его сделались совсем черными.

— Где же оно?

— Сейчас Хижняк несет. Да куда он запропал?!

Иван Нефедович высунулся в коридор, нетерпеливо замахал рукой.

— Иду. — Хижняк, рыжий, солнечно сияющий, показался в дверях.

— Хорошее? — спросил Иван Иванович.

— Не знаю. Не смотрел. На ваше ведь имя.

— Что же вы сияете заранее? — сердито сказал Иван Иванович, издали протягивая руку.

— Думаю — неплохое. Привез его работник обкома. Двое оттуда приехали. Созывается внеочередная районная конференция, а такое спроста не бывает.

— Внеочередная, районная?.. — повторил Иван Иванович, медля вскрывать конверт, словно боялся заглянуть в него.

— Не тяните, ради господа! — взмолился глазной врач, который при своем плотном сложении отличался тонкой, нервозной психикой.

— Ну-ка, что нам пишут? — спросил еще с порога невропатолог, Валерьян Валентинович, на ходу протирая очки в ярко-золотой оправе.

Следом за ним вошел раскрасневшийся Сергутов, за его плечом мелькнуло лицо Елены Денисовны; Варвара и Никита Бурцев явились тоже.

Может быть, им не следовало входить сразу целой гурьбой… Может быть, в письме содержалось что-нибудь унизительное для их главного хирурга, но они подписали обращение к областной партийной организации не ради простой формальности и, ожидая ответа, искренне болели за дело, в котором каждый из них принимал посильное участие. Поэтому никто не подумал, тактично ли он себя ведет. Отрицательный ответ одинаково огорчил бы всех.

Затаив дыхание, медики следили за движением рук своего хирурга и не узнавали их: такими неловкими, копотливыми стали они вдруг. Он даже упустил пустой конверт, и тот, перевернувшись в воздухе, с шелестом скользнул по полу.

Сначала Иван Иванович пробежал глазами по строчкам молча, потом лицо его ожило, окаменевшие было челюсти разжались, и в комнате прозвучало знакомое, но давно уже не слышанное:

— Да-да-да! — сопровождаемое басовитым, счастливым смехом. — Нам дают полную свободу действия под нашу личную ответственность…

55

— Я от всей души хочу сказать, — заговорил на внеочередной районной конференции стахановец-забойщик с рудника Терентий Пятиволос, известный далеко за пределами области. — Живем мы хорошо, работаем здорово. Однако могли бы работать еще лучше. В чем же тормоз? В отчетном докладе товарищ Скоробогатов упомянул, между прочим, о своем конфликте с нашим рудником. Этот конфликт и послужил тормозом. Пусть мне не пытаются зажимать рот, как Мартемьянову и Логунову на заседании райкома. Взысканиями нас не укротишь: невозможно молчать, когда общее дело терпит урон. Пусть товарищи из обкома послушают… Наш рудник первым идет в тресте по всем показателям? Идет, правильно! Но если бы нам не совали палки в колеса, мы программу первого полугодия выполнили бы еще раньше.

— Конкретнее! — привычно бросил Скоробогатов, заметно присмиревший.

Он был насторожен и чаще моргал, посматривая то на представителей обкома, то на делегатов районных партийных организаций. Решительно во всех выступлениях по его докладу прорывалось недружелюбное отношение. Скоробогатов искренне недоумевал? почему нашлось столько недовольных? Раньше восставали только одиночки, а тут конференция… лучшие представители партийных организаций. Иногда ему хотелось вскочить, ударить по столу и крикнуть, как частенько крикивал он у себя в райкоме: «Вы против партии!» Но тут, похоже, партия выступала против него…

Ему вспомнились взбесившие его в свое время слова доктора Аржанова: «Вы точка по сравнению со всей партией».

«Да, только точка!» — покорно подумал Скоробогатов, обегая взглядом людей, собравшихся в зале. Суровое осуждение было на лицах, а то и презрение. Осуждение пугало Скоробогатова, презрение возмущало: он мог бы по пальцам перечесть недостатки тех, кто теперь судил его.

«Тот же Мартемьянов любит иногда заглянуть в рюмочку. Знаем мы эти замашки! Сегодня рюмочка, завтра рюмочка, а там, глядишь, и спился! Логунов не пьет, даже не курит, но легкомысленный фантазер, режим экономии у него на последнем плане… Пряхин любит перекинуться в картишки и подхалим… Теперь уже прячет глаза, а раньше, кажется, готов был за своего партийного руководителя в огонь и в воду. Да, недаром его жена такая вертушка, и очень жаль, что в свое время это как-то ускользнуло от моего внимания… Вот делегат от совхоза — хромает в политическом развитии. Тот приволокнуться любит… А у того социальное происхождение… да, отнюдь не трудовое!»

Блуждающий взгляд Скоробогатова столкнулся с отчужденным взглядом раскосых глаз председателя эвенской охотничьей артели.

«Тоже считает меня конченым человеком! — подумал Скоробогатов, стараясь восстановить в памяти биографию делегата. — Да, какая-то темная история произошла с деньгами… не то растрата, не то перерасход…»

Все сидящие в зале райкома представились Скоробогатову неполноценными людьми, и это немного ободрило его. Ему в голову не приходило, что он всегда преувеличивал недостатки товарищей, потому что превозносил самого себя и, глядя на других свысока, забывал, что это они создавали заново жизнь целого района: прокладывали дороги через болота и горы, строили поселки, корчевали тайгу и распахивали холодные земли, снимая урожаи невиданных здесь овощей и зерновых. Они болели за свои планы по добыче золота, мехов, рыбы и выполняли их, поднимая на творческий труд тысячи людей, которые сами росли вместе с цифрами программ. Это были те, кому Центральный Комитет партии большевиков доверил освоение Севера.

«Не угодил! — с горестной иронией думал Скоробогатов, слушая выступление районного агронома, с которым у него тоже было немало столкновений. — Всякому хочется, чтобы его по шерстке гладили. Я-то вот терплю, пока вы меня прорабатываете!..»

— Зажимал всякую инициативу! — говорил с сильным акцентом якут, директор животноводческого совхоза. — Мы приезжали в райком со страхом. Разве так годится? Был товарищ Скоробогатов сам у нас в совхозе, посмотрел, дал указание отвести землю в долине под посевы. Мы доказательства представили, что там нельзя. Никаких доводов. Пришлось вспахать часть лугов. Летом, когда оттаяла почва, пошла «черная вода», речка наша поднялась. Погубила посевы. Совхоз понес убыток. Теперь будет беда с сеном…

«Не ошибается тот, кто ничего не делает», — записал в блокнот Скоробогатов, отметив это место для заключительного слова.

Но заключительную речь он произнес почти машинально, понимая, что теперь его слова ни до кого не дойдут, и потому только пытался пояснить отдельные выпады.

Подкосило его выступление представителя обкома. Когда тот поднялся из-за стола президиума, Никанор Петрович со смутной надеждой уставился в энергичное лицо, увенчанное пышной шапкой седоватых волос. Крепко сколоченная фигура обкомовца, неторопливые движения его больших рук, открытый, ясный, немного усталый взгляд — все вдруг привлекло Скоробогатова.

«Свой, рабочий парень!» — проникаясь симпатией, подумал Скоробогатов, растерявшийся было от неожиданного одиночества.

Именно этот короткий самообман усилил жестокость удара: обкомовец, действительно рабочий в прошлом, коротко суммировав отдельные выступления, прямо обвинил Скоробогатова в диктаторстве.

— Такие методы руководства, — сказал он, — нарушают отношения партии с массами. А чему нас учил товарищ Ленин? Он говорил, что эти отношения определяются взаимодоверием, что партия должна, чутко прислушиваясь к массам, не командовать ими, а убеждать прежде всего. Скоробогатов установил особый стиль работы: угрозы, окрики, оскорбления со ссылками на неограниченные права секретаря райкома. Он требовал признания своего авторитета, а не стремился заслужить его. Подобное руководство не может быть длительным. И мы видим это на данном, конкретном примере. Политическая активность партийной массы, рост сознания рабочего класса и нашей интеллигенции, перемена в психологии и положении крестьянства — требуют от нас, членов партии, особенной чуткости. А Скоробогатов преступно зазнался: возвеличивая свое «я», оторвался от партийной и беспартийной массы. И это поставило обком перед необходимостью сделать соответствующие оргвыводы…

После такой отповеди трудно было выступать, и кое-как «закруглись», Скоробогатов пошел на место. Вся его внушительность сразу пропала: плечи съежились, глаза утратили неподвижно-холодное выражение.

— Скис! — шепнул Мартемьянов Логунову, который без сожаления, но и без злорадства глядел в ссутуленную спину бывшего секретаря райкома.

53

Логунов вышел из машины и осмотрелся: перед ним в лесистой долине, тронутой осенней желтизной, раскинулись постройки якутского наслега. Одинокие юрты серели кое-где и на высоком берегу речки, окруженные стогами сена.

— Пойдемте в сельсовет! — сказал Логунов спутникам и, взяв из машины портфель и небольшой сверток, первым двинулся по узкой тропинке вниз от шоссе, разрезавшего нагорье. Влюбленный в свой рудник, неожиданно став секретарем райкома, он все еще чувствовал растерянность. Ему поручили сложную, большую работу, в которой не так-то легко было разобраться. Хорошо, что раньше он не ограничивался интересами только одного рудника: производство в целом и сельское хозяйство тоже интересовали его, поэтому он никогда не отделял себя от жизни района. Он знал соседей по встречам на совещаниях, партийных конференциях и сессиях райисполкома и принимал близко к сердцу их успехи и неудачи.

— Этот феодал разогнал-таки лучшие кадры, — с горячностью высказывался он о бывшем директоре якутского совхоза. — Надо убрать его самого, пока не поздно. Я бы рекомендовал вниманию товарищей кандидатуру агронома Амосова.

И Амосов, молодой якутский специалист, направленный в совхоз, блестяще выправил пошатнувшееся хозяйство.

Да разве только однажды приходилось Логунову вмешиваться в общерайонные дела! Но теперь он сам непосредственно отвечал за все, что творилось в районе, и от одной мысли об этом становилось жутковато.

«Опыта не хватает! — думал Логунов, шагая по плотно утоптанной дорожке. — Как найти основное звено, за которое следует ухватиться?»

Придержавшись за куст над крутым уступом, он наколол руку и лишь тогда увидел густой кустарник, затянувший по местам порубок склон горы: шиповник в позолоте тонкой листвы, унизанный алыми, прозрачными на солнце ягодами.

— Сколько его тут! А по берегам рек смородины гибель! Организовать бы выработку витаминов! Приятнее стланика, особенно для ребятишек. Надо поговорить с Иваном Ивановичем и с председателем райсовета. Здесь же в наслеге и организовать.

Логунов попытался представить себе лицо председателя здешнего сельсовета, но не вспомнил. Председателя колхоза он тоже не знал. Это огорчило его.

«Скоробогатов, по крайней мере, знал всех работников по их недостаткам!» — И Логунов обернулся к шагавшим позади него районному агроному и секретарю райкома по сельскому хозяйству.

Агроном, уже обрисовавший в общих чертах состояние колхоза, о руководителе его ничего толкового сказать не смог. О председателе сельсовета оба не имели представления.

— Что же так? — сказал Логунов с открытой досадой. — Ведь в этом наслеге даже партбюро имеется. Значит, довольно крупная партийная организация… Кто ее возглавляет?

— Не помню… — смущенно ответил секретарь по сельскому хозяйству.

— Теперь понятно, почему дела здесь в последнее время пошли хуже. — Логунов замедлил шаги и тем задержал спутников. — Нельзя утрачивать связь с низовыми партийными организациями. Ведь мы проезжаем по району, чтобы убедиться, как идет работа, дать общее направление, а проводить мероприятия будет местный актив. Значит, в первую очередь надо изучить активистов, а потом идти глубже — знакомиться с народом, с его нуждами и делами. Логунов задумался и неожиданно повеселел, поняв причину собственной слабости: он еще не знал людей, которых ему доверили.

После осмотра крупной молочнотоварной фермы Логунов побывал на раскорчевках под огороды и пашни на береговых террасах. Два трактора из МТС, — съехавшие с шоссе не по зимней, топкой сейчас дороге, а прямо целиной, — пробили в лесных зарослях неровную траншею, ощетиненную поломанными и примятыми деревцами.

— Здесь вам и надо проложить свой отвод от шоссе, — посоветовал Логунов председателю сельсовета. — Тракторист правильно выбрал направление.

Потом они осмотрели начальную школу, магазин, баню, место, где предполагалось заложить теплые помещения будущей свинофермы, поговорили о кормах и подсобном значении огородов. О свиньях якуты-колхозники знали только понаслышке, а у себя, в наслеге, видом не видывали.

— Не замерзнут они у нас? — недоверчиво спросил щеголеватый счетовод. — Говорят, однако, больно жирные, да шерсти на них нету.

Логунов рассказал о выгодности свинофермы для колхоза, сообщил, откуда будет проведено сюда электрическое освещение. Сам расспрашивал обо всем и в заключение, найдя хорошую переводчицу — здешнюю учительницу, сделал на общем собрании доклад, прослушанный с живейшим вниманием. «Еще задача, — отметил он у себя в блокноте, — овладеть якутским языком. В этом мне Варя может помочь».

— Ваш доклад очень понравился нашим товарищам, — говорила ему по дороге из юрты, где помещалось правление колхоза, учительница, оказавшаяся матерью Юры, к которому Логунов обещал заглянуть по просьбе Варвары.

Учительница была молода, со скуластым и горбоносым миловидным лицом, хорошо одета и прекрасно говорила по-русски.

— Мои ученики охотно обучаются русскому языку. Они в этом очень заинтересованы, — сказала она, заметив удовольствие, с каким Логунов слушал ее.

Возле небольшой юрты, обмазанной глиной, с высокой побеленной трубой на плоской крыше, она остановилась и открыла дверь в покатой стене.

Их встретила чистенькая старушка-якутка в пестро вышитых замшевых туфлях, окаймленных мехом, в белом платочке и сатиновом платье.

— Это моя мама, — сказала учительница. — Ей уже семьдесят лет, к сожалению, она плохо говорит по-русски — все время жила у брата в дальнем улусе, а то вы ее не переслушали бы, столько она знает разных сказок и историй. Юра от нее не отходит.

Мальчик сидел возле нар на низеньком стульчике и чуть исподлобья, настороженно смотрел на вошедшего. Но он сразу узнал Логунова: на лице его вспыхнула улыбка, глазенки засияли.

Он встал и, придерживаясь за пыжиковое одеяло, постланное на нарах, сделал навстречу гостю несколько шагов. Идти было трудно: искривленные ноги слушались плохо, однако пациент Ивана Ивановича остался верен своему характеру. Уже без улыбки он сделал еще два-три шажка. И все-таки ему пришлось бы опуститься на четвереньки, если бы Логунов, чутко уловивший борьбу физической слабости и почти мужского самолюбия, не пришел на помощь, бесцеремонно подхватив на руки маленького знакомца.

— Начинает ходить! — со слезами на глазах радостно сказала мать. — Я просто боюсь верить такому счастью!

57

Иван Иванович и Ольга, возвращаясь домой с производственного совещания, опять чуть не поссорились. Выручило их появление Логунова, который издали окликнул доктора.

— Как поживаете? — спросил он Ольгу, присевшую в ожидании на скамейку.

— Хорошо, — ответила она и вздохнула. — Очень хорошо, — повторила она с холодным ожесточением.

— На вас настоящее покушение затевается, — сообщил Ивану Ивановичу Логунов, занятый мыслями о своих делах и не заметивший ни гневного тона Ольги, ни мрачности ее супруга.

— Какое же покушение?..

— Приехали якуты с Учахана. Просят дирекцию и нашу местную Советскую власть прислать к ним доктора Ивана, хотя бы недельки на две. Пригнали нам пятьдесят диких лошадей. Целый табун! Где доктор получал за один выезд такую оплату?! И оленей на мясо пригнали…

— Что это они надумали? — Иван Иванович еще сердился, однако щедрость якутов польстила его докторскому сердцу.

Ольга почти враждебно молчала.

— Слухом земля полнится, — сказал Логунов, тоже присаживаясь на скамейку. — Помните слепых от трахомы женщин, которых вы здесь вылечили? Они вернулись в тайгу, и к ним началось настоящее паломничество. Всем хочется расспросить, убедиться. Теперь на Учахане собралось много больных из разных районов, и они решили послать на Каменушку делегатов. Просят вас приехать.

— А где этот Учахан?

— Отсюда километров шестьсот с лишком. Там теперь строится районный центр. Имеется даже электростанция.

— Шестьсот километров! На чем же ехать?

— Да уж на чем придется! Самолеты туда пока не летают.

— Вот беда с ними! — доктор улыбнулся, вспомнив сбивчивый, восторженный рассказ Варвары о песне, сложенной про него прозревшими женщинами. — Электростанция… Это хорошо! Я уже привык работать с электроприборами… Какая экономия сил и для больного и для хирурга! Есть там кто-нибудь из медицинского персонала?.. Кто сможет помогать при операциях?

— Весной был фельдшер. Потом туда ездила бригада врачей из Укамчана и оставила опытную сестру: там готовится открытие крупного больничного пункта.

— Совсем замечательно! — задумчиво сказал Иван Иванович. — Но нельзя ли отложить это дело до зимней дороги? И легче будет поездка, и скорее.

— Ладно! Наметим время поездки по первопутку или чуть позднее, как вам будет удобно, — согласился весело Логунов. Иного решения он от Аржанова и не ожидал. — Сегодня же дадим ответ делегатам. Учаханцы рады будут очень и подождут. А за лошадей и оленей приисковое управление возместит им полностью.

— Теперь я сговорен и просватан. Еду на Учахан, — не без гордости заявил Иван Иванович, входя вместе с Ольгой в квартиру Хижняков.

— Слыхали! Еще утром. Я знал, что вы не откажетесь, — отозвался из дальнего угла комнаты Денис Антонович, сидевший на полу и игравший в куклы с Наташкой, пока Елена Денисовна возилась у кухонного стола. — Слыхали уже, — повторил Хижняк, прижимая к груди замурзанную резиновую собачку, запеленатую в дочернюю кофточку. — Ради такого случая Елена Денисовна стряпает сибирские колдуны, а по-нашему — вареники с мясом.

— Я еще не скоро поеду…

— И про это знаем. Когда поедете, мы еще состряпаем. Правда, Лена?

— Вы с Наташкой состряпаете! Всю муку у меня порастрясли! Горе с вами!

— Побольше бы такого горя! — сказал не без похвальбы Хижняк и, растирая ногу, затекшую от неловкого сидения на полу, подошел к Ивану Ивановичу. — Как стланик-то на побережье? Гремит?

— Гремит, — подтвердил Иван Иванович, наблюдая, как Ольга сняла и перевязала по-иному косынку, подобрав под нее волосы, отчего ее лицо стало еще моложе, как надела чужой, но сразу приставший к ней передник и принялась помогать Елене Денисовне стряпать маленькие однобокие пирожки.

«Что-то чужое в ней появилось, далекое, — думал Иван Иванович о жене. — Она здесь, и словно нет ее. Откуда появилось такое? Все разговоры теперь о ее работе… Неискренни они! Почему их не было раньше?»

— Стланик вовсю идет, — повторил он. — Да, знаете, какое интересное дело! Получил я сегодня письмо с побережья. Сообщают, что нашлась там одна старая книжка, «Описание Камчатки», изданная лет двести назад. Так в этой самой книжке говорится: стланик — лучшее лекарство от цинги. Матросы экспедиции на Север делали из него квас и пили его теплым вместо чая.

— Значит… — заговорил удивленно Хижняк.

— Значит, мы заново открыли то, что было известно двести лет назад. И то хорошо — напомнили о нем. А теперь пойдет борьба за обеспечение витаминами. Огородные площади в будущем году увеличатся втрое. Организуются новые овощные совхозы, птицеводческий, два животноводческих, рыболовные артели. Отпущены средства на организацию МТС и освоение целины в тайге. А Платон Артемович хлопочет сейчас о создании в районе производства витаминов из шиповника.

— Здорово! Здорово! — повторял Хижняк, потряхивая головой, точно утверждал каждое из этих мероприятий. — Я, правда, не ожидал, чтобы Логунов так крепко ухватился и за сельское хозяйство: все ж таки он горняк по натуре. Говорят, с рудника уходил чуть не со слезами. Но поскольку партийные дела требуют того, он и сельским хозяйством овладевает. Раз цинготный район, то здесь сахаром, макаронами да консервами не обойдешься. Именно так: зелень сюда надо двинуть, молочные продукты.

— Да, зелень… — Иван Иванович, искоса взглянув на жену, снова помрачнел и в это время обратил внимание на Наташку.

Девочка, повернув к взрослым кудрявую головку, еще сидела на полу с поднятой рукой, в которой держала какую-то игрушку, в этой ее позе выражались терпеливое ожидание и уверенность… В другое время Иван Иванович тоже поиграл бы с ней, но сейчас так муторно было у него на душе, что он, не умея притворяться, даже не улыбнулся ребенку.

— Мне передавали, в Укамчане уже говорят: «аржановский метод лечения стлаником», — сообщил Хижняк, так блестя синими глазами, словно говорили о нем самом. — Мало ли что происходило двести лет назад! — продолжал он, обеспокоенный мрачностью Ивана Ивановича. — Мы не знаем, как они тогда лечились, а своих больных всех поставили на ноги. В Укамчане много с весны собралось цинготников, и тамошних, и тех, что из тайги вывезли. Только поместить куда-то надо было столько больных, да отправка пароходами! Каждый год их вывозили первыми рейсами, а нынче — некого было отправлять…

— Да-да-да, — рассеянно поддакивал доктор, думая о странном поведении жены.

«Картофель глазками до двадцати клубней в гнезде… Индивидуальная посадка… Огромное распространение глазками. Верхушки сохранять… — доносились до его слуха отдельные слова из рассуждений Хижняка, сопровождаемые звоном тарелок и вилок. — Поставить на должную высоту… Одних привозят, других вывозят… Пустое круговращение…»

«Что он говорит?» — спохватился Иван Иванович, окинув проясневшим взглядом широкую спину Хижняка, который влез под белоснежную занавеску и с грохотом высвобождал что-то на полке.

— Тише, Деня! Ты всю посуду перебьешь! — крикнула Елена Денисовна.

«Вот она всегда хорошая, — подумал о ней Иван Иванович, ловя смутно промелькнувшую мысль. — Одних привозят, других увозят… Это он о рабочих. Да… Ольга сказала однажды о стланике: „Когда вы успели сделать все?“ — хотя мы каждый день тогда говорили об этом, а она ходила между нами и слушала… Так же, наверно, как я слушаю сейчас Дениса Антоновича; значит, до нее не доходило то, о чем мы говорили. Выходит, она тоже занята была и теперь занята чем-то другим! Здесь не только увлечение сочинительством… Что же у нее?» — ужаснулся Иван Иванович и такими глазами взглянул на Хижняка, вынырнувшего наконец из-под занавески, что тот поперхнулся словом и чуть не выронил из рук шумовку.

— Вы заболели? — Хижняк деловым шагом направился к Ивану Ивановичу.

— Ничего… — ответил тот, успев одуматься, — кольнуло не то в бок, не то в спину. Прошло уже! — торопливо добавил он, видя готовность фельдшера что-то предпринять.

— Нет уж! Давайте я вас посмотрю, — сказал Хижняк, решительно оттесняя его к дверям своей комнаты. — Как это «ничего»?! Сразу весь перевернулся! Конечно, так уж принято: сапожник ходит без сапог, а зубной врач без зубов… Но я тоже кое-что в медицине понимаю. — И он почти насильно стащил с Ивана Ивановича пиджак и заставил его снять рубашку.

— Дышите! Еще разок! Та-ак! Так! Не легкие, а мех кузнечный! — бормотал он, прижимая трубку твердым ухом. Снова послушал, постукал, повернул Ивана Ивановича, стоявшего со скрещенными на голой груди руками. — Дайте я сердце еще проверю. И сердце стучит, как молот на наковальне. Не организм, а настоящая кузница. Ей-богу! Этакий вы красавец! — восхитился Хижняк, любуясь статным торсом доктора и его могучими мускулами, туго обтянутыми атласной кожей.

— Какой уж там красавец! — Иван Иванович криво усмехнулся. — Впервые слышу.

— Я вам не ради приятности, а от души говорю. Только где и что кольнуло, не понимаю. Переутомление разве? Выпейте сейчас хорошую стопку водки для… дезинфекции, и все пройдет.

58

Приняв эту стопку из рук Хижняка, Иван Иванович задумчиво посмотрел сквозь нее на дымящееся блюдо с горячими пельменями-колдунами, окруженное тарелочками с закуской.

— Чистая! — сказал Хижняк, продолжая хозяйничать за столом. — Прозрачная, как слеза… Ну, за будущую поездку! — Выпил, крякнул, округлив синие глаза: — Хороша-а!

— Почему в женском роде? — грустно пошутил Иван Иванович. — Это ведь «он»!

— Точно! Разведенный, но силен. На прошлой неделе одна гражданочка зашла в магазин, постояла у прилавка, где продавали спирт, и упала в обморок.

Елена Денисовна удивленно покачала головой:

— От одного запаха опьянела!

— Положим, не от одного запаха… Тут как раз по твоей части… На материке ее лечили от радикулита, с ногами у нее плохо. После того как упала в магазине, совсем обезножила и слегла.

— Так это дочь Мартемьянова! Я уже смотрела ее. Помните, Иван Иванович… Та, которой придется делать кесарево сечение: у нее почти полный паралич обеих ног и мышцы брюшные парализованы, а беременность первая. Сама она ни за что не разродится.

— Сколько месяцев?

— Восемь исполнилось. По-моему, ошибается она в сроках. Похоже, что вот-вот и родить пора.

— Невропатолог наш уже смотрел ее?

— Сегодня дал заключение, — ответил за жену Хижняк.

— Завтра я сам займусь ею, — решил Иван Иванович. — Совсем не нравятся мне такие симптомы!

— А помните, что было в прошлом году с женой геолога с Холодникана? — напомнила Елена Денисовна.

— Еще бы не помнить! Я обследовал ее вместе с Валерьяном Валерьяновичем…

— Валентиновичем, — поправила акушерка.

— Ему, как невропатологу, так больше идет… Обследовали и поставили диагноз: менингиома в правой лобно-височной. И я оперировал. Полностью удалил, а опухоль была почти с кулак. Хорошее чувство, когда операция сделана радикально! — Иван Иванович, увлеченный воспоминанием, взглянул на Ольгу, и у него сердце зашлось от боли: такая далекая, холодная сидела она за столом, с явной скукой слушая надоевшие ей разговоры о болезнях и диагнозах.

— Да-да-да! Совсем не нравятся мне такие симптомы… — Почти не сознавая того, повторил Иван Иванович, с тяжелым чувством отворачиваясь от жены.

— Четвертого мая вы взяли больную на стол, а шестнадцатого июня начались роды, — любовно припоминала Елена Денисовна. — К этому времени она уже сделалась нормальной: начала интересоваться своим состоянием, спрашивать о семье. И мальчишку какого хорошего родила… — Елена Денисовна хотела еще что-то сказать, но в дверь постучали и вошел Игорь Коробицын.

На него, редкого гостя в этой комнате, посмотрели удивленно.

— В субботу у Пряхиных будет маленькая вечеринка, — сообщил Игорь, обращаясь главным образом к Ольге. — Пава Романовна очень просила меня передать вам… Если вы желаете принять участие…

Казалось, что-то оскорбительное было в выражении его черных глаз и маленького рта, когда он смотрел на Ольгу.

«Неужели он?» — подумал Иван Иванович, переводя взгляд на жену. Да, с нее точно спала завеса отчуждения, и лицо ее светилось живой внимательностью. «В самом деле он!» — ахнул про себя пораженный Иван Иванович.

— Так вы согласны? — спросил и его Коробицын.

— Нет, я не могу, — глухо ответил доктор, с трудом удерживаясь от желания наговорить грубостей.

— Напрасно, будет очень весело…

— Не могу, не могу! Занят. У меня работа. Ежели Ольга Павловна хочет, ее воля…

Может быть, Ольге следовало сказать, что ей тоже некогда. Но она, сразу взволнованная, подумала о выздоровлении Таврова, о том, что теперь он обязательно придет к Пряхиным, чтобы встретиться с нею.

— Передайте Паве Романовне благодарность за приглашение, скажите, что я зайду к ней сегодня же.

59

«Да, она обязательно будет на вечеринке у этой пошлячки!» — в каком-то угарном состоянии размышлял Иван Иванович, уставясь невидящим взглядом в испуганное лицо молодой женщины, лежавшей перед ним на больничной койке.

У женщины пышный узел русых волос, сбившийся к плечу, голубые глаза, и вся она светлая, милая, с высоким животом будущей матери.

— Как звать? — спохватившись, ласково спросил Иван Иванович.

— Маруся… Мария Петровна.

— Ну… Маруся Петровна, на что вы жалуетесь?

— Ноги у меня…

— Ноги и у меня, — пошутил Иван Иванович, начиная Осмотр больной. — Пошевелите пальцами. Еще попробуйте. Поднимите правую ногу, согнув в колене. Не выходит? А левую? Тоже не можете? Поможем вам. Попробуйте теперь разогнуть самостоятельно. Не получается? Онемели и ноги и живот… Когда же это у вас началось, Маруся Петровна?

Невропатолог Валерьян Валентинович стоял рядом с главным хирургом, с выражением живейшего интереса на веснушчатом лице, еще раз проверял, наблюдая со стороны, данные своего предварительного заключения.

— По-моему, поражение спинного мозга, — сказал наконец Иван Иванович после тщательного обследования и расспроса больной, вопросительно взглянув на невропатолога.

— Я думаю так же, — ответил тот. — Начало и развитие заболевания и вся клиническая картина сейчас говорят за то, что здесь, по-видимому, опухоль в среднегрудном отделе спинного мозга.

Иван Иванович кивнул одобрительно. Он уже читал заключение невропатолога. Веснушчатый Валерьян отличался серьезным и сердечным отношением к больным, которое помогало ему делать выводы на основании, казалось, незначительных признаков, ускользающих от невнимательного врача. Иногда хирург и невропатолог крепко спорили при постановке диагноза, но это не мешало их дружной работе. Сейчас мнения совпали.

Они говорили при Марусе, не скрывая от нее правды: в таких случаях больные, извещенные о форме предстоящего хирургического вмешательства, подписывали согласие на операцию, и только сожаление о запущенной болезни в связи с беременностью Иван Иванович выразил по-латыни.

— Следовало сразу же, при первых признаках слабости и боли в ногах, подумать о тяжести заболевания и начать лечение по-настоящему.

— А лечили от двухстороннего радикулита, — с досадой сказал Валерьян. — Прогревания, грязи… Как раз все наоборот: делали то, что ускоряет рост опухоли. О чем только думали?

— Да-да-да. Начались боли в стопе и онемение пальцев левой ноги, это распространилось по всей конечности, захватив и часть живота. Потом та же картина с правой стороны. Какой же радикулит?! На рентген, — распорядился Иван Иванович. — Сделаем рентгеновский снимок, затем спинномозговой прокол — тогда будет совершенно ясно.

Вернувшись к себе в кабинет, он несколько раз прошелся из угла в угол, присел к столу со стаканом горячего чая, который, как обычно, принесла сестра, но лишь взялся за него, отставил и снова стал ходить по комнате.

«Ольга опять уходила к Паве Романовне. Пришла домой совсем чужая, — недоброе выражение промелькнуло в карих глазах Ивана Ивановича. — Ну что я могу сделать?!»

— Рентген показал изменение костной ткани в области шестого грудного позвонка, — прервал его размышления Сергутов, взглянув на Гусева, который сидел нахохлясь в глубоком кресле. — Вот посмотрите! — И он поднял к свету два больших рентгеновских снимка.

— Теперь сомневаться не приходится. — Иван Иванович еще раз всмотрелся в мутно просвечивающие на черном фоне очертания костей. — Можно с уверенностью поставить клинический диагноз: опухоль шестого грудного позвонка со сжатием спинного мозга. Надо готовить больную к операции.

— Я бы советовал отложить операцию на послеродовой период, — сказал Гусев, не ожидая, когда спросят его совета. — Пусть сначала разрешится…

— Она не сможет. Ей в таком случае придется делать кесарево сечение.

— Сделайте кесарево. Нельзя же подвергать человека крайнему риску! А ну, как начнутся роды на операционном столе? Неужели вам хочется опять иметь смертный случай?

— Будет присутствовать акушер.

У Гусева от возмущения покраснели даже веки и большой нос, а пальцы рук нервно засуетились.

— Вы, конечно, новаторы-нейрохирурги. Но за меня солидный опыт общей хирургии. Имейте в виду: я вас предупреждал… Вы хотите, чтобы роды прошли после вмешательства в сложнейшую область, в спинной мозг? Какая опасность сразу после вскрытия позвоночника и наложения швов!

— Опасно не это, — спокойно ответил Иван Иванович. — Кстати, по общей хирургии у меня тоже порядочный стаж, и мне представляется, что больной легче будет перенести операцию, а потом естественные роды, нежели два тяжелых хирургических вмешательства подряд. Одним словом, я за немедленную операцию, учитывая и ваше предупреждение.

«Почему он так любит предупреждать? — думал Иван Иванович, выходя на улицу после работы. — Ну как он мыслит?! Устроить во всем порядок: картотека образцовая, полочки, тумбочки… не больница, а загляденье. Это у нас уже есть на общую пользу. А дальше что? Ведь болезни-то не разложишь по полочкам, по шаблону! — Вспомнив последнюю размолвку с Ольгой, Иван Иванович еще больше взъерошился. — Вот бы Гусеву стать литератором, — подумал он и сердито фыркнул. — Герои у него были бы скромненькие, выражения гладенькие, конфликтов никаких, и такая получилась бы скучища, что каждый, просмотрев книгу, отложил бы ее в сторонку…»

Последние рассуждения сбили доктора с пути: вместо того, чтобы идти сразу домой, он зашел в библиотеку. Кроме специальной литературы, Иван Иванович любил читать в часы досуга беллетристику, особенно радовался, когда попадался хороший современный роман, и даже гордился тем, что и здесь «был в курсе».

Сейчас он шел с намерением взять «толстый» журнал, полученный с последней почтой, полистать, представить, насколько возможно, атмосферу сегодняшнего литературного мира, может быть, с этой позиции взглянуть на «ребячество» Ольги.

За новыми декорациями, занимавшими половину фойе, временно превращенного в мастерскую, он услышал звучный голосок Павы Романовны.

— Вполне могу справиться, клянусь честью! — быстро говорила она. — Правда, я никогда не работала, но заведовать клубом… Это у меня вышло бы. Создать такой уют, чтобы каждый, придя сюда, действительно отдыхал душой.

«Ты уж создашь! — неприязненно подумал Иван Иванович, проходя мимо. — Тоже, как Гусев, свела бы всю работу к диванчикам да занавесочкам. А самоуверенности-то сколько! Конечно, лишь пожелай она, дело и для нее найдется. Все доступно, вот она и думает, что все легко!»

60

В библиотеке у читального стола сидела Ольга в темном плаще из плотного шелка и что-то записывала в блокнот. Рука ее, по-ученически цепко державшая карандаш, так и сыпала узкие неровные буквы. Иван Иванович часто подшучивал над почерком Ольги, но любил и его: сколько радости испытал он за последние два года, получая ее письма, внешне похожие на послания нерадивого ученика четвертого класса, но проникнутые горячим чувством и беспокойством.

Иван Иванович читал ее заметки, напечатанные в областной газете, но ему казалось, что Ольга раздувает свой случайный и незначительный успех и уже вообразила себя гением, не понятым в семье. Разве не с этого начались их размолвки?

Сейчас, увидев жену, по-деловому пристроившуюся к столу, уставленному стопками книг, доктор вдруг остро пожалел ее: вот опять увлеклась и не щадит ни сил, ни времени.

Он подошел к Ольге и, как тогда, когда впервые застал ее за письменным столом, опустил руку на родное склоненное плечо. Женщина вздрогнула, но глаза, обратившиеся к нему, уже не просияли лаской, а глянули настороженно. Она не заслонила исписанный листок с порывистой стыдливостью любящей души, которая говорит о боязни показаться в смешном виде дорогому человеку. Сейчас Ольга не стеснялась мужа, по-видимому уже безразличная к его мнению, и это, уязвив Ивана Ивановича, снова настроило его скептически к ее занятиям.

— Пописываешь? — спросил он с легкой иронией.

— Пишу, — ответила Ольга твердо, хотя лицо ее покраснело от досады.

— Ну, что же, хорошо… Пиши! — сказал он со вздохом и, отвернувшись, зашагал к барьерчику, за которым сидела старушка-библиотекарь в очках и теплом жилете-безрукавке, погруженная в чтение нового нашумевшего романа.

«Из-за каких пустяков можно портить отношения… ломать всю жизнь! — с горечью думал Иван Иванович, рассеянно перебирая книги, возвращенные читателями, но еще не дошедшие до полок. — Ну что… разве я мешаю ей? Разве стесняю в чем-нибудь?»

Ни одного из вновь полученных «толстых» журналов не оказалось на месте: все были на руках.

— Нет, это я не смогу одолеть! — сказал Иван Иванович, с сомнением посмотрев на предложенный ему объемистый роман современного американского писателя.

Не имея времени разбираться в достоинствах неизвестных авторов и боясь зря потерять редкие часы досуга, доктор предпочитал брать вещи, уже одобренные читателями.

Возвращаясь, он снова задержался возле Ольги, которая торопливо заканчивала выписку цитаты из огромной книги о Якутии. На минуту перестав писать, она кивнула на свободный стул, стоявший поблизости, и Иван Иванович покорно присел, повинуясь томительной потребности поговорить откровенно. Теперь он смотрел прямо в лицо жены, как-то по-новому видел ее миловидность, подчеркнутую задумчивой сосредоточенностью, и ему стало еще обиднее от того, что она в последние дни совсем забросила его. Ведь он шел домой с работы, устал, был голоден, а она спокойно сидела, не проявляя никакой заботы.

— Ты еще не ужинал? — спросила Ольга, угадывая его настроение.

— Нет… — сказал он, невольно смущаясь.

— Тогда не жди меня. Ужин в духовке, наверно, не остыл. Кофе в термосе горячий. Я тороплюсь просмотреть нужный мне материал, пока не закрылась читальня, — пояснила Ольга, заметив нетерпеливое движение мужа и промелькнувшее у него недовольство.

— Долго это будет продолжаться? Такое вот пренебрежение… Отчуждение такое… — спросил Иван Иванович сдержанно.

— Пока ты сам не перестанешь относиться с пренебрежением к моей работе, — заносчиво произнесла Ольга.

— До сих пор я не вижу никакой работы, — раздраженно сказал Иван Иванович, поднимаясь.

— Не удивительно! — дерзко усмехнулась Ольга. — Другого ответа от тебя нельзя было ожидать!

61

После ухода Ивана Ивановича она с минуту сидела неподвижно, ощущая тоскливый холодок в сердце, забыв, что ей надо торопиться, «пока не закрылась читальня». Привычка подчиняться распорядку дня мужа поборола, и Ольга решила идти домой, занервничала, засуетилась, собрала книги, но опять передумала и, закусив губу, хмуро уселась за стол, однако, сколько ни принуждала себя, работа не клеилась.

Заниматься дальше с подобным настроением было невозможно. Ольга вздохнула, сдала книги и медленно пошла из библиотеки через зрительный зал клуба.

«Хорошо. Раз это необходимо для твоего спокойствия, я могу отложить свои занятия», — казалось, говорил мужу ее унылый вид. Но едва она приблизилась к двери в фойе, как та разом распахнулась и на пороге, точно он бежал от кого-то, появился Тавров. Почти по инерции Ольга сделала еще несколько шагов навстречу… Паве Романовне, которая осматривала в это время готовые декорации, составленные у сцены, показалось, что Тавров и Ольга бросятся друг другу на шею.

Кроме них троих, в зале не было ни души. Под высоченным куполом некрашеного потолка светилась круглая люстра, одинокая, как луна. Громадное здание таило чуткую тишину, вдруг потревоженную стуком столяра в фойе.

Даже бойкой Паве Романовне стало не по себе, когда те двое, встретясь лицом к лицу в этой пустыне, остановились внезапно, словно слепые.

«Удивительный народ! — с досадой подумала она. — Зачем такое мучение?! Впору выскочить отсюда и столкнуть их. И то, наверно, только стукнулись бы лбами. — И она совсем опешила, увидев, как они, обойдясь даже без рукопожатия, пошли рядом и сели на скамейку посреди зала. — Им, наверно, кажется, что они в тенистой роще, в беседке где-нибудь, клянусь честью!.. — мысленно произнесла Пава Романовна, забиваясь в щель между декорациями. — Расселись, будто два голубя на крыше».

— Вы меня звали? — с трудом вымолвил Тавров, не сводя с нее широко открытых глаз, пытливых и преданных.

Боясь заглянуть в их глубину, замирая, как на краю пропасти, Ольга сказала с неловкой прямотой:

— Нет, я не догадалась позвать, хотя очень хотела увидеть вас.

И сразу все, что волновало недавно — работа, ссоры с мужем, — отошло, забылось, и лицо ее после первой вспышки удивления и даже испуга при появлении Таврова засветилось радостью.

— Зачем вы так быстро ходите? Вам надо беречься, — сказала она с ласковой укоризной, заметив испарину на его лице.

— Боялся не застать вас. Мне позвонили, что вы уже давно здесь и будто бы ждете меня. Конечно, Пава Романовна… — пояснил он, уловив нервное движение Ольги, достал платок, по-мальчишески скомкав его, вытер лоб и крепкий подбородок. — Я не просто… — добавил он, заливаясь румянцем смущения, и исподлобья испытующе взглянул на Ольгу. — До клуба доскакал на костылях. Они там… на террасе. Все еще пользуюсь ими, когда тороплюсь.

— Я видела, как вы учились ходить, — тихо сказала Ольга. — Вы шагали, улыбались и смотрели только себе под ноги. Вечер был такой хороший! За вами следом шла нянечка…

— Почему же вы не окликнули меня?

— He хотела смущать…

— Несколько раз собирался вам позвонить… Много раз. Но почему-то тоже боялся. Так, наверно, отсиживается в конуре пес, которому отдавили лапу: и погавкать хочется, и в драку бы ввязался, ан лапа-то мешает… не дает.

Оба рассмеялись.

— Что у вас? Где очерк, который вы обещали написать о Чажме? — спросил Тавров, снова обретая свободный дружеский тон.

— Пока в столе. Я уже раз двадцать приступала, столько бумаги извела, и зря — самой не нравится: кажется, то напыщенно, то серо, мелко. А в газету посылаю, и каждую неделю печатают. Не все, конечно, принимают, но не меньше половины. Как вы думаете — это не плохо? Ведь я еще не научилась по-настоящему!

— Это хорошо! — горячо возразил Тавров. — Я знал одного известного журналиста… Его впервые напечатали после сотни попыток. Без преувеличения: он послал в редакции центральных газет десятки очерков, которые были отвергнуты. Вы начали правильно, с простой газетной заметки.

— Изучаю жизнь. Но странно: теперь, когда я рыскаю повсюду, чтобы подсмотреть самое главное, интересное, часто испытываю какую-то нервозную взвинченность. И тут снова теряю верный тон.

— Ничего. Горячность не плохое свойство. — Тавров опять вынул платок из кармана и, вытирая лицо, глубоко вздохнул: по-видимому, все еще не мог прийти в себя после пережитого напряжения. — Вот насчет очерка о Чажме. Вам нужно…

— Мне кажется, я поняла теперь, что нужно, — перебила его Ольга. — Написать о здешнем крае в небольшом очерке трудно: добыча золота, рыболовные артели, совхозы, природа особенная. А я решила все охватить, и это придавило меня: слишком много нагромоздила.

— Найдите интересного человека и через него покажите то, что здесь творится.

Ольга задумалась.

— Я была в одном эвенском колхозе. У них богатое хозяйство: олени, огороды, молочная ферма. Там эвены. Я их сначала путала с эвенками, но, оказывается, это совсем разные народности. Эвенков раньше называли тунгусами. Они кочевали по Восточной Сибири — от Енисея до Охотского побережья. А эвены — ламуты. На их языке Охотское море называется Ламским морем. Так вот… Если взять этот колхоз, его связь с производством…

— Возьмите лучше председателя нашего райисполкома. Через него вы сможете показать все. Иначе богатство материала вас опять подавит.

— Я попробую, — нерешительно пообещала Ольга.

— Нет, вы прежде представьте, что это за человек! — увлекаясь, сказал Тавров. — Между прочим, организация облюбованного вами колхоза произошла при его живейшем участии…

— Клянусь честью, я помешала деловому разговору! Насколько мне удалось расслышать, речь идет о географии нашего края, — со смешком сказала Пава Романовна, неожиданно появляясь из-за декораций.

Она прошла между скамейками и остановилась — настоящая кукла в своем коротеньком, едва до колен, платье и нарядной распашонке, именуемой труакаром, скрывавшей временную полноту ее фигуры. Пышные буфы на рукавах расширяли плечи; высокие каблуки туфель делали неуверенной походку; шляпка, похожая на опрокинутое ведерко с узким донышком, косо сидела на пышных кудрях. Так одевались модницы сорокового года, а Пава Романовна считала бы себя совершенно несчастной, будь она одета не по моде.

— Вы святого выведете из терпения, — сказала она благодушно. — У меня устали ноги на этих ходулях. Все-таки я в интересном положении… Да и какой толк мне застревать в щели между березовой рощей и гостиной Кит Китыча? Чего ради я торчала бы там еще?

62

Когда Иван Иванович вошел в операционную, больная уже лежала на столе на правом боку, ярко освещенная высокой стоячей лампой-рефлектором.

Заслышав шаги и голос хирурга, она насторожилась. Все ее существо, потрясенное неожиданным несчастьем, напряглось в томительном ожидании. Юная женщина без колебаний подписала согласие на операцию. Что ж, раз иного выхода нет!.. Доверие к хирургу было большое, но Маруся опасалась за свою беременность. Она очень хотела иметь ребенка и уже любила его. Умиленно прислушиваясь к каждому его шевелению, будущая мать представляла, как ее дитя укладывается поудобнее, толкаясь то локотком, то ножкой… Лежа на операционном столе, она продолжала свою непрерывную беседу с ним, неслышную для посторонних, просила вести себя спокойнее, боясь сейчас сильных его движений. Они оба должны потерпеть…

Ассистент Сергутов уже заканчивал анестезию: уплотненная припухлость после уколов новокаина вздулась вдоль позвоночника. Иван Иванович на минуту остановился за плечом Сергутова, сверил еще раз взглядом линию, намеченную для разреза с рентгеновскими снимками, приколотыми на оконную раму.

Черные глаза и румяные щеки Варвары, оттененные белизной маски, закрывавшей всю нижнюю часть лица, промелькнули над стерильной простыней, распяленной в ее руках.

— Гексонал понадобится, имейте в виду, — напомнил Иван Иванович.

— Я уже приготовила, — кратко ответила Варвара, накидывая простыню так, чтоб окно в ней легло на операционное поле.

Елена Денисовна, хлопотавшая по ту сторону стола, на лету подхватила свой край, прикрепила его зажимами к платформочке над изголовьем больной. Никита измерял давление крови.

Все были на местах, все в порядке, а тревога нет-нет да и холодила Ивана Ивановича, пока он заканчивал обычный туалет хирурга. Он хорошо представлял, какую ответственность брал на себя, но не это беспокоило его сейчас, а общее состояние больной и желание избежать возможных осложнений.

— Трясет, — тихо сказала Маруся, чутко прислушиваясь к тому, что происходило около нее, и к прикосновениям врачей, и к слабым теперь движениям ребенка, которые она ощущала как будто под самым сердцем. Может быть, ей правда удалось уговорить его… И без того становилось страшно.

— Дайте ей адреналин, — сказал Иван Иванович, отвечая на взгляд акушерки. — Не волнуйтесь, голубушка, — добавил он, обращаясь к больной. — Мы все вам сделаем быстренько и аккуратно.

Он сел на винтовой стульчик и принял от Варвары нож-скальпель и тупой широкий крючок. Сергутов тоже приготовился с крючком в одной руке и металлической трубочкой электроотсоса в другой. Ток включал Никита Бурцев, в качестве сестры следивший за общим состоянием больной. Хирургическая сестра — Никита!.. Он даже не решался иногда моргнуть во время операции, но действовал с необычайной чуткостью и быстротой. Варвара ревновала немножко, когда в ее выходные дни инструмент Ивану Ивановичу подавал Никита.

Прямой разрез вдоль припухлости над позвоночником. Края разреза сразу раздвигаются крючками.

— Ток! — коротко бросает Иван Иванович.

— У нашей Маруси Петровны необычно развитые вены, — негромко говорил он Сергутову, осторожно работая скальпелем. — Смотрите, какие тут разветвления. Венозная сеть сильно расширена. Значит, имеется сосудистая опухоль — гемангиома. Поэтому и кость на пораженном участке позвоночника будет усиленно кровоточива.

К операционному столу подходят невропатолог с вымытыми на всякий случай руками и глазник Иван Нефедович, оба тоже в масках. Присутствие глазника не обязательно, но он яро заинтересованный болельщик. Нахмурив белесые брови на широком, добром, немного обрюзгшем лице, он следит, как хирург делает в глубине раны мелкие разрезы иглой электроножа, останавливая кровотечение током; как накладывает расширители и, придерживая большим крючком, отслаивает лопаточкой ткани влево и вправо от позвоночника. Теперь уже видна обнажаемая кость.

Маруся стонет:

— Больно.

Иван Иванович отрывисто Варваре:

— Новокаин! — И мягким голосом Марусе: — Сейчас не будет больно. Вы нам сразу говорите, когда становится неприятно. Терпеть не надо. Это сто лет назад, когда не было анестезии, пациентов привязывали к столу и резали по живому мясу. Тогда терпеть приходилось поневоле, зато и хирургов боялись, как палачей. — Так, неторопливо рассуждая, Иван Иванович успевает принять от Варвары шприц и сделать два укола справа и слева от позвоночника.

— Сто лет назад за такую операцию и не взялись бы, — уточняет невропатолог.

— Двадцать лет назад не взялись бы, — бурчит сосредоточенный Иван Иванович, продолжая осторожно, словно ювелир, и в то же время быстро и точно заниматься своим делом.

Снова разрез электроножом. По ту сторону стола происходит маленькая суетня: больную тошнит. Елена Денисовна хотя внешне и спокойна, но вся напряженно собрана: в любую минуту могут начаться роды. А операция идет своим чередом.

— Воск! Ножницы! Ток!

63

У Мартемьянова большая семья: дочь Маруся, четыре сына-подростка и добрая, большеглазая, большерукая жена, жадная на работу и на веселье.

— Бодайбинка! — с гордостью говаривал о ней Мартемьянов. — Приискательница коренная.

Он тоже родился и вырос в Бодайбо и участвовал в Ленских событиях, хотя ему в то время было только четырнадцать лет да три года, нарочно приписанные, чтобы протащить его на подземные работы: очень молодых, как и пожилых, там принимали неохотно. Широкоплечий, сильный, он легко сходил за семнадцатилетнего, но после расстрела забастовщиков, когда выволок из общей свалки убитого отца-забойщика, отревелся в полную меру четырнадцати мальчишеских лет, тогда сразу повзрослел и душой. С тех пор запала в его грудь неугасающая ненависть к врагам рабочего люда. Поэтому и в партию он вступил с самого начала своей несостоявшейся юности.

Маруся росла общей любимицей в семье, но это не избаловало ее; она была девушка с твердым характером: окончив семилетку, уехала на учебу в Приморск, вернулась оттуда с дипломом экономиста, уже замужней, беременной женщиной, но радость свидания омрачилась ее болезнью.

— Надо было приключиться такой беде! — говорил в райкоме Логунову опечаленный Мартемьянов на другой день после операции. — Опухоль! Да еще в позвоночнике, в спинном мозгу! Жена прямо извелась за эти дни, так и ходит за акушеркой. Я уж ее пристыдил, хотя язык не поворачивался попрекнуть: вижу, почернела с горя. Конечно, женщине, да еще рожавшей, трудно представить, как пройдут роды сразу после операции. Швы и прочее… — На лице Мартемьянова промелькнула болезненная гримаса, но он досказал, явно крепясь: — Раз операция прошла удачно и стерпела Маруся под ножом, значит, теперь обойдется. Иван Иванович, он свое дело знает.

В четверг Маруся стонала от резких болей в области операционной раны, в пятницу стало полегче, и общее состояние заметно улучшилось. Особенно обрадовались все, когда парализованные ноги больной начали двигаться. Даже Гусев не мог скрыть несколько смущенного удовлетворения, глядя, как шевелились ее ступни и потеплевшие пальцы. Разгибание ног сразу стало почти нормальным, сгибала их Маруся хуже, но оспаривать результаты операции не приходилось.

— Посмотрим, как пойдет дело дальше, — сказал Гусев.

— Теперь рожать будет.

— Побаиваетесь? — Гусев всмотрелся в невеселое лицо главного хирурга.

— Конечно, не так все просто, но раз Мария Петровна хочет иметь ребенка, быть по сему! Брюшные мышцы у нее теперь могут сокращаться.

— От души желаю благополучного исхода. А все-таки лучше было бы сделать кесарево сечение.

В субботу, на третий день после операции, у Маруси начались родовые схватки. В четыре часа утра Елена Денисовна, не отходившая от больной и тут же ночевавшая, записала в историю болезни: «Схватки средней силы, через десять — пятнадцать минут».

Елена Денисовна даже побледнела за эти дни от утомления и беспокойства, но теперь она чувствовала себя командующей парадом: все должно пройти благополучно, иначе стыд и срам.

— Ну-ка, пошевели ножками! — просит она роженицу: у нее вдруг возникло сомнение, действительно ли они стали подвижны.

Маруся послушно и охотно шевелит ногами, но ее миловидное, слегка припухшее лицо морщится — очередная схватка.

Иван Иванович делает в этот день обход не как обычно, а начиная с родильного отделения.

— Ничего, Маруся держится молодцом, объем движений в ногах нарастает, — говорит он своим глубоким баском, заметив плохо скрытое беспокойство акушерки. — Насчет швов можете быть спокойны — зашил на сто лет!

Но долго задерживаться ему не приходится, даже обход отложен: привезли больного с прободным аппендицитом, и требуется срочная операция.

Елена Денисовна остается с роженицей. Она привычно хлопочет возле родильного стола, но потуг нет, и акушерке кажется, что она бездействует. В двенадцать часов снова запись: «Схватки через пять — восемь минут».

Дежурная сестра появляется в дверях, точно тихое привидение:

— Муж спрашивает, как чувствует себя больная.

— Скажи, что начались роды.

В четырнадцать часов та же лаконичная запись: «Схватки через шесть минут». Заходил Иван Иванович; у него очень беспокойный день: опять привезли тяжелобольного. Снова мать и муж Маруси справлялись о ее состоянии.

— Рожаем, — еще короче возвестила акушерка.

— Как вы думаете: рожу я? — спрашивает ее Маруся, когда проходит очередная боль. — Смогу я родить?

— Конечно, лапушка моя! — отвечает Елена Денисовна, мужественно выдерживая ее ясный взгляд, как будто очищенный мукой материнства. — Все будет благополучно. Вот начнутся потуги…

В пятнадцать часов при записи в историю болезни внесены два новых слова: «Слабые потуги».

Когда они начались, эти усилия, — живое стремление матери помочь, превозмогая страдания, движению своего ребенка, — у Елены Денисовны от радости навернулись слезы. У нее не то что отлегло на душе, а пропало чувство беспомощности, она почувствовала себя вооруженной.

Потуги были слабы и коротки, но они подтолкнули ребенка. Потом опять произошло замедление.

Скрепя сердце Елена Денисовна послала санитарку за Иваном Ивановичем. Он пришел странно тихий, точно пришибленный, осмотрел свою пациентку, послушал сердцебиение плода.

— Придется немножко помочь мамаше. Давайте щипцы!

Щипцы он наложил легко, и в семнадцать часов по записи в истории болезни, а попросту в пять часов дня у Маруси родилась здоровая девочка.

— Прехорошенькая! Прямо как бархатная! — ликующим голосом сообщила роженице Елена Денисовна, с помощью санитарки обмывая ребенка на особом столике.

Иван Иванович тоже мыл руки и устало размышлял о трудном, но удачном дне, о сделанных операциях, о лампе-рефлекторе, разбитой во время работы Сергутова.

«Взыскать бы из заработной платы! — думал он, вскипая запоздалым, но жгучим раздражением. — И у сестры вычесть, и у Сергутова. Не могут проверить лишний раз! Варя этого бы не допустила. Прямо сердце болит: такое ценное оборудование, так трудно его доставать. Как не стыдно!»

Поздно вечером Иван Иванович сидел в своем кабинете в больнице, курил и опять раздраженно думал об Ольге, ушедшей к Паве Романовне. И возникало постепенно чувство тоски, ощущение забытости и даже старости. Тридцать шесть лет ему. Скоро сорок. Около пяти лет прошло после защиты диссертации на кандидата наук… Иван Иванович вспомнил тот день. Радостную Ольгу в белом платье. Лето. Цветы. Шумное одобрение оппонентов. Его работу называли событием в медицинском мире. Много ли удалось сделать с тех пор?

Раньше ему бывало обидно, когда он наталкивался в практике общего хирурга на случаи, которые не мог разрешить. Таких больных направляли чаще всего в нейрохирургический институт Бурденко. Отсылая их, Иван Иванович испытывал чувство неловкости за свою беспомощность. Тогда он решил подучиться у нейрохирургов, повысить квалификацию, да и застрял у них. Теперь он сам нейрохирург, а испытывает тоску, усталость, какое-то душевное одряхление. Неужели это из-за Ольги? А в работе? И в работе еще столько неопределенного, неустановленного. Иван Иванович хмурится. Он всегда стремился вперед, словно бежал без передышки всю жизнь; и вот как будто добежал, как будто добился поставленной цели…

«Что же дальше? — спросил он себя, уставясь в пространство строгим взглядом. — Допустим, стану еще доктором наук. Но многое по-прежнему недоступно: разрежешь, посмотришь — и зашивай обратно: вот рак, вот трудные случаи аневризмов…»

Иван Иванович встал и тихо вышел из кабинета. Проходя по коридору, он услышал голоса: оправдывающийся дежурного врача и наступательный Елены Денисовны.

— Как в операционную, так и санитарке без маски нельзя войти, — ворчала акушерка, — а к нам готовы всех впустить.

— Муж ведь… Трудный случай. Переволновались… — возражала дежурная.

— Тем более что такой трудный случай. Занесете грипп или еще какую-нибудь инфекцию…

Повинуясь неясному, но непреодолимому побуждению, Иван Иванович свернул в тот коридор, где звучал голос Хижнячихи, и, миновав сразу притихших спорщиц, вошел в родильное отделение.

Маруся лежала уже на обычной кровати, неловко откинув голову на плоской подушке, засматривала в розовое личико ребенка, примощенного к ее открытой груди. Длинные ресницы ее золотились и вздрагивали, лицо, осунувшееся после родов, освещалось улыбкой. Она впервые пробовала кормить и поэтому, лишь мельком взглянув на человека, стоявшего перед ней, снова Устремилась к жадным губенкам и маленькому носику, пыхтящим у ее груди.

Юная роженица даже не потрудилась прикрыться краем простыни, но не оттого, что этот человек уже видел ее всю обнаженной (она закрывалась до горла, как только его руки врача прекращали исследование). Слабость не убивала стыдливости — сейчас Маруся просто забыла о ней, переполненная ощущением материнства. Она осталась жива, сделалась матерью и держала у груди своего ребенка. Все остальное померкло перед этим выстраданным чудом.

— Почему так рано разрешили ей кормить? — вполголоса спросил акушерку Иван Иванович.

— Да какое там кормить! — добродушно ответила Елена Денисовна. — У нее и молока-то еще чуть. Очень просила показать дочку, а теперь не отдает.

64

Последние встречи совсем сблизили Таврова и Ольгу, хотя ни одного слова о любви не было произнесено. Теперь Тавров сумел бы доказать, что они сделают преступление, подавив сильное чувство и искалечив свою жизнь. Однако между ними стоял третий… При всей ревнивой зависти Тавров не мог не уважать Ивана Ивановича, но это не охлаждало его, а лишь вносило сознание тяжелой ответственности и даже страха в его чувство.

Ольга! Это коротенькое слово звучало для него как вздох, с которым он и засыпал и просыпался.

Только на флотационной фабрике он временно забывал о ней. Руда текла там по лентам транспортеров из машины в машину, измельчаясь на пути в зернистую массу, в муку. Вот первая на пути щековая дробилка. Здесь крупное дробление: камни с треском раздавливаются стальными челюстями, словно орехи. Потом руда отправляется потоком на две пары дробильных валков; те заняты своим делом — средним дроблением, — и над ними стоит сплошной вибрирующий гул. В следующем отделении тонкого измельчения три шаровые мельницы, три грохочущие красавицы. У каждой свой электромотор и приводные ремни, за каждой следит отдельный мастер. Тавров останавливается, прислушивается ухом знатока к вращению шаров, растирающих в пыль мелкий щебень руды. Здесь любимое имя, произнесенное невзначай, утонет в грохоте.

Фабрика вышла в передовые. Едва успевает разворачиваться питающий ее рудник, где недавно работал Платон Логунов. Но рудник готовится увеличить добычу, и Таврову тоже пришлось пересмотреть свои производственные возможности.

Можно было допустить перегруз, но не свыше десяти процентов, иначе ухудшится качество обработки руды. Поэтому встал вопрос о реконструкции.

«Сейчас главное — закончить до морозов предварительные работы, — озабоченно думает молодой директор, только что осмотревший глубокие котлованы, пробитые в вечной мерзлоте рядом с главным корпусом (сооружение фундаментов шло ускоренными темпами). — Надо предложить плотникам делать срубы заблаговременно, а собрать их на месте недолго. Машины установим зимой. Еще одну пару валков — лучше бы, конечно, коническую дробилку, — еще одну шаровую мельницу…»

В смежном отделении работает машина, состоящая из десятков ячеек, где вскипает пеной жидкая пульпа: одна часть измельченной руды и около двадцати частей воды. К пульпе добавляются маслянистые вещества. Лопасти, насаженные в виде маленьких пропеллеров на вертикальный вал флотационной машины, нагнетают в пульпу воздух, который, соприкасаясь с маслом, образует пузырьки, поднимающие на поверхность минералы с золотом. Вращающиеся гребни сбрасывают пену через порог машины в наклонные лоточки. По этим лоткам пена самотеком идет в сгуститель, где отстаивается. Потом она извлекается в виде плотного концентрата, сушится и отправляется в плавку. Не чистое золото, а концентрат золотой руды — продукция флотационной фабрики.

Лаборантка, румянощекая, синеглазая, с пышно взбитой прической, подходит к Таврову со своими записями. В лаборатории ежедневно делается контрольный анализ. В концентрате должно быть определенное содержание золота, без примеси мышьяка, меди и сурьмы, мешающих плавке. Тавров внимательно просматривает цифры. Не по-женски четкий почерк У лаборантки. Краем глаза Тавров отмечает красивую форму ее беленькой руки. Хорошая дивчина и свободная, но не привлекает, не интересует. Он проводил взглядом уходившую девушку, и точно наяву предстала перед ним Ольга, смуглая, светловолосая, в легком платье, с открытыми до плеч руками. У него ощутимо заболело, заныло сердце: только она одна была нужна ему!

— Содержание в концентрате опять снизилось, — говорит он главному мастеру, но взгляд его еще полон нежности. — Не пришлось бы нам иметь разговор в райкоме с Платоном Артемовичем! Я уже проследил всю технологию. Попробуем изменить порядок процесса обогащения руды: сократим число ячеек на вторичной, очистной флотации, а на первичной увеличим. Кроме того, на шаровые мельницы материал поступает крупноватый, там ускорим число оборотов.

65

— Вы куда сейчас? — спросил Логунов, с которым доктор встретился, выйдя из больницы.

Иван Иванович вспомнил, что Ольга у Пряхиных, что рабочий день давно уже кончился и ему предстоит провести час-другой в одиночестве за письменным столом; вспомнил, и лицо его выразило затаенную печаль.

— Домой, — ответил он, — работать.

— Работать вы умеете, но вам надо еще научиться отдыхать. Я вижу: вы почти никогда не отдыхаете. Это нехорошо.

— В городки-то играю…

— А зимой?

— Зимой на охоту хожу.

— Да ведь это редко. Правда? А вам надо организовать себе такой отдых, чтобы жена в нем тоже участвовала.

— Жена сама найдет… — заговорил Иван Иванович с горькой иронией, но устыдился возможности плоско пошутить и замолчал.

— Зачем оставлять ее в одиночестве и в нерабочее время? — с мягкой задушевностью в голосе, но настойчиво сказал Логунов. — Часы досуга женатым людям надо проводить вместе.

— А неженатым?

— О них и говорить не приходится: каждый в свободную минуту стремится к своей избраннице.

— Я другое слышал: жена и муж должны развлекаться отдельно, чтобы не надоедать друг другу, — намеренно сухо возразил Иван Иванович, замыкаясь от попытки Логунова вызвать его на откровенность.

— Чем же вы собираетесь развлекаться сегодня?

— Я уже сказал: буду работать. Приду домой и попробую сделать кое-какие обобщения на основе полученного опыта.

— Готовите докторскую диссертацию?

— Нет. То еще впереди. Для серьезной научной работы статистический метод, какой только и возможен в здешних условиях, тоже приемлем, но для него нужно огромное количество случаев. Иначе выводы не будут достоверны. При оценке клинического наблюдения и попытке использовать его для теории получаются разногласия, у меня, допустим, десять одинаковых случаев, и я делаю свои выводы, у вас двадцать случаев, и выводы будут другие. Поэтому я мечтаю о докторантуре в Москве, где клиническое наблюдение ведется параллельно с лабораторно-научным экспериментом, до чего нам здесь, на Каменушке, как до той вон звездочки!

— Ну, а после докторантуры чем займетесь? Лекции станете читать в университете?

— Возможно. Но меня больше волнует мысль о научной работе в клинике. Когда человек защищает кандидатскую диссертацию, он должен доказать свое умение поставить и разрешить отдельный вопрос. Докторская диссертация ставит, возможно, этот же вопрос, но глубже, шире, превращая его в целую проблему. Получив звание доктора наук, я должен стать знатоком и специалистом в решении своей проблемы, должен искать наилучший путь ее разрешения. Вы понимаете? Возьмите любую отрасль медицины… В каждой стране есть десятки, сотни профессоров. Читают лекции, лечат сами. Что ж, прекрасно. Лечат и лечат. Но вот появляется один и делает переворот в данной области. Например, наш советский ученый Владимир Петрович Филатов… Он исцеляет слепых, делая пересадку свежей прозрачной роговицы вместо помутневшей над глазным хрусталиком.

— Я слышал!

— Для нас, медиков, он большой авторитет, — с гордостью продолжал Иван Иванович. — Вы представляете, какой это человек?! Он прошел путь труднейших исканий, пока нашел способ сохранять материал для пересадки. А усовершенствование техники самой операции? Ведь на это дело надо было затратить по меньшей мере полжизни!

— Наверное, все настоящие ученые — одержимые люди? Вы тоже хотите целиком посвятить себя нейрохирургии?

— Хотел бы! Но я должен овладеть многими высотами, и мне еще много надо поработать, чтобы внести свое…

— Но почему вас потянуло туда? Ведь вы уже замечательно работаете в хирургии!

— Новая область, большие перспективы в разработке научных вопросов. И практически очень важная. Вот, например, операции на периферической нервной системе, на симпатической. Ими еще мало занимались, а в будущей войне это страшно понадобится. Жестокая будет война, как вы думаете?

— Конечно, — задумчиво сказал Логунов. — Уж если они между собой так схватились — передавали, что вчера немцы сбили в воздушных боях сто сорок семь английских самолетов, — то когда они повернут на нас, бой будет не на жизнь, а на смерть. А ваша нейрохирургия, должно быть, совсем молодая наука?

— У нас ею занимаются около пятнадцати лет. Очень даже молодая…

— Кто она, эта молодая? — раздался в полутьме девичий голос.

— Мы с Платоном Артемовичем рассуждаем о нейрохирургии. — Иван Иванович взглянул на подошедшую Варвару, ласково улыбнулся ей.

— Варя подумала: речь идет о девушках? — пошутил Логунов.

— Ничего я не подумала, — сказала Варвара, прерывисто вздохнув, как после быстрого бега. — Просто иду с заседания бюро и слышу — вы разговариваете, — пояснила она. — Меня сегодня приглашали танцевать, но я отказалась, все некогда.

— Куда тебя приглашали?

— Звала Пава Романовна…

— Отчего же не идешь сейчас? Там бал в самом разгаре, — опять с горечью сказал Иван Иванович.

— Просто так… Хотя нет, не просто. Нам приходится встречаться в клубе, она много помогает по клубной работе, но я ее не люблю: все делает для собственного развлечения. «Дитя тайги!» — передразнила Варвара, волнуясь. — А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на чудо: «Ах, девушка-якутка читает Флобера!» Весь якутский народ способен на это чудо. Разве мы виноваты, что жили раньше в таких жестоких условиях? — спросила Варвара, останавливаясь посреди улицы. — Вы знаете, Иван Иванович, за что вас любят наши курсанты и больные?.. — Она стиснула сплетенные пальцы рук и пылко сказала, глядя вверх на высокого доктора: — За то, что вы делаете все не ради себя и даже не ради науки, как вам, наверно, кажется, а для людей, не различая того, узкие у них глаза или круглые.

— Хвалить свое начальство великий грех, Варюша, — упрекнул Иван Иванович. — Мы все одинаково работаем. Наука двигается народом и для народа, а если Пава Романовна смотрит иначе, так это понятно: она ничего не делает.

66

— Мне еще надо зайти к товарищам-курсантам насчет комсомольского собрания, — сказала Варвара Логунову, когда они остались вдвоем.

— Я провожу тебя.

— Нет, тут близко, — ответила она с мягкой уклончивостью. — А если я задержусь, они меня потом проводят.

— Это уже местный национализм, товарищ Варя, — невесело пошутил Платон, продолжая шагать рядом с нею и посматривая на ее белевшее в темноте темноглазое лицо с заостренным подбородком и детски припухлыми губами.

«Она и правда еще ребенок!» — подумал Логунов, но сразу вспомнил взгляд любящей женщины, каким она посмотрела сейчас на Ивана Ивановича, ее порыв к нему. Логунов знал, что Пава Романовна по-своему хорошо относилась к девушке. Значит, пылкая враждебность Варвары к ней вызвана скорее всего неприязнью жены Пряхина к хирургу.

«Твои враги — мои враги!» — с ясной непосредственностью сказалось в поведении Варвары.

«Неужели она полюбила его? — гадал Логунов с тоскливо-ноющим ощущением в сердце. — Хотя отчего бы не полюбить? Идеализация, свойственная молодости, чувство благодарности, восхищения… Ведь он для нее, как и для остальных курсантов, высокий пример!»

— Спокойной ночи, Платон… Артемович!

— Спокойной… — Логунов встрепенулся и, крепко сжав протянутую ему руку и не выпуская ее, задержал девушку: — Ты раньше проще обращалась со мной!

— Теперь ваше положение обязывает, — промолвила она, доброжелательно посмотрев на него.

— Слушай, — сказал он и умолк, не в силах совладать с волнением. — Скажи, разве тебе не бывает тяжело одной?..

— Я почти не бываю одна. Мне тепло и радостно среди окружающих людей.

— Но о ком-то из них ты, наверно, больше думаешь, чем о других…

— Может быть, — сказала Варвара почти вызывающе.

— Кто же этот… счастливый?

— Не все ли равно? Он не становится счастливей от того, что я о нем думаю, — добавила она с наивной и грустной жестокостью.

Логунов стиснул ее руку, точно хотел сделать больно за боль, причиненную ему, но девушка не дрогнула, и Платон сразу вспомнил, как она однажды нарочно уколола себя иглой…

Его ладонь разжалась, рука Варвары лежала на ней, как смятая птичка, маленькая и теплая. Ему стало мучительно стыдно. Он быстро нагнулся, поцеловал пальчики, склеенные его грубым пожатием, и еще долго стоял, глядя на дверь, за которой скрылась Варвара.

Логунов никогда, никому не целовал рук и не понимал, зачем это делают другие. Невольный сердечный порыв раскрыл ему прелесть церемонного, по его мнению, обряда. С ощущением нежной теплоты на губах он отправился блуждать по улицам поселка, и, если бы вел Варвару под своим сильным крылом, каких слов, сроду не говоренных, а теперь так и теснившихся на языке, не наговорил бы ей!

«Зря увлекаешься, Платон! — сказал он себе с грустью. — Зачем ты ей, если она любит Аржанова?!» «Пустое круговращение!» — вспомнил он поговорку Хижняка.

Логунов очень привязался к Денису Антоновичу, в семье которого, как родная, жила Варвара, и чувствовал себя там особенно хорошо.

«Наверно, не спят еще», — подумал он, поднося запястье с тикающими часами к самому носу.

Август уже истек. Белые ночи давно кончились, и земля была окутана тьмой. Но в теплом мягком воздухе чувствовалось не последнее дыхание лета, а как будто пахло весной.

«Извечная история, — иронизируя над собой, размышлял Логунов, одинокий под тихим сиянием осеннего ночного неба. — Мерцание звезд. Вздохи неудачников и старых дев. Вот луна взойдет, и наши собаки завоют, глядя на нее. Ездовые собаки, они точно волки…» Логунов усмехнулся, но больно-таки щемило в глубине его упрямого сердца, и он, зная теперь, что это неистребимо, и покоряясь этому, быстро шагал по береговой дорожке.

Подходя к дому, где жили Хижняки, он увидел в окне Ивана Ивановича и замедлил, пока не сообразил, что его соперник находится на своей половине.

Доктор стоял, опершись ладонями о подоконник, и так же, как недавно Логунов, смотрел в близкое небо, пронизанное мириадами звезд. Было что-то особенное в его задумчивой отрешенности от всего окружающего, и Логунов, скрытый аллейкой кустарников, не решился окликнуть его, а минуты две наблюдал со смешанным чувством зависти и доброжелательства.

— О боже мой!.. — вдруг глухо промолвил Иван Иванович.

Такая скорбь прозвучала в его низком голосе, что Логунов вздрогнул и осторожно отступил в темноту.

«Значит, мне не просто показалось, — думал он, обходя вокруг дома. — У них действительно семейные нелады».

67

Денис Антонович, без пиджака, в шлепанцах на босу ногу, читал у большого стола газету. Елена Денисовна сидела напротив него, занимаясь шитьем.

— Вари нет дома, — простодушно сказал Хижняк, выглядывая из-за газеты, которой он огородил себя.

— Я знаю, — так же просто ответил Логунов, одним взглядом окидывая знакомую ему до мелочей обстановку.

Сколько хороших часов провел он здесь!

Мальчишки уже спали, мирно сопя на широкой кровати, но еще веяло теплом от притихшей плиты; пахло печеньем и не то земляникой, не то дыней. Перебивая милые домашние запахи, тянуло от окон, раскрытых в ночную прохладу, чуть горьковатым ароматом левкоев. Цветы эти, выкопанные с огорода в ожидании первого инея, стояли на подоконниках вместе с мохнатыми ярко-белыми, синими и красными астрами.

— Как ваши трехпудовые тыквы? — спросил Логунов, тоже присаживаясь к столу.

— А ничего… Растут еще, — сказал Хижняк, быстро взглянув на жену.

— Растут. Ну конечно, растут! — подхватила она, розовея от смеха. — До рождества еще далеко, авось да вырастут! Только вместо рогожек шубой прикрывай. И до чего же ты упрямый, Денис Антонович! Ведь нет там ничего похожего на порядочную тыкву.

— Будет еще…

— Когда же это будет? Уже цветы убрали с грядок, а он все ждет, надеется!

«Вот тоже конфликт!» — думал Логунов, слушая их полушутливые пререкания.

— Значит, я неладно посадил. Может, навоз надо было не в яму, как в книжке указано, а кучей навалить. Должны бы вырасти обязательно.

— Тебя не переспоришь! — Елена Денисовна с легким вздохом начала собирать лоскутки, катушки и ножницы. — Давайте лучше чаю попьем со свежим вареньем. У меня сегодня в родильном отделении заскучала одна… молоденькая. Муж в командировке, родных нет. Всем, говорит, передачи несут, всеми интересуются, а ко мне никто не приходит. Я после работы сварила варенье из голубики, коржиков испекла. Вот, мол, тебе девчата какие-то послали с твоего прииска.

— Почему же не от себя передали?

— Так интересней. Меня-то она каждый день видит.

— Вы их любите, своих женщин-рожениц? — поинтересовался Логунов, вспоминая слова, сказанные Варварой Ивану Ивановичу.

— Очень даже. Как же их не любить? Матери ведь они!

— А они вас? — допытывался Логунов, глядя, как проворно хозяйничала Елена Денисовна: она и разговаривала, и занималась делом, — одно не мешало другому.

— Они? Меня? — Елена Денисовна остановилась на минуту, занеся тонкий нож над сайкой белого хлеба. — Может, и любят, а забывают быстро. Если бы я навредила чем, всю жизнь вспоминали бы да ругали, а благополучно обошлось, ну и славу богу, — скорее домой. Хорошую акушерку редко кто запомнит, не так как врача или хирурга. Оно и понятно: пока самой тяжко, не до того, кто помогает, а потом все мысли матери о ребеночке. — Елена Денисовна сказала это так спокойно и добродушно, что Логунову стало неловко.

— Что же вам дает работа?

— Все дает! — огрызнулась Елена Денисовна, осердясь. — Чего это вы сегодня, Платон Артемович? Ну-ка я вас начну выспрашивать!..

— Пожалуйста, — ответил он с улыбкой, любуясь ее вспышкой. — Мне хочется знать, как ваша душенька, довольна ли?

— Душенька моя предовольна. Я на работе смысл своей жизни чувствую и благодарности от людей, которым там помогаю, не требую.

— На работе! А дома?

— И дома тоже! Если удалось кому помочь, не напоминай об этом. Людям неловко, когда они обязаны. Гордый и честный сам отблагодарить торопится, чтобы избавиться от одолжения. Другому хоть масло на голову лей — все равно, а бездельник тебе же врагом будет.

— Этак недолго договориться и до того, что человек человеку волк.

— Вы не переиначивайте, — быстро возразила Елена Денисовна. — Сама моя работа не терпит плохого отношения к людям. Я не говорю, что они злые. Только так понимаю, что благодарность родилась при большом неравенстве. Чем лучше мы станем жить, тем меньше будем чувствовать себя обязанными перед другими.

— А Иван Иванович?

Хижняк отложил газету и, нагоняя вскинутыми щетками бровей волнистые морщины на лоб, изрек с глубокомысленным видом:

— Доктор Аржанов под эту статью не подходит. Его вмешательство как хирурга в человеческую жизнь всегда большое событие. Однако он не ограничивается одним блеском своего хирургического мастерства. Ему мало, чтобы больной благополучно сошел с операционного стола. Он заботится о его дальнейшей судьбе. Но есть у него выраженьице: «интересный больной». Как может быть болезнь интересной?

— Для науки…

— Определенно! Когда у него серьезная операция, он прямо горит. Мы все его понимаем. Больные тоже понимают! — Хижняк поднял и без того вздернутый широкий нос, горделиво прищурился. — Они потом чувствуют себя вроде причастными науке! И хвалятся тем. Да и всякий при случае расскажет вам о сделанной ему операции с пребольшим увлечением и о хирурге Аржанове отзовется уважительно. А в бытовом плане Лена насчет благодарности верно сказала, тут я к ней присоединяюсь, — добавил Хижняк, ласково взглянув на жену.

Слова Хижняка не опровергали юношески возвышенного мнения Варвары. Интересный больной!.. Конечно, интересный для клинического наблюдения, которое потом можно использовать для теории и практики на общую пользу. Логунов сам был высокого мнения о человеческих свойствах хирурга Аржанова.

— Насчет остального я с вами обоими не согласен, — сказал он, продолжая думать вслух. — Людей тяготит злая зависимость, а не чувство признательности. У нас благодарность должна стать в один ряд с верностью и честностью. Почему? Да потому, что мы все трудящиеся люди. Значит, и любая помощь одного человека другому является в нашем обществе не благотворительностью за чужой счет, а затратой собственного труда. Тот, кто уважает труд, сумеет быть благодарным и за помощь в беде, и за науку в цехе, и за хорошее произведение искусства. Чем лучше мы станем жить, тем краше будет благодарность, потому что больше внимания и времени сможет уделять человек человеку. Не неловкость вызывает такое отношение, а привязанность, дружбу, желание самому стать сильным и, в свою очередь, поддержать слабейшего товарища, помочь ему вырасти. Вот это и называется трудовой коллектив!

— Верно! — Хижняк засмеялся и махнул рукой, словно перечеркивая сказанное им самим. — Шут его знает, как легко вдаваться в крайности! Я в молодости доверчивый был до смешного. Сколько денег у меня пропадало! Вот Лена знает, не даст соврать. Попросят, бывало, взаймы, и, если есть, никогда не отказывал: совестно как-то отказать. А напомнить потом про долг спять же совестно. Ну и глядишь: рассохлись отношения. Так и суждение возникает: по опыту будто верное, а в корне посмотреть — никуда не годное.

68

Гости Пряхиных всегда чувствовали себя свободно, потому что Пава Романовна никого не старалась занимать.

— Мое дело — позаботиться, чтобы в квартире чисто было и уютно и стол накрыть как следует. А потом разрешите мне повеселиться, — говаривала она знакомым. — Пусть каждый развлекается по способности.

За столом она никого не потчевала, не приставала с уговорами отведать кушанья. Она не забывала подкладывать то того, то другого лишь на свою тарелку. Видя, что на них не обращают внимания, гости торопились порадеть о себе сами, и с блюд все как ветром сметало.

— Форменный цыганский табор, — сказала Елена Денисовна, побывав однажды у Пряхиных. — Все танцуют, поют, разговаривают, и никто никого не слушает. Не чувствуешь, что находишься в семейном доме. Такие сборища только в складчину и устраивать!

На такой вот вечеринке, где действительно все разговаривали одновременно, где, не умолкая, звучала музыка, — то патефон, то радио, то кто-нибудь присаживался к пианино, — находилась в это время Ольга. Она сидела рядом с Тавровым и, чуть откинув красивую голову, сощурив блестящие глаза, внимательно выслушивала его. Перед этим он прочел ее маленькую рукопись — последний вариант очерка о Чажме — и теперь, не стесняясь окружающего шума, высказывал свои соображения:

— Получилось интересно! Вы сумели показать человека в большой работе. Его видишь. Тут все играет. Вот старуха эвенка благодарит его за поездку на курорт. Как будто пустяковый эпизод, а через него раскрывается новый быт местного населения, и заботы Советской власти, и даже то, что у нас есть свой прекрасный курорт для ревматиков…

— Довольно о делах! — перебил Таврова подошедший Пряхин.

Ольга оглянулась на танцующие пары, вопросительно посмотрела на Бориса. Тот улыбнулся и развел руками. Ольга встала. Потом ее приглашали снова и снова. Она уходила нехотя и вся сияла, торопливо возвращаясь. Щеки ее разгорелись, шея, открытая грудь и руки, обнаженные до локтей, тепло смуглели над бархатом вечернего платья.

— Сегодня вы просто очаровательны! — сказал Пряхин, засматриваясь на нее.

— Может быть… — рассеянно отозвалась она и, быстро дыша, легким движением опустилась на стул возле Таврова.

Край ее длинного платья мягко, но весомо лег на его ногу. Он осторожно отстранился.

— Не дают поговорить, — весело пожаловалась ему Ольга.

— Наташа из «Войны и мира»? — переспросила кого-то Пава Романовна. — Что можно возразить против желтого пятна на пеленке? Сколько у нас своих Наташ! Этот образ сейчас становится положительным, клянусь честью!

— Может быть, много таких, но где тут положительный образ? — заспорил сидевший напротив Игорь Коробицын. — Что хорошего, если женщина с головой уйдет в одни грязные пеленки? Нет, я решительно против. Ваши слова даже оскорбляют меня.

— Ну, еще бы, ведь вы поэт, эстет! — ехидно поддела его Пава Романовна.

— Мне тоже непонятно и даже грустно, когда женщина ограничивает себя ролью домохозяйки, — сказал Тавров Ольге. — Как украшает ее самостоятельное положение в обществе. Когда бы все до одной поймете, что ваша сила в труде, кончится и возрастное неравенство, — добавил он серьезно.

— То есть?..

— Очень просто. Допустим, Пава Романовна станет известным журналистом, стахановкой или председателем колхоза и о ней спросят: сколько ей лет? Ответ будет такой: она еще совсем молодая, ей только тридцать лет. И в сорок так же будет. А взять ее, как она есть, обязательно скажут: да что вы, ей уже под тридцать! Мы, мужчины, с годами тоже не молодеем: морщины, лысина или седина, одышка от ожирения. Однако издавна существует мнение, будто мужчина сохраняется дольше. Но в смысле красоты и свежести это неверно, а в долголетии женщины нас побивают…

— Хорошенькое дело! Но семья, дети… — кипятилась в своем кружке Пава Романовна.

— Тут должно быть настоящее оправдание, — упорствовал Коробицын. — Я соглашусь признать Наташу, если она многодетная мать…

— Они уже сбрасывали на Лондон воздушные торпеды! — гудел кто-то отсыревшим баском.

— Каковы лейбористы-то?..

— Между нами говоря, самые страшные бюрократы — тупые женщины…

— Взять нижний черпачный барабан, который сделан Иркутским заводом…

— Импортные ставили?..

— Отделано чернобурой лисой… Прелестно! Прелестно! — шепелявил молодой женский голос.

— Вопросы обеспечения разведанными запасами играют не последнюю роль…

— Вы, мужчины, тоже хороши!

— Задание по металлу они выполнили…

— Мы тоже выполнили бы, но текучесть рабочей силы на участке…

— Сплавом, сплавом надо было заниматься! — говорил Пряхин, прижав в углу громадного, как слон, неповоротливого человека. — Вы, снабженцы, никогда не имеете точного представления…

— Предлагаю тост за женщин!.. — задорно воскликнула Пава Романовна. — Довольно о фураже и текучести рабочей силы!

Тост был принят недружно, но охотно. Ольга, чуть пригубив, отставила бокал. Тавров, совсем трезвый, последовал ее примеру.

— Для меня главное в женщине — самостоятельность мысли и чувства, — сказал он, продолжая начатый разговор.

— Мысли? — переспросила Пава Романовна, услышав его слова в минуту затишья, нарушаемого лишь звяканьем ножей да вилок. — Где это вы видели женщину, умеющую самостоятельно мыслить? Слава богу, если она чужое, готовое усвоит! Недаром же великие люди — мужчины считали, что нам не свойственна логика. И я совсем не в претензии, клянусь честью! Что есть, то и существует. Вот насчет самостоятельности чувств — другое дело! Чувства, как говорится, — стихия женщины!

— Теперь такие мнения устарели, — спокойно возразил Тавров.

— Больше всего я люблю пирожные, — сказала Пава Романовна, пережевывая вязкую конфету, когда принесли кофе. — Это некрасиво — быть сладкоежкой, правда? Вечно что-нибудь жуешь, но я не могу иначе: просто болею, когда нет сладкого. Клянусь!

— Охотно верю. — И Тавров со снисходительной улыбкой поглядел, как засветилось от удовольствия ее толстощекое лицо с нежным и жирненьким подбородком, когда она осторожно, чтобы не стереть с губ помаду, положила в рот вторую конфету.

За столом, уставленным пустыми бутылками и массой посуды, сидели подвыпившие люди и упорно старались спеться. Но почти все фальшивили и пели нестройно. Толстый снабженец, которого Пряхин попрекал недостатком внимания к сплаву, сидел, упершись кулаками в край стола, точно хотел подняться, и, прижмурив глаза, распустив большие губы, ревел басом, вовсе уже не прилаживаясь к хору.

— Ну что он ревет! — сказала со смехом Пава Романовна, взглянув на него. — А вот уж совсем новости! — возмутилась она, когда гость, перестав петь, но все так же жмурясь, затянулся раз-другой папироской и воткнул окурок в стоявший перед ним торт.

— Действительно… вер-рно! — проговорил он при этом, с усилием приподнимая брови и подбирая отвисшие губы. — Дело рабочего снабжения играет не последнюю… струну… и… является поставщиком топлива ор-орга-низма живого человека… которого оно воодушевляет и внушает ему инициативу… — На этом красноречие снабженца исчерпалось, и он умолк с усталым и безнадежным видом.

— Интересно, что он может здесь еще выкинуть? — сердито сказала Пава Романовна, убирая торт от захмелевшего гостя. — Распорядись, пожалуйста, чтобы Пенкина отвели домой, — обратилась она к мужу, засевшему было в кабинете за преферанс.

И Пенкина увели…

Тавров ходил по комнатам, наблюдал за всеми. Женщины приглашали его танцевать, а он с улыбкой отказывался:

— Побаиваюсь еще.

Иногда он хмурился, но приближалась Ольга и лицо его сразу прояснялось.

Среди хмельного гомона, топота и шарканья танцующих, взрывов смеха, музыки, песен и веселых Женских взвизгов им было так легко и радостно, когда они находились вместе. Проводя Ольгу среди тесной сутолоки, Тавров вел себя, как юноша, который боится неловким порывом отпугнуть свою избранницу.

69

Маленькая толпа людей, вышедших из дома, сразу разбрелась по разным направлениям. После прокуренной духоты комнат ночная прохлада опахнула лица ласкающей свежестью.

— Как хорошо! — сказала Ольга, глубоко вздохнув, и сама взяла Таврова под руку.

Темно-синее ночное небо тоже словно дышало, оживленное движением тончайших облаков, при свете разгоревшихся звезд. Пахло сохнущими на корню травами, вянущим листом и корой срубленного на плетень ивняка. Осенью пахло. Тишина. Будто и нет в теплой полутьме большого людного поселка. Или казалось, что тишина… но не хотелось нарушать ее, и двое шли молча по слабо белевшей песчаной дорожке.

То же было вчера: и осень, и запах вянущих трав и срубленных кустарников, перевитый дымком жилья, и белый песок на дорожке, но теперь, слитое с ощущением глубокого взаимного чувства, все стало необычайно прекрасным.

Кусты и деревья темнеют по сторонам. Над ними светятся звезды… Если бы идти вот так до утра… Но дом Ольги уже близко. Там ее ждут. Там она должна забыть о Таврове: то, что связано с ним, останется за порогом. Шаги Таврова замедляются: все в нем протестует при этой мысли. То же переживает Ольга, и, не сказав ни слова, они поворачивают обратно. И снова плывет над ними прозрачная синева звездного неба, снова похрустывает речной песок под ногами. Мягкая ветка задевает лицо Ольги, и она вздрагивает. Тавров тоже вздрагивает. Каждое ее движение отзывается нежностью в его сердце.

На этот раз они как будто еще скорее выходят к развилине дорожки и останавливаются. Всходит ущербная луна, и в ее неверном свете ярко блестят глаза Ольги. Нервно сжимая протянутую ему руку, Тавров всматривается в очертания дорогого лица. Оно строго и печально.

— Ольга! — сказал он. — Ведь вы любите меня, а для меня нет никого на свете дороже. Останьтесь! Ведь вы тоже хотите, чтобы мы были вместе!..

— Да, но я не могу сразу, — прошептала Ольга и отошла, оборачиваясь, чуть не плача. — Нельзя оборвать так жестоко!

Иван Иванович отставил пишущую машинку, перечитал письмо, написанное им в адрес Приморского городского Совета. Речь шла о человеке, которому он сделал нейрохирургическую операцию полтора года назад. Убежденный в том, что посильный труд тоже является лечебным средством, Иван Иванович частенько продумывал на досуге, как лучше трудоустроить некоторых своих пациентов. Сердечно заинтересованный их жизнью и состоянием здоровья, он отвечал на их письма без промедления, считая это нормальной нагрузкой избранной им профессии.

Сейчас, подводя очередной итог работы и ясно представляя дальнейшую перспективу, он чувствовал себя счастливым. Да, он не скользил по поверхности жизни, а шел, как добрый плуг по целине. Это сознание напряженности всех сил, насыщенности и полноты жизни было прекрасно.

— Все-таки ты молодец, товарищ Аржанов! — вслух похвалил себя доктор.

Вспомнился Леша Зонов… Давно следовало провести второй этап операции: это, предотвратив дальнейшее развитие гангрены, закрепило бы результаты первой операции, однако Леша упрямится. Признаки болезни на левой ноге очень незначительны, и Иван Иванович не настаивает слишком упорно, но опыт, полученный на практике, заставляет его тревожиться. Волнует и мысль о травмах периферических нервов, создающих контрактуры конечностей, параличи, трофические язвы, не заживающие годами, тоже ведущие иногда к гангрене. Как лучше срастить концы разорванного, перебитого нерва? Чем заменить недостающий кусок? Пробуют разное: спинной мозг кошки или кролика, седалищный нерв теленка… Лучше бы, конечно, обходиться без вставок. Иван Иванович думает и хмурится, и руки его, активные руки хирурга, думают вместе с ним…

Он потянулся за стаканом давно остывшего чая. Ощущения холодного во рту напомнило ему о времени. Захотелось есть. Иван Иванович посмотрел на часы, улыбнулся, пошел в спальню, но спохватился — Ольги нет дома. С минуту он стоял, глядя на несмятые подушки, белевшие словно кучи снега на широкой кровати. От этих гладких подушек веяло холодом.

Доктор прошел на кухню, умело разжег примус, нарезал ломтями чайную колбасу, достал масла, уложил все на сковородку, поставил на гудящий сине-зеленый огонь и присел рядом. Светло-желтый пол, покрашенный совсем недавно, напомнил ему о работе со стлаником. Отсюда его мысли вполне естественно перекинулись на больницу и операцию, сделанную им Марусе Мартемьяновой…

— Что это? Полная квартира дыму, а он сидит и смотрит! — вдруг раздался за его спиной громкий голос Ольги, и ее рука с золотой браслеткой часов над смуглым запястьем погасила примус.

Иван Иванович очнулся, увидел столб дыма, поднимавшегося перед ним, и засмеялся, ловя ускользнувшую руку жены.

— Вот так настряпал! — говорила она, подхватывая сковородку и быстро унося ее куда-то.

— Зачем же ты примус погасила? — Иван Иванович раскрыл окно и совсем другим, теплым взглядом окинул спавший под звездами поселок.

— Сейчас я все устрою, — глухо ответила Ольга из другой комнаты. — Переоденусь и все устрою. Пусть только дым выйдет.

«Хорошо, что мне не пришлось сразу смотреть на него и говорить с ним! — думала она, лежа в постели. — Надо еще продумать, как мне сказать… Подготовить его надо».

Теперь, когда она лежала в темноте рядом с мужем, но не прикасаясь к нему, звездное небо словно придвинулось к самому ее изголовью, и ощущение любви и нежности к Таврову, слитое с представлением этой светящейся синевы, полностью овладело ею.

Иван Иванович, сонно вздохнув, положил на нее руку, обнял ее. Ольга замерла, но муж продолжал спокойно спать, а иногда он смеется и ругается во сне. Ему не хватает дня…

Она взяла эту покорную сейчас руку, тихонько отвела в сторону и снова почувствовала жалость к мужу и страх перед значительностью того, что возникло между нею и Тавровым, но ощущение счастья боролось с жалостью и страхом, оно звучало в ней, как песня. И все наконец разрешилось тихими, тяжелыми слезами, хотя Ольга понимала, что решать придется иначе.

70

Она не спала до утра, то радуясь, то холодея от боязни перед тем, что ожидало ее. Сомнения в своей правоте, в силе и цельности чувства Таврова мучили ее. И опасения за человека, который доверчиво грел ее своим дыханием, тоже сжимали сердце. Чем он особенно провинился? Разве он так уж плохо относился к ней? Но именно эта готовность оправдать показывала Ольге, как далека она теперь от него: когда она обижалась, сердилась, негодовала, то делала это любя, желая перенести на себя побольше его человеческой теплоты. А теперь она в ней не нуждалась. Не нуждалась и в нем самом и, отходя, может быть, для собственного спокойствия, хотела ему только хорошего.

«Пусть я слабое существо и эгоистка, а он в тысячу раз лучше меня, — думала она, — тем более я не имею права оставаться с ним, полюбив другого».

И все уже кажется ясным, пока новые мысли и чувства не потрясают ее. Как он отнесется к ее сообщению? Что будет при его встрече с Тавровым? Холодный пот проступает на лбу Ольги, воротник ночной Рубашки давит шею, пуховая подушка горячит. Неудобно. Неуютно.

Женщина переворачивается с боку на бок, подкладывает ладонь под щеку, потом обе ладони, взбивает подушку. Ей уже досадно становится, что муж спит и она не может сразу начать разговор.

Бьет четыре часа.

Снова оживает недавнее: дождь шелестит за стеной, ночь, воет сирена, и где-то бродит Тавров… А сейчас он здесь. Вскочить бы с постели, перебежать через мост, мимо темных тополей и спящих домов… Наверно, он также не спит. Может быть, ходит из угла в угол по тихой комнате или ушел в горы, на фабрику. Что, если он стоит тут, под окнами?! Ольга уже готова встать, чтобы выглянуть в окно… «Ах, глупая!» — говорит она себе и проводит ладонями по пылающему лицу.

Почему она не поцеловала его на дорожке, где воздух насыщен запахами увядающих трав и листьев? Среди кустов и деревьев сереют кое-где плетни крохотных огородиков, оттуда тянет шафраном и вялым укропом. И звезды там над купами тополей…

Бьет пять часов, шесть… Молодой сентябрь не торопится с рассветом. Однако небо уже мутнеет. Золото звезд осыпается и, падая, звенит вокруг. Или это бьют часы?..

Когда Ольга проснулась, Иван Иванович уже ушел на работу; она встала, старательно оделась, привела в порядок комнату, но странно было заниматься будничными, обычными мелочами, когда вся жизнь стронулась с места. Потом так же обычно она пила на кухне кофе со сливками, который продавался здесь в консервных банках. От ярко-красной спирали электрической плитки струился легкий жар, тепло шло и от чашки с кофе, которую Ольга держала в обеих ладонях.

Небо за окном обещало дождь; ветер, вдруг поднявшийся, нес пыль, молодая женщина рассеянно смотрела сквозь закрытые наглухо створки на серое небо, на красную гвоздику, увядшую в горшке на подоконнике, и думала о Таврове, о своем незаконченном очерке и предстоящем тяжком разговоре с мужем.

«Я прежде закончу работу, а потом буду разговаривать с ним, — решила она. — Если разволнуюсь, то ничего не сделаю».

С этой мыслью Ольга достала тетрадку с пометками Таврова на полях, несколько листов чистой бумаги и направилась к письменному столу.

Когда в квартире зазвенел телефон, не о времени вспомнила она сразу, а о необходимости откровенного объяснения с мужем, нехотя взяла трубку, но едва поднесла к уху, точно живой водой омылось преображенное лицо, губы раскрылись в улыбке, и несвойственный ей, но всем идущий румянец окрасил щеки.

— Да, говорите! — сказала она по-особенному зазвучавшим голосом. — Да, я вас слушаю!

Человек на другом конце провода мог воспринимать ее слова по-иному: — «Да, я вас люблю! Да, я о вас думаю!»

Тавров так и переводил их и оттого радостно, по-видимому, улыбаясь, сообщил совсем нерадостную весть:

— У нас сегодня было заседание… Получена телеграмма — вызов из треста. Нет, нет! Меня не отзывают совсем! — крикнул он, словно почувствовал испуганное движение Ольги. — Нас человек шесть срочно вызывают в Укамчан на совещание по программе четвертого квартала. Это из всех приисковых управлений. Сейчас уже выезжаем. — На этих словах Тавров осекся. — Дней на пять.

— Выезжаете? — Ольга растерялась, будто было сказано — не дней, а лет на пять.

— Я уже на пороге. — Он снова безотчетно обрадовался печали, прозвучавшей в ее голосе. — Машина ждет.

— Ждет… — Она все еще собиралась с мыслями.

— Ольга!.. — позвал Тавров и умолк: приисковые телефонистки любили подслушивать разговоры.

— Да, — отозвалась влюбленная женщина, чутко улавливая его колебание. — Я ни в чем не раскаиваюсь. Все так же, как вчера!

Когда она положила трубку, мысль о том, что его не будет ни сегодня, ни завтра, подавила ее. Она нуждалась сейчас в поддержке, а он уезжал почти на неделю. Ей захотелось побежать на квартиру Таврова — можно еще застать его! Но он сказал: «Машина ждет». Разве мог он так сказать, если бы имелась хоть маленькая возможность увидеться перед отъездом? Значит, собрались, говорили, говорили и прямо с заседания перекочевали в машины. Лицо Ольги немножко просветлело, но сердце ныло не переставая. Только теперь она по-настоящему поняла, какое большое место занял постепенно Тавров в ее жизни. Еще недавно чувства ее двоились, теперь он притянул ее целиком со всеми помыслами. Дальше она должна была идти с ним вместе. Но для этого надо было порвать прежнюю связь с человеком, который по-своему тоже крепко любил ее.

«Не могу я обманывать ни его, ни свои чувства!» — подумала Ольга.

Возле дома, а потом на крыльце послышались знакомые твердые шаги, и точно ветром сдуло Ольгины бумаги и тетрадки с письменного стола.

Иван Иванович нашел ее уже в спальне: она доставала из шкафчика туфли. С минуту он задержался в дверях, пытливо всматриваясь в склоненное лицо жены. Ее сдержанность задела его вчера, и вот опять ни ласки, ни привета. Туфли срочно понадобились…

— Почему ты не позвонила мне сегодня?

— Я не спрашиваю, почему ты мне не позвонил, — ответила она холодно.

— Был очень занят.

Ольга промолчала. Она уважала работу мужа, но ведь и сама не бездельничала. Однако ее дела для него не интересны, он требует внимания только к себе.

— Нагулялась! — сказал он с горечью, не дождавшись ответа.

Ольга, закончив возню с туфлями, стремительно выпрямилась, охваченная каким-то дерзким отчаянием:

— Да, нагулялась!

Ее наступательный тон и вид тяжело подействовали на Ивана Ивановича: его явно вызывали на ссору, а он, заметив это, отступил, угнетенный почти открытой враждебностью жены.

«Ну, спроси меня. Я все тебе скажу!» — выражало неузнаваемо чужое лицо Ольги.

«Не могу. Неправда, ведь ты любишь меня! — взмолился растерянный голос в душе Аржанова. — Я не хочу думать иначе. Верю: никого и ничего постороннего нет между нами».

Взаимное напряжение ослабело.

— Что ты все злишься, Оля! — вырвалось у Ивана Ивановича с мягким укором.

— Я?.. Нет, я совсем не злюсь!..

71

Прошло три дня. Пять дней прошло… За это время Ольга закончила очерк и сама перепечатала его на машинке по всем правилам: на одной стороне листа, с большими полями слева для редакторских заметок. Когда она приготовила пакет для центральной газеты и уже собралась отнести его на почту, то с минуту стояла, глядя на свое послание, словно не веря собственным глазам. Опубликуют или нет — еще вопрос. Но вот она написала. Здесь результат большой вдохновенной работы! Это уже было счастьем!

И вдруг жена хирурга затосковала, перестала выходить из дому, сразу как-то опустилась. Миновало время командировки Таврова, он вернулся… Ольга узнала об этом от Елены Денисовны, обеспокоенной ее странным состоянием и искренне заботившейся о ней. Неделя прошла после памятной вечеринки у Павы Романовны, другая началась… Звонил телефон… Ольга не подходила к нему, только руки ее слегка суетились, когда она вслушивалась в его дребезжание. Неприбранная, с потухшим взглядом, она то ходила из комнаты в комнату, то сидела в углу дивана, зябко кутаясь в теплый халат. И погода заскучала по-осеннему. Зарядили дожди. Помутнели плакавшие с утра До ночи оконные стекла.

— Что с тобой, Оленька? — спрашивал доктор, тоже совсем помрачневший.

— Ничего. Просто так, — твердила в ответ Ольга.

Однажды Иван Иванович привел невропатолога, но Ольга наотрез отказалась от врачебного осмотра.

— Просто хандра. Пройдет и без лечения, — сказала она, с враждебным видом поглядывая на невропатолога, а заодно и на мужа.

— Я пропишу вам все-таки успокаивающие капельки, — дружелюбно говорил Валерьян Валентинович, словно не замечая угрюмого недоверия Ольги, так несвойственного ей раньше. — Хороши утренние обтирания водой комнатной температуры. Гулять надо побольше…

— Да, холодные обтирания до пояса, почаще бывать на свежем воздухе, и всю хандру как рукой снимет, — повторил он перед уходом.

— Не нужно мне никаких капелек! — сказала Ольга, рассматривая свои похудевшие руки.

Колечко, которое она рассеянно вертела, легко соскользнуло с ее пальца и, звякнув, покатилось под диван. Ольга не шевельнулась, чтобы поднять его; слезы хлынули по ее осунувшемуся лицу.

— Мне ничего не нужно, — прошептала она.

Ивана Ивановича неожиданно осенила догадка:

«Неудача на литературном фронте». Почти обрадованный этой мыслью, доктор подсел к жене, обнял ее:

— Поделись со мной, что тебя мучает. Ведь я твой самый преданный друг! Опять тебя литераторы оттолкнули?

Ольга потрясла головой, мягко, но настойчиво высвободилась из рук мужа.

— Не спрашивай меня ни о чем, — тихо сказала она. — Дай мне самой войти в норму.

Прошло еще несколько дней. Ольга по-прежнему отсиживалась дома. Однажды она вынула из стола свои записные книжки, последние заметки, сделанные на ходу. Лицо ее оживилось, когда она просмотрела их. Здесь было много еще не использованного, нужного и свежего для газеты. Можно поработать, сидя в четырех стенах. И Ольга начала писать… На этот раз она действовала, словно ювелир, кропотливо, любовно подбирая каждое слово, взвешивая каждую фразу и мысль. Она не спешила: за целый день сделала маленький набросок в несколько десятков строк, но работа заняла и увлекла ее.

Иногда в тишине квартиры раздавались телефонные звонки. Ольга, не вставая с места, вслушивалась, когда они звучали особенно долго, подходила к аппарату, но трубки не снимала. Лицо ее в такие минуты точно каменело.

Пава Романовна, зайдя к Аржановым, была поражена строгим, почти суровым выражением приятельницы.

— Клянусь честью, это никуда не годится! — воскликнула она. — Я сейчас поневоле прикована к дому: уже трудно ходить по здешним буграм. А вы почему запропали? Даже по телефону к вам не пробьешься! На кого вы стали похожи?! Не женщина, а какой-то аскет несчастный. Что вы напустили на себя? Хандра в наше время совсем не модна: мы жизнеутверждающее поколение!

Когда вертушка попыталась заговорить о Таврове, Ольга осадила ее.

— Я вас прошу не упоминать о нем, — потребовала она так резко и холодно, что Пава Романовна сразу осеклась и умолкла, подумав: «Действительно ненормальные люди!»

— А как вы теперь… довольны? — Ольга, пытливо оглядела отяжелевшую фигуру Павы Романовны.

— Я? Чему же мне особенно радоваться? Просто смирилась со своим положением, и все! Пусть будет еще один ребенок. Нам он не помешает. Только бы поскорее разделаться, а то уже некрасиво… Правда, дисгармония получается! — Пава Романовна неторопливо поднялась с места и, повертываясь перед зеркалом, сказала задумчиво. — Похожа на кенгуру. Точно! А что еще дальше будет!

— Но дети заполняют вашу жизнь? Привязывают вас к мужу? — нерешительно, сделав над собой явное усилие, спросила Ольга.

— Привязывают? Да, конечно, все-таки семья… — сумев придать своему хорошенькому лицу выражение значительности, однако неопределенно сказала Пава Романовна, сбитая с толку серьезностью Ольги, но тотчас, спохватившись, рассмеялась. — Приходят же в голову душеспасительные мысли! Конечно, дети — надежный якорь. При всех условиях они связывают, а насчет признательности мужу за их появление… Да что вы меня спрашиваете? — возмутилась она, подозревая ловушку. — У вас ведь был ребенок!

— Да, у меня был…

— Если вы тогда больше любили Ивана Ивановича, значит, вам надо опять родить.

Ольга почувствовала облегчение, выпроводив веселую говорунью, собрала и спрятала свои бумаги, взяла книгу и легла на диван в спальне, накрывшись мягким клетчатым одеялом… Этот плед принадлежал покойной матери. Когда она болела, то сидела в кресле, накинув его на колени. Маленькая Ольга любила прикладываться щекой к его ярким клеткам, в то время как легкая родная рука нежно перебирала ее пушистые волосы. У матери часто рождались дети, и она умерла от родов…

Книга, так и не раскрытая, съехала на пол. Ольга вздрогнула от шума, но не подняла ее: читать сейчас не могла. Вспомнился последний вечер, проведенный с Тавровым, дорожка, слабо белевшая под светом звезд. Молодая женщина упорно возвращалась мыслями к любимому человеку, и, хотя твердо решила, что не должна теперь встречаться с ним, сердце ее тосковало и болело не переставая. Ей хотелось умереть, но надо было жить. Пусть она не забудет Таврова, пусть никогда не вернется ее первоначальное чувство к мужу…

— Не все на свете счастливые! Я буду жить для работы и для ребенка…

72

Тавров вышел из здания фабрики и остановился на дороге, ведущей с пригорка вниз. Пасмурный день навис над окрестностью. Серые тучи, беловатые по взвихренным краям, беспорядочно двигались в вышине. Изредка, точно прорывался, падал дождь, сек желтую траву, шумел по камням и так же неожиданно переставал.

Подойдя к прииску, Тавров окинул взглядом потемневшие дома, грязные дымки над мокрыми крышами и представил унылую тишину своей квартиры… Нет, невозможно сейчас быть в одиночестве в четырех стенах, так можно дойти до полного отчаяния.

Он не понимал поведения Ольги, а послать ей письмо не осмеливался. На телефонные звонки она не отвечала. Иногда ему хотелось без предупреждения пойти к ней и потребовать объяснения, но сильное чувство сдерживало его, и он покорно томился в неизвестности, боясь подорвать репутацию Ольги. Поздними вечерами он проходил мимо ее окон, высматривал хотя бы тень на занавеске, но странно пустой казалась половина дома, где она жила с Иваном Ивановичем. Теперь Тавров испытывал неприязнь к Аржанову: тот имел возможность постоянно видеть ее, быть с нею… Вот выходной день, и они дома… вместе…

Инженер резко повернулся и пошел обратно к своей фабрике, однако на полдороге еще раз передумал и свернул в сторону, к скалам, где летом уговорил Ольгу пойти на рудник. Вот камень, на котором она сидела тогда, уронив на колени руки, опустив задумчиво-сосредоточенный взгляд.

Тавров тоже присел на этот камень, потрогал его, он был сырой и холодный. Тавров вспомнил теплоту рук Ольги, ночную прогулку с ней. Воспоминание превращалось в пытку, но если бы можно было повторить тот вечер! Если бы!

Звук шагов и знакомые женские голоса вывели его из тяжелого оцепенения. Мысль о возможности желанной встречи обожгла: он уже отвык радоваться за эти бесконечно тянувшиеся две недели, поднялся и, сдерживаясь, чтобы не кинуться вперед, сделал несколько шагов. Из-за скал показались Варвара, Елена Денисовна и две санитарки. Тавров еще искал взглядом, еще ждал…

— Пойдемте с нами за брусникой! — крикнула Варвара, улыбаясь ему из-под старенького полушалка.

На ней, как и на других женщинах, была надета стеганая куртка-телогрейка, шаровары, сапожки, за плечами в рюкзаке ведерная банка. Но даже в таком неказистом наряде девушка привлекала внимание своей яркой миловидностью.

— Пойдемте! — позвала и Елена Денисовна. — Здесь хоть недалеко, да без мужчин страшно: вдруг медведь вывернется!

— Медведи сейчас сытые, жирные и думают лишь о том, где бы залечь на зиму. — Варвара махнула рукой Таврову. — Пошли, Борис Андреевич. Мы покажем вам такой богатый ягодник, какого вы сроду не видели. Наберем брусники, а потом разведем костер и будем печь картошку. Я умею разжигать огонь в любую погоду. Подумайте, как славно: печеная картошка у костра!

Снова быстро прошумел холодный дождь; облака точно кипели, перемещаясь в вышине, а на земле зябко вздрагивали кустики каменной березы, роняя капли воды и крохотные желтые листья на глянцевитый брусничник, покрытый тяжелыми кистями красневших повсюду ягод.

Тавров собирал в миску мокрые ягоды и ссыпал их то в банку Варвары, то к Елене Денисовне. Обе они жили в том же доме, где жила Ольга, дружили и каждый день встречались с нею, поэтому и для него было в них что-то свое, близкое. Руки его озябли, а лица женщин стали сизыми. Тавров вдруг понял, что пришел сюда в надежде услышать от них хоть какие-нибудь вести об Ольге, болтушка Пава Романовна не смогла сказать ему ничего вразумительного. У него защемило сердце, когда он представил жалкость своего положения, не хватает еще того, чтобы подслушивать под окнами! Нервным движением Тавров сжал кулаки, и сок раздавленных ягод брызнул на его кожаное пальто, блестевшее от недавнего дождя…

— Хватит! — Варвара выпрямилась улыбаясь.

Банка ее, полная с верхом, стояла в приспущенном рюкзаке, словно накрытая красным платком. Остальные женщины еще бродили по косогору, кланяясь в пояс спелой, крупной бруснике.

— Давайте скорее собирать дрова! — И Варвара первая побежала к давно обгорелым и высохшим кустам стланика, согнутого серыми дугами.

В руках ее появился якутский нож-кинжал. Вынув из мешка сухие палочки, она быстро оперила их застругами, подожгла, обложила пучками мелких, как солома, хворостинок, потом набросала более толстые ветки — и через несколько минут огонь жарко запылал.

Вы здоровы? — спросила Варвара, кидая Таврову картофелины, которые тот зарывал под горячие угли. — В последнее время вы ходите такой мрачный!.. У вас не болит сломанная нога в дурную погоду? — Она подтащила и сунула в огонь еще несколько больших ветвей и, щурясь от дыма, пытливо взглянула на директора фабрики.

Тот молчал, играя палкой-клюшкой, постукивал ею по сушняку, охваченному пламенем, и следил, как взлетали и сразу чернели в полете золотые искры.

— Нет, у меня другое, Варенька. Скажи, если бы ты полюбила и тебя полюбили и вышла бы какая-то жестокая заминка, по своей непонятности жестокая… — быстро поправился Тавров, вспомнив, что страдательным лицом являлся совсем не он.

Варвара смотрела сочувственно и выжидающе, его дальнейшее молчание она истолковала как боязнь проговориться. Если бы ее полюбили!..

— Я не допустила бы неясности. Если двое полюбят друг друга, их жизни складываются в одну. Значит, все интересы общие…

— А если есть еще третий? — тихо сказал Тавров, подталкиваемый потребностью поделиться с нею хоть частицей своих терзаний.

— Третий? — Варвара настороженно взглянула на него, нахмурив темные брови; но она подумала не о том, кто же третий у Таврова, а о собственном отношении к Ивану Ивановичу и Ольге.

Что, если бы Аржанов полюбил ее? Но такое предположение показалось ей просто немыслимым: ведь там семья… жена, которой доктор очень предан. Варвара ничего не могла посоветовать Таврову.

Но он уже не мог молчать.

— Ты понимаешь, тот, третий, — лишний между нами. Она любит меня, а не его. Сама сказала… А потом…

— Потом? — Варвара все еще не могла догадаться, о ком идет речь.

— Нет, ты скажи: имеем мы право любить и стремиться к совместной жизни, если она замужем?

Девушка покраснела, но в глаза Таврову посмотрела прямо.

— Мне кажется… Нам очень много дала Советская власть, однако не дала права обманывать. Да и не нужно обманывать. Если бы мой муж разлюбил меня ради другой… — лицо Варвары выразило искреннее страдание, словно то, о чем она говорила, произошло на самом деле, — мне было бы тяжело, очень! Я сделала бы все, чтобы он снова полюбил меня, но если нет, то я сказала бы ему: иди к ней, я не хочу тебе плохого. — Варвара задумалась, потом добавила: — Трудно угадывать, как получится. Наверно, в каждой семье по-разному, ведь характеры у людей неодинаковые. Но мы все стремимся к хорошему…

— А картошка-то сгорела! — огорчилась Елена Денисовна, выгребая из золы обугленные клубни. — Эх вы-ы, повара-философы!

73

Ольга равнодушно прислушалась к разговору на крыльце и шагам Ивана Ивановича, хотя он входил не один, а с Хижняком. Уже поздний вечер, на улице осенняя темь и слякоть. Мужчины пришли с собрания. Что ж, пусть посидят, может быть, выпьют по рюмке вина…

Но тут раздались еще шаги и голос, который точно ножом резанул сердце Ольги. Да, это, несомненно, голос Таврова, только подавленный, глухой, бесцветный… Похоже, говорил тяжело больной человек. Вот он спросил о ней.

— Ей нездоровится, — ответил Иван Иванович. — Пожалуйста, располагайтесь по-домашнему. Денис Антонович, хозяйничай. Сейчас я узнаю, что Ольга Павловна. Ты не спишь, Оленька? — тихо окликнул он, подходя к дивану и бережно притрагиваясь ладонью к ее лбу. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответила она, не открывая глаз.

— Может быть, ты выйдешь, посидишь с нами немножко? Там Борис Андреевич и Денис Антонович. Мы купили тебе фруктов и бутылку «Саами». Ты, кажется, любила это вино…

Ольга хотела отказаться, но не смогла выговорить ни слова.

Иван Иванович все еще стоял возле нее.

— Хорошо. Я приду.

«А каково Борису? Почему у него так изменился голос?» — подумала она, стараясь представить то, что пережил он за это время.

Теперь она уже не могла не встать, переоделась, посмотрела на себя в зеркало и похолодела от страха: бледное, даже серое лицо, щеки ввалились, под глазами синева, от носа к углам рта и между бровей прорезались скорбные морщины. Губы женщины задрожали: как постарела! И, все не отрывая взгляда от этого чужого, подурневшего лица, Ольга прислушалась к беседе в другой комнате. О чем говорил Тавров, она не разобрала, хотя голос его звучал оживленнее: он ждал ее выхода. Ну что же, пусть посмотрит на нее, безобразную. Может быть, это вылечит его. Ольга решительно двинулась к двери, но у порога опять замедлила: как она встретится с ним при муже?..

С трудом преодолев минутную слабость, толкнула дверь и, почти падая, хватаясь за косяк, шагнула в ту комнату.

Иван Иванович укладывал на блюдо медово-желтую дыню и яблоки, Хижняк, увлеченный разговором, нарезал ветчину. Оба они не сразу обернулись к неслышно вошедшей Ольге, а Тавров, который, не зная, куда себя деть, рассматривал безделушку из слоновой кости, взятую им с этажерки, — точно застыл на месте. Когда Ольга подходила к нему, он стоял все в той же позе, но руки его дрожали так, что только слепой не заметил бы его волнения. Увидев любимого в беспомощном положении, Ольга вдруг обрела твердость: почти непринужденно заговорила с мужем, пошутила с Хижняком и сама начала хозяйничать, отвлекая на себя их внимание. Когда стол был уже накрыт и рюмки наполнены вином, она опять на минуту потеряла равновесие: Тавров глядел на нее, забыв о всяких условностях. Как предупредить, убедить его, что дальше так нельзя?

— Валерьян Валентинович посоветовал мне обязательные прогулки, — сказала она, обращаясь к Хижняку, — а я третью неделю не выхожу из дому. И правда, у меня не проходят головные боли. Завтра с утра возобновлю свой летний маршрут по горам.

74

День выдался холодный. Пустынно серело высокое, будто выметенное ветром небо. Печально покачивались у тропы мертвые травы. Куда ни глянь, повсюду ровная желтизна лиственничных лесов: словно диковинные хлеба выспели по склонам гор; стоят, не клонятся, ждут, когда взмахнет над ними белыми рукавами северная жница-метель. Снегопад здесь часто опережает листопад, но быстро сходит молодой снежок, перемешанный с иголками хвои и вялым мокрым листом, и тогда становится особенно неприютно в тайге. Пусть бы мороз, пусть настоящая пурга, только не эта мозглая слякоть.

Ольга карабкалась на водораздел, скользя на крутых подъемах, хватаясь за ветки кустарника. Ветер с налету злобно подталкивал ее в спину, рвал косынку из цветной шерсти, повязанную концами под подбородком. Когда женщина добралась до вершины, у нее дрожали и руки и ноги: то ли отвыкла от таких прогулок, то ли волновалась, ожидая встречи с дорогим человеком.

Увидев его среди скал, перегородивших нагорную тропинку, она не смогла даже ускорить шаги. Он сам бежал ей навстречу.

Выходя из дому, Ольга продумала все, что ей надо было сказать Таврову, но даже рта раскрыть не успела, как очутилась в его объятиях. Несколько минут они стояли молча под порывами злого ветра. Потом тихо пошли рядом.

Ольга опомнилась от радостного потрясения не первая, может быть, еще медлила, как человек, которому не хочется проснуться. Вернули ее к действительности слова Таврова, ласкавшего ее озябшие руки:

— Хочешь, я поговорю с Иваном Ивановичем?

Она понурилась. Прядка светлых волос выбилась из-под платка и волнисто струилась по ветру, падая то на ее лицо, то задевая склоненное к ней лицо Таврова.

Теперь они стояли в небольшом распадке, заросшем редкими кустами кедрового стланика. Однообразно серые тучи вдруг сдвинулись, снизились и потекли над горами сплошным потоком. Уныло перекликались взъерошенные чечетки, перелетая с камня на камень, печально шумела темно-сизая хвоя. Все выглядело грустно, и двое людей, встретившихся здесь, тоже погрустнели, точно подчиняясь природе.

— Почему ты молчишь? — тревожно спрашивал Тавров. — Неужели ты опять уйдешь и спрячешься в четырех стенах? Ведь так же нельзя, Ольга!

— Мы не должны встречаться больше. Я… У меня… Я беременна. — И точно подкошенная этими словами, она опустилась на камень, закрыла лицо руками.

— Оля! — вскричал Тавров. — Дорогая!.. — Он присел рядом, стараясь заглянуть ей в глаза, отводил и целовал ее мокрые от слез ладони. — Что же тут плохого? Пусть будет ребенок от него. Я стану его любить.

— Нет, у меня сердце разрывается, но я не могу! — Она поискала в карманах, не найдя платка, стащила с головы косынку, вытерла глаза и щеки. — Нам надо расстаться.

— Не надо! — Тавров взял косынку из рук Ольги и сам неумело, но старательно повязал ее. — Ведь ты любишь меня! Я знаю, чувствую, ты не шутишь этим!

— Еще бы! — тихо промолвила Ольга. — Но я и теперь не шучу. Нельзя нам вместе. Невозможно! Иди.

Снова она оттолкнула его похолодевшим тоном и взглядом. Тавров встал и, как тогда, летом, медленно двинулся под гору.

Ольга, сжав губы, смотрела ему вслед запавшими в глубину глазами. Глаза звали его обратно. Тавров почувствовал это, обернулся.

— Ольга! — произнес он тем же угасшим, сдавленным голосом, каким говорил вчера.

Жалость и любовь отразились на ее лице. Но она успела овладеть собой и, когда он повалился к ее ногам, сказала с твердостью:

— Перестань мучить себя и меня. Напрасно!

И он снова пошел. Пошел, уже не оборачиваясь, все убыстряя огрузневшие шаги, словно горе тащило его вниз своей тяжестью.

Ольга осталась в каком-то забытьи. Когда она очнулась, начала сыпать мелкая изморось, потом снежная крупа. Косяк гусей, запоздавших с отлетом, вырвался из-под облаков и пошел на посадку на ближнее озеро. Долго слышался в таежной пустыне их тревожно зовущий переклик. Лиственничные леса желтели в долинах и по склонам гор, а среди этой чистой осенней желтизны серел сухостой. Много сухостоя в северо-восточной тайге! Намертво высушивают деревья жестокие морозы.

Часть вторая

1

Шел снег. Он падал густо, тяжело, уверенно; давно надо было ему лечь на эти каменистые горы, на долины, покрытые лиственницами, черными в зимней наготе. Он так запоздал! Стремительные реки, схваченные морозом, холодно пламенели отсветами багровых зорь. Ветер бешено рвался по речным ущельям, катил по льду сухие сучки, камешки, осыпавшиеся с утесов, с шорохом перегонял отвеянный песок. Подо льдом, перечеркнутым трещинами, мрачно темнела текучая вода. Тускло зеленели на высоких берегах поникшие стланики и кустики застывшей брусники.

Неуютной лежала северная земля, выдуваемая жгучим полярным ветром.

И вот наступило серое затишье. Отмяк резкий от мороза воздух, и пошел снег…

Белая звездочка опустилась на рукав меховой дошки Ивана Ивановича. Он посмотрел на нее и улыбнулся: так строго и тонко были выточены ее хрупкие лучики. Вторая упала рядом, третья… Скоро вокруг все побелело, смягчаясь в очертаниях, и угловатые вершины гольцов, и изломанные ступени береговых террас, и, точно сведенные судорогой, ветви деревьев. Зима вносила покой в жестокое творчество осени.

Порхание снежных хлопьев успокоило и Ивана Ивановича, который трудно переживал эту осень. Теперь он уже начал осознавать, что терял радость и теплоту своей жизни — любовь Ольги. Словно прозрев в предчувствии надвигавшегося несчастья, хирург по-новому наблюдал природу. Он видел, как вихрь обрывал с ив и тополей последние листья и, кружа, гнал их над долиной. На ветвях, потемневших от осенних невзгод, зябко ежились зачатки будущих почек, но деревья со стоном рвались за своими улетавшими листьями. Застывая, они царапали друг друга ветвями, и, когда на закате быстро тускнело багровое небо, льдинки, намерзшие на неровностях коры, туго натянутой, готовой лопнуть, казались каплями крови.

Иван Иванович проходил мимо деревьев приискового парка, слушая, как в оголенных сучьях уныло свистел ветер, и шел вниз до мутно-желтого, а потом прозрачного льда реки. Ружье праздно висело за спиной. Он бродил вдоль застывшей Каменушки и думал о жене, жившей с ним рядом со своими затаенными мыслями и чувствами. Она очень изменилась за последнее время: не осталось ничего похожего на прежнюю ласковую, общительную Ольгу. Все попытки Ивана Ивановича вызвать ее на откровенность наталкивались или на апатичное спокойствие, или на отчужденность. Куда она уходила, с кем встречалась, он не знал, не знал и того, над чем она просиживала теперь целыми вечерами и, наверное, целыми днями, когда его не было дома. Но он видел, как иногда глаза жены неподвижно останавливались, точно стекленели, руки вяло опускались и тяжелый вздох рвался из ее груди.

Отчужденность любимой женщины угнетала Ивана Ивановича. Недаром он пристрастился к одиноким вечерним прогулкам — теперь его единственному отдыху, — тишина, прижившаяся в квартире, выгоняла его. Ольга не разделяла новую страсть мужа к «шатанию» и совсем перестала выходить с ним вместе. Иван Иванович все замечал, терпел и даже, надеясь на хорошее, пытался обмануть себя: Ольга была его первой настоящей любовью и могла оказаться последней.

Однажды, придя из больницы раньше обычного, он застал жену уснувшей на диване. Сон сморил ее во время работы. Возле нее лежали раскроенные куски материи, какое-то маленькое шитье, кружева. Иван Иванович посмотрел, протянул руку… Первое, что попалось ему, оказалось распашонкой для новорожденного, тут же крохотный чепчик и фланелевая кофточка, годные разве только на куклу. Доктор бережно перебирал эти вещички, взволнованный до глубины души.

«Неужели? — думал он в счастливом смятении. — Но почему она скрывает? Отчего так угнетена? Разве можно в ее положении целыми днями сидеть в комнате?»

— Я шью для Павы Романовны, — сказала проснувшаяся Ольга, глядя на него полуоткрытыми, но не сонными глазами.

Иван Иванович вспомнил домогательства Павы, и ему стало обидно и стыдно за свое наивное заблуждение.

Ольга продолжала настороженно смотреть на него. В конце-то концов сколько времени еще можно скрывать? Она уже готова была нарушить свое молчание, но представила радость Ивана Ивановича, которую не могла разделить, и промолчала, подумав: «Может быть, и для меня это станет потом радостью».

2

Иван Иванович медленно шагал по реке. Лед, приподнявшийся острыми краями трещин на речных изломах, хрустел под его ногами, и этот приглушенный хруст один нарушал плотное безмолвие оседавшей в горах зимы.

Куропатки вырвались стаей из заснеженных береговых кустов, подняв светлую метелицу, и сами, точно комья снега, взметнулись среди мелькавших и падавших хлопьев.

Доктор рассеянно последил за их косым полетом. Они опустились где-то рядом, в черно-белом лесу, оживленном шепотом и вздохами: ветер снова потянул по долине, и снег обрушивался с ветвей.

Пни выше человеческого роста толпились у подножья горы, нелепые в своей наготе, с криво нахлобученными снежными шапками. Иван Иванович посмотрел на них и удивился: «Кто мог так высоко срезать деревья?» Пригибая меховыми унтами кустики голубики и остропахучего рыжего багульника, торчавшие из пушистой пороши, он подошел к месту порубки. Похоже, великаны валили здесь лес.

— Да-да-да! Вот это работка! — пробормотал Аржанов, осматриваясь. Искорки смеха вспыхнули в его глазах. И тут он сообразил, что лес пилили зимой, когда в низине лежали двухметровые снега; лесорубы ходили тогда высоко над землей.

«Может быть, и я в жизни хожу, как на ходулях! — подумал Иван Иванович, снова шагая по реке. — Мне-то самому не видно, а другим странно…»

Позади него послышались приближавшиеся голоса, и вскоре из-за крутого выступа берега показались двое: Варвара, а за ней, тоже в лыжном костюме, Ольга.

Плечистая в мохнатом свитере, она подкатила к мужу, намереваясь что-то сказать, но, не сумев затормозить вовремя, подбила его соскользнувшей с мягкого крепления лыжей, и оба упали.

— Я не ушиб тебя? — испуганно спросил он, быстро вставая.

Ольга покачала головой, широко открытыми глазами с каким-то болезненным недоумением глядя на него.

— Нет, я не ушиблась.

Намереваясь подняться, она уперлась каблуком в черный лед, блестевший в снежной борозде, взрытой ею при падении, и громко охнула.

— Зачем же говоришь «нет»! — Иван Иванович подхватил жену под мышки, поднимая, нечаянно прислонился щекой к ее нахолодавшему лицу.

Она вздрогнула, словно от укола, и отстранилась.

— Все уже прошло! — Почему-то не трогаясь с места, она взмахнула ресницами, белыми и мохнатыми от инея, стянув перчатку, прижала теплую ладонь к глазам, жалко и хмуро улыбаясь. — Обмерзли!

— Вернемся домой?.. — предложил Иван Иванович, опытом врача и чутьем любящего человека угадывая боль, которую она скрывала.

— Нет, нет, мы пойдем дальше. Мы специально отправились… С сегодняшнего дня я учу Варю ходить на спортивных лыжах! Таежница, а не умеет бегать на них.

— Да, я все время падаю. Дома у нас только камасовые. Такие короткие, но очень широкие лыжи, подбитые шкурой с оленьих ног. Идешь и идешь, как в больших шлепанцах.

Куртка, штаны, шерстяной с кистями желтый шарф Варвары были в снегу. Она стояла, опираясь на лыжные палки, и, смущенно сжав яркие губы, смотрела на Ивана Ивановича. На лице ее играл нежный, точно наведенный румянец.

Снег перестал, только пролетали изредка мелкие пушинки. Мороз крепчал. Трое двигались вразброд по нетронутой целине богатой пороши. Варя еще падала, но с каждым шагом держалась увереннее. Напряжение, владевшее ее юношески гибким телом, сменялось непринужденной ловкостью. Маленькие ноги в черно-полосатых оленьих унтах, похожие на проворных бурундучков, двигались все быстрее, и все легче скользили узкие полозья лыж, уносивших девушку вниз по реке, белой в черных обрывах береговых террас. Может быть, сейчас, с разгона, одним мощным толчком удастся оторваться от нее и взлететь над речными утесами, над лесом и горами, придавленными серыми тучами. Промелькнуть, как сказочный дух, ловящий золотым арканом небесных оленей, о котором рассказывала в дымной юрте бабка Анна, ослепшая от трахомы. Кто знает наверное, что это только падающие звезды? Откуда и куда они падают?

Взлететь бы, но так, чтобы попасть обратно на милую землю, в свою чистую комнатку у Хижняков, к ребятам-комсомольцам, в дорогую сердцу больницу, где ходил, работал, улыбался и сердился Иван Иванович.

Упав еще один раз, Варя круто развернулась, побежала обратно и неожиданно увидела: те двое стоят, обнявшись, на проложенной ею дорожке. Она хотела снова повернуть, однако странное упрямство заставило ее приблизиться к ним. На нее не обратили никакого внимания, но она сразу заметила, что Ольга плачет, а Иван Иванович с расстроенным и строгим лицом держит ее за плечи так, словно боится уронить.

Не зная, как быть, Варя хотела проскочить мимо, но доктор остановил ее.

— Ольге Павловне нехорошо, — сказал он, и у нее сжалось сердце. — Беги скорее домой, попроси прислать сюда лошадь или оленью нарту.

Едва дослушав, Варя сильно оттолкнулась лыжными палками и поспешно двинулась к прииску. Она не могла видеть Ивана Ивановича таким печальным.

Ольга плачет… Но ведь и он вот-вот заплачет с ней вместе. Этого нельзя было допустить, и девушка, устремившись вперед, совсем перестала падать, а бежала, как самый заправский лыжник, даже не замечая своего достижения. Румяные щеки ее точно засахарились, над верхней губой появились белые усики; она дышала всем ртом, и мороз покрыл инеем ее шапку, шарф и поднятый воротник.

3

Иван Иванович скинул с себя дошку из собачьего меха и, подстелив на снег, усадил на нее Ольгу.

— Ты простудишься, — тихо сказала она.

— Нет, со мной ничего не случится! — ответил он с сожалением.

Потом она покорно ожидала рядом с ним, когда пришлют сани, безмолвная, неподвижная, сжавшись в комочек. Никогда еще так ясно не чувствовал он ее отчужденности и никогда, казалось, не любил так сильно…

Где тот чудный день, когда он привез ее из родильного дома! Она сидела на краю кровати в светлом капоте, с косичками, туго заколотыми над гладким лбом, держала у груди дочь, высматривавшую из пеленок розовым личиком, и заботливо следила, как ротик ребенка сдавливал деснами ее еще по-девичьи плоский сосок. В ее материнском сочувствии, в выражении молодого лица и рук, бережно обнимавших теплый сверток, сказывалась нежность и к Ивану Ивановичу, а он стоял перед женой, одно только ощущая распустившимся от счастья сердцем: любовь к ней и к этому крошечному существу, связавшему их жизни в одно прекрасное целое.

И вот ребенка, смуглой, темноволосой девочки, не стало. Не потому ли пропало чувство у Ольги? Но почему она скрыла беременность? Отчего теперь, когда случилось что-то страшное, так безучастна? Заплакала, но это были слезы страха и жалости к самой себе. Обманываться Иван Иванович уже не мог. Дрожь пробирала его, но не от мороза, а от внутреннего нервного холода.

— Ты простудишься, — снова сказала Ольга и приподнялась с места.

Она заставила его одеться. Натягивая дошку, отыскивая завернувшийся ее рукав, доктор взглянул на жену… Она, вся поникнув, стояла на коленях в своем спортивном лыжном костюме, а вокруг нее расплывалось на снегу черное в полутьме пятно.

— Родная моя! — едва вымолвил потрясенный Иван Иванович.

Он взял Ольгу на руки и, чувствуя, как обмякло ее сразу обессилевшее тело, пошел по свежей лыжне, проложенной на реке. Теперь лишь тревога за жену и нежность к ней владели его душой.

«Почему такое? Зачем такое?» — лихорадочно, безостановочно неотвязно звенело в нем.

Лошадь, бесформенно большая в облаке пара от ее дыхания, как-то вдруг надвинулась на него, он едва успел отступить со своей ношей. Поселок был уже близко, но, только опустив Ольгу в просторные санки, Аржанов почувствовал, как до онемения устали его руки, сел рядом с ней, придерживая, обнял и подумал: «Ей неприятны даже мои прикосновения!» Он откачнулся в сторону, но сразу строго одернул себя: «Человек заболел. Время ли сейчас заниматься объяснениями?» И еще Иван Иванович сказал мысленно, глядя на огоньки, замелькавшие, словно волчьи глаза, сквозь заросли: «Пусть будет, как она решит. Сам я отказаться от нее не могу».

Ольгу, не завозя домой, положили в больницу.

Пока срочно вызванный Гусев мыл руки, Иван Иванович нервно ходил из угла в угол, с тоской и надеждой смотрел на сутулую под белым халатом спину хирурга.

— Может быть, вы сами? — обратился к нему Гусев.

— Нет, нет! — испуганно сказал Иван Иванович. — Вы знаете, как трудно, когда свой человек!..

Операция, от которой обычно отмахиваются крупные хирурги, считая ее пустяковой — которую в экстренном случае может выполнить такая опытная акушерка, как Елена Денисовна, — представлялась теперь Ивану Ивановичу страшно серьезной. Он не мог заставить себя переступить снова порог операционной, где находилась Ольга: все мерещились ее заострившиеся неподвижные черты и руки с посиневшими ногтями. Как переменилась она!

У нее была судорожная икота умирающей, и даже после переливания крови ее лицо осталось мертвенным. Иван Иванович не вынес его как будто осуждающего выражения и удалился, когда Гусев подходил к столу…

Там, за дверью, слышалось только холодное позвякивание инструментов. Потом легкий стон, вскрик — и наступила тишина.

Главный хирург сел на кушетку, покрытую белой клеенкой, облокотился на колени, опустив голову в ладони больших рук. Мимо него проходили люди, что-то говорили, чем-то стучали… Он продолжал сидеть, ничему не внемля, застыв, как изваяние.

— Ну, вот и все! — прозвучал над ним голос Гусева.

Иван Иванович, сам бледный, словно мертвец, посмотрел на него исподлобья, боясь переспросить.

— Все в порядке, — разъяснил Гусев, развязывая тесемки халата. — Хорошо, что нашелся сразу донор нужной группы! У нее первая…

— Она будет жить?

— Конечно, — не понимая растерянности опытного хирурга, ответил Гусев. — Женщины удивительно легко переносят… — Он не договорил, заметив, как задрожали губы у Аржанова. — Что вы, право! Часа через два она начнет уже смеяться.

— Спасибо! — тихо и серьезно сказал Иван Иванович.

Он встал и, осторожно ступая, вошел в операционную. Ольга еще лежала на столе, прикрытая свежей, заутюженной в квадраты простыней, голова ее была повернута набок, глаза плотно смежены. Иван Иванович приложился щекой к ее прохладным волосам.

Она осталась неподвижной, длинные, почти черные ресницы не шевельнулись.

4

С ощущением холодной пустоты проснулась Ольга утром на больничной кровати. Она лежала без подушки, вся вытянувшись и, точно продолжение сна, припоминала падавший снег, лед, черневший в белой, пушистой борозде, потом боль, опоясавшую ее тело. Не очень-то хотелось ей в этот раз сделаться матерью, но раз уж так вышло, то она примирилась с неизбежностью, чтобы заполнить пробел в жизни, сказывалось и подсознательное желание восстановить теплоту отношений с мужем — ведь она не чувствовала к нему ни ненависти, ни презрения, уважая его по-прежнему…

И вдруг ничего нет. Ольга шевельнула под одеялом руками, потрогала чуть втянутый живот и устало закрыла глаза. Она лежала холодная, слабая, вся какая-то пустая: ни мыслей, ни желаний.

Приближавшиеся шаги вывели ее из этого состояния: в палату входил Иван Иванович.

Отведя взгляд от его властного лица, с каким он выслушивал на ходу то, что говорил ему дежурный врач, Ольга заметила пожилую женщину, смирно сидевшую на своей койке. Та смотрела на Ивана Ивановича с материнской ласковой гордостью и просто расцвела, когда он справился о ее здоровье. Избегая встретиться с ним глазами, Ольга увидела, как осветились лица всех находившихся в палате. Его любили здесь. Его ждали. Преодолев волнение, охватившее ее, Ольга повернула голову. Иван Иванович стоял уже около нее. Властное выражение, с которым он вошел в комнату, сменилось робким и радостным. Рослый, широкоплечий, могучий, как дуб на раздолье, он был особенно хорош с доброй улыбкой. Ольга смотрела на него, силилась найти в своей душе хоть искорку прежнего чувства… Она видала его человеческую и мужскую красоту, но эта красота не трогала ее: не гордость, а грусть и сожаление испытала она и с невольным вздохом закрыла глаза.

Иван Иванович присел рядом, взял ее руку, проверяя пульс, это тоже ощущалось ею, как прикосновение чужого человека.

— Как ты чувствуешь себя? — В голосе его Ольге почудился упрек.

— Хорошо. — Она не знала, что муж до утра пробыл в больнице, беспокоясь, не один раз подходил к ее кровати.

— До чего я измучился! — тихо сказал он, прикладывая вялую руку Ольги к своей щеке.

Жалость переборола отчуждение, Ольга ответила слабым пожатием, но ей сразу стало стыдно за это притворство.

Позднее Иван Иванович приходил снова, принес печенья, конфет, фруктов; пробовал заговаривать о разных пустяках. Ольга больше отмалчивалась, а когда он, очень расстроенный, отправился домой, раздала принесенное соседкам по палате: ей самой кусок не шел в горло. Разве ожидала она, что так обернется, когда молодая, правдивая, любящая соединяла свою судьбу с судьбой Ивана Аржанова? Казалось, счастья хватит на целый век! И вот все рухнуло!

Ночью, осторожно повернувшись на бок, Ольга смотрела на окна, щедро выложенные лунным серебром по морозным узорам. Видимо, зима установилась сразу по-настоящему, наверное, все бело, а над белым покоем одиноко бродит ущербная луна. Серебряная нить протянулась от окна к постели Ольги. Стоит протянуть руку — и схватишь ее. Но мертвенным светом скользит меж пальцев лунная пряжа. Ольга рассеянно ловит ее и думает, мучительно, напряженно думает, шевеля рукой, как заигравшийся ребенок. В дальнем углу палаты затянулась беседа; тихо шелестит над койками женский шепот: кому-то еще не спится. И многим не спится в большом доме с просторными замороженными окнами: мучают людей разные боли…

— Вы уже чудесно выглядите! — сказала Пава Романовна, кладя на столик пакеты и пакетики. — Вот бисквиты, шоколад, это вот от Игоря засахаренные фрукты. Я специально посылала нынче шофера в Укамчан за сладким для детей. Дети растут, им нужно сладкое. Приятно, если они вообще ни в чем не имеют отказа. Детство не повторится в жизни человека… — Пава Романовна на минутку умолкла, вспоминая собственную, ничем не примечательную юность. — Ланделий съел сразу почти кило шоколада. Потом ему пришлось давать слабительное. Мальчик со странными наклонностями: все бьет, ломает, но волевой, клянусь честью: чего не захочет сделать, не заставишь никакими силами. А Камилочка — кокетка: целый час может вертеться перед зеркалом, но тоже все ломает.

Почему они не берегут вещи? По-моему, это от презрения к частной собственности, — добавила Пава Романовна, испытывая смутную потребность оправдать поступки своих детей.

— Еще бы! — Ольгу уже начинала раздражать болтовня приятельницы.

— Говорят, не сегодня-завтра немцы начнут вторжение в Англию, — сообщила та, неожиданно вспомнив и о международных делах. — На берегу реки Ла-Манша…

— Пролива…

— Да-да, на берегу пролива… все уже подготовлено. Немцы сделали три тысячи плотов, которые будут сцепляться по шесть штук вместе. Потом их покроют бронированными плитами. Получится мост. По нему пойдут на английский берег пехота и танки, а вверху самолеты, самолеты… Это должно быть красиво! Клянусь честью! Они ждут только подходящей погоды, чтобы туман и спокойное море… Ах, как мне хочется побывать на море! В Сочи хочется! Ах, Сочи, Сочи! Там еще розы цветут вовсю!.. Да, я забыла, тут миндаль очищенный… Но самое-то главное!.. — спохватилась Пава Романовна, вынимая из-под накинутого на платье больничного халата модную кожаную сумку с глубокими складками и блестящими застежками.

— Обычно говорят сначала о главном, а потом о пустяках, — щебетала она при этом, — а у меня всегда наоборот, о серьезных вещах я почему-то забываю. Так, пожалуй, естественно: всплывает раньше то, что легче… — И Пава Романовна покосилась на Ольгу смеющимся глазом.

Она очень долго рылась в сумке. Ольге даже захотелось приподняться и самой заглянуть туда. Чем собиралась удивить ее беззаботная вертушка?

— Вы запретили мне упоминать об этом человеке. — Пава Романовна пытливо взглянула на Ольгу, и хорошенькие веселые ямочки заиграли снова на ее толстощеком лице. — Сегодня я рискнула принять от него поручение потому, что дело идет не только о личных чувствах: он поздравляет вас…

— С чем?

— С новым литературным успехом. С каким именно, он мне не сообщил… — Пава Романовна наконец-то зацепила за уголок конверт и потянула его кверху. — Тут вырезка из одной московской газеты, — все-таки не утерпев, проболталась она, следя за выражением Ольги. — Вы только представьте: вас напечатали в Москве! Это значит, ваше имя прогремело по всей стране!

— Будет вам! Зачем такие слова? — с искренним недовольством и даже боязнью перебила ее Ольга.

Она взяла письмо, положила его под подушку и, придерживая ладонью, точно боялась, что оно исчезнет, зажмурилась от слабости и волнения.

Когда Пава Романовна ушла, Ольга достала конверт, осторожно вскрыла. Сердце ее сильно билось.

«Я счастлив возможностью сообщить вам приятную весть, — писал Тавров. — Газета, в которую вы обратились, напечатала ваш очерк. Если есть сокращения и маленькие изменения, то пусть это вас не огорчает. Первые ваши шаги удачны. Я вижу, вы не теряете даром времени, избавившись от некоторых излишних знакомств.

Желаю вам успеха.

Ваш Борис Тавров».

— Мой Борис Тавров! — прошептала Ольга.

Она спрятала письмо под одеяло у самого горла, задыхаясь от шершаво-ласкового прикосновения бумаги, от одного-единственного слова, нарушавшего деловой тон записки. Потом она развернула вырезку из газеты.

У нее опять сильно забилось сердце, когда она увидела свою фамилию, крупно набранную под пятью колонками убористого газетного шрифта. Чуть успокоясь, Ольга прочитала очерк. Изменения действительно были, но на этот раз они не огорчили ее.

«Неужели это я сама так хорошо написала?» — подумала она, приятно ошеломленная, уронив уставшие руки. Ей даже показалось, что в сокращенном виде очерк выглядит лучше. Уверившись в том, она испытала благодарность и к редакторам газеты: ее поняли, почувствовали то, что она хотела выразить.

Теперь Ольгу приятно радовало даже ощущение свежести, исходившее от чистого, хорошо проглаженного пододеяльника, в котором желтело плюшевое одеяло.

«Какие богатые здесь одеяла!» — подумала она, обводя проясневшим взглядом светлую комнату, уставленную двумя рядами кроватей, на которых сидели и лежали больные женщины.

Где-то стонала роженица, рядом, за стеной, нетерпеливо плакали, кричали голодные сосунки, и няни пробегали мимо открытой двери, неся на руках по одному и по два туго завернутых живых пакетика: был час кормления.

Ольга сочувственно улыбнулась и с остановившейся улыбкой прислушалась к голосам, приглушенно звучавшим в палате: разговаривали о войне.

— Сколько мирных людей погибло, — говорила многодетная пожилая мать. — За одну ночь… Ведь сбрасывают бомбы весом до тысячи восьмисот килограммов. Такая сразу целую улицу домов разнесет. В пыль. В щебень. Заживо хоронят…

Ольга слушала. Улыбка медленно сбегала с ее лица: пожар, разгоравшийся над миром за тридевять земель отсюда, опалял тревогой.

5

В операционной еще не рассеялся сладковатый запах эфира; только что сняли со стола и увезли в палату больного, которого Иван Иванович оперировал по поводу язвы желудка. Настороженно вдыхая странный запах и боязливо посматривая по сторонам, вошел темнокожий, в белом больничном белье, пожилой якут, коренастый и крепкий, как лиственничный пень. Вместе с Никитой Бурцевым он приблизился к столу и остановился, придерживая просторную рубашку.

— Рубашку надо снять, — сказал Никита, взяв его за левую руку, неподвижно висевшую в несмятом рукаве.

Он помог якуту стянуть рубаху и оглянулся на дверь в соседнюю комнату. Иван Иванович решил сделать вторую операцию без перерыва, но не слышно было, чтобы он сам готовился.

— Укол морфия сделаем на столе, — остановил Никиту, потянувшегося за шприцом, ассистент Сергутов. — Пока Иван Иванович будет мыть руки, пройдет больше десяти минут.

Якут лег на стол, закинув вверх подбородком крупную на короткой шее голову, мощные его ребра сразу выперли полудужьями над опавшим смуглым животом. Дышал он прерывисто и сипло.

— Не надо бояться! Иван Иванович сделает все быстро и хорошо, — сказала Варвара по-якутски. — Это медведь изломал его, — пояснила она, следя за движениями пальцев Сергутова, ощупывавших плотные сизые рубцы ниже локтя охотника. — Второй год рука не действует. Где он помял тебя, Амосов?

— На Ульбее, — глухо ответил Амосов, косясь на блестящую штуку, похожую на большой серебряный патрон с длинной иглой наверху, которую, точно собираясь выстрелить ею, подносил к нему Никита Бурцев.

— На Ульбее, — повторила девушка, с улыбкой посмотрев на охотника, вздрогнувшего скорее от страха, чем от укола. — Как же ты, медведя не боялся, а тут дрожишь? Он этого медведя ножом убил, когда тот навалился на него, — сообщила она Сергутову. — Зверь успел помять его, да больше сил не хватило — издох. — И Варвара выжидательно обернулась к дверям предоперационной.

Аржанова все еще не было.

«Что с ним?» — удивленно-тревожно подумала она и быстрыми шагами прошла в кабинет главного хирурга.

Он сидел у своего стола, странно выгнув поднятые плечи. Около него стоял нетронутый стакан остывшего чая, папироса опала палочкой пепла на блюдце и погасла.

— Иван Иванович! — вдруг оробев, окликнула Варвара.

Он не пошевельнулся. Тогда она подошла ближе. Доктор вздрогнул, поднял голову.

Теперь вздрогнула Варя, встретив его точно неживой взгляд. Лицо хирурга, непривычно неподвижное, его фигура, скованная каким-то внутренним оцепенением, поразили ее.

Девушка помедлила, точно его оцепенение передалось и ей. Он продолжал молчать. Тогда верное чутье любящего человека подсказало ей нужные слова.

— Больной уже на столе и подготовлен к операции, — твердо доложила она, всем тоном подчеркивая первостепенную важность именно этого.

И Иван Иванович, тоже, может быть, подсознательно, подчинился ее деловому настроению.

6

Вся жизнь показалась ему теперь в совершенно ином свете: бесконечная занятость и, словно солнечные полянки в дремучем лесу, часы, проведенные с семьей. С Ольгой тепло и радостно, но он рвался от нее в свои дебри, как рвется страстный охотник, искатель, разведчик. Отчего он столько сил отдавал работе, забывая о семье, об отдыхе, о милых радостях жизни? Разве ему больше всех было нужно? Не зря ведь его называли то аскетом, то одержимым! Неужели за это его разлюбила жена? Почему они не шли вместе, рядом, плечом к плечу? Кто виноват, что у них так получилось? Ведь Ольга тоже стремилась к труду, отчего же отставала?

Как грустно было ее лицо, когда они сидели с Логуновым на скамейке под тополем…

«Угораздило меня подсунуть ей перевод этой книжонки!» — думал Иван Иванович, крупно шагая за медицинской сестрой, спешившей в операционную.

Машинально он мыл и протирал руки, надевал с помощью Варвары стерильный халат поверх клеенчатого белого фартука и резиновые перчатки и, почти не слушая пояснений Сергутова, подошел к больному. Он сам знал его историю, осматривал и изучал операционное поле. Интересная, но безразличная сейчас операция. Больной лежит на спине. Лицо его со стороны хирурга прикрыто простыней: ему не полагается видеть, что станут делать с его рукой, протянутой из-под простыни вверх ладонью на маленький, вплотную придвинутый столик-платформочку. Вся эта рука до локтя ярко-желтая: смазана йодом. Следы клыков зверя, растерзавших ее, стянули кожу тугими рубцами. Пальцы собрались крючьями в неплотно сжатую горсть, да так и застыли. Срединный нерв явно поврежден.

— Укол будет, — коротко предупредил Иван Иванович.

Он взял шприц с раствором новокаина, примерился, затем сделал двойной ряд уколов — сначала поверхностно, а потом глубже, и под кожей вздулся продолговатый валик.

— Больно?

— Немножко, — перевела Варя ответ охотника.

Иван Иванович делает длинный разрез скальпелем от шрама вниз.

В рану вводится расширитель. В разрезе белеет рубец — сросшаяся как пришлось порванная ткань.

— Зонд!

Варвара сразу находит в своем сверкающем хозяйстве изогнутый инструмент с узким и длинным клювиком, с желобком посредине и вручает его хирургу.

Иван Иванович еще сгибает зонд, с заметным усилием запускает его под рубец.

— Нигде не отдает?

— Нет.

Хирург рассекает твердую рубцовую ткань над желобком зонда, чтобы не задеть случайно ниже лежащий нерв, разрезает ножницами, останавливает легкое кровотечение током и снова берется за скальпель, расчищая себе дорожку среди рубцов измененной ткани.

— Все перепутано, — цедит он сквозь зубы. — Вот сухожилие, обычно оно белое, гладкое, как шелковые нитки, а тут сплошные комки. Рассечен остаток рубца над нервом. — Этот кусочек можно бы отрезать, чтобы он не мешал, — вполголоса советует Сергутов.

— Отрезать все можно, — глухо возражает Иван Иванович, — а вот пришить…

Он делает паузу, продолжая свое кропотливое дело. Теперь нерв, округлый и светлый, толщиной в карандаш, лежит на дне разреза, выделенный из рубцовых сращений.

— Здесь испытывать электродом проводимость не понадобится, — негромко говорит Аржанов. — Картина ясная.

Действительно, картина ясная: в нижней половине операционной раны разорванный нерв разошелся сантиметра на полтора.

— Освежим концы и будем его сшивать…

— Натяжением? — спрашивает Сергутов.

— Да, тут натянуть легко.

Придерживая пинцетами освеженные им концы, Иван Иванович медленно и плавно потягивает их, пока они не сходятся. Плотно сведя края нерва, он сшивает его оболочку.

— Дайте шелк тоньше! Этот очень толстый! Куда, к черту, он годится! — раздраженно и нетерпеливо бросает он Варваре.

Та вспыхивает, даже маленькие уши ее с круглыми, нежно припухлыми мочками краснеют. Но она покорно и понимающе молчит, быстро вдевая в иглу нужную нитку.

Зашив подкожную клетчатку, доктор так же нетерпеливо говорит:

— Давайте шить кожу.

Иглодержатели как будто сами собой попадают в его руки, а он хмурится, но на лице Варвары уже полное спокойствие. Она стоит наготове у своего столика и по-хозяйски смотрит на операцию. Все понятно ей: и состояние больного, и сделанная работа, и даже настроение хирурга.

— Завязывайте только до сближения, чтобы не собирать кожу. Так шов будет красивее, — наказывает Иван Иванович Сергутову, выправляя сшитые края пинцетом.

Нерв сшит, и мысли хирурга уже далеко. Проводка налажена, но тока по ней еще нет. Омертвелый конец нерва должен заново прорасти пучками нейритов, которые начнут расти от места перерыва вниз по нервному стволу, по всем его разветвлениям до мельчайших точечных окончаний в коже, осязающих и чувствующих. Нейриты растут медленно, по одному миллиметру в сутки, и омертвелая рука так же медленно начнет оживать.

Ассистент Сергутов накладывает повязку, Варвара перебирает оставшийся стерильный инструмент, искоса поглядывая на Ивана Ивановича. Он закончил дело, но еще стоит у операционного стола в тяжелой задумчивости…

Больной поворачивает голову, сдвигает здоровый рукой простыню и смотрит на Ивана Ивановича запоминающим взглядом.

— Спасибо, дохтур! — неожиданно по-русски говорит он.

И такая благодарность и уверенность в исцелении звучат в его хриплом голосе, что Аржанову становится неловко за свое вынужденное безразличие.

— Ты думаешь, все уже хорошо? — отвечает он с грустной улыбкой. — Это, друг, долгое дело! Месяца четыре… Понимаешь ты: четыре месяца, не меньше, надо ждать, пока сила сюда придет. — Хирург трогает холодную кисть охотника. — Ждать надо.

— Подождем. Ничего-о! — простодушно улыбаясь, обещает якут. — Хорошо ждать — хорошо. Плохо ждать — беда!

7

Грязные сумерки сгущались за окном. В мутной мгле беспорядочно сплетались черные ветви тополей: снег скатывался с гладкой коры молодых деревьев, и они как будто зябко жались друг к другу. Тополя сюда, к больнице, на высокую террасу долины перетащил с берега речки Хижняк. Упрямый, он хотел переупрямить северную природу, но тыква в три пуда не удалась, неохотно приживались на новом месте и тополя: болели, хирели, чахли листом, пока не выросла за ними живая изгородь тоненьких лиственниц с подсадкой ольхи. Фельдшер создавал сад вокруг больницы, сетуя на скудость северной природы: елочек бы! Не доверяя старожилам, он сам облазил ближние горы и долины: ни елок, ни сосны — сплошное чернолесье зимой, когда стланик ложится под тяжестью снега.

Иван Иванович стоял у окна, смотрел на переплет тонких ветвей на сером вечернем небе, и ему хотелось заскулить от тоски, давящей сердце.

Лицо Ольги неотступно стояло перед ним. Прекрасное, но холодное лицо, смуглевшее на белизне подушки, с твердо сжатым ртом и бровями, изогнутыми не то скорбно, не то устало-недовольно…

«Уйди!» — без слов говорило оно; это же выразило движение руки, слабо дрогнувшей в ответ на пожатие и сразу скользнувшей под одеяло.

— Все еще неважно себя чувствую, — сказала Ольга, накрываясь до подбородка, до самых губ, а глаза ее блестели сердито, и в каждой черте сквозило нетерпеливое раздражение.

Он ушел из палаты и вот стоит у себя в кабинете и не может тронуться с места. Куда идти? Ведь эта больница его второй дом, по-настоящему свой дом с тех пор, как он почувствовал охлаждение Ольги. Сюда он скрывался от сомнений, здесь забывался, горел в работе. А сейчас и здесь устремлен на него уничтожающий взгляд — уйди!

Иван Иванович шагает взад и вперед по кабинету, представляет пустоту квартиры, бесконечные часы ночи, зимний рассвет, бледной немочью вползающий в окна… Все возмущается и протестует в нем.

«За что? Почему? — Доктор смотрит на свои сильные руки. — Сколько добра людям сделали они! И разве он стар? Некрасив? Неласков?»

Остановясь перед дверью высокого шкафа, хирург пытливо всматривается в отражение в большом стекле.

Неужели тот хлюпик Коробицын лучше? Что это: жалость, любопытство, просто каприз?

И вдруг страшная догадка:

«Потому-то и скрывала она, молчала о беременности!..»

Тяжкий вздох, почти стон вырвался у Ивана Ивановича. Доктор опустился на ближний стул и долго сидел, сжимая руками голову, покачивая ею, словно у него заболели зубы.

Дольше выносить неизвестность он не мог, встал и с красными пятнами на щеках, со взъерошенными волосами решительно двинулся из комнаты.

И почти в это же время Тавров тоже решился и шагнул из морозной темноты на крыльцо; скрипнул снег под его ногами, скрипнула чуть дверь.

Скинув меховую куртку у вешалки, он еще помедлил, проводя платком по ресницам, мохнато обросшим инеем: видно, долго ходил под окнами больницы, прежде чем рискнул войти.

В коридоре его перехватила Варвара.

— Вы к кому? Так поздно… Больные уже спят.

— Я на одну минуточку, Варя. Вы дежурите?

— Да, я дежурю сегодня… Тяжело больной после трудной операции.

— Проведите меня к Ольге… Павловне. Мне только передать, — волнуясь, попросил Тавров. — Я увидел в окно, что вы здесь, и зашел…

— Вы бы лучше пришли днем с Павой Романовной, — сказала Варвара, которой показалось странным это позднее посещение. — Правда, приходите завтра вместе, — попросила она.

Тавров поколебался, тронутый ее особенным выражением, но Ольга была теперь совсем близко…

— Я на одну минуту, — сказал он упрямо, отводя руку Варвары.

Едва он скрылся в дверях палаты, где лежала Ольга, как в коридоре послышались другие шаги, и Варвара, оглянувшись, увидела Ивана Ивановича…

Он шел, глядя себе под ноги, нахмуренный и печальный.

«Третий! — неожиданно вспомнила Варвара слово, сказанное Тавровым, когда они осенью собирали бруснику. — Так вот кого имел он в виду тогда! — с ужасом подумала она, только теперь поняв, что творилось около нее. Вот что означало состояние Ивана Ивановича и самой Ольги, недомолвки и взгляды при встречах, волнение Таврова, то, как он прямо ворвался в палату. — Глупая ты, глупая! — кричала про себя Варвара, остолбенев от потрясения. — Третий, лишний между ними! Она не любит его! Это Аржанов-то лишний! И он увидит это сейчас своими глазами! Что будет с ним тогда?!»

Варвара не умела хитрить, но положение обязывало ее принять какие-то срочные меры.

— Иван Иванович! — позвала она, заступая ему дорогу.

Он поневоле остановился.

Вся напряженная, девушка с отчаянной прямотой глядела на него.

— Что ты, Варя? — спросил доктор, точно пробуждаясь.

— Мне очень важное надо передать вам… Как можно скорее! — произнесла она, изнемогая от страха и волнения. — Пойдемте сюда. — И, не оглядываясь, направилась в сторону, обратную той, куда ушел Тавров.

Иван Иванович вернулся следом за Варей. Два слова, произнесенные ею, поразили его: «Передать важное». Важное? Неужели об Ольге?

В кабинете Варвара пропустила Ивана Ивановича вперед и, прикрывая ему выход, полыхая румянцем, долго молчала, теребя завязки халата.

— Я слушаю, — сказал доктор хрипловатым от волнения голосом и понурился, ожидая.

Варвара поняла, чего он ожидал от нее, представила всю жестокость удара, который могла нанести. Правдивые глаза ее дрогнули.

— Я насчет курсов хотела… — заговорила она и неловко улыбнулась.

— Насчет курсов? Ох, Варя! До них ли мне сейчас! — Иван Иванович махнул рукой и хотел выйти из комнаты.

— Подождите! Одну минуточку! — попросила девушка, не трогаясь с места и не уступая дороги: еще немножко — и Тавров уйдет. — Одну минуточку!

Хирург насторожился.

— Почему ты не пускаешь меня? — спросил он, бледнея. — Зачем ты привела меня сюда?

— Я хотела… — Варвара в замешательстве опустила черные как смоль ресницы. — Я так люблю вас! — страстно промолвила она, стискивая маленькие руки. — Скажите мне только: «Умри!» — и я умру, если это вам нужно. Я все сделаю, что вам нужно!

Иван Иванович растерялся.

— Мне совсем не нужно, чтобы ты умерла. Зачем так говоришь, девочка?! Ты знаешь, как хорошо я отношусь к тебе!..

— Да, я знаю. — Варвара поднесла к вискам крепко сжатые кулачки, сдерживая желание заплакать. — Вы не умеете… не можете плохо относиться к людям.

8

Ольга ожидала прихода Ивана Ивановича… Он не уходил из больницы, не простившись с нею, и она нетерпеливо вслушивалась в звуки шагов по коридору, потому что хотела поскорее избавиться от тягостного ожидания.

И вдруг вместо него явился Тавров. Один… ночью, когда многие больные уже спали. Несколько часов он, скрипя снегом, уминал тропинку в насаждениях Хижняка около больницы: все порывался, но не решался войти. И вот, совсем закоченев, как с неба свалился. Приподнявшись на локте, придерживая у горла широкий воротник рубашки, Ольга испуганно смотрела на него. На его лице выражалось страдание и какое-то робкое оживление. Горячая волна нежности прихлынула к сердцу Ольги. Сказалось ли это в ее глазах, почувствовал ли Тавров ее душевный порыв к нему чутьем влюбленного, но шагнул вперед и тихо опустился на табурет возле кровати.

— Я не могу дольше жить без тебя, — прошептал он. — Я честно старался совладать с собой, но только измучился, устал и как будто на сто лет постарел душой.

Ольга посмотрела на дверь, в которую каждую минуту мог войти Иван Иванович, на соседние кровати и снова обернулась к Таврову.

— Если у тебя такое же чувство, то зачем эта мука? — говорил он, завладев ее рукой и страстно и нежно целуя ее тонкие пальцы. — Кому легче от наших мучений? Неужели он не понимает, не видит, как ты чахнешь?

— Мы потом поговорим об этом.

— Почему потом?

— Сейчас я боюсь, что может войти он, — призналась Ольга, стыдясь такого признания, но не сумев скрыть своего ужасного беспокойства. — Он здесь…

Тавров неотрывно глядел на нее широко открытыми глазами, похоже, он совсем не слышал ее слов.

— Я вижу: мне самому надо действовать решительнее. Когда тебе станет лучше, я сразу увезу тебя к себе, — неожиданно вырвалось у него.

— Увезешь? — повторила Ольга, слегка уязвленная: как будто она предмет обстановки и они оба могут распоряжаться ею по своему усмотрению.

Но глаза его, увлажнившиеся, мягко блестевшие, говорили о покорности, о преданности.

— Разве ты еще долго будешь здесь? — спросил он, лаская взглядом лицо Ольги.

— Ты все знаешь? — вместо ответа с трудом вымолвила она, вся покраснев.

Тавров утвердительно наклонил голову: нервное удушье помешало ему говорить, и он промолчал, снова целуя ее руки.

Он словно забыл о том, что находится в больничной палате, где несколько пар посторонних глаз и ушей. Женщины спали или притворялись спящими, но если хоть одна из них бодрствовала, то уж никак не могла — даже спросонья — принять его за Ивана Ивановича.

— Мы поговорим потом, — повторила Ольга. — Верь мне. Но сейчас тебе надо уйти. Я прошу…

Ее лицо выражало такое тревожное беспокойство, что Тавров наконец опомнился.

— Ухожу! — сказал он и встал рывком. — Только помни — обратно повернуть невозможно.

«Как странно складываются людские отношения!» — с горестью думал Иван Иванович, снова шагая по коридору.

Мысль о том, что вот сейчас он объяснится с Ольгой и все станет ясно и до дикости безобразно, неожиданно остановила его: надо было еще подумать!

В комнате отдыха сидели больные, слушали радиопередачу.

— Спать, спать пора! — машинально промолвил главный хирург, заглянув мимоходом в дверь.

Передавали последние известия. Он прислушался, вошел и, сев в уголке на диване, снова словно оцепенел.

В мире шла война. На востоке разбойничала Япония; на западе не стихал гул самолетов: англичане бомбили Берлин, немцы сбрасывали бомбы на Лондон. Придворные Букингемского дворца отсиживались в убежище. Король и королева отсутствовали: дворец подвергался бомбежке уже в четвертый раз.

— «Жили-были король и королева!» — пробормотал Иван Иванович. — Да… Жили-были…

Бомба попала в большой дом, где находилось много людей… Конечно, король останется невредимым при любой бомбежке. Чопорные леди и лорды умчатся в убежище. Как же насчет этикета в такие минуты? Яркая озорная искорка промелькнула в глазах Аржанова и погасла.

«Заводы Ковентри производили высокосортные стали, они, конечно, работали на войну. Но там жили тысячи металлургов. У них были семьи… Да, были!»

Хирург огляделся. Он сидел в комнате один, даже не заметив, как исчезли больные, которых спугнуло его появление. А Ольга? А разговор с нею? Ивана Ивановича точно взрывной волной подбросило и вынесло в коридор.

Все уже спали в палате, одна Ольга лежала с открытыми глазами, не слыша приближения мужа. Он тихо подошел и остановился, сдерживая тяжелое дыхание, всматриваясь в ее задумчивое, странно разгоревшееся лицо.

— Ты? — еле слышно промолвила Ольга, и красные пятна ярче проступили на ее щеках. — Ты здесь?

— Где же мне еще быть? — Иван Иванович вспомнил объяснение с Варей и с чувством неловкости добавил: — Я не мог зайти раньше.

Неужели он чувствует себя виноватым перед Ольгой в том, что выслушал признание влюбленной девушки? Злая ироническая усмешка искривила губы Ивана Ивановича, но рука Ольги, к которой он слегка прикоснулся, опалила его сухим жаром. Только теперь доктор заметил лихорадочное состояние жены.

— У тебя высокая температура… Ты не вставала сегодня?

Густые вихорки его бровей озабоченно сошлись к переносью: мысль о возможном осложнении вмиг вытеснила все остальное.

9

«Опять ухожу с тем же!» — думал Аржанов, возвращаясь домой из больницы.

Тревога за здоровье Ольги смягчила его настороженное отношение к ней, вызванное чувством обиды и ревности. Далекий от всепрощения, он никому не подставил бы под удар вторую щеку, но Ольга была для него самым дорогим человеком.

Снег скрипел под его неторопливыми шагами, мороз обжигал лицо, перехватывая дыхание, но Иван Иванович все шел, пока не очнулся на привычной дорожке у реки и не остановился, соображая. Идти сейчас к себе, в пустую квартиру, он не мог, надо было еще больше устать, чтобы, придя домой, сразу свалиться и уснуть.

Мех его шапки-ушанки оброс инеем, обмерзли ресницы и брови. Подняв глаза к мглистому небу, доктор увидел сквозь тонкий плывущий пар звезды. Звезды расплывчато светились, тускло мигая и дрожа в разреженном воздухе, и ему показалось, что он слышит их шорох. Неужели правду говорила Варвара, или это шуршал воздух от его дыхания?

Воспоминание о Варваре толкнуло мысли Ивана Ивановича по новому направлению. Мог ли он заменить Ольгу другой женщиной? Все в нем запротестовало против этого. Как скромно он жил два года на Каменушке до приезда жены. Разве мало женщин находилось возле него и на работе и на досуге! Когда ему становилось слишком тоскливо, он пропадал на охоте, до упаду ходил на лыжах или колол дрова. Вспомнились полуоткрытый ротик Павы Романовны, выражение лукавой и готовной нежности в ее лице, кокетливые заигрывания этой избалованной, чувственной ветреницы, и он зло сплюнул.

Одна Ольга была нужна ему, такая, какой он встретил ее восемь лет назад, какой знал и любил все эти годы.

«Она представлялась мне чистой, правдивой, преданной… А теперь не правдива, не чиста, уже не преданна, отчего-то мучается, что-то скрывает от меня. Почему же я продолжаю любить ее? Только как женщину красивую? Но вот Варя и красивее и моложе…»

С каким смелым порывом, с какой страстью Варвара высказала свое признание, когда стояла перед ним в белом халате, прижимая к лицу стиснутые кулачки. Вот где чистота, непосредственность, благоговение перед трудом и стремление самой принять во всем деятельное участие!.. Недаром столько молодежи увивается за ней! Тот же Логунов… Иван Иванович любил Платона и, подумав о нем, сразу повернул к прииску: ему нужно было сейчас дружеское участие.

Но до квартиры Логунова он не дошел. Все его замыслы обрывались в эту ночь на полпути: за мостом у родника, где они с Ольгой брали воду летом, ему встретился Тавров.

— Доброй ночи, Борис Андреевич! — окликнул его доктор.

В последнее время он почти не видел Таврова, к которому по-прежнему относился с симпатией.

— Да, ночь добрая! — быстро сказал тот. — Стоит немножко зазеваться, и она на всю жизнь приголубит: оставит без уха или без носа.

— Мороз, — согласился Иван Иванович, прислушиваясь больше не к словам, а к голосу Таврова, звучавшему очень громко и бодро.

— А вы гуляете? — рассеянно спросил он.

— Горе размыкиваю: был на свидании и, похоже, получил отставку, — ответил Тавров с вызывающей дерзостью.

Неизвестно, чего наговорил бы он еще удивленному Ивану Ивановичу, но с пригорка послышались звонкие шаги спешившего человека, потом показалось белесое облако, и на них, тяжело дыша, налетел Хижняк.

— Наконец-то! — вскричал он, ухватываясь за локоть Аржанова. — Весь прииск обежал!.. Несчастье случилось, а вас нигде не найду!..

— Ольга?! — дружно отозвались сразу двое.

До того дружно, что это прозвучало как вопрос одного и не дошло до Ивана Ивановича, а Хижняк слишком запыхался, чтобы вникать в разные тонкости.

— Да нет! — отмахнулся он, и опять двое одновременно вздохнули с облегчением. — Женщину привезли, раненую. Сердце задето… Гусев взять на стол, конечно, отказался.

Последнее Хижняк досказывал уже на ходу, едва поспевая за доктором, крупно шагавшим к больнице.

10

Женщина, маленькая и худенькая, словно подросток, лежала в приемной на кушетке, неловко запрокинув голову. Как ее положили, когда внесли, так и лежала, ко всему безразличная. Иван Иванович торопливо, но с привычной тщательностью мыл руки, косился на больную, заранее взвешивая ее шансы на жизнь, уже отметив признаки, ничего не говорящие обычному наблюдателю. Крайняя бледность. Одышка. Глаза полузакрыты: слабость, не смогла даже смежить век.

Фельдшер Хижняк распахивает на ней разрезанную белую кофту и рубашку. Кровь склеила белье, и оно, мокрое, липнет к пальцам. На груди слева, несколько выше соска, темнеет небольшая рана с ровными краями… Мысли, недавно до умопомрачения угнетавшие доктора, улетучиваются без следа. Он внимательно осматривает раненую, выслушивает ее грудную клетку.

Очень слабый и частый пульс. Быстрое увеличение сердечной тупости: кровоизлияние в перикард — оболочку, окружающую сердце. Напрягая слух, хирург еле улавливает приложенным ухом совершенно необычные булькающие и плещущие шумы.

— Как вы думаете? — спрашивает он, обращая взгляд к Гусеву, срочно вызванному с квартиры.

Гусев отвечает с видом полной безнадежности:

— Сердце!

— Да, слепое ранение сердца, надо немедленно оперировать. На операционный стол! — приказывает Иван Иванович Хижняку. — Сразу капельное вливание физиологического раствора!

Гусев отходит, пожимая плечами, он совсем не хочет, чтобы эта женщина умерла у него на столе, пусть она лучше спокойно умрет здесь через несколько минут. Если Иван Аржанов не боится увеличить число своих смертников — его дело.

Главный хирург готовится к операции. Варвара, Никита Бурцев и Сергутов, с помятым после сна, но оживленным лицом, уже хлопочут возле больной. Операция должна совершиться под общим наркозом. Рентгена не было: времени нет, и все равно он ничего бы не показал. Переливание крови тоже не делается: оно в таких случаях противопоказано.

На белизне стерильных простынь резко выделяется четырехугольник операционного поля с чернеющей в его центре раной. Гусев дает наркоз. Иван Иванович осматривает коричнево-желтую от кода кожу больной, примериваясь, еще раз просчитывает ребра, начиная от ключицы, и берет скальпель.

— Спит?

Никита Бурцев утвердительно кивает, тогда Иван Иванович уверенно разрезает кожу. Он делает еще несколько таких же точных движений, меняя инструменты, блеск которых тускнеет от крови, и в грудной клетке образуется окно с открытой створкой.

Тишина в операционной нарушается лишь хриплым дыханием спящей больной. Теперь явственно видно биение сердца под тонкой оболочкой сердечной сумки. Иван Иванович захватывает пинцетом ткань этой оболочки, слегка оттягивает ее и рассекает ножом. Из отверстия обильно хлынула темная кровь. Хирурги быстро осушают ее салфетками. Сразу показалась верхушка сердца, которое точно плавает в жидкой крови, то погружаясь в нее, то выныривая снова. Аржанов осторожно запускает левую руку в расширенное им отверстие, делает неуловимо мягкое движение, поворачивая кверху ладонь, и выводит наружу сердце, заблестевшее на свету своей точно лакированной поверхностью. Впереди в стенке его небольшая колотая рана.

— Шов!

Варвара передает иглодержатель, имея наготове второй с иглой и ниткой, и хирург накладывает швы, не отрывая глаз от сердца, придерживая его левой рукой. Ассистент Сергутов завязывает швы, мягко, бережно стягивая их. Рана больше не кровоточит. Иван Иванович слегка приподнимает сердце и, очистив марлевыми тампонами полость сумки от крови, осторожно опускает его обратно на место. Он уже собирается зашивать сердечную сорочку, но сердце, только что толкавшееся на его ладони и мешавшее своими толчками наложить швы, перестает биться: его учащенные, ритмичные движения прекращаются. Лицо больной мгновенно синеет, и Никита Бурцев не ощущает ее пульса.

— Иван Иванович! — произносит он испуганным шепотом.

На лбу хирурга проступает холодный пот, однако он говорит сдержанно:

— Вижу!

— Я так и знал! — неожиданно громко произносит Гусев, вспыхивая лихорадочным румянцем.

Иван Иванович бросает на него осуждающий взгляд и к Никите:

— Укол адреналина! Быстро!

Он снова вводит руку в сердечную сумку и начинает не спеша массировать сердце. После короткой суетни с уколом полная тишина водворяется в операционной, слышно лишь дыхание людей, столпившихся возле стола, на котором распростерто неподвижное, уже мертвое тело.

И вдруг сердце слабо шевельнулось. Оно сокращается, делает легкий толчок, точно окоченевшая птица, отогретая дыханием, начинает трепетать на ладони хирурга. Все сильнее бьется оно, проталкивая сквозь свои желудочки остановившуюся было кровь. Лицо больной розовеет, пульс наполняется, вызывая широкую, взволнованную улыбку на лице Никиты.

И все сразу оживились, заулыбались.

— Вытрите меня! — просит Иван Иванович, наклоняя к санитарке лицо, мокрое, как в июльскую жару.

Теперь он уже спокойно зашивает рану в перикарде и накладывает поверхностные швы.

Операция закончена. Больная дышит. Хирург стоит у стола, очень бледный после пережитого волнения, и вслушивается в биение пульса. Сейчас он сокрушил бы всякого, кто вздумал бы посягнуть на эту еле теплящуюся жизнь.

11

— Она будет жить? — спросила Ольга.

— Конечно.

— А кто это ее?.. Почему?

— Да так… хулиганство! — сказал Аржанов и нахмурился. — Мозгляк какой-то.

— Зверь!

— Был бы зверь, так дорезал, — задумчиво возразил Иван Иванович, не заметив, как вздрогнула Ольга. — По ударам видно, что трус: первая рана вскользь — рука тряслась, вторую нанес разгоряченный, но даже нож не смог выдернуть, Хижняк уже в больнице его вынул.

— А ты мог бы убить?..

— Вот глупости. Я привык бороться за жизнь, дорожить каждой каплей крови… Некоторые думают: раз хирург, значит, только резака, ему, дескать, все нипочем. Это дикая ересь! Иногда смотришь на спасенного тобой человека глазами матери…

— Но если бы пришлось? — настойчиво допытывалась Ольга. — Мало ли… как случается…

— Смотря что! — Иван Иванович недоуменно пожал могучими плечами. — Попадись мне какой-нибудь диверсант, я из него, конечно, лепешку сделаю. А в любой ссоре можно воздержаться от грубого действия. Вот если бы я застал у тебя… другого… — Он повернулся к Ольге и с минуту, бледнея, всматривался в ее тоже побледневшее лицо.

— Что бы ты тогда сделал?

— Во всяком случае, убивать его не стал бы, а взял в чем есть и выкинул на улицу. Возможно, и по шее надавал… Наверное, надавал бы. Тут поручиться за себя трудно: ведь это уже не ссора, а вопрос жизни…

— Разве жизненные вопросы решаются силой? — с оттенком недоброй иронии спросила Ольга.

— Слушай, Оля, у тебя в самом деле что-то серьезное есть? — хмуро глядя на нее, спросил Иван Иванович, совсем расстроенный ее тоном. — Ведь нельзя же из простого каприза столько времени мучить… испытывать терпение близкого человека?!

— Нет, конечно!

— Ты разлюбила меня? — спросил он с внезапной решимостью.

— Не знаю, — уклончиво от жалости к нему сказала Ольга.

— Боишься сказать прямо! Что значит: «Не знаю»! — возразил он потерянным голосом, однако настаивать на откровенности не решился. — Завтра тебе разрешат выписаться домой… — сказал он после тяжелого молчания… Может быть, мне уехать пока на Учахан… к якутам… Когда я уеду, ты лучше разберешься в своем отношении ко мне.

12

Студеный воздух обжег лицо Ольги. Весь прииск лежал перед нею, окутанный дымами и снегом. Надвинув на лоб сразу нахолодавшую сверху шаль, она прошла по дорожке, поднялась на крыльцо Хижняков и, войдя, поспешно захлопнула дверь: мороз так и рванулся в комнату.

Елена Денисовна сидела с Наташкой у большого стола и через светлую головенку дочери, пригревшейся на ее коленях, засматривала в раскрытый журнал: она читала статью по акушерству в новом номере «Советской медицины».

— Нет, видно, не попрешь против естества! — заговорила она со вздохом, обращаясь к Ольге. — Сколько пишут насчет обезболивания родов, и применять его стали, но не прививается!.. Может быть, еще разработают этот метод, а то до сих пор наша акушерская помощь — лишь содействие природе. Идем против нее, вплоть до хирургического вмешательства, только тогда, когда она зло подшутит. Если же роды нормальные, без боли, без крика не бывает. А очень хочется, чтобы легче все обходилось. Ведь примешь иной раз трудные роды — у самой живот заболит. Честное слово!

Елена Денисовна поправила ловкими руками платье на дочери, спустила ее на пол и, закрывая журнал, спросила участливо:

— Как вы-то себя чувствуете теперь?

— Я почти здорова… — ответила Ольга, с симпатией и с завистью приглядываясь к жене Хижняка.

Кто скажет, что Елене Денисовне уже около сорока лет и что она, имея четырех детей, занята работой с утра до поздней ночи? Пословица «Бабий век — сорок лет» оказалась несостоятельной перед ее несокрушимой жизнерадостностью. Вот она поправляет прическу, поднятые руки ее сверкают белизной, смеется, и хочется смеяться с нею: так звучен ее искренний смех, так свеж румяный, ненакрашенный рот.

«Да, я уже здорова, но смеяться, как ты, не могу», — грустно думает Ольга.

— Вы даже газеты успеваете читать! — говорит она, перевертывая лист «Медицинского работника».

— Нельзя отставать от жизни. Ваши очерки тоже не пропускаю без внимания. Очень интересно пишете, и читается легко. А Иван Иванович здоров ли? — спросила Елена Денисовна, почему-то понижая голос. — Он в последнее время очень осунулся и все печальный ходит… Вы бы его уговорили полечиться, отдохнуть, на курорт съездили бы вместе.

Ольга не успела придумать отговорку, как дверь распахнулась и на пороге, отряхивая иней с воротника и кос, появилась Варвара.

— Здравствуйте! — сказала Варвара Ольге сдержанно, даже холодно, и к Елене Денисовне с ласковой улыбкой: — Получили столько книг… для курсов — медицинские, для клубной библиотеки и по личным заказам — художественную литературу.

Расстегнув пуговицы нарядной дошки и высвободившись из меховой одежды, тоненькая в закрытом шерстяном платье, она прошлась по комнате, присела на полу возле Наташки на бурой медвежьей шкуре, трогала кубики, куклы, шалила с девочкой, и Ольга, в раздумье любуясь ею, впервые увидела в ней не только хорошенькую девушку, упорную в труде, но и обаятельного в домашней жизни человека.

— У меня теперь есть сочинения Гоголя, Тургенева, Чехова. Я уже заказала в столярной еще одну полочку. — Варя вдруг расхохоталась неудержимо. — Вы знаете, техник-строитель сегодня сватал меня. Правда! Он молодой совсем, но у него такие волосы… как у ощипанного гуся: перья выдерганы, и остался один пух… Правда! Он сказал мне: «Я тебя стану беречь, ты ничего не будешь делать. У меня есть электрола и пластинки — все западные танцы. Я буду наряжать тебя, и ты сможешь хоть целый день слушать музыку». Вы понимаете? — Варвара вскочила и, задыхаясь от бурного, радостного смеха, вскричала: — Вы понимаете? Он нарядит меня, посадит, как куклу, в ящик, и целый день я буду крутить патефон!.. Я ответила ему, что я еще подумаю, пока он не приобретет полный набор всех западных пластинок. Нельзя ведь слушать одно и то же! И еще сказала, что мне очень многое нужно сделать в жизни до замужества, он устанет ждать и совсем облысеет. Нет, я шучу, конечно, он ведь не виноват в том, что у него слабые волосы. Но если слабый ум, надо развивать его. Правда, смешно? — спрашивала Варвара, поворачиваясь то к Елене Денисовне, то к Ольге. — Будешь сидеть нарядная и слушать музыку!.. Целый день! С ума сойдешь! Придется на веревку привязывать. Меня можно привязать за косы, тогда я повисну, как белка, которую поймали за хвост… — Варвара пошла в свою комнатку, но остановилась в дверях, оглядываясь на Ольгу. — Вы знаете, если бурундучка неосторожно схватить, то шкурка с хвоста срывается… У нас дома мальчишки поймали бурундука на стене юрты… Вы видели наши юрты?.. В них бревна не кладутся, как в русском доме, а ставятся концами под крышу, и потолок получается меньше, чем пол… И вот летом мальчишки поймали бурундука на стене и палкой прищемили ему хвост… Он заплакал. Честное слово! У него такие черные, красивые глаза с горошину величиной, и слезы были тоже с горошину. Я удивилась, мне до сих пор удивительно: какие большие, настоящие слезы у маленького зверька! А шкурка с хвоста у него соскочила, и осталась тонкая косточка. Тогда я сама заплакала и стала бить мальчишек по чему попало!..

«Правду говорил Борис, что можно написать об одной Варе, что она стоит того, — подумала Ольга, и лицо ее чудесно оживилось — столько интересного на каждом шагу, хотя мы сами для себя многое портим. Варя смеется над ограниченностью техника. Но ведь Иван Иванович, на которого она смотрит чуть ли не с благоговением, — тоже говорил, что он рад избавить меня от всех жизненных забот! Только… электролы у нас не было!»

13

— Я ничего не забыла, дорогой Иван Иванович… — прошептала Варвара, устанавливая на табурете посреди комнаты большой таз. — Да-да, я очень люблю себя, жизнь свою люблю, но за него я могла бы и умереть, нет, лучше не умереть, а стать такой же, как он: умной, ученой, нужной для всех!

Варвара опустила в воду руки, упираясь ладонями в дно таза, пошевелила пальцами. В комнате не очень-то тепло, но она каждое утро начинала с этого: гимнастика и умывание холодной водой. Руки, опущенные в прозрачную воду, похожи на живые цветы. Вот они вынырнули, захватили совсем еще новый кусок мыла и опять погрузились.

— «Ронд», — читает Варвара сквозь воду буквы, ощущаемые четко и на ощупь. — Почему так странно называется мыло? «Ронд». Это не русское слово, а мыло — русское. И есть еще железные перья «Рондо». Мыло Рондо. Фу, какая я глупая!

Варя покрывает руки пышной пеной до самых плеч, проводит печаткой мыла по щеке, нюхает его и смеется, словно маленькая девочка.

— До чего хорошо умываться!

Волосы, свернутые тюрбаном, отягощают ее голову Она поливает из кувшина на свою склоненную шею и плечи. Холодный душ веселит ее, и она повизгивает тихонько, с девически острых грудей стекают в таз звонкие водяные струйки.

— Прекрасно! — торжествующе произнесла девушка, вытираясь жестким махровым полотенцем, быстро оделась, навела порядок в комнате.

Она с уважением относилась к вещам, сделанным на общую пользу мастерами-умельцами, радовалась купленным на собственные, заработанные ею деньги, особое пристрастие у нее к посуде.

— У нас, в наслеге, замораживали раньше квашеное молоко в ящиках, слепленных из коровьего навоза, — рассказывала она Елене Денисовне. — А изнутри, для чистоты, их обкладывали снегом и обливали на морозе водой.

Часто вспоминая свою прежнюю жизнь и сравнивая ее с настоящей, девушка чувствовала себя еще счастливее.

Такая, счастливая, она и появилась в больнице в тусклое зимнее утро и, едва переступив порог, сразу ощутила присутствие Ивана Ивановича, хотя сама не смогла бы объяснить, как догадалась об этом. Забежав на минуту в его кабинет, она нашла явные признаки того, что доктор здесь и, похоже, провел в больнице всю ночь. Но разве есть больные, состояние которых этого требовало? Варвара стояла посреди комнаты. Мысль ее работала напряженно. Она могла бы назвать наперечет всех больных хирургического отделения, знала их положение, характеры, помнила назначения врачей — память у нее была редкостная.

Именно сегодня Иван Иванович мог спокойно спать дома, а ночевал здесь. Окурки в пепельнице… Так сминал мундштуки папирос только он. По их количеству можно определить, сколько времени главный хирург пробыл тут, почему-то он долго стоял у окна, чертя чем-то острым по замерзшему стеклу: бороздки едва затянуты новым морозным узором.

В юртах якутов далекого Ягонусского наслега, где родилась Варвара, и у колхозников Чажмы совсем недавно появились оконные стекла… Раньше в окна юрт зимой вставлялись льдины.

Крест-накрест прочерчены две резкие линии, и еще раз крест-накрест. Выше знак вопроса и опять крест. Варвара смотрела упорно. Ей не было стыдно за попытку проникнуть в чужую тайну. Разве тайна дорогого человека — чужая тайна? И если у него болит Душа, если он огорчен и взволнован, то разве не хочется взять на себя хотя бы часть его огорчений?

— Что означает крест по-русски? — спросила Варвара в разгаре рабочего дня у Елены Денисовны. — Когда не молятся, а просто так…

— Какой крест, Варюша? — переспросила та, останавливаясь на бегу с мензуркой и пузырьками в руках.

— Вот такой… раз, раз…

— Не знаю, право… — сказала акушерка задумчиво. — Это уж не крест, а крестовина получается.

— Кресто-овина? А что она обозначает?

— Да вовсе ничего не обозначает. Столы делаются на крестовинах, елки ставятся…

— Елки? Нет, это не то!

14

— Я послезавтра уезжаю, Варюша, — сказал Иван Иванович.

У Варвары от неожиданности в глазах потемнело, и она чуть не выпустила из рук подносик с инструментом.

— Куда?..

— В тайгу, лечить охотников.

— А курсы?

— На курсах пока займется Гусев.

— Пока? — Варвара радостно встрепенулась, щипцы, зажимы, ножницы согласно с ее движением столкнулись на подносе, что-то упало и зазвенело.

Больного уже унесли в палату, и в операционной наводили порядок, однако с инструментом всегда нужно обращаться бережно. Будь это во время операции, каким грозным взглядом посмотрел бы Иван Иванович из-под своей белой шапочки! Но и теперь кровь прилила к щекам Варвары, и девушка, бесшумно водворив на место то, что держала в руках, торопливо наклонилась поднять оброненное. Это был любимый скальпель Ивана Ивановича.

— Уронила… — в замешательстве промолвила Варвара и сконфузилась еще больше.

Аржанов смотрел на нее, но, по-видимому, не заметил ни ее оплошности, ни смущения — печальная растерянность выражалась во всем его облике. Он уезжал по важному делу, и потому уезжал, что был лишний, его выживали, вытесняли из дома. Он страдал, а Варя ничем не могла помочь ему и вдруг почувствовала себя тем бурундучком, которому когда-то мальчишки прищемили хвост, и такие же крупные горошины-слезы навернулись на ее глазах. Она нагнулась, словно высматривала еще что-то на полу, потом выпрямилась, продолжая держать скальпель в руке, и робко спросила:

— Значит, вы вернетесь к нам обратно?

— Да, вернусь.

— С кем же вы поедете?..

— Возьму Никиту Бурцева.

— Возьмите меня! Чем лучше Никита? Я буду помогать при операциях и готовить вам стану… Елена Денисовна научила меня. Пожалуйста! — попросила Варвара, с горячей мольбой глядя на Ивана Ивановича.

— Нет, Варюша, я уже договорился с Никитой. Он приехал на курсы из тех мест, знает дорогу, будет проводником и сможет заменять каюра[1]. Ловкий, славный парень. Я стану заниматься с ним попутно, чтобы у него не пропало время: из тайги он вернется заправским фельдшером.

— Я тоже отличный каюр, — упрямо настаивала Варвара. — Могу управлять нартой самых бешеных оленей, когда они запрягаются в первый раз осенью… Они дичают на вольных летних пастбищах и рвутся из упряжки, как ветер. А быть проводником?.. Ведь с вами поедут местные каюры, они не отпустят вас вдвоем с Никитой! Надо же ставить палатку, заготовить дрова, собирать утром оленей?

— Мы поедем на перекладных.

— Ну вот, я об этом и говорю! Возьмите меня! Если вам скучно покажется в тайге, я стану петь песни и играть на хомусе![2]

— Ох, Варя! Какой ты еще ребенок! — И впервые за весь день улыбка тронула лицо Ивана Ивановича… — Ты знаешь, что могут тогда сказать про нас?

— Пусть!

— Нет, так нельзя. Я… Ведь у меня… — Доктор неловко усмехнулся углом рта. — Ведь я женатый человек, — договорил он с явным принуждением.

— А-а! — Варвара машинально провела скальпелем по краю ослепительно-белого крашеного стола: раз-раз, крест-накрест…

Нежная тень ресниц легла на ее пылающие щеки. Еще раз-раз, крест-накрест. Именно на это возражение Аржанова она могла бы ответить наиболее ясно, убедительно, но и жестоко. Она не могла быть жестокой с ним и потому молчала.

— Так-то, Варюша, — сказал Иван Иванович, чуть помедлив. — А скальпель портить не надо и стол тоже… Они нам еще пригодятся.

15

Игорь Коробицын вытер руки тонким платком и, рассеянно сунув его в карман блузы, прислушался к пробному ходу новой мельницы. Огромный барабан-жернов двинулся с шелковым шелестом — пошел без задиринки, потом в него потекла порода, и грохот дробления слился с общим шумом остальных мельниц — на флотационной фабрике устанавливали дополнительное оборудование. Игорь кивнул одобрительно слесарям и начал насвистывать новый веселенький фокстрот, причем лицо его сохраняло задумчивое, слушающее выражение.

— Хорошо! — одобрил и Тавров, наблюдая мощное движение ожившей машины. — Когда рудник даст повышенную добычу руды, мы встретим ее во всеоружии.

— Теперь вам сам черт не брат! — пробормотал Игорь; большие глаза его, такие ласковые в присутствии женщин, смотрели холодно. — Можно сказать, оторвали!

— Выполнения этой заявки нам удалось добиться легко, единодушие насчет реконструкции фабрики было полное.

— Еще бы! Все заинтересованы процентами выполнения. Но чего это стоит мне, механику, никого не интересует. А у меня собственные планы… проекты изобретений лежат.

— И стихи, — не без иронии подсказал Тавров.

— Да и стихи тоже.

— Вечера у Павы Романовны…

— Это вы оставьте! — огрызнулся Игорь. — Не могу же я остаться без общества, отдыха и развлечений! Как вам не грех!.. Вы знаете, что Аржанов уезжает в тайгу?

— Слышал…

— Почему он уезжает?

— Поездка хирурга, которого уже несколько месяцев ожидают в районе. Он и так замедлил с нею.

Игорь пытливо взглянул на собеседника: в голосе Таврова прорывалась невольная радость. Выходя из цеха вместе с ним, Игорь еще раз исподлобья посмотрел на него, но Тавров был уже задумчив.

Большая душевная тревога чувствовалась в нем. Обострился взгляд, осунулось, побледнело лицо, все черты стали резче, мужественнее. Игорь только в мечтах видел себя волевым, обаятельным человеком и очень страдал от незначительности своего облика. Лишь глаза свои он считал неотразимыми, но что значили одни глаза?! Пава Романовна посмеялась над ним, Варвара относится равнодушно, Ольга любые разговоры сводит на его работу механика, а в последнее время на литературу.

Игорь вспомнил прогулку по горам, веселое лицо Ольги, и обида на нее обернулась в завистливую досаду против Таврова.

Они шли к выходу, мимо шаровых мельниц… У каждой шумел электромотор, хлопотливо двигались ремни приводов, быстрый мах колес превращался в прозрачно мерцавшие, точно пыльные, круги. Шли мимо дробильных валков, мимо щековой дробилки, которая раздавливала с треском каменные «орехи» стальными челюстями — солидная, прочная машина, первой начинающая дробление. Навстречу инженерам сплошным потоком текла по транспортеру руда, все более крупная к истоку — бункеру, куда она поступала с рудника. Фабрика работала полным ходом.

Игорь смотрел на все взглядом знатока, представляя остальное шумное хозяйство, порученное ему: гудящие и грохочущие силы, послушные малейшему движению мастера.

«Лучше быть хорошим механиком, чем плохим поэтом», — подумал Игорь и ощутил такое облегчение, словно снял с себя тяжкую ношу.

16

Платон Логунов, как и Игорь Коробицын, рос маменькиным сынком. Но у его маменьки, кроме него, имелось еще одиннадцать дочерей. Уже немолодая, она до сих пор выглядела красивой женщиной, и отец, работавший мастером на одном из металлургических заводов Урала, крепко любил ее. Энергичная жена Хижняка и внешне и характером напоминала Логунову мать. А сестры: кроме Мани, Кати, Сони, Любочки, Лены, были Ольга и Татьяна, были Наташа, Светлана и просто Дунечка — хорошие русские имена, — и новое славное имя: Майя.

Сестры!.. Логунов улыбнулся: так весело зазвенели в его памяти их милые девичьи голоса! Он всегда с тяжелым чувством читал рассказы старых писателей о девушках — невестах из небогатых семей. Ироническая насмешка над бесприданницами, ловящими мужей, и над их, обычно жалкими, родителями бесила Логунова. Его сестры не имели приданого, не заботились о нем и не боялись «перестареть»: восемнадцать лет являлись для них не роковым рубежом невесты на возрасте, а самым разгаром учебы. Они учились в средней школе, потом в высших учебных заведениях, дружа между собой, обмениваясь жизненным опытом, платьями, помощью в учебе и смело одна за другой входили в жизнь. Приезд домой на каникулы превращался в праздник, хотя тесное родное гнездо распирало от шума и суетни выросших птенцов, готовых к отлету. Бывало трудно с питанием, а особенно с одеждой. Мать уже в молодости отказывала себе в обновах — одеть детей к началу учебного года казалось иногда непосильной задачей. Случались болезни и ссоры, но она поспевала всюду. Ее наградой и счастьем были успехи «девчонок»: два врача, агроном, учительница… Уже четверо, кроме Платона, имели высшее образование. Трое бегали в среднюю школу, только младшая сестренка не захотела учиться и стала токарем, да трое малышей сидели дома. Вся огромная семья шла в рост, всем находилось дело, и мать заботилась не о том, как сбыть лишний рот, а о тем, чтобы птенцы ее не разлетались слишком далеко. Но большая жизнь звала их: родная земля так просторна, работы везде непочатый край.

Платон Логунов работал сначала на Урале, потом его командировали на Дальний Восток. Он поехал охотно и застрял здесь, но связи с семьей не потерял: помогал матери деньгами, часто писал, а ее малограмотные письма берег и перечитывал.

Привыкнув делиться с нею самым задушевным, он сообщил ей и о Варваре, похожей и не похожей на его сестер. Его сестры шли к культуре из рабочей среды, Варвара — прямо из родового строя. Она крепко, по-настоящему врастала в новую почву. Старый романтический сюжет о европейце и девушке-туземке, способной только любить и умереть, также отслужил свое.

Последние дни Логунов дневал и ночевал на руднике, где производилась сбойка двух штреков, и не навещал Хижняков. Сбойка проходила с большими трудностями: грунт оказался на редкость неподатливым, а забойщики, новый заведующий Мартемьянов и сам Логунов, — оставшийся преданным болельщиком производства, — хотели поскорее присоединить к руднику богатую площадь для разработки. Маруся возвратилась в семью с новорожденной дочерью, и бородач Мартемьянов теперь перестал ухмыляться, когда его называли дедом.

Было утро — ранние серые сумерки — и такой мороз, что туман висел в долине над прииском, точно грязная вата. Из этих сгрудившихся на земле облаков выдавались лишь заснеженные крыши бараков да торчали кое-где острые верхушки заиндевелых лиственниц. Отроги гор терялись в белесой мгле.

Логунов уже обтерпелся на холоде, снег так звонко скрипел под его ногами, что казалось, сам воздух звенит вокруг от шагов человека. Дорога к штольне пролегала через сугробы, наметенные у подножья горы. Скоро зачернел впереди сквозь дым костра вход в подземелье. Дым смешивался с паром от тепла, выходившего из глубины рудника, пухлыми клубами висел над устьем штольни. Среди рабочих — подносчиков крепежного леса, гревшихся у костра, Логунов неожиданно увидел Ивана Ивановича. Тот стоял у огня, широко расставив ноги в полосатых меховых унтах, в собачьей дошке и длинноухой белой заячьей шапке; ружье, казавшееся маленьким, висело у него за плечом. Увидев доктора в своих бывших владениях, Логунов сорвался с обычного шага, заспешил.

— Почему вы здесь? — тревожно спросил он, забыв поздороваться.

— Почему я здесь? — переспросил Аржанов, точно просыпаясь. — Да-да-да… конечно. Я был бы на горных работах нежеланным гостем! Но тут все благополучно, я просто мимоходом: потянуло на дымок.

— Охотились? — Логунов облегченно вздохнул. — Как же в этакой мгле?..

— Я не охотился… Гулял. — Иван Иванович усмехнулся бодро — так ему хотелось, — но улыбка вышла жалкая. — Я еще ни разу не побывал на руднике, — добавил он просительно, точно боялся остаться один под грязно-серым небом. — Уедешь — и не будешь знать, как добывается золото.

— Пожалуйста! — Логунов взглянул в его тоскливо мерцавшие глаза. — Могу показать вам все работы, я-то частенько здесь бываю… Привык… Тянет к горнякам. Да и дела тут сейчас серьезные.

Они надели спецовки, вошли в клеть, спустились в один из нижних горизонтов, миновали рудничный двор, где запаслись на ходу карбидными лампами, похожими на маленькие прожекторы, и зашагали по штрекам и просечкам то светлым и людным, то похожим на звериные норы, по которым проходила не раз Ольга с Мартемьяновым. Логунов подводил доктора к интересным забоям, знакомил с шахтерами, каждого называя по фамилии, по имени и отчеству, а то просто Ваней, Петей или Лукашей. Иван Иванович смотрел на своих многочисленных тезок — иные из них оказывались и его знакомыми, — вслушивался в термины, которые мелькали в речи Логунова… и ничего не понимал.

17

Он покорно тащился за своим поводырем по кругам этого подземного лабиринта, сутулился под ливнем в мокрых просечках. Вся жизнь его виделась ему сейчас вот таким же бесконечным блужданием. Бедное радостями детство. Ученье. Работа. Снова ученье и работа — с годами все труднее и, казалось, интереснее, и вдруг пропал этот интерес и жизнь стала пресной, серой, ненужной. Почему он доктор, если не может вылечить самого себя от сердечной напасти? Не хочется есть: кусок не идет в горло; не спится, пропала способность отдыхать, связно мыслить, смутное беспокойство давит в груди, толкает с места на место. Как вырваться из этого угнетенного состояния? Главное: не с кем поговорить о своей боли-тоске. Случись такое раньше, Иван Иванович рассказал бы обо всем Логунову, но теперь, после признания Варвары, чувствовал себя перед ним виноватым: будто без нужды взял да украл у человека самое дорогое.

«Вот еще очередная нелепость!» — печально думал он, упираясь невидящим взглядом в стенку забоя.

— Вы понимаете? — спрашивал его Логунов. — Это выдвинуло рудник на первое место.

— Да-да-да. А я не работаю, проболтался целое утро…

Логунову хотелось заговорить с доктором о его личных делах, но он помнил, как тот отклонил такую попытку осенью, и, выжидая, не напрашивался на откровенность.

— Почему же вы не на работе?

— Уезжаю на Учахан. Сделаю сегодня еще одну операцию, а послезавтра еду… Месяца на два.

— Совсем уже собрались?

Хирург кивнул в смутном недоумении: ведь Логунов сам сообщил ему о приглашении в тайгу, на днях вместе с ним обсуждали возможности работы на Учахане, а перед отъездом доктора он запропал куда-то. Где же было догадаться выбитому из колеи Ивану Ивановичу о старой болячке секретаря райкома — золотом руднике!

Они пробирались, горбясь, по какому-то узкому ходу. Качающийся свет ламп скользил снизу вверх по столбам крепления, по нависшему бревенчатому потолку. Пахло землей и гниющим деревом.

— Ольга Павловна рада моему отъезду и обращается со мной, как с надоевшим гостем, — громко в тесном сумраке сказал доктор.

Логунов молча замедлил шаги, чувствуя, что теперь Аржанов расскажет все.

— Мы давно уже живем, как чужие, — говорил тот за его спиной незнакомо звучащим голосом. — Ужасно, что все понимаешь, а вырваться, уйти самому нет сил.

У Логунова холодные мурашки пробежали по плечам — такая тоска двигалась за ним. Иван Иванович, слышно, споткнулся и умолк.

— Может быть, к лучшему то, что вы на время уедете, — сказал Логунов, хотя совсем не был заинтересован в его отъезде: если за это время Ольга уйдет от мужа, то Варенька потом не отступится от него. После разговора Игоря Коробицына со Скоробогатовым Логунов сам замечал многое в развитии семейной драмы, но так верил в превосходство хирурга над Тавровым, что все тревоги его представились ему вдруг пустяками. — Не ошибаетесь ли вы? — мягко спросил он. — Мне кажется, дело в том, что Ольга Павловна стремится только к хорошей человеческой самостоятельности. И надо помочь ей в этом. Не получается?.. Значит, вы не так подошли. Возможно, издали-то легче разберетесь в своих отношениях.

— Как знать… — пробормотал Иван Иванович.

— Теперь куда? — спросил Логунов, тоже погрустневший, когда они вышли обратно на рудничный двор, залитый светом электричества.

— Пойду собираться в дорогу. Домой — нельзя сказать. В четыре часа — в шестнадцать ноль-ноль, как говорят военные, — у меня операция назначена. Обычно я их с утра делаю, а сейчас развинтился и все идет через пень колоду!

18

— Дайте, я подержу его на руках немножко… Господи, какой он трогательный! — Ольга бережно подхватила ребенка под спинку и голову и приподняла, любуясь им, остро ощущая молочный его запах. — Здравствуй, милый! Ты еще не умеешь смотреть: у тебя глазки разбегаются. Наверное, ты удивлен: столько на свете оказалось разных разностей! Правда?

— Своих надо заводить. Нечего на чужих-то зариться! — с добродушной грубоватостью сказала толстуха бабушка, забирая от Ольги младенца.

— Что поделаешь, если материнство обернулось горем! — Ольга с жадным вниманием последила, как старуха упрятывала крошечные цепкие ручонки внука и как упрямо, хотя и бессмысленно, он старался высвободить их из-под пеленок.

— Еще родите. Успеете! — утешила Пава Романовна. Она сидела на кровати в узкой юбке, не закрывавшей ее круглых колен, туго обтянутых чулками, и расстегивала кофточку: был час кормления. — Урегулируйте прежде сердечные дела!

— Вот какая вы… смешная! — не то с упреком, не то с досадой промолвила Ольга.

Пава Романовна, принимая от матери нарядный сверток с живой куклой, пожала плотными плечиками.

— Какая есть! Зато вижу на полметра в землю! Меня-то не удивишь разными разностями… Верно, малыш? — С этими словами она нежно расцеловала красненькое личико сына. — Прелестный мальчишка! Вылитый отец, клянусь честью!

— Он правда похож на Пряхина, — не скрыла удивления Ольга.

— А на кого ему еще походить? — с недоумением спросила Пава.

— Вы сами говорили…

— Мало ли что я говорила! Надо же было воздействовать на вашего главного хирурга! Как, мол, оправдаться перед мужем, если факт налицо! Просто я не хотела рожать еще раз, но Иван Иванович оказался бесчувственным. Да теперь я и не сожалею об этом. Тем более такой чудненький фактик! — Пава Романовна снова расцеловала ребенка, и невозможно было понять, когда же она говорила искренне.

— Вам легко жить: вы всем довольны, — сказала Ольга.

— Я просто не привыкла задумываться, не люблю хныкать и портить людям настроение. — Бархатные шнурочки бровей Павы Романовны чуть сдвинулись. — Мало ли чем я недовольна! Может быть, во мне тоже существует понятие, что я зря пробарахлила всю жизнь. Из меня, наверно, вышла бы артистка и, уж во всяком случае, хороший директор клуба или театра. Тут-то уж я показала бы класс! Это бы мне пошло. — На лице Павы Романовны появилось заносчиво-задорное, немножко дурашливое выражение, словно она уже видела себя с портфелем под мышкой.

Ольга смотрела и улыбалась, вспоминая ее огневую пляску…

— Конечно, теперь мне уже трудно взяться за что-нибудь, — снова с прежним благодушием продолжала Пава Романовна. — Отяжелела! Материальное положение у нас прекрасное, Пряхин меня балует… У него там разные прибавки, надбавки… Смотрите, какой подарок он сделал мне на зубок: настоящий панбархат! Но и забот у меня порядочно: дом все-таки держится женщиной. Детей воспитываю. Шутка сказать: целая тройка! Вам тоже надо бы, но о вас другой разговор… Как вы сейчас работаете? Пишете? — спросила она, трогая что-то мягкими пальчиками на лице заснувшего ребенка.

— Да. Столько нового, хорошего произошло за это время в районе. Бери любое, и обо всем хочется писать. — Светло-зеленые глаза Ольги с ярко-черными большими зрачками сразу распахнулись широко, серьезно, вдумчиво. — У меня все сейчас сосредоточено на работе!

19

Заседание бюро окончилось поздно.

«Каким цепким и дальновидным должен быть секретарь райкома, чтобы все решить правильно, — думал Логунов, шагая по улице. — Хорошо, что есть на кого положиться! Спрашивать надо построже: но очень дельный народ и политически подкован крепко».

За последнее время Логунов даже похудел.

«Каждый руководящий работник должен чувствовать себя на своем месте, — размышлял Платон в свободные минуты. Только тогда будет забота о наилучшем использовании подчиненных людей. Конечно, не райком определяет, кому кем быть и что делать. Он дает лишь общее направление и рекомендацию, не подменяя ни хозяйственников, ни советских работников. Но для этого надо знать кадры, чтобы потом не краснеть. Лучше даже ругнуть вовремя, чем оказаться перед вопросом о пригодности выдвинутой кандидатуры».

«Значит, зевать некогда! — отметил Логунов, вспоминая отчетный доклад директора совхоза, заслушанный на бюро. — Указали на недостатки, а завтра мне самому садиться за книжки, которые обещал подобрать агроном. Седьмой месяц на этом посту… Сначала показалось: работаешь, работаешь — но ничего определенного не достигнуто. Однако прошел квартал, другой, и становится заметно, мобилизован ли народ по-настоящему… Теперь уже самому интересно быть в курсе событий».

Логунов взглянул в синее небо, искристое от холодных звездных огней, и лицо его смягчилось. Что может быть прекраснее хрупкой ночной тишины, скованной морозом? Точно пушечный выстрел, раздается взрыв наледи, лопнувшей на реке. И снова тишина. Синим блеском вспыхивает иней на белой ветке, фарфорово отсвечивает санный след на дороге, чистой, гладко уходящей вниз к речке между пышными обочинами. По этой бы дороге на салазках, как в детстве! Только бы руки не подружки-сестренки, а Варвары обнимали его. Промчаться, поднимая снежную метелицу, навстречу жгучему ветру, слышать светлый девичий смех, расцеловать в сугробе запорошенное снегом милое лицо!

Логунов подошел к дому Хижняков, крепко рванул дверь, основательно утепленную Денисом Антоновичем, мастером на все дела.

У плиты на низеньком табурете сидела Варвара и играла на хомусе. Она кивнула Логунову молча, но яркие, точно нарисованные ее губы, занятые хомусом, улыбнулись. Девушка ударяла согнутым пальцем по краю гибкой пластинки, вставленной в железку, похожую по контуру на ключ от английского замка, дышала, дула на нее, и тихие звуки, как нежная жалоба, колебались, дрожали в воздухе. Это была музыкальная импровизация, понятная немногим.

— Мечтаешь, Варюша! — сказал Логунов, сняв дошку и поздоровавшись с Еленой Денисовной и Хижняком.

— А вы, Платон Артемович, не научились еще понимать, о чем она напевает? — спросил Хижняк, вглядываясь в лицо Логунова и не зная теперь, чему приписать разительную перемену в нем.

Сам Хижняк готов был посочувствовать трудности новой работы Платона, но Елена Денисовна с женским упорством сводила все на сердечные переживания и сумела-таки утвердить свое мнение.

— Кое-что начинаю понимать, — ответил Логунов спокойно.

— Правда? — с оживлением спросила Варвара, отнимая от губ хомус. — Вот сейчас…

Логунов склонил голову, вслушиваясь в звонкий шепот, перебиваемый мелодическим журчанием-смехом, но чем дольше вслушивался, тем мрачнее становилось его лицо.

— Довольно! — Варвара метнула на него взгляд из-под приспущенных ресниц. — Хватит, Платон Артемович, а то вы разгадаете все мои тайны. Мне хочется сберечь кое-что для себя.

— Скупая ты! — промолвил он тихо.

— А что, Варя, можно ли на этом хомусе сыграть настоящую песню? — поинтересовался Хижняк, подъезжая к ним на своем табурете. — Ну, хотя бы ту, которую ты пела недавно?

— Песню о кукушке? Нет, у хомуса очень маленькие возможности. Это инструмент для девушек… В детстве мне так хотелось поскорее научиться играть на нем! Я завидовала, когда старшие сестры делились секретами, наигрывая на хомусе.

— Чего же тебе больше хотелось: научиться играть или иметь секреты? — ласково спросила Елена Денисовна, тоже подсаживаясь поближе со своим рукоделием.

— И то и другое казалось заманчивым. — Варвара запеленала в носовой платок свой инструмент и опустила его в нагрудный карманчик. — Сейчас учусь петь русские песни, очень полюбила русскую музыку. Хомус для меня — всегда милая-милая колыбельная. Играю — и мне вспоминаются наши долины, юрты, табуны диких лошадей в горах, где качаются над снегом высокие желтые травы. Якуты пришли издалека лет шестьсот назад. В наших сказках говорится о львах и орлах, о море. Мы пробились на север со стадами коров и коней, как кочевые скотоводы, но нам трудно здесь жилось и бедно, пока не появилась Советская власть. А теперь? Что творится теперь на севере? Мы-то все знаем! Давайте споем ту песню, которую принес вчера Денис Антонович.

Хижняк подкинул в печь еще совок угля, сел опять на место и, глядя, как тлели в печи золотые искры, запел приятным тенорком:

На рейде ночном легла тишина…

Елена Денисовна и Логунов дружно поддержали, а чуть помедля, точно примерившись, вступила Варвара, и ее высокий грудной голос светло влился в маленький хор.

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

20

— Может быть, придется и нам уйти в море, — сказал Хижняк. — Военные дела разыгрываются сильнее с каждым днем. Сегодня сообщали, что правительство Соединенных Штатов намерено просить конгресс об отмене закона о нейтралитете. Во как! Зачесались руки и у американских торгашей, нельзя ли, дескать, погреть их над огоньком, разложенным Гитлером! Они выпустили опять новые самолеты — «летающая крепость» — и требуют разрешения для своих судов перевозить военные материалы в Англию.

— Англия-то все-таки не чужая страна для Америки, — заметила Елена Денисовна. — Они вроде сестры.

— Эти сестры один раз уже вцепились друг дружке в горло! Капиталист с отца родного две шкуры слупит! Одним словом, времена нейтралитета кончаются. Кончились уже. Ежели в дело ввяжется Америка, то начнется настоящая мировая война. Не одолев Англию, Гитлер кинется на нас. Он как бешеная собака: мечется из стороны в сторону, пока его не пристукнут. Наверно, придется и нам повоевать?

— Похоже на то, — задумчиво кивнул Логунов. — Когда вы в гражданскую воевали, мы еще пешком под стол ходили. Нас-то уже Советская власть вырастила. Теперь наш черед защищать ее.

— Ты пойдешь на фронт, Платон? — спросила Варвара с прежней непринужденностью.

— Само собой. А ты разве не пойдешь?

— Я медицинская сестра, и комсомолка я, — ответила она с достоинством.

— А я кавалерийской бригады фельдшер, — заявил Хижняк, сразу приосанившись.

— Значит, останусь только я с ребятишками. Нам и здесь хватит дела, — серьезно сказала Елена Денисовна.

— Какая это песня о кукушке? — спросил Логунов Варвару уже у порога.

Ему не хотелось уходить: своя холостяцкая комната в общежитии не манила его.

— Якутская песня о весне. — Варвара остановилась рядом с ним, стройностью и легкостью движений напоминая дикую козу: чуть шевельнись — и, как стрела, махнет прочь. — Я ее спою в другой раз, — пообещала девушка, доверчиво приближаясь к неподвижному Логунову. — Там такие слова: моя красивая серая птичка возвещает, что наступило богатое лето, зазеленели шелковые узорчатые травы под сияющим солнцем. И много еще… Хорошая песня, но звучит она печально. Очень печально!

Увлекаясь разговором, Варвара трогает за руку или берет под локоть приятного ей собеседника, женщину погладит по плечу, даже возьмет за талию, только к Ивану Ивановичу обращается всегда очень сдержанно.

Логунов хорошо изучил эти ее особенности.

— Ты стала грустить в последнее время, — вырвалось у него.

Маленькая неосторожность — и Варвара отшатнулась, отняла ладонь от рукава меховой дошки Логунова.

— Уже поздно. Мне завтра нужно рано вставать.

Она даже попыталась сделать зевок, но рассердилась на свое притворство и добавила просто:

— Вам пора домой, Платон Артемович!

— Совсем не пора! И вовсе не хочу я домой! — протестовал Логунов уже за дверью, на морозе, но его протеста никто не слышал.

Он стоял возле дома и смотрел на окна, густо затканные морозным узором, по матовым стеклам двигались черные тени, шевелились на перекрещенных полосах света, желтевших на снегу. Логунову было грустно, однако он не чувствовал холода одиночества.

«Тяжел, очень тяжел, но не безнадежен», — вспомнились ему слова Ивана Ивановича, сказанные об одном оперированном больном. — «Да, а как он сам?» — подумал Логунов и посмотрел на окна квартиры доктора.

Там светилось только крайнее окно — рабочая комната Ивана Ивановича, остальные три слепо глядели в темноту тусклыми бельмами замороженных стекол. Тоской повеяло на Логунова от этой, точно выморочной, половины дома. Он вспомнил разговор с Иваном Ивановичем на руднике и решительно поднялся на крыльцо, занесенное снегом, постучал, подождал минуту и еще постучал. Дверь медленно, трудно распахнулась. Иван Иванович, смутно белея лицом, стоял за порогом.

— Войдите! — сказал он тихо, не узнав Логунова.

Логунов захлопнул дверь и пошел за хирургом по неосвещенному коридору. Только теперь он почувствовал, что поступил бестактно: может быть, доктор уже раскаивался в своей исповеди, как в слабости, недостойной настоящего мужчины.

— A-а, это вы! — произнес Иван Иванович, взглянув в лицо ночного гостя, когда они вошли в комнату. — Я думал, вызов к больному. Очень рад вас видеть у себя! Очень рад! — повторил он, но свежевыбритое лицо его оставалось пасмурным. — Как видите, работаю.

Он кивнул на разложенные рукописи. Белый лист высоко торчал из пишущей машинки, под лампой, затененной бумажным абажуром.

— Помешал вам?

— Нет, нужно и отдохнуть. Очень много работаю. Наверстываю. На днях отправляюсь в свое путешествие, довольно откладывать. — Тут только Логунов рассмотрел вещи, сложенные в углу, и постель на диване. — Ольге Павловне нездоровится… — начал было доктор, поймав взгляд Логунова, брошенный на его одинокое ложе, но вспомнил, что ему все известно, махнул рукой и сказал с горестью: — Живу и не живу! Страшно, Платон Артемович, если некуда уйти! Раньше мне казалось, что в таких случаях нужно действовать очень решительно: рвануть, и все. А вот даже подумать боюсь, что это не болезнь, не каприз женщины. Легко тому рвануть, у кого есть что-то на стороне или когда чувство уже перегорело, а когда любишь… Да что говорить! Хотите чаю?

Логунов пил чай у Хижняков, но взглянул на подтянутые щеки хозяина и согласился.

— Она спит. Пожалуй, в самом деле прихворнула. В такие морозы целыми днями ездит по району. То на нартах, то на грузовик пристроится. — Иван Иванович забрал по пути пепельницу с окурками и вышел на кухню.

Логунов осмотрелся. Еще чувствовалась заботливая женская рука, но как будто хозяйничала посторонняя женщина: пришла утром, прибрала, смахнула пыль — и до завтра, оттого домашний кабинет напоминал канцелярию, где заночевал кто-то из сотрудников.

«Неужели Ольга Павловна воспользуется его отъездом и уйдет совсем? — с острым сожалением подумал Платон. — Прискорбная история! Но отсоветовать ему поездку я не могу! Не только потому, что мы слово дали и там ждут доктора, а потому еще, что нельзя им сейчас оставаться вместе в таком состоянии. Его отъезд поможет обоим выпрямиться. Вмешиваться и уговаривать их на мир и любовь просто невозможно: тут и ссоры-то не было. Произошел какой-то скрытый глубокий надрыв. А очень жаль! Теперь, когда Ольга Павловна стала работать, могла бы сложиться у них замечательная семья!»

21

— Чай уже готов! — сказал Иван Иванович, появляясь в дверях с чайником. — Сейчас печи топятся до поздней ночи.

Легко двигаясь по комнате, он перенес на диван машинку, собрал бумаги и ловко расставив на столе посуду, стал доставать то из шкафчика, то с окна из-за занавески масло, сыр, початую бутылку коньяку и банки консервов — видимо, привык опять обходиться без женской помощи.

— Выпьем за дружбу! — сказал он, усадив гостя и усаживаясь сам. — Спасибо, что зашли. А я явился из больницы и сразу к машинке. Все-таки работа — лучшее средство для успокоения, — добавил он, но вдруг задумался и долго сидел так, забыв о Логунове. — Давайте выпьем и за любовь, — встрепенувшись и не заметив сделанной им длинной паузы, предложил он. — Что вы так на меня посмотрели? Ведь мир хороших человеческих чувств не изменился оттого, что с одним чудаком произошло крушение. И этот чудак не сделался скептиком, не впал в пессимизм…

Логунов представил свои отношения с Варварой и, тоже забыв о рюмке, сказал убежденно:

— Сделаться разочарованным скептиком может только самолюбивый эгоист. Такой считает, что его обязательно должны ублажать, а раз нет, раз его обидели, обделили или обманули, он начинает чернить все на свете. А жизнь так богата, так разнообразна!

— «Прекрасное — это жизнь», — процитировал Иван Иванович. — Значит, самое прекрасное — народ, потому что он вечен. А маленький скептик в любую минуту может прекратить существование. Я хочу быть частицей народа, и я верю в прекрасное. — Лицо доктора поразило Логунова выражением светлой скорби. — Говорят, любовь слепа, — продолжал он, почти вдохновенно, — а, по-моему, у нее тысячи глаз; ведь находит же она одного своего среди миллионов, и не лучшего выбирает, а необходимого.

«Какой ты хороший! Какой ты умница! — с сердечным волнением подумал Логунов. — Но как ты дал возможность другому стать между вами? Да, плохо пришлось бы Скоробогатову, если бы он оскорбил не чудака Коробицына, не Ольгу Павловну, а чувство самого Ивана Ивановича. Этот разнес бы его вдребезги. Но по-настоящему, по партийному он сам должен осудить себя, подумав хорошенечко, что произошло в семье».

— Почему же тогда разочарования? — словно проверяя искренность слов доктора, спросил Платон.

— Плохой выбор. Значит, человек поспешил и взял не то, что надо. — Нервная судорога исказила на миг черты Аржанова. — Нельзя спешить с этим делом. Ведь тут вопрос всей личной жизни. Голубчик, Платон Артемович! Женитесь только тогда, когда не сможете дышать без вашей избранницы, — добавил он с жаром. К сожалению, в таком состоянии трудно определить, могут ли дышать без нас!.. — поправился он, — вспомнив, что Логунов уже выбрал, и выбрал тоже несчастливо, — опустил голову, и первые ранние седины сверкнули в его густых волосах.

— Произносим тосты, а рюмки стоят… — невесело пошутил Платон, испытывая противоречивое чувство расположения и ревнивой досады. — За вашу поездку! Желаю вам успеха. Вы встретите там столько трудностей и таких хороших людей!.. Поездки по северу запоминаются на всю жизнь.

— Да, я знаю заранее, что эта поездка мне запомнится!.. — Иван Иванович горько усмехнулся, выпил и потянулся за закуской. Глаза его засветились знакомой Логунову искоркой. — Я открою в тайге маленькую больничку, а если попадутся особенно интересные больные, привезу их сюда, чтобы изучить всю историю болезни. Вот недавно у меня был случай… — И уже с увлечением Иван Иванович стал рассказывать о больном с какими-то мудреными осложнениями в симпатической нервной системе. — Я его вырезал. Огромный! Вот такой! — Хирург отмерил ногтем на кончике вилки длину около двух сантиметров, никак не вязавшуюся в представлении инженера Логунова со словом «огромный»; размышляя, Логунов улавливал дальше лишь отдельные слова. — Отодвигаю сонную артерию… очень глубоко… Я даже не сразу смог выбрать его оттуда. Когда больной проснулся, резкие боли в руке уже исчезли.

— Ревматизм? — все еще рассеянно спросил Логунов.

Иван Иванович озадаченно всмотрелся в него.

— Повреждение плечевого сплетения при автомобильной катастрофе. Первая операция сделана в Укамчане. Ревматизм? — Доктор тихо, но от души рассмеялся. — Надо же придумать! Впрочем, когда вы меня водили по руднику, я тоже в вашем деле ничего не понял.

22

Ольга сидела в столовой, накинув на плечи пуховый платок и громко читала простуженным голосом написанную ею заметку. Она была одна в квартире и проверяла на слух свое очередное произведение. Недавно областной радиоузел передал ее очерк о знаменитом следопыте из охотничьей эвенской артели, и Ольга, прослушав передачу, чуть не заболела от досады: оказались и слащавые красивости, и лишние повторения слов.

«Не корреспонденция, а дамское рукоделие! — жестко сказала себе Ольга. — Зачем засорять газету словесным мусором? Твои короткие колонки в ней должны быть как окна в таежный мир, и незачем на чистое стекло наводить затейливые узоры; а то посмотрят да ничего сквозь них и не увидят. Выходит, просто писать труднее всего!»

— На этот раз как будто хорошо, — решила Ольга, снова бегло просматривая заметку.

«Тайга застыла от суровых морозов, но весело блестят среди деревьев, утонувших в снегу, огни нового колхозного поселка…»

Взяв карандаш, Ольга переправила:

«Сурова тайга, побелевшая от морозов, но радостно сияют среди снегов огни колхозной новостройки».

И еще раз перечеркнула она эти строчки: «Застыла от мороза тайга, но радостно светятся огни новостройки».

— Дальше ведь вся речь идет о колхозе. Только завтра прочитаешь, и опять найдется, что вычеркнуть и поправить. Для газеты самое важное — схватить суть факта, но читателю требуется еще и представление об этом факте. Не могу же я ограничиться сухим сообщением: «Колхозники-эвены переехали в новые дома». Ведь они лет двадцать назад не имели понятия о житье в настоящем доме.

Вспомнилось, как бабка-эвенка, скинув меховой нагрудник, купала внука в ванночке, взгромоздив ее на стол, поближе к теплу и свету. Младенец бил по воде руками и ногами, таращил раскосые глазенки на светлый пузырек электрической лампы. Ребятишки постарше тоже взобрались на стол, смеялись, глядя на довольного братца, и толкались, мешая бабке… А на улице мороз шестьдесят градусов!

С новосельем, граждане! Со вступлением в счастливую жизнь! Какими словами надо рассказывать о таком?!

Стукнула дверь, и Ольга насторожилась. Иван Иванович ушел на работу в последний раз перед поездкой, ему еще рано вернуться. Пава от самого порога начинает бранить мороз и удивляться причудам природы, охочей до всяких крайностей. У Елены Денисовны своя манера входить в дом: тщательно прикроет дверь, вытрет ноги, Варвара вбегает легко и стремительно, словно олененок. Неужели Тавров?.. Но послышался голос Логунова:

— Есть кто в доме живой?

Ольга с первой встречи относилась к нему тепло; с ним, как и с Хижняками, она держалась запросто, словно это был друг ее юности.

Здороваясь с Платоном, она сразу вспомнила разговоры с Еленой Денисовной и с глазным врачом Иваном Нефедовичем. Потому, что все они одинаково относились к ее мужу, она без труда разгадала настроение и намерение Логунова.

«Дорогая Ольга Павловна! Почему бы вам не поехать в тайгу вместе с Иваном Ивановичем? — сказал ей вчера Широков, и его морщинистое под зачесом жестких волос лицо выразило почти родственное чувство. — Ведь там и для вас столько интересного нашлось бы…» — «Не могу. Даже не думала об этом». — «А вы подумайте, — настаивал тот мягко, но решительно. — Вообразите, как ваше присутствие облегчило бы ему выполнение его серьезной миссии». — «Я только помешаю…» — «Не может быть. Вы посмотрите, до чего печальный он ходит в последнее время. Простите, но вчуже переживаешь: такой человек расчудесный… Ей-богу, какие-нибудь пустяки совершенные…» — «Нет, не пустяки! Но не надо говорить об этом», — ответила Ольга, не удивляясь и не обижаясь.

«Вы разве поссорились? — прямо спросила Елена Денисовна. — Нет? Тогда приласкайте его, развеселите. Ведь он так любит вас! Что это, мы просто не узнаем Ивана Ивановича: и работает и шутит, а в глазах земля черная…»

«И Платон Артемович, конечно, с тем же пришел, чтобы уговаривать меня помириться с мужем, — подумала Ольга. — Все они волнуются за него, я и сама вижу, как ему тяжело. А мне-то разве легко?! Конечно, расчудесный человек и работу большую ведет, но что я могу теперь?..»

— У каждого свои заботы, — заговорила она невесело, не глядя на Логунова. — Я вот сижу и целый день ломаю голову, как лучше составить фразу, чтобы написать коротко, но ярко и интересно. Мне это очень нужно, а для вас — совершенные пустяки…

— Отчего же пустяки! Что вы, Ольга Павловна, у вас замечательная работа. Печать — это оружие идеологического фронта, возможность широкого живого общения между людьми. Тут для нас все важно от романа до газетной информации в пять строчек. Содержание наша жизнь дает богатейшее, а над формой надо трудиться вам — литераторам.

Никто, кроме Таврова, не разговаривал так с Ольгой, и, рассказывая Платону о своих поисках, планах и надеждах, она расцвела.

Логунов смотрел на нее и радовался ее воодушевлению. Уже собираясь уходить, он остановился в передней, машинально комкая в руках ушанку.

— Ольга Павловна, я не как секретарь райкома, а просто по-дружески хочу вас спросить… У меня мало опыта в семейной жизни. Да, вернее, и нет еще. Скажите, что у вас произошло?

С минуту Ольга молчала.

— Я сама не знаю. Как будто ничего и не произошло, а мы стали чужими. Иван Иванович очень добрый человек, но почему-то относился ко мне не то высокомерно, не то небрежно. Я чувствовала себя так: вот оступилась однажды по своему легкомыслию и попала в яму, а он видел и руки не подал, чтобы вытащить меня оттуда. У самой-то не хватило соображения, как выбраться!..

23

Варвара стояла у плиты, ожидая, пока нагреются сковородки. Целая стопа блинов уже возвышалась возле нее на тарелке.

— Придумал же кто-то такое трудное печение! Чуть неловко повернешь ножом — и оно разрывается, как мокрая бумага. Но посмотрите, кажется, я здорово освоила выпуск этой продукции!

Елена Денисовна не ответила, выдворяя из комнаты косматую ездовую собаку, которая следовала за ней от самого магазина.

— Вот навязалась! Нагнали сюда всякого собачья паршивого! Свежую рыбу унюхала в сумке и воет. — Хижнячиха выглянула на крылечко, где скулила собака, энергично прихлопнула дверь и стала развязывать заиндевевшую шаль. — После обеда будем делать пельмени — подорожники Ивану Ивановичу. Мы их настряпаем и наморозим сотен шесть — целый кулек. Пельмени зимой в дороге — первое дело.

— Хорошо, будем делать пельмени.

Минут десять Варя молча двигала локотками, порозовевшими от жара. Рукава ее блузки были для удобства высоко подвернуты, голову туго обтягивала белая косынка.

Сняв последний блин, она резко обернулась к своему шеф-повару и, взмахивая большим ножом, сказала с обидой:

— Ну почему он не берет меня с собой! Я все умею! Помогала бы ему и как бы я берегла его!

— Чудная ты, Варюша! Твое дело девичье, как же ты одна поедешь с мужчинами?

— Подумаешь, одна! Наши девушки — и эвенки тоже — в пути незаменимые работники. Мы умеем ставить палатки, собирать и пригонять к табору оленей. Я у себя в наслеге работала батрачкой. Могу и оленя зарезать… Вам кажется страшно, а для меня простой труд! Мне приходилось…

— Будет молоть-то! — перебила Елена Денисовна. — Такая ты миленькая девушка… Какая тебе нужда мясником быть?

— А что тут позорного? Надо человека жалеть, а не животное! Вы мне не верите? Думаете, я хвастаю? — Варвара метнулась к двери. — Хотите, я сейчас зарежу эту собаку?

— С ума ты сошла, Варя! Ишь, развоевалась! Что о тебе Иван Иванович подумает? Вот, скажет, живодерка какая! — И Елена Денисовна непривычно сурово поглядела на тоненькую фигурку, присевшую возле собаки с ножом в руках.

Варвара тоже сурово смотрела на собаку. Крупная колымская лайка стояла перед ней, широко расставив сильные лапы, помахивая хвостом. Взгляд ее светло-карих глаз был дружелюбен. Такие лайки водились и у лесных охотников, там их уважали как первых помощников. Эту только впрягали, как оленя, в нартенную упряжку, но зарезать ее почему-то считалось живодерством.

«Что скажет Иван Иванович?» Варвара посмотрела на свои руки и вдруг, не выпуская ножа, обхватила собаку за косматую шею и залилась слезами, пряча лицо в ее нахолодавшей шерсти.

— Ох, Варя! — промолвила Елена Денисовна, впервые поняв, что творилось в душе девушки. — Бедный ты мой детеныш и глупый какой!

— Ольга Павловна придет? — спросила Варвара перед обедом, оглядывая накрытый стол.

— Нет, ей нездоровится сегодня.

— А Иван Иванович все равно уезжает? — Варвара с робкой надеждой посмотрела на Елену Денисовну.

— Все равно. Без него она скорее поправится, — сердито ответила та, отделяя порции в кастрюльки маленького судка.

— Дайте я отнесу! — вызвалась Варвара и стала составлять кастрюли и сцеплять их дужкой.

— Да ты хоть платок накинь! — сказала Елена Денисовна, с сомнением глядя на ее порывистые движения.

«Там бы еще не начудила! — подумала она с беспокойством. — Вот своеобычная: убежала-таки в одном платье!»

Варвара мигом проскользнула мимо окон, особенно черноволосая и розовощекая среди матовой белизны снега, и, держа на отлете судки, легко взбежала по ступенькам.

— Я принесла вам обед! — сообщила она, едва вошла в переднюю Аржановых и с трудом перевела дыхание.

У нее даже заныло, а потом страшно забилось сердце, хотя она совсем не ожидала увидеть сейчас Ивана Ивановича, который был на работе. Но вот Ольга — его жена… Чем эта женщина заслужила преданность такого человека? Разве ее волосы, белые с желтинкой, будто мох ягель, лучше черных кос Варвары? А эти бледные щеки? Круглые глаза, окруженные густой синевой, блестят тревожно, как у пойманной оленихи, и очень высокая кажется она, завернутая в полосатую материю, наверно, очень теплую!

— Зачем вы беспокоитесь! — мягко сказала Ольга. — Мне не так уж плохо, и я сама приготовила бы…

— Все равно: на шесть человек или на восемь — небольшая разница, — угрюмо ответила Варя.

Она стояла посреди комнаты, опустив руки (судки Ольга унесла на кухню), и поводила вокруг пытливым взглядом. Много книг, блокноты, бумаги на столе Ольги. Здесь она работает… Варвара читала в газете очерки и заметки Ольги. Очень хорошо. Но почему Иван Иванович стал для нее лишним?!

— Мне вас жалко! — Голос Варвары прозвенел, как туго натянутая струна.

То ли от волнения, то ли от другого чего, она сказала это с вызовом.

Ольга, появившаяся на пороге комнаты с пустой посудой в руках, вздрогнула от неожиданности. Глаза ее сделались еще больше. С минуту обе молчали, глядя друг на друга.

«Зачем вы мучаете Ивана Ивановича? Вы и себе делаете несчастье, когда обижаете его», — хотела сказать Варвара, но не смогла: во рту и в горле так пересохло — не повернуть языком. Только такой, как смотритель построек, предложивший ей целый день сидеть дома и играть на патефоне, может стать лишним. Другое дело Иван Иванович! Он радуется успехам девушек на фельдшерских курсах, он выдвигает молодых врачей, доверяя им все более сложное участие в его операциях. И как хорошо он смеется, и как грозно ругается, но в последнее время он чаще молчит…

— Почему вам жаль меня?

Варвара будто не слышала, продолжая смотреть перед собой остановившимся взглядом, и не брала протянутых ей судков.

— Посуда чистая… Я ее вымыла, — тихо сказала Ольга, проводя гибкой ладонью по донышку нижней кастрюльки.

Тогда Варвара совсем расстроилась.

— Мне вас обоих жалко. Как вы можете отпускать его в далекую поездку в таком плохом настроении? Ведь он не заслужил, чтобы к нему дурно относились! Лучше его никого нет.

— Вы думаете?

— Думаю, потому что знаю, какой он хороший.

— Вы… Вам он нравится?

— Очень! — наивно, искренне, серьезно вырвалось у Варвары.

Грустное выражение Ольги сменилось настороженностью: что-то похожее на ревность шевельнулось в ее душе и погасло.

— Да, он правда хороший, — сказала она сдержанно. — Просто мы оба не поняли друг друга и вот отошли…

24

— Я ровесница Октября, а родилась на Олекме. Сюда наша семья приехала уже после гражданской войны. Мы — мои сестры и я — были тогда, как эти. — Варвара кивнула на трех девчонок, приведенных в гости к Наташке.

Девочки сидели на полу, застланном мохнатыми шкурами, разбирали лоскутки, нянчили Наташкиных кукол и разговаривали отчего-то шепотом.

— Одна-то одолеет за вечер нас всех, а в компании сами преспокойно занимаются, — сказала Елена Денисовна, взглянув на детей. — С ясельного возраста прививаются им общественные навыки! — Она добродушно засмеялась и снова принялась орудовать скалкой: так и полетели к рукам женщин круглые маленькие сочни.

Они все сидели возле стола, запорошенного мукой и заставленного мисками с мясным фаршем. Готовые пельмени уносили на железных листах в кладовку — морозить.

Пава Романовна, забежавшая на минутку к Ольге, пришла на стряпню вместе с нею. Она сидела веселая, вся запудренная мукой, хотя больше болтала языком, чем шевелила руками.

— Нет, я не отвела бы своих детей в садик! Общественные навыки — это успеется. Пусть детство запомнится им, как золотая, беспечная пора. Домашний очаг теплее. Правда, у меня все бабушка, она теперь и с малышкой возится.

— А мы очень сурово росли, бедно, — продолжала Варвара, необычно словоохотливая и взвинченная. — Мой отец на Олекме имел только шесть коров…

— Шесть коров! — удивились женщины.

— Это очень мало для оседлого скотовода, — возразила Варвара, заботливо закругляя гибкими пальцами слепленные уголки пельменя. — Наши коровы давали не больше двух литров, а пища бедных якутов — молочные продукты да лапша из сосновой заболони. И рождались у нас в семье только девочки: пятеро было. Одна другой меньше. Это тоже озлобляло отца. Ведь когда рождался мальчик, семья получала в наслеге надел земли, а на дочь ничего не давали. Зато доставалось колотушек и нам и матери! У якутов раньше полагали, что женщину надо бить почаще. В детстве родители били, потом мужья злость срывали за бедность да за падеж скота, за обиду от начальства. И странно!.. На своей первой родине мы, якуты, наверно, были кочевниками. Здесь же, на севере, скот сделал нас оседлыми. Зима девять месяцев в году, морозы больше шестидесяти градусов. Лошади обросли косматой шерстью и привыкли пастись круглый год на воле, дичают, жиреют. А коров надо держать в тепле, кормить сеном. И лето превратилось для якутов в сплошной сенокос. Но богачи — тойоны захватили лучшие земли. Из-за покосов шла борьба…

— Классовая борьба, — солидно вставила Пава Романовна.

— Мой отец подрался-таки с тойоном на сходке, и ему пришлось бежать из наслега. После того мы перебрались на Индигирку. Артелей и колхозов тогда еще не было. Отец нанялся пастухом к эвенкам-оленеводам и погиб в тундре. Я и сестренки пошли батрачить, пока не открылись в улусах школы с интернатами, а бедная мать умерла от чахотки. Она не могла привыкнуть на новом месте и до самой смерти тосковала по Олекме. — Голос Варвары сорвался, но опять с подъемом она сказала: —Олекма! Нет на свете ничего прекраснее! Когда я вспоминаю, у меня дрожит сердце! Там горы, как и здесь, но деревья вечнозеленые — ели и сосны. Мы жили возле леса, на котором в самые пасмурные дни будто лежало солнце — такая золотая стена! А какие там цветы… У нас не водилось игрушек, и мы играли цветами. А по зимам — круглые сутки дома. Дверь из жилья открыта для тепла в хлев, оттуда пар, телята бродят по юрте… Полутемно. Голодно. Как тут не появиться чахотке и трахоме! — Варвара, забыв о пельменях, нахмурилась. — Ужасная была жизнь! А ведь такая богатая страна! Холод — это ничего. К холоду можно привыкнуть.

— Вы должны быть счастливы, поскольку вырвались из своей юрты и попали в интеллигентное общество! Ведь это огромный скачок, клянусь честью! — благодушно сказала Пава Романовна.

— Я счастлива не тем, что сама вырвалась, а тем, что весь мой народ вырвался из грязи и нищеты! — с горячностью возразила Варвара. — Ведь раньше только крошечной кучке интеллигентов, общавшейся с русскими, была доступна культура. И то консерваторы-националисты упрекали их за обрусение, за русские обычаи, за то, что они позорят этим звание якутов. Ненавижу националистов! — Варвара стукнула по столу кулачком, лицо ее побледнело и сделалось недобрым, остроглазым. — Я их не-на-вижу-у! Чем они держатся? Что они могут дать народу? Ведь у нас почти одна треть населения болела чахоткой и больше половины грудных детей вымирало. А они стремились к реставрации! Мне рыдать хочется, когда я подумаю, что революцию могли бы задушить в самом начале!

Прекратив стряпню, женщины смотрели на Варвару, захваченные ее страстной речью, но на хмуром лице девушки уже пробивалась улыбка.

— Мы ничего не уступим обратно! — говорила она, успокаиваясь и немножко стесняясь своего порыва. — То, что мы теперь имеем, нельзя отнять. Ведь нельзя же отнять жизнь у всего народа!

25

«Трудно уезжать с такой тяжестью на душе, очень трудно! Но оставаться невозможно. Надо дать Ольге время подумать и разобраться в своих чувствах. Может быть, поскучать… — При последней мысли Иван Иванович побагровел от стыда. — Дурак ты, дурак! — промолвил он с сердечным сокрушением. — Она все делает, чтобы оттолкнуть тебя. У нее прямо на лице написано: „Уезжай поскорее!“, а ты — „поскучать“! Фу, черт возьми! Я сам боюсь решительного объяснения. Никогда ничего не боялся, а тут боюсь! Хочется иметь хоть какую-нибудь надежду…»

Нервничая, Иван Иванович одним движением пальцев переломил книжный нож из мамонтовой кости и машинально долго прикладывал, примерял неровные половинки.

— Этакий мастерище! — неожиданно увлекаясь, сказал он, впервые рассмотрев искусную работу резчика — узор на плоской ручке ножа. Дымящий чум. Олени. Скупыми штрихами дан северный зимний пейзаж: силуэт гор, солнце и голые лиственницы. Этакий мастерище! — уже со вздохом повторил Иван Иванович и положил в стол половинки сломанного ножа. — Теперь как ни прикладывай, а оно — врозь.

Он подошел к окну, сделал ногтем глазок на застывшем стекле, подышал на него и посмотрел. Белые клубы дыма плыли над крышами поселка, шевелились, наполняя долину до краев, до черты близкого горизонта, где мутно светлело желтоватое небо — пробивавшиеся сквозь морозную мглу скудные краски заката. У крыльца слышался говор якутов, увязывавших на нартах дорожный багаж доктора. Иван Иванович покосился в ту сторону и увидел перепутанные оленьи рога, серые, точно высохший кустарник. Облако пара стояло и над животными.

— Да, мороз! К ночи еще нажмет. Уже сейчас под шестьдесят градусов!

Иван Иванович привязал к поясу ремешки от высоко натянутых унтов, сшитых из камасов — шнурок с оленьих ног, с короткой густой шерстью. Нет износу хорошим камасовым унтам! Их шьют шерстью наружу, и надеваются они на чулки, сделанные мехом внутрь. Легкая, удобная обувь.

Унты и оленью доху, отороченную мехом росомахи, и беличью шапку-ушанку — все привезли якуты, чтобы доктору было тепло в дороге, и все ему пришлось впору: в песнях, сложенных про него в тайге, говорилось, что ростом он с добрую лиственницу.

— Заботятся! Да-да-да! — грустно пробасил Иван Иванович и снова припал к стеклу, заслышав женские голоса под окном на дорожке.

Елена Денисовна тащила кулек с замороженными пельменями, держа его перед собой обеими руками. Лицо ее выражало озабоченность. Следом шла Ольга, тоже с кульком, набитым какими-то свертками.

У Ивана Ивановича болезненно сжалось сердце, теперь, в последние минуты перед отъездом, он особенно любил жену, а она целый день хлопотала у Хижняков, собирая его в далекий путь. Ему не приходилось гадать, наблюдая, отчего она так суетилась — конечно, не хотела оставаться с ним наедине? Вдруг ей пришла мысль о мази при обмораживании, и она кинулась в аптеку, несмотря на увещания Елены Денисовны, припасшей на этот случай гусиного сала. Что угодно, только бы не остаться с ним дома!

— Рюкзак! Забыли рюкзак! — прозвенел у крыльца Хижняков грудной голос Варвары. — Я принесу сейчас!

Доктор снова вспомнил, как Варвара просила взять ее с собой, вспомнил ее неожиданное признание… Если бы это Ольга стремилась быть вместе с ним! А ведь совсем недавно так оно и было!..

Не постучав, в комнату вошли Логунов и Хижняк, затем Иван Нефедович, Валерьян Валентинович, Сергутов и остальные врачи. Квартира постепенно наполнялась людьми и морозным паром. Компанией ввалились женщины, явилась и Пава Романовна, весело сиявшая яркими глазками, всей хитрой, хищной, белозубой мордочкой.

На прощанье выпили по стопке вина; подождали, пока оделся Иван Иванович, посидели и с шумом высыпали на крыльцо.

«Ну вот, дождалась!» — с тоской подумал Иван Иванович, взглянув на Ольгу.

Варвара выступила вперед, но не смогла вымолвить ни слова, и Иван Иванович почувствовал жалость к ней. Хижняки стояли оба хмурые, а ведь он не насовсем уезжал!.. Пар качался над толпой, над оленями, уже выведенными на дорогу упряжка за упряжкой. Мощные, умело подобранные животные застыли, словно изваяния, но готовы сразу сорваться с места, чтобы умчаться в ночь и мороз. Медлить было нельзя.

— Ну, Оля, не поминай лихом! — с такой печалью сказал Иван Иванович, что Ольга дрогнула.

Он снял беличью перчатку, провел рукой по щеке жены, приподнял ее лицо и, почти не видя его от волнения, поцеловал, куда пришлось, потом повернулся к остальным:

— Счастливо оставаться!

Большой и статный в меховой, ладно сшитой одежде, доктор подошел к своей нарте, ловко уселся и махнул терпеливо ожидавшим якутам.

Колыхнулись в тумане оленьи рога, взвизгнули полозья… Разогнав оленей, якуты попадали животами на нарты, быстро справились, уселись и покатили по склону долины. Отворачиваясь от холодного ветра, ударившего навстречу, Иван Иванович еще раз увидел свой дом и людей, теснившихся у крыльца, — похоже было, что из дома только что вынесли покойника.

26

Серые сумерки. Белые облака пара несутся по занесенной снегом реке среди пустынных берегов, на которых чернеет дикий частокол голых лиственниц. В тишине далеко слышится сухое пощелкиванье оленьих ног. Похрустывает снег, скрипит под полозьями…

Быстро мчатся упряжки по дороге, проложенной морозом. В каждой пара оленей, пристегнутых к нарте лямками широкого ремня; перетянет один — выгнутая дужка нартенного передка бьет под колени другого, поэтому стараются они бежать наравне. Едут два проводника, Никита Бурцев и Иван Иванович… Весь транспорт разбит на три отдельные связки. Медикаменты, марля, операционное белье, хирургический инструмент, электроприборы и сам доктор — на нартах Никиты Бурцева, ставшего теперь каюром. Мчатся олени. Крепко сидит, оседлав свои легкие санки, Иван Иванович. Снаружи ему тепло, на душе холодно и пусто: пропали желания, мысли, чувства. Нет ничего — сидит верхом на нарте полумертвый от горя человек.

А Никита впереди. Он закутал шарфом все лицо, только узкие глаза посверкивают, косясь по сторонам. Иногда он вскакивает и, чтобы размяться, бежит возле упряжки, придерживаясь за веревку-вожжу, привязанную к рогу правого ведущего оленя; разбежавшись, прыгает, как рысь, падая на нарту.

Заячьи следы в три листка протянулись между берегами. Фигой-кукишем скачет заяц: задние, длинные лапки выносятся дальше передних, они-то и толкают зайца на скачок. Тут же цепочка следов, нанизанных на мелкую бороздку, прочерченную пышным большим хвостом: лиса проходила по свежей пороше. Кружит она в застывшем лесу, то приткнется к мышиной норе, словно пылающая головня, то легким скоком, распушив шерсть, пустится за стаей куропаток, вырвавшихся из-под снега. Вот она, может быть, и чернобурая, кралась за тетеревом: ровные следы тянутся вдоль узорчатой сплошной стежки… Крохотные лапки белок тонко отпечатались на белизне. Мало нынче белки. Плохой был урожай орехов на кедровом стланике, и белка ушла к югу, в еловые леса. Соболь идет за поживой — белкой. Его след обличает мелкий шажок. Он охотится и за мышами, узкий, гибкий, с выгнутой спинкой, хищно скользит по таежному бурелому; мягкий как пух мех его переливается шелковым блеском от малейшего движения. Самый нежный, самый прочный, самый дорогой мех!

Никита Бурцев на своем еще коротком веку промыслил около двухсот соболей. Чаще всего они попадались в ловушки, расставленные им возле деревьев, перекинутых бурей через лесные ручьи.

У Никиты никогда не было ни коров, ни лошадей. Дед его вел нищенское хозяйство, отец батрачил у тойонов, потом занялся охотой. И Никите век ходить бы с ружьем по звериным тропам, если бы под его дремуче-черными вихрами не зашевелились беспокойные мысли, посеянные партийным агитатором из Верхоянска. В Верхоянской впадине, центре северной горной Якутии, морозы доходят до семидесяти градусов. Кажется, невозможно существовать при таком холоде, а парни, приехавшие оттуда в наслег, где жил Никита, были с горячей кровью, веселые, ловкие, и говорили они охотникам и скотоводам слова, прожигавшие их насквозь. Шалели люди от этих слов: задумывались молодые, старики, точно спирту глотнув, теряли степенность, смеялись, ругались, хватали друг друга за грудки. Тогда и основалась в родном наслеге Бурцева охотничья артель, вскоре по соседству вырос колхоз, потом открылись культ-база и школа-семилетка с интернатом для приезжих.

Семья Никиты вступила в артель, и он в тринадцать лет стал впервые посещать школу. Хотя вместе с ним за партами сидело много юнцов и девушек его возраста, но приходили в класс ребятишки вдвое меньше. Стыдно было бы, если бы они обгоняли старших. Никита старался учиться лучше всех. В свободное время охотился, но беспокойство его с годами росло: будто жил он одной половиной своего существа, а вторая мучила неизрасходованной силой.

— Надо парню жениться, — решили старики.

— Нет, надо поехать посмотреть Большую землю, — сказал комсомолец Никита. — Жениться успею. Надо посмотреть, какая за тайгой жизнь. Тайга не весь белый свет.

Когда на прииске открылись курсы фельдшеров, Никита, только что окончивший семилетку, с радостью согласился поучиться еще.

Теперь ему шел двадцать второй год. Он был честен, вспыльчив, прямодушен и очень старательно готовился к медицинской деятельности, мечтая сделаться человеком, полезным своему народу.

— Стану фельдшером, потом выпишу книги, чтобы у себя дома закончить институт. Буду врачом, — говорил он Варваре, и та, зная настойчивость Никиты, горячо одобряла его, но она же и посоветовала ему перед поездкой на Учахан прикинуться больным.

— Как можно? — сказал пораженный и оскорбленный Никита.

Плохо было бы любому давшему такой совет, но Варвара… Разгадав ее состояние, парень не осудил ее, хотя сам еще не имел опыта в сердечных делах; однако и поняв, не покривил душой ради дружбы.

Он гордился оказанным ему доверием и теперь то и дело оглядывался назад, где потряхивался на ухабах доктор Аржанов.

Вот и Чажма — ледяная равнина, заметенная снегом, — широко раскинулась за устьем Каменушки. Ветер тянет по ней, обжигает лицо, перехватывает дыхание. Кажется, не выдержит, остановится от стужи сердце. Но вздохнешь раз-другой и чувствуешь себя легче, и уже веселит то, как летит нарта, обгоняя ветер. Мигают, светятся далекие звезды. Нажимает мороз. Прекрасна и грозна зимняя ночь на севере!

— Слушай, Бурцев. Пусть главный каюр отделит мне связку в три нарты. Я хочу тоже управлять оленями. Все-таки занятие… — сказал Иван Иванович во время короткого отдыха на привале, потирая щеки и подбородок: не следуя примеру якутов, он ехал с открытым лицом, одежда на нем сплошь заиндевела, побелела, обмерзли ресницы и брови, чернели лишь одни глаза.

И снова заколыхались по реке уже четыре белых облака, сопровождаемые пощелкиванием оленьих ног.

Хлопотливо быть каюром!

Теперь Ивану Ивановичу стало некогда вдаваться в апатию: он дергал за веревку, помахивал шестиком, бранился, когда олени закидывали на бегу ноги за ременные постромки, сворачивал передового в снег и, не выпуская из рук вожжи, приводил в порядок свои упряжки. После того олени, отлично подобранные по росту и силе, не истомленные ездой, срывались с места, как дикие звери, и надо было успеть вовремя завалиться на нарту.

27

Уже глубокая ночь шла, кружилась вокруг прикола Полярной звезды, высоко стояла луна, поздно поднявшаяся над мерзлым лесом.

Упряжки свернули в ущелье какого-то притока, полозья нарт застучали по торосам льда, нагроможденного осенью бурным течением, затем вверх по откосу берега, через камни и заваленный снегом бурелом.

Луна светила, да еще вызвездило так ярко, что голые лиственницы казались угольно-черными на снежной белизне. Неожиданно встали впереди пышные султаны дыма, перевитые золотом искр: между деревьями были раскинуты палатки.

Лесной житель, выбежав навстречу, крикнул:

— Иван с Каменушки?

— Иван! — ответил каюр-проводник.

Звонко застрекотали на стойбище женские голоса, гуще повалил дым из голенастых железных труб.

Входя в палатку, доктор взялся голой рукой за брезент дверного полога и отшатнулся: грубая ткань обжигала, словно накаленное железо, недаром звенели под топором сухостойные жерди, притащенные на топливо, — все было люто проморожено. Зимой живые деревья превращаются здесь в застывшие изваяния, а куском льда можно обрезаться, как стеклом.

— Тут ночуем, — объявил Никита.

— Хорошо, — сказал Иван Иванович. — Сколько мы проехали?

— Километров тридцать. Завтра поедем на сменных оленях, на них быстрее.

В просторной палатке жарко после мороза, убрано по-праздничному. Две девушки, миловидные вострушки, встретившие жданного гостя, одеты нарядно.

— Расскажите, что нового есть, — бросила Никите одна побойчее.

— Ты расскажи, — ответил тот, принимая доху от доктора.

Разговоров накопилось много.

После ужина Иван с Каменушки лег на приготовленную для него постель, вытянулся и как будто уснул, прикрывшись новым меховым одеялом. Девушки, убрав посуду, ушли в другую палатку, где ночевали их родственники и каюры. В этой остались только доктор, Никита да якут-истопник, прикорнувший на оленьей шкуре возле железной печки. Гудят в печке дрова, малиновые пятна проступают на ее боках; пляшут огненные чертики в прорезах дверцы, прыгают отсветами на пологе, даже в глазах рябит…

Спать бы, спать! Олени, посовавшись возле жилья, убежали на пастбище; слышно только, как стреляет мороз в лесу. Вот, словно пушечный выстрел, ахнуло со стороны Чажмы: лед треснул на реке. Иван Иванович лежал, прислушивался до звона в ушах, и все думал, пока не затосковал так, что хоть вон беги. В самом деле, почему он уехал, как некий благородный герой?.. Над ним, наверно, смеются теперь, и правильно делают; ведь он в своей нелепой растерянности даже не поговорил с женой по-настоящему, побоявшись услышать неприкрашенную правду. А сейчас у нее кто-нибудь другой. Может быть, Игорь Коробицын…

Иван Иванович тихо поднялся, оделся, постоял с минуту в раздумье: не разбудить ли Бурцева? Тут же выругал себя и двинулся к выходу. Просто он побродит немножко, рассеется. Он ступал по палатке с большой осторожностью, но истопник услышал, сразу вскинулся с места.

— Лежи, спи! — прошептал доктор, легонько потрепав его по плечу. — Я мало-мало погуляю. Хорошо! Учугей! — добавил он, вспомнив якутское слово.

Успокоенный сторож снова прилег.

Ночь стала еще светлее. Небо в огнях звезд голубело, словно застывшее озеро. За черными силуэтами лиственниц маячили белесые островерхие горы. Иван Иванович огляделся: да, олени ушли на кормежку. Серели на снегу лишь нагруженные нарты; ременные постромки сняты с них и унесены в тепло. По Чажме носился ветер, а тут, в лесном ущелье, мертвая тишина. Мороз. Лютый мороз! Издалека слышался отрывистый лисий лай, переходящий в звонкий визг: и лисам холодно. Отчаяние охватило Ивана Ивановича.

Сначала он хотел поднять каюров и послать их за оленями, чтобы вернуться на Каменушку; потом передумал: ведь это займет не меньше двух-трех часов. Но томиться здесь дольше он был не в состоянии.

До стойбища на реке, где делали привал, километров пятнадцать. Там тоже есть олени… Если пойти сейчас, то старик, чуть помедля, разбудит Никиту, они догонят его, и тогда он потребует отвезти его обратно. Иван Иванович еще не осознал, зачем ему понадобилось попасть на Каменушку ночью, ничего не решил окончательно, а ноги уже несли его назад по приметной дороге, между деревьями с откоса берега, через камни и торосы. И вот в скалистых воротах устье речонки — забелел простор Чажмы.

Душевное страдание убило в нем чувство собственного достоинства и превратило его в пылинку перед лицом этого величаво-сурового мира. Ветер гнал по реке навстречу ему студеный воздух, обжигавший лицо; казалось, само небо давило на его плечи, и он горбился, наклонял голову, большими шагами отмеривая километры…

«Какое громадное пространство! Кто заселит его? И сколько ни появится людей, для всех найдутся свои печали. А радости хватит ли? — спросил одинокий человек, упрямо бредущий сквозь хлеставшие его воздушные волны. — Делается все, чтобы радости было больше. Но прибудет ли ее, если каждый сам приносит себе горе? Зачем нужна такая боль, такая ужасная тоска?!»

Шаги его стали грузнее. Он шел, задыхаясь, ощущая всем телом яростное сопротивление ветра, который обрушивался как студеная река, рвал одежду, тащил назад.

Завидя приметный выступ берега, доктор заспешил, но место, где недавно была стоянка, уже опустело. Лесные люди выполнили свое задание и укатили. Остались только следы жилья: примятый снег, поседевшие угли, настилы ветвей да остов палатки, как виселица, на треногах…

Иван Иванович задумался. Ему представилась вся неприглядность его неожиданного возвращения на прииск, но остановиться он уже не мог и двинулся дальше. На участке, где ветер размел снег, он поскользнулся, упал и с минуту сидел, отдыхая. Сквозь толщу льда между прилизанными снежными мысками, просвечивала текучая глубина. А может быть, и не текла там вода, а все сковано до самого дна… Иван Иванович вспомнил начало зимы на Каменушке, Ольгу на лыжах, то, как она упала, подбив его, и ее распахнувшиеся глаза, и глубокие борозды на белой пороше, в которых чернел лед…

Что-то словно надломилось в натруженной душе при этом воспоминании.

— Дожил! — сказал хирург глухо и лег ничком на смерзшийся снег.

Долго ли пролежал он так? Но мороз уже стал подбираться к нему: протекал в рукава, набивался иголочками за воротник. Еще немного — и он застынет совсем, или подберут полуживого, с отмороженными руками и ногами. Гусев сделает ампутацию — отрежет, конечно, как можно выше… Пусть будет настоящий обрубок вместо человека, лишь бы не подвергаться риску.

— Черта с два! Только этого мне и недоставало! — Иван Иванович сел, поправил шапку, растер прихваченную морозом щеку, осмотрелся.

На посеревшем небе трудно пробивалась утренняя заря, тускло-лиловая, словно посиневшая от холода, и земля тоже казалась серой, мертвенно-пустынной.

Доктор встал и побрел обратно к якутскому стойбищу, где его так радушно приняли ночью. А навстречу ему уже близко колыхались в облаках белого пара ветвистые рога оленей.

Встревоженный донельзя Никита Бурцев мчался по знакомому следу на двух упряжках. Позади с печкой и палаткой на всякий случай ехали каюры.

28

Ольга умылась холодной водой, затопила плиту и принялась наводить порядок в квартире. На душе у нее было грустно и легко. Третий день она жила одна.

Нагрев изогнутую железку, она прижала ее к заплывшему льдом оконному стеклу, задумчиво наблюдая, как заструилась темная полоска влаги по белому узору, опушенному инеем. Приложила к сделанному ею просвету руку, затем другую, подышала еще на него и выглянула на улицу. Шел снег. Большие хлопья летели, кружась, перед самыми глазами Ольги. Она торопливо оделась и поспешила к выходу. Да, сильный падал снег, кутая все заново мягким покровом. Значительно потеплело, и сразу спокойнее стало на закоченевшей земле: напряжение, созданное жестокими морозами, ослабло.

Ольга сбежала с крыльца и отправилась бродить по нагорным тропинкам-улицам, как будто заново открывая для себя мир. Она была молода, здорова и безотчетно, эгоистически радовалась ощущению свободы; сегодня, по крайней мере, ничто не связывало, не стесняло ее. Она смотрела на людей, шедших в побеленной снегом одежде, ловила губами летевшие ей в лицо пушистые хлопья и чувствовала себя словно школьница, которая возвращается с последнего урока перед каникулами…

Сама того не заметив, она попала на дорожку, по которой ходила с Тавровым теплой осенней ночью, но только ступила на нее, сразу осмотрелась с волнением. Теперь здесь лежал глубокий снег, и новый все сыпался да сыпался сверху. Склоненные кусты краснотала напоминали диковинные белые перья, пушистые лисьи хвосты. От скамеек и помина не осталось, лишь в одном месте возвышалось что-то похожее на толстое бревно, утонувшее в сугробе.

Все переменилось, только чувства те же, но еще сильнее и ярче стали они!

«Вот поворот к дому. Здесь мы попрощались, — вспоминала Ольга. — Почему же до сих пор мы встречаемся лишь изредка, лишь издали…»

Из почтового ящика на двери торчали углы свежих газет. Вместе с ними Ольга достала голубоватый конверт, адресованный на ее имя. Сидя у теплой плиты, она снова и снова перечитывала письмо, не веря своим глазам: редакция областной газеты предлагала ей стать штатным корреспондентом. Ее вызывали на совещание в Укамчан…

Шоссе походило на просторную траншею среди сугробов, из которых торчали лишь верхушки невысоких лиственниц. Много хлопот доставляет зима северным дорожникам! Целые горы снега перелопачиваются ими и в низинах, и на горных перевалах.

Все время бушуют метели, неся поземку из глубин промерзшего материка к морю, начисто выметая вершины гольцовых хребтов. Однако трасса Укамчан — Чажма работает беспрерывно.

Ольга выехала с Каменушки на автобусе, но возле Большого хребта он так основательно врезался в наледь, что остальную часть пути до побережья пришлось добираться на грузовике.

Люди кутались в меха и одеяла. Ветер хлестал их со всех сторон, вздувая парусами покрывала, осыпал измельченным снегом.

Сравнительно легко одетая Ольга иззяблась, пока ее не приняла под свое крыло громкоголосая богатырша, укутанная в громадный тулуп и лоскутное одеяло.

— Айда ко мне! — Она радушно распахнула тулуп. — Погрейся, небось продрогла?

Обрадованная Ольга приткнулась к ее боку. Сверху таежница накинула на нее половину одеяла, тепло и крепко обхватила рукой.

— Вот и ладно! — сказала она добродушно над ухом Ольги. — А то вижу — дрожишь. Что так налегке отправилась?

— В редакцию вызвали познакомиться… — ответила Ольга, подумав, что та говорит о багаже.

— И я не просто: на слет стахановцев еду, — сообщила новая знакомая. — Я бригадир старательской артели. Приискательница коренная. Зовут меня Егоровна. Вместе с мужем лет пятнадцать по ямам работала, а теперь вдовею. В нашем коллективе женщин много. Хотя она, земляная-то работа, тя-ажелая, да механизмы выручают.

Ольга с почтением взглянула снизу на пожилое, но крепкое, по-мужски обветренное лицо старательницы.

— Еще зовут меня за могутность царь-бабой! Пятипудовые мешки я шутя поднимаю, — задумчиво, без тени хвастовства продолжала Егоровна. — Мужик мой в молодости сильно водкой ушибался, так я, бывало, сгребу его в охапочку и принесу домой. Трезвый-то он не уступил бы мне, дюж был покойный, а пьяный — что дитя. — Видимо растроганная воспоминанием, она умолкла, да и дорогу тут еще не совсем расчистили — грузовик подбрасывало, что тоже не располагало к разговору.

Ольга не узнала Укамчана в зимних снегах. Дома стояли с побелевшими окнами, резко, словно утесы, выделяясь среди сугробов. Чувствовалось во всем оживление краевой столицы: везде машины, автобусы, лошади, оленьи, бычьи и собачьи упряжки, по траншеям тротуаров и переулков сплошной поток тепло одетых людей.

Город казался красивым, и зимой в нем было меньше дыму, чем в любом приисковом поселке: здесь пользовались паровым отоплением.

«Кусок Москвы! — подумала Ольга, выбравшись из машины. — Наверно, особенно хороши эти каменные дома ночью, на ярко освещенных белых улицах».

— Ты куда? — спросила ее Егоровна, подошедшая с пребольшим чемоданом в руке (лоскутное одеяло и тулуп исчезли в нем).

Перед Ольгой стояла статная, широкоплечая женщина в ладно сшитом пальто с собольим воротником, в собольей же шапке-ушанке. Полное лицо ее светилось умом, добродушием и лукавством.

— В гостиницу, — не сразу ответила Ольга.

— И не думай. Сейчас все забито: стахановцы съехались! Айда со мной; у меня здесь сестра живет. Квартира у нее просторная.

29

Редактор областной газеты торопливо поднялся навстречу несколько смущенной Ольге.

— Очень рад познакомиться!

Обычно она держалась с достоинством, но сюда пришла ради желанной работы, была не уверена в своих способностях и очень волновалась.

— Мы сразу заинтересовались вашими очерками, — продолжал редактор с сердечным радушием крупного работника, убежденного в добрых качествах человека, которого ему требовалось заполучить. — Выли тут у нас и разногласия по ряду ваших вещей…

Без этого не обходится: газета дело сложное и тонкое; как говорится, что написано пером, не вырубишь топором. Но позднее мы сработались с вами. Не правда ли?

Ольга, все еще волнуясь, кивнула молча.

— Мы предлагаем вам работу в качестве корреспондента в приисковых районах, — сказал он, внимательно глядя на нее. — Жалованье, как штатному сотруднику, плюс гонорар за каждую напечатанную статью или очерк. Квартира… Как у вас по части быта? Где вы предполагаете жить? Вы, кажется…

— Меня устроит отдельная комната на прииске Октябрьском, — твердо заявила Ольга, не давая ему договорить.

Не то недоумение, не то сожаление проскользнуло по лицу редактора (видимо, знал уже, что она замужем), ко, умея владеть собой, в следующее мгновение ответил с прежним радушием:

— Хорошо. Мы это быстренько сделаем. К вашему возвращению комната будет приготовлена. Подробности о требованиях редакции к спецкорам сообщит вам мой заместитель. — Редактор взглянул на часы. — Я еду на совещание стахановцев, — пояснил он свое движение, — а вы пройдите в кабинет рядом, познакомьтесь с будущими соратниками по перу. Подождите, я сам вас представлю. А вечером у нас совещание при газете, вам нужно быть.

Из редакции Ольга вышла счастливейшим человеком. До вечера в ее распоряжении было шесть свободных часов — четверть суток!

Впервые за этот день она с жалостью и невольным торжеством подумала об Иване Ивановиче: теперь он не стал бы — говорить ей о «попутности» писания статеек.

Ее потянуло в порт. Она села в автобус. Сверкающая белизной дорога вела через знакомый перевал. Ветер упал, и голые лиственницы с изломанными сучьями неподвижно темнели в парке. Ветер не разбирался, дикие ли это деревья или их нарочно посадили здесь, и ломал на пути все, что мешало его полету.

Море — сплошная мерзлая гладь — забелело в бухте. Выпрыгнув из автобуса на повороте к порту, Ольга направилась вниз к берегу. Маленькие домики старого поселка на косогоре были заметены снегом до самых крыш, и почти наравне с дорожкой, протоптанной по твердому насту сугробов, дымились трубы. К сенцам и вокруг стен избушек прорыты глубокие коридоры, поэтому издали такое жилье казалось снежным бугром, обведенным канавой. Промчался каюр на собачьей упряжке. Закутанная женщина пронесла на палке нанизанную под жабры соленую горбушу. День выдался морозный, но по-февральски голубой, и солнце блестело на обледеневшей дорожке: жители малых домишек возили воду из незамерзающего родника под горой.

Ольга шла и смотрела, все примечая. Сердце ее сильно билось.

На горах, в ущельях тоже белел снег. Нагруженные трехтонки шли цепочкой к дальнему берегу, туда же трактор тянул большие сани… Самолет, плавно описав круг над бухтой, опустился на лед и, подрагивая, покатил в левый угол, где летом находился гидродром. По мосткам, перекинутым рыболовами, Ольга поднялась на торосистый край ледового припая. Укутанная пуховой шалью, разрумяненная морозом, она походила на девушку. Там, где она и Тавров бродили весной, где шевелились во время отлива рыбы и странные животные, похожие на водоросли, лежало, вернее нависло, сплошное ледяное поле. Сейчас тоже был отлив… До чего ярко рисовалось все в памяти Ольги. Угаснет ли ее чувство к Таврову, сотрет ли время воспоминания, как морская волна стерла следы на песке?

— Нет! Это останется со мною до самой смерти, — прошептала Ольга.

30

Вечером она сидела на совещании в просторном кабинете редактора. Было людно. Среди прочих вопросов обсуждалась ошибочная по фактам заметка, пропущенная в номере. Тот, кто сплоховал, горячо каялся, уверял и обещал. Здесь не очень-то щадили самолюбие друг друга. Покритиковали и очерки Ольги.

Она слушала внимательно, порадовалась, что ее маленькие очерки запомнились.

«Я постараюсь стать хорошим корреспондентом! — думала она, с интересом рассматривая сотрудников газеты. — Приложу все силы, чтобы км не пришлось ругать меня».

— Нельзя живое знакомство с жизнью подменять разговорами по телефону, — говорил редактор. — Поучительный пример налицо: не заботясь о выезде на место, чтобы ознакомиться с фактами, наш корреспондент висел на проводе. Не удивительно, что он наврал, а нам приходится краснеть за него. Дело свое нам надо уважать, производство, которым мы дышим, — знать. Звание газетного работника почетно, но и ко многому обязывает.

«Да, я теперь тоже знаю, что такое для человека работа», — взволнованно думала Ольга.

— Значит, завтра домой поедешь? — спросила Егоровна, устраивая себе постель на большом диване и складывая в изголовье все диванные подушки. — Я спать привыкла, чтобы голова торчком стояла, и уважаю тепло: годы-то уже немолодые, — пояснила она, наваливая поверх простыни свой тулуп.

Ольгу поместили рядом, на раскладной кровати. Она еще не раздевалась, а сидела на этом походном ложе, углубленном, как люлька, накинув на колени пестрое лоскутное одеяло Егоровны.

Хозяева квартиры потеснились, ушли в другую комнату. На батарее парового отопления на чьих-то носках и варежках пушистым комком лежала кошка, подвернув под грудь мордочку, так что оба ушка ее были охвачены лапками.

— Мороз чувствует! Ишь уткнулась… — сказала Егоровна. — До чего хорошо придумано! — продолжала она, кладя на батарею шерстяные чулки. — На приисках по зимам сроду топили круглые сутки. Такую массу лесов зря перевели! То же и в Глубокой… А тут одна топка на столько квартир — целый поселок в доме! И не живой лес палят, а уголек да торф. Наглядно видишь, как жизнь двигается! Дай срок, и на приисках паровое отопление поставим. Зачем тайгу в голую пустынь превращать? Ведь нам на одно крепление шахт тысячи кубометров требуются… Да какое там тысячи! Миллионы!

Старательница провела огрубелой ладонью по теплым трубам, погладила заодно кошку и, вкусно позевывая, полезла под тулуп, но, устроясь окончательно, глаз не закрыла, спросила озабоченно:

— Видала, какой здесь Дом культуры? И свет, и паркет, и оркестр… Конечно, у нас, на Холодникане, клуб по масштабу подходящий. По спектаклем они меня убили. И пляшут и поют… Веселая постановка! Как она называется?

— Оперетта, — сказала Ольга, видевшая афишу.

— Вот-вот! Оперетта. — Старательница помолчала, размышляя. — Наш коллектив годовую программу по золоту выполнил на сто сорок процентов. В нынешнем году еще нажмем. Надо и по части быта нажать: чтобы работа — так работа, отдых — так отдых. Или у нас в тайге хороших голосов нету?..

Ольга понимающе улыбнулась, разделась, выключила лампу и легла. Теперь вся комната заполнилась голубоватым лунным светом, проникавшим сквозь замороженные квадраты окон. Ольга вспомнила ночь в больнице. Думала ли она, когда рвалась сюда из Москвы, что разойдутся ее пути с Иваном Ивановичем! Впервые она поняла все огромное общественное значение профессии хирурга на далеком севере. Почему раньше, — будучи лишь только женой, верным, а проще сказать, смирным и сереньким домашним другом, — она не могла оценить по-настоящему красоту его ежедневного рабочего подвига? Отдалилась ли от него или сама выросла, но теперь она видела доктора Аржанова во весь рост. Однако этот образ сразу заслонился другим, более близким и милым. Был ли Тавров таким же большим человеком в работе, как Аржанов?

«Если нет, я стану его опорой и совестью», — холодея от глубокого волнения, решила Ольга.

Мысли ее приняли иное направление. Никогда раньше не встречалась она с Егоровной, с работниками областной газеты, а вот обогрета одной, связана делом с другими. Даже ночевка в чужом доме, на чужой постели вызвала у нее чувство признательности к людям, среди которых она жила. Ей вспомнился еще Мартемьянов — парторг, а теперь заведующий рудником, шахтеры-бурильщики, женщины из совхозов, приисковые старатели, — и она снова испытала чувство, подобное тому, какое ощутила, когда после долгого плавания по морю сошла на берег, радость от того, что под ногами была твердая почва. Теперь эти люди были нужны ей как воздух, — сможет ли, сумеет ли она стать для них, хотя бы частично, так же необходимой?!

31

Вода, выплеснутая из кружки, упала на притоптанный снег ледяной дробью: «отливка произошла на лету».

— Холодно! — Никита Бурцев поспешно опустил полог над входом в палатку.

— Похоже на то! Дрова еще не прогорели, а рядом сидишь — руки стынут, — сказал Иван Иванович, куривший у железной печки.

— Ничего, еще дня два, и будем жить в юрте.

Они увязали вещи, оделись и вышли. Стадо оленей переминалось, шуршало и хрустело снегом возле палатки, замкнутое в круг ременным арканом. Концы ремней держал верховой каюр, ловко сидевший на плоском седле, положенном почти на лопатки его бегуна. У оленя под мощной шеей свисающая гривой светлая шерсть, тонкие бабки и непомерно большие копыта.

«Крепкие у него бутсы! — подумал Иван Иванович. — Сразу видно, как добывает корм».

Две важенки были уже привязаны к нартам и, закинув на спину кустистые рога, вытянув длинные морды, тревожно раздували ноздри, заросшие шерсткой. Из круга выдернули двух могучих красавцев, белых, точно полярные лисицы, и подвели к нарте доктора.

Аржанов взялся помогать Никите снимать свою палатку. Он не вмешивался только там, где нужно действовать без рукавиц: берег руки хирурга.

Никита вытащил печку, жмурясь от дыма, вытряхнул из нее головешки. Иван Иванович вынул из палатки верхнюю перекладину, и они начали скатывать осевший брезент. На месте временного жилья осталась глубокая яма в снегу, устланная примятыми ветвями, похожая на разоренное гнездо. В одном углу ее лежали два бревешка, на которых ночью стояла печка; а между ними на оттаявшей земле торчала щетинкой желтая трава. Еще ни разу не раскидывали каюры в пути свои палатки, но вчера не дотянули до условной остановки: вода из лопнувшей наледи залила поверхность реки, застыла, и на этой скользкой глади целый день падали, бились олени.

— Сегодня тоже трудный будет путь, как ты думаешь? — спросил Иван Иванович, привязав ремень между копыльями нарты и перекинув его на другую сторону.

— Наверно, трудный. Река кипит! — И Никита затянул воз потуже. — Только бы не искупаться! — добавил он, надевая широкую лямку на правого оленя через лопатку под грудь; второй конец лямки, свободно продетой сквозь передок нарты, он надел на левого оленя — и упряжка была готова.

— Хороши белячки! — похвалил Иван Иванович, щурясь от ветра, ударившего навстречу.

Каменистые горы громоздились по берегам. Снег с них сдуло, только белели глубокие трещины среди серых развалин, покрытых пятнами лишайников. От этих настуженных громад веяло диким холодом. Река между ними — ущелье изо льда и камня — была настоящей дорогой ветров.

Олени опять начали падать. То один, то другой волочился по льду, увлекаемый бегом всей связки, пока не вскакивал, успев упереться копытом.

Скоро измученные животные принялись поворачивать назад, останавливаться, сбиваться в кучу. Наконец каюры, перекинув веревку-вожжу через плечо, потащили за собой свои упряжки. Никита и Иван Иванович последовали их примеру.

Снег, сдутый с береговых гор, с шипением струился под ногами, уносимый ветром. Вдали, где утренняя заря перекинула красный мост над вершинами гольцов, поверхность реки пламенела багровым блеском. Иван Иванович вспомнил такие же багровые закаты осенью на приисковой речонке — и снова пусто и холодно сделалось у него на душе. Тяжело ступая меховыми унтами, он тянул за веревку упиравшихся белячков — еще две упряжки тащились за ними, — и все думал о себе, об Ольге, о непонятной робости, помешавшей ему серьезно поговорить с женой.

Изредка он потирал рукавицей щеку или нос, почувствовав легкое онемение: он так и ехал, упрямо не закрывая лица, и ни разу не обморозился, в то время как якуты, закутанные шарфами до глаз, пообмораживали переносицы.

Стужа. Но вот еще новое явление: красный блеск в верховье реки смягчился, затуманился, потом ярче заголубела ее поверхность вблизи…

Иван Иванович спохватился, когда уже несколько раз ступил по воде. Она катила поверх льда мелким светлым потоком, окутываясь паром. Это было серьезное препятствие, но оно оживило мертвенную суровость окружающего.

— Еще километра три! — крикнул Никита, выслушав на ходу команду проводника. — Дальше можно свернуть на берег.

Теперь даже олени и те перестали упираться. Брызги застывали на одежде, высоко натянутая обувь сразу покрывалась сплошной коркой, полозья санок все утолщались. Вода еще струилась, живая, резвая, но она заметно густела: приток из лопнувшей где-то наледи прекращался. Вот-вот мерзлая каша набьется в передки нарт и прихватит их до весны…

Проводник свернул поближе к берегу, но молодой лед под ним вдруг плавно осел. Никита и Иван Иванович миновали опасное место стороной, не задерживаясь. Хирургический инструмент, электроприборы, операционное белье и лекарства были у Никиты. Мельком Иван Иванович увидел, как якут по пояс в воде спешил от упряжки к упряжке, перерезая ремни лямок. Освобожденные животные бросились догонять транспорт, а запасы продуктов, палатка, железная печь, меховые постели — все осталось в реке.

Ивану Ивановичу сделалось жарко от волнения и страха. Высмотрев санки, где находился его инструмент и медикаменты, он уже не спускал с них глаз, чтобы они тоже не ушли в наледную полынью. И в самом деле, вода впереди уже захлестывала нарты. Они будто поплыли, и в тот же миг Иван Иванович почувствовал, как лед оседает и под его ногами. Скрипнув зубами от злой досады, он кинул свою связку и бросился на помощь Никите, расталкивая плавающие вокруг обломки льда, нащупал грядку необходимой нарты, ухватился и легко, как бывает только при катастрофах, поднял ее, вздохнул, рванул еще, взвалил на плечо одним полозом, крякнул и зашагал вперед. Пар катился над рекой клубами, оседал густой изморозью, теснил дыхание. Из мглы вырвались белые олени, обогнали Ивана Ивановича, обдав его брызгами. За ними все серое стадо сбилось возле берега. Животные поднимались на дыбы, метались и прыгали, толкая друг друга твердыми кустами рогов. Следом за ними вытолкнул свою громоздкую, тяжелую ношу Иван Иванович. Он яростно топал, махал руками, кричал, торопя бредущую к нему группу людей с остальной драгоценной поклажей, помогал им выбраться на берег…

Сразу же развели костер, огромный, красно-золотой, стелющийся даже в затишье от движения воздуха. Пар так и повалил от олубенелых одежд. Иван Иванович, посматривая то на брезентовые мешки, вынесенные Никитой и каюрами, то на свою обледеневшую нарту, проверял нагрудные карманы, где, завернутые в вату, хранились крохотные ампулки с сывороткой, дающей возможность установить группу крови. Все медицинское хозяйство было спасено. После пережитого напряжения у Ивана Ивановича дрожали руки и ноги, но зато на душе отлегло. Возвращение на прииск с невыполненным заданием казалось ему теперь великим позором.

32

Никита внес бесформенный ком — остатки домашней стряпни.

— Вот пельмени, но смерзлись. Каюры случайно захватили их…

— Ничего, мы с ними справимся! — сказал бодро Иван Иванович. — Придется их немножко оттаять, чтобы стащить кулек, а потом разрубим на куски и сварим.

Никита рассмеялся:

— Если бы Варя Громова это услышала! Она несколько раз объясняла мне, как варить пельмени… Целую инструкцию дала.

— Варюша не предполагала, что мы будем купаться в реке. — Иван Иванович тоже ласково улыбнулся при воспоминании о своей медицинской сестре.

Лекарства сохранились хорошо! — говорил Никита. — Здорово придумал Денис Антонович — упаковать все в банки и в брезентовые мешки. Да и мы не дали им долго мокнуть.

— А как я выдернул нарту из воды?! — похвалился Иван Иванович.

— Я едва успел отрезать ремни постромок. Вы схватили ее, как медведь большого лосося. Вы видели медведей-рыболовов, когда рыба идет с моря в реку метать икру?

— Приходилось… Да, Никита, наше счастье, что мы выкупались уже на выходе из речного ущелья!

Они были теперь в юрте таежного наслега, куда их доставили якуты, посланные навстречу поселковым Советом при известии, что река опять «закипела». За бревенчатыми стенами бушевала разыгравшаяся к ночи пурга, там слышались беспрестанное шуршанье, царапанье, жалобный вой, переходящий временами в яростный рев. В такие минуты приезжие, и жители юрты, и пришедшие из наслега взглянуть на доктора поднимали лица, скупо освещенные керосиновой лампой, и умолкали, невольно насторожась. Старухи в широких платьях сильнее дымили трубочками, переставая мять шкурки мехов, которые они выделывали, молодежь посмеивалась. Даже огонь в глинобитном камельке-камине то притаивался, приседал, то с жарким треском бросался вверх, вытягивался, точно вставал на цыпочки, высматривая, что творилось на воле.

Иван Иванович, сидевший возле камелька, представил полыньи на реке и зябко повел плечами. Беда — попасть после «купанья» в лапы дикого зверя, морозной бури!

В большом котле, висевшем на железном крючке над огнем, варилась, булькала оленина. Якутка в меховой безрукавке поверх сатинового платья, с цветными бусами, обвивавшими в несколько рядов ее смуглую шею, навешивала рядом второй котел для пельменей.

У низкого стола, заваленного кусками меха с оленьих и лисьих лап, и темно-серыми шкурками якутской белки-чернохвостки, сидела среди мастериц артели Марфа Антонова, председатель районного Совета, пожилая женщина с горбоносым, бронзовым от загара лицом и узкими умными глазами. С гостем, так долгожданным, она уже переговорила при встрече, а теперь толковала о чем-то со своими избирателями.

— Она им сказку рассказывает, — пояснил Никита, заметив, как вслушивался доктор. — Она много сказок знает и свои придумывает.

Женщины шили зимнюю обувь и перчатки. Румяные девушки по очереди прикладывались к трубке, гулявшей по кругу.

— Нехорошо! — сказал Иван Иванович Никите. — Здесь, наверно, есть комсомольцы… Скажи им, что курить детям и молоденьким девушкам вредно, тем более из общей трубки… Погоди!.. Я после ужина прочту им лекцию…

— Комсомольцев в этом наслеге много. Они имеют возможность жить культурно: артель зажиточная. Посуда отдельная и полотенца найдутся для каждого. — Никита встал со скамьи, зорко оглядел юрту, дальние углы которой тонули в полумраке: повсюду на стенах висели пышные связки мехов последней добычи. — Богатая артель! — повторил он с гордостью.

На остановках Иван Иванович читал для него настоящие лекции по медицине. Жадность Никиты к знанию развлекала и радовала его; он ярко представлял будущую работу молодого якутского фельдшера, воспитанного им. А сколько их доучивается на курсах на Каменушке! Иногда Иван Иванович жалел, что передал своих учеников Гусеву. Но тут он обычно вздыхал и старался думать только о поездке и людях, ожидавших его в Учаханском улусе.

Сегодня первая встреча в этом районе. Первая ночевка в юрте. Большая, чистая, она походила многолюдством на русское общежитие, но постели устроены на нарах, тянувшихся как широкие лавки, вдоль всех четырех стен; над некоторыми постелями нарядные занавески, украшенные вместо кистей кусочками меха и звонкими побрякушками. Спальные места отделены столбами, на этих столбах, поддерживавших крышу, висят одежда, ружья и связки шкурок. Повсюду белеют мездрой распяленные на деревяшках сырые меха…

Мягкая рухлядь. С соболем и куницей в текущем году уже покончено. По рассказам Никиты, за ними охотятся с октября по декабрь. С января начинаются соболиные свадьбы. Сейчас идет во множестве белка, выдра, рысь, росомаха.

«Тоже боевой промысел! — думал Иван Иванович, прислушиваясь к звериным голосам метели. — И здесь свои мастера, свои рекорды».

После ужина и лекции о вреде курения для детей и заодно и о бытовой гигиене Иван Иванович присел на чурбак у камелька.

Девушки опять шьют, сбившись в кружок, и опять Марфа Антонова шевелит увядшим ртом, держа в цепких пальцах холодную трубочку. Находясь под впечатлением лекции, она стесняется курить, но привычка к табаку явно мучает ее.

— Что она говорит им? — спросил Никиту Иван Иванович при очередном взрыве общего одобрения рассказчице.

— Она рассказывает грустную любовную историю…

— Переведи!

33

— Это было на Олекме. Давно уже… лет сорок назад. Жил там богатый якутский подрядчик. Подряды он брал на золотых приисках: продукты туда отправлял на лошадях, сеном торговал. Жену его звали Дуней. Он ее за красоту купил у нищих сородичей. Она и замужем осталась красивой и стройной, словно молодое деревцо, хотя родила мужу пятерых сыновей. Выросла сиротой, грамоты не знала, но в улусе очень уважали ее, даже стеснялись перед ней. Ходила она в темных платьях, а руки — белее молока, румянец — нежнее цветов шиповника, и глаза, когда она смеялась, — как две клюющие птички… Войдет в юрту, скажет «капсе» своим серебряным голосом, и все притихнут. Степенна была, точно бобриха, и людям казалось, будто думает она и понимает иначе, чем они. За это особенно уважали ее. А женщин у нас не привыкли уважать, только шаманок боялись.

Старший сын Дуни еще мальчиком прославился как лучший наездник во время праздника весенних конных бегов. Смело она воспитывала детей: с девяти лет разрешала им скакать на полудиких конях… И вот когда ее старшему миновал тринадцатый год, она сбежала от мужа в Якутск с простым каюром.

Это было словно гром среди зимы. Такого среди якутов в старину не водилось. Уйти от мужа считалось страшным позором. А Дуня ушла и детей бросила… Видно, нелегко жилось проданной навечно нелюбимому человеку.

Марфа замолчала, в раздумье посасывая пустую трубочку и продолжала заметно изменившимся от волнения голосом:

— Я встретила ее в Якутске. Она уже не беленькая была, а белая насквозь. Таяла она. Грыз ее душевный червяк. И все одна находилась: люди стали относиться к ней с презрением. А я пожалела потому, что сама не хотела подчиняться старым обычаям. Мы подружились, и Дуня рассказала мне о своей печали.

Она ездила на Олекму, просила мужа отдать ей хотя бы младшего сына, тот отказал. Дуню не так мучила потеря всеобщего уважения, как сердечное горе. Детей лишилась, и новый муж оказался беспутным гулякой. Не любовь у него была, а просто страсть, которая гаснет быстро. Когда Дуня надоела ему, он стал ее бить, и она решила, что у нее нет иного выхода, кроме смерти. И она вскоре умерла. Не отравилась, не повесилась, а просто зачахла с тоски.

— Я бы на Дунином месте подала в суд и забрала детей к себе, — сердито сказала одна из юных слушательниц в богатом девичьем наряде. — Я уже сейчас сама могла бы воспитывать ребенка, без чужой помощи.

— Ах ты, маленькая хвастунья! — ласково сказала Марфа и легонько постучала чубуком трубки по смуглому лобику девочки. — Закончи прежде хотя бы семилетку, а потом отправляйся на курсы кройки и шитья. Там научат думать твои золотые руки, и мы сделаем тебя директором пошивочной мастерской. На месте Дуни тебе тоже некуда было бы податься. Тогда женщина никакого выхода из семейной кабалы не имела. А нынче… В колхозах на Лене и Амге работают женщины-трактористы. Когда я ездила в Якутск на последнюю сессию Верховного Совета, то видела, как уходили в тайгу санитарные самолеты. Их вели летчицы-якутки. Я смотрела им вслед и плакала от радости. Это дала нам Советская власть! — И Марфа Антонова гордо потрогала свой нагрудный значок: она была членом якутского правительства.

Ночью Ивану Ивановичу приснилась Ольга, чем то похожая на героиню рассказа Марфы. Он увозил ее на оленях, она билась возле него и все вскрикивала тоненьким, томительно-жалостным голосом. Потом нарта ухнула в воду, и Иван Иванович проснулся…

По-прежнему ветер шумел на дворе, шуршал мерзлым снегом; ночь глядела в мутные окна, заплывшие льдом; красные отсветы огня, горевшего в камине, шевелились на потолке, на покатых внутрь стенах. Круглые бревна, поставленные концами под крышу, отделялись друг от друга желобками тени, от этого юрта казалась полосатой, напоминая сказочный шатер.

Мысли Ивана Ивановича привычно устремились к Ольге. Почему она отошла от него? Как радостен был ее приезд на Каменушку. Что она говорила ему тогда? Но вспоминались только прикосновения рук, теплота бархатной кожи — и все в нем мучительно тосковало об этой утраченной теплоте.

«Неужели нас лишь это и связывало? — подумал он со стыдом и страхом. — А кроме того, разве ничего не было? Неужели мы жили, как наши деды? Но у дедов существовали обычаи и законы, которые сковывали людей и против воли. — Иван Иванович вспомнил рассказ Марфы Антоновой о якутке Дуне. — Ушла из семьи — и погибла. А ведь бросила мужа не по распутству, а любовь увела. Что же связывает меня и Ольгу? Чем я могу удержать ее, если не останется у нас сердечного чувства? Не осталось уже. Да, не осталось! Она проводила меня, как чужая».

Мощный порыв ветра потряс юрту до основания, ярче вспыхнули дрова в камельке, и так же ярко вспыхнуло в потрясенном сознании Ивана Ивановича: «чужая».

Доктор встал с постели, натянул меховые чулки, неслышно ступая, прошел к камельку, присел на облюбованный им чурбак и тяжело задумался, глядя на серые струи дыма, тянувшиеся в прямую широкую трубу.

Он думал, и снова его преследовала мысль: вернуться обратно на прииск, застать Ольгу с любовником и наказать их обоих за свои мучения.

— Вот это и есть то, как жили деды! — в забытьи пробормотал он вполголоса. — А мне хотелось по-иному, и я никогда не мешал стремлению Ольги к самостоятельности. Пусть не помогал! Но ведь не мешал! Хорошо говорила Марфа Антонова: «Санитарные самолеты уходили в тайгу… Их вели летчицы-якутки!» Тут в самом деле не стыдно заплакать.

34

— Это наша учаханская школа. Десятилетка, — с важностью кивнула Марфа, догнав упряжку Ивана Ивановича, и по-мужски сильным движением остановила своих разгоряченных оленей…

В длинном платье, спадавшем из-под дохи на щегольские унтики, она первая пошла по тропинке к школе. Большой дом, уютно серевший добротными стенами среди сугробов, стоял на пригорке. Толпа молодежи высыпала навстречу приезжим: черноголовые, стриженые, в унтах, отороченных цветными мехами, в дошках, малицах, в наспех накинутых суконных армяках с разрезами сзади для верховой езды.

— Здесь мужской интернат. — Марфа помахала расшитой бисером меховой рукавичкой, приветствуя мальчиков, подростков и взрослых уже парней, сказала им несколько слов, и они побежали к нартам — помочь Никите.

— Девушки живут отдельно. — Председатель райсовета показала вдаль, где у сопок на равнине темнели дома и поднимались столбы белого дыма. — Там электрическая станция, юрта районного Совета, магазины, база пушторга, контора. У нас производство рудное будет. Приходи к нам в гости. Тут близко. Сперва, утром, я приду сюда с нашим фельдшером. Поможем тебе открыть больницу. Пусть он здесь пока и работает, поучится возле тебя. Нам хорошего лекаря надо: жителей в поселке все прибавляется. Раньше якуты селились редко, от соседа подальше. Настоящих деревень у нас мало было, а сейчас мы строим по-русски. Так веселее. Хорошо у нас?

— Да! — искренне сказал Иван Иванович, взглянув на отроги гор, идущих на смычку к Большому хребту: глубокие долины, скалы, острые изломанные гребни. — Очень хорошо!

Теперь северная природа действовала на него, словно прекрасная, торжественная музыка: была в ней суровость, врачующая душу.

— Здесь и небо точно изо льда сделано: бледное, прозрачное, и эти беловатые перистые облачка по нему… А вчера оно было совсем ясное, но весь день летела какая-то светлая пыль, — говорил он Марфе.

— Так снег падает в наших районах в зимние месяцы с декабря по февраль. Настоящий снег — значит дело уже к весне. Там начинаем огороды делать. — Марфа широко повела рукой. — А там покосы. Скота в колхозах много: коровы, быки… Быков в упряжках гоняем. Лошади меньше работают, разве когда снаряжается дальний рейс транспорта. Круглый год они в тайге гуляют. Теперь мы стали приучать их к полевым работам. — Поглощенная мыслями о делах своего района, Марфа с радостью делилась ими с доктором, потому что его приезд тоже был для нее одним из этих дел. — Отдохнешь, вылечишь больных, поедем тогда по рыболовным артелям. Соболиные заповедники покажу. Запрет был на время. Вот обследуем, подсчитаем поголовье и решим, как снять запрет. Табуны коней посмотрим, места для охоты. Только скажи — все для тебя сделаем. — И Марфа радушно распахнула перед жданным гостем тяжелую дверь…

Здание школы теплое, светлое. В классах вместо парт столы и скамейки. Окна высокие, но покрыты инеем, хотя от печей пышет жаром. А печи настоящие, не сквозные трубы-камины, как в юртах.

— Ваше приисковое управление помогало строить. Шефы наши. — Марфа с женской дотошностью заглянула в печь. — Один раз закрыли трубу рано — чуть не угорели. Потом научились, привыкли, — пояснила она свое движение.

Под лечебный пункт отведена богатая пристройка, где до этого жили ученики, и два угловых класса, сообщающиеся с ней отдельным выходом.

— Ладно ли? — Марфа, ревниво-заботливо оглянула большую комнату. — Тут больных класть, вот коечки поставили. Здесь операции будешь делать, там приемный покой. Может, по-другому пожелаешь — твоя воля. Фельдшер сказал: неловко больных уносить в палату через приемную и твою комнату. Мы тогда еще дверь из операционной прорубили. Больно уж тут светло да хорошо.

— Куда лучше! Даже электрические штепселя есть.

— Мы тебя ждали, все подготовили. Фельдшер наш при операциях помогать станет. Была еще сестра медицинская, да перед твоим приездом отпросилась в отпуск: мать у нее в Укамчане шибко заболела. — Марфа говорила, идя по пятам за доктором, и оба они, еще не сняв заиндевелых от мороза дох, уже готовы были хоть сейчас приступить к работе…

В комнате кровать с простынями, с одеялом из белых песцов, на стене ковер, сделанный из кусков меха руками настоящего художника. Точно живые, бегут олени по светлой его кайме, посредине, в широком овале пятнистым клубком притаилась рысь… Вот-вот шевельнутся кисточки на ушах и свирепо торчащие бакенбарды. Другой меховой ковер на полу: белые и темные шахматные квадраты. На нем большой кучей лежали пушистые песцовые шкурки.

— Вот наши председатели артелей и колхозов решили сделать тебе… удовольствие. — Марфа со вздохом, не глядя на Ивана Ивановича, взяла одну шкурку, любовно погладила дымчато-голубой мех смуглой рукой, подула на него, следя за шелковистым отливом. — Нарочно посылали к северным охотникам, на оленей это выменяли. Жил, говорят, на Чукотке большой начальник. Там у чукчей меховые пологи в юртах… Так начальник всю свою комнату обтянул голубыми песцами. Наши товарищи тоже решили постараться для тебя, чтобы тепло и красиво.

— Этакое расточительство! — Иван Иванович засмеялся, сразу поняв вздох Марфы и то, почему привезенные издалека дорогие меха не успели еще превратиться в обои.

— Тогда я и не вошел бы в эту комнату! Пусть колхозники заберут песцовые шкурки обратно. Да-да-да! Не такой я дряхлый старик, чтобы меня пухом укутывать!

Лицо Марфы просияло от радости, хотя она старалась держаться беспристрастно.

— Я говорила им: тот начальник, однако, был не советский человек! Но наши колхозники поставили на своем. Боялись, что не понравится тебе у нас и укатишь ты сразу обратно.

35

После обеда Иван Иванович пожелал взглянуть на будущих пациентов. Пошли пешком, благо стойбище приезжих больных с их семьями и ребятишками находилось недалеко от лечебного пункта, на другом берегу речки.

Народу собралось, как на большую ярмарку! — говорила Марфа по дороге. — Я сама тоже нездешняя. Родилась на Лене. Отца не помню, он помер давно. Когда мать вышла замуж в другой наслег, меня и двух братьев наш наслег ей не отдал. По старому обычаю, мы должны были остаться в нем. И мы стали общие дети. Сшили нам одежду из телячьей кожи, а из юрты в юрту бегали босиком в любой мороз, так кормились… Сейчас живу, будто весь Учахан мой дом. Опять как тогда. Только тогда я жила вроде собачонки — любой пнет, а теперь все кругом будто родня и все хозяева. Вот ты, Иван Иванович, приехал… Новый человек, а тоже хозяин. Мне жалко народное добро, тебе жалко. Как же не хозяева?! Правда? — Марфа огляделась, взяла Ивана Ивановича за рукав дошки. — Видишь бугры за рекой, по берегу? Там уголь. Прямо сверху бери и жги. А вон там железную руду нашли… Хорошо получается. И вода есть, все ловко для производства. Большой город будет на Учахане. Через два-три года не узнаешь места. Якуты очень способные к обработке железа, и кузнецы у нас в Якутии исстари знаменитые водились. Но, однако, кустари. Молодежь с великой радостью пойдет на завод.

— Весной свои фельдшера приедут, — напомнил Никита Бурцев, легко шагая впереди Ивана Ивановича.

Он чувствовал себя счастливым, увидев опять родные горы, и его широкоскулое лицо с твердым подбородком и узкими глазами цвело радостью. Казалось, тесно смотреть на мир в эти щелки, но так зорко сверкали в них черные зрачки, окруженные черным же сиянием, что можно было не сомневаться: от взгляда Никиты никакая мелочь не ускользнет.

— Мы в поселке больницу к лету достроим. На тридцать коек, — ответила Марфа на его слова. — Пожалуйста, дорогие товарищи фельдшера!

— Все не привыкну к мысли, что стану фельдшером. — Никита оглянулся на Ивана Ивановича. — Хочется поскорее приступить к работе в наслегах: лечить, по району ездить… Край у нас особенный. На севере тундра, белые медведи, сиянье в полярную ночь, а там теплее, чем здесь. Это потому, что горные хребты отделяют внутреннюю Якутию от морей, от морских ветров. Наша Верхоянская впадина — она тут, рядом, — замкнута со всех сторон, и там Полюс холода… Самое холодное место на земле. Зимой ночь тянется полтора месяца. Снегу выпадает мало, а морозы бывают до семидесяти градусов. Но на Учахане, однако, не теплее.

— Зато летом жарко! — сказала Марфа.

Облачка дыма стоят почти неподвижно над долиной, покрытой островами белого от инея леса. Кочевые чумы темнеют повсюду, перемежаясь с палатками.

Низкое солнце в радужном круге смотрит сквозь дымку тумана. Якут выходит из застывшего леса на широких коротких лыжах. Коренастая фигура его в островерхой шапке и неуклюжем, но теплом «соне» с буфами на плечах и фалдами на спине резко выделяется над снегами. Якут кличет своего верхового оленя, и его негромкий голос отдается эхом далеко в каменных ущельях.

Лед на реке весь покрыт пышной и хрупкой изморозью. Тускло блестит под паром черная вода в полыньях. Иван Иванович поднимается на другой берег, осматривается: неужели это к нему собралось столько народу!

Многие приехали издалека: слух о докторе разнесен по тайге песнями и капсе. Слепые могут увидеть; рука, изуродованная зверем, целые годы висевшая точно плеть, снова становится гибкой и цепкой. И лечат даром. Люди верили в чудо исцеления: жизнь открывала столько чудес повседневно, но насчет даровщины сомневались — гнали с собой лишних лошадей и оленей, прихватывали меха: кто лису, кто отменных соболей.

Сейчас они стояли перед ним, чье имя прошумело по всем наслегам. Один вид его богатырской фигуры внушал им уважение и надежду. Мальчишка лет трех, в меховом комбинезоне, но с голым пузом — отстегнутый фартучек-клапан висел у него, точно лисий хвост, — стоял впереди, бойко тараща яркие черные глазенки. Якутский ножик-кинжал висел на пояске.

— Зачем? — смеясь спросил Иван Иванович, пробуя на палец острое лезвие.

— Мясо кушает, — пояснила Марфа.

И все весело повалили к чуму.

— Ну, дагор, чем страдаешь?

С этими словами Иван Иванович подошел к широкоплечему якуту, сидевшему возле очага, поджав под себя ноги. Светлая лента дыма прозрачно вилась от жаркого костерчика к просвету вверху, где сошлись неплотной щепотью жерди чума.

Доктор пытливо всмотрелся в скуластое, позолоченное отблесками огня лицо человека, неподвижного, как буддийский божок.

— Никита, спроси у него, на что он жалуется?

— Ты сам должен знать, — ответил якут, и люди, столпившиеся у входа в чум, не одобряя такой выходки, тихо зашумели.

— Я не шаман и не хвастаюсь, что все знаю. Вижу только: ты нездоров. Шаман, наверно, уже объяснил тебе, какой злой дух влез в твое правое ухо. Что у тебя болит? — Иван Иванович поднес руку к лицу больного справа и сверху; затем он сделал это движение слева. Якут отшатнулся. — Как у тебя зрение? Припадками не страдаешь? Обмороки бывают?

— Он сам должен знать, — тупо и безразлично повторил якут, выслушав перевод Никиты, причем лицо его осталось совершенно неподвижным.

«Плох! Уже равнодушен к своему состоянию». И Иван Иванович обратился с расспросами к брату больного Захару.

Да, Степан действительно несколько раз отлучался на тот свет, страшно пугая всех иногда очень длительными отлучками. Но на остальные вопросы Захар тоже не стал отвечать.

— Ну и пес с тобой! Значит, еще мало вы с ним намучились, — вспылил Иван Иванович, раздраженный спесивостью по виду бойкого и развитого родственника, и резко отвернулся.

— Постой, постой! — неожиданно завопил Захар, хватая его за полу дошки. — Может, болезнь-то совсем легкий. Однако, жаловался Степан: голова-то, мол, болит. Видит худо. В ухе шумит. Охотник-то он плохой стал… Семья-то у него большая! Не надо бы с него много брать!

— Чего он наговаривает? — уже с любопытством спросил Иван Иванович.

— Просит не брать дорого за лечение, — сдерживая улыбку, перевел Никита.

— Зачем же ты выслушиваешь всякие глупости! Еще и смеешься! — Иван Иванович снова вспыхнул. — Скажи им, что мы свое жалованье от предприятия получаем. От советской казны! И откуда у них такое мнение?

— Шаманы еще не перевелись в наслегах, — виновато пояснила Марфа, — хоть скрытно, а действуют.

36

В тот день на руднике прииска Октябрьского произошли два значительных события: удачно закончилась проведенная по-ударному сбойка штреков и досрочно была выполнена месячная программа по золоту за февраль.

Логунов, присутствовавший на торжестве почетным гостем, крепко расцеловал запыленное каменной мукой лицо Терентия Пятиволоса, лучшего забойщика рудника, известного по всему краю. Пятиволос вел самые трудные забои на новых разработках и ему предоставили последний удар на сбойке, поэтому он первый шагнул в проделанное им окно во встречный коридор-штрек.

Держа его за плечи, Логунов обратился к гостям, шахтерам и сменным мастерам:

— Задание по подготовительным работам рудник тоже выполнил до срока и теперь по всем показателям опять вышел на ведущее место. Но темпов сдавать не надо. От жаркого труда на сердце тепло. Тот, кто трудится по-боевому, знает…

— Знаем! — подтвердил Пятиволос, взглянув на Мартемьянова и Ольгу, пришедшую на сбойку в качестве работника редакции. — Создаем в стране богатство и сами не обижены. Я, к примеру, зарабатываю не меньше трех тысяч в месяц. — Озорная усмешка тронула его скуластое лицо, выказав щербатину в крепких зубах, — ни в чем себе не отказываю…

— Что же зубы-то до сей поры не вставил? — весело спросил электромонтер, стоявший с переносной лампой и мотком проволоки через плечо.

— Это успеется, не в зубах дело, — солидно ответил Пятиволос. — Дело в общем жизненном уровне. Вот ездили мы нынче в Укамчан на слет стахановцев. Приехал я в гостиницу, номер приготовлен, все как полагается, а простыни на постели смятые. Вызвал коридорную: давай, мол, другое белье. «Нет, отвечает, другого». Я, конечно, в амбицию. Почему подобное отношение? Я Пятиволос!.. «Будь ты, говорит, хоть Шестиволос — нет сейчас белья!» Вот вам смешно!.. — Забойщик помолчал, пережидая смех. — Мне тогда тоже смешно стало. И не потому, что эта язвительная бабенка меня отбрила, а потому, что требования у меня такие появились. Ведь я до приезда на Каменушку на простынях-то сроду не спал. А отец мой, потомственный шахтер-угольщик, до революции даже исподнего белья не нашивал. Вот вам наглядный пример жизненного уровня! Может, у нас и не хватает еще чего… Многого, пожалуй, не хватает! Так ведь не один миллион людей, а все наши двести миллионов к хорошей жизни потянулись. Или я не к месту говорю?.. — спохватился Пятиволос, обращаясь к Логунову, который слушал его с улыбкой.

Логунов не стремился вносить строгую официальность в проводимые собрания. Пусть каждый говорит, как умеет, без шпаргалки, поэтому смех, острое словцо и прямая товарищеская критика, оживлявшие выступления рабочих, радовали его. И сейчас Логунов ответил весело:

— Что идет от чистой души, всегда к месту.

— Пятиволос дело свое постиг в совершенстве, — отчего-то озабоченно сказал Мартемьянов, провожая Ольгу к подъемнику, и в голосе его прозвучала сдержанная отцовская гордость. — Любой забой ему можно поручить — оправдает доверие. Отсюда его качества. Одно никак не искоренит — озорничать любит. Теперь в партию вступил, вроде осознал ответственность: перестал над людьми подшучивать. Ан сегодня опять какую штуку отлил! Гости собрались, торжество, а он балагурством занялся. Я рассчитывал, он серьезную речь скажет.

— Но ведь хорошо получилось! За шуткой у него большой смысл был, и это до всех дошло. Пятиволос вас нигде не подведет.

— И остальные тоже. У нас народ дружный, — уверенно сказал Мартемьянов.

Выйдя из штольни рудника, Ольга зажмурилась, до того ярок показался ей день, голубевший над белой землей. После больших снегопадов установился лютый мороз, и снова круги радужного сияния опоясывали солнце. Ольга почти бежала по звонкой дороге, прикладывая к лицу то одну, то другую руку в меховой перчатке. Только вблизи флотационной фабрики замедлила шаги. Ей нужно было заглянуть и туда. Уже несколько дней она откладывала это деловое посещение, робея перед неизбежной встречей с Тавровым.

Ее отношение к нему не изменилось с тех пор, как они ночью виделись в больнице, но что-то еще дозревало в ее душе. Словно она проверяла себя, прежде чем сделать последний, решительный шаг.

Тавров был в своей конторке: разговаривал с работниками приискового управления.

«Надо было прежде встретиться дома, хотя по телефону поговорить!..» — думала Ольга, с трудом, точно во сне, проходя расстояние от двери до письменного стола. Тавров продолжал сидеть там, где застиг его приход Ольги. Он даже не поднялся навстречу, но лицо его, обращенное к ней, все больше бледнело.

— Я пришла по заданию областной газеты, — сказала она, посмотрела на его собеседников, кивнула им и снова повернулась к Таврову: — Меня попросили написать о том, как вы увеличили производственные возможности фабрики, ведь рудник теперь намного повысит добычу руды… Мне нужно посмотреть… ознакомиться с тем, что вы сделали здесь по реконструкции…

Наконец-то до него дошли слова Ольги.

— Вы подождите минуточку, мы сейчас закончим разговор, а потом я проведу вас по своим владениям, — все так же прикованный к ней взглядом, без улыбки сказал он.

Ольга села на простую, чистую скамью возле окна и, достав блокнот, как будто задумалась, но на самом деле отмечала каждую мелочь обстановки, каждое движение Таврова. Это была потребность увидеть любимого человека в труде. Он так хорошо говорил о нем и должен был доказать это своей собственной практикой. При всем увлечении Тавровым Ольга заметила бы несоответствие, и тем больнее разочаровало бы оно ее.

Она знала: фабрика работает прекрасно, Тавров слывет знающим инженером, его уважают, но ей еще не приходилось видеть его на работе. И она слушала и присматривалась настороженно, сразу отметив его искренность и простоту в общении с коллегами. Когда он в азарте делового спора точно забыл о ее присутствии, это неожиданно порадовало Ольгу. Открытое лицо его особенно оживилось, когда он страстно, но с умным упрямством отстаивал свою точку зрения. Речь шла о вещах, мало понятных Ольге, но она видела, что Тавров одерживал верх: инженеры из управления начинали соглашаться с ним. Но, неохотно отступая, они оставались доброжелательно настроенными. Наверно, он нравился им так же, как озорноватый Пятиволос нравился Мартемьянову и Ольге… Это была симпатия товарищей по труду.

— Теперь мы можем заняться вашими вопросами, простите, что задержал! — сказал Тавров, подходя к Ольге с сияющим и разгоряченным лицом.

Он даже не пытался скрыть радость, и, хотя Ольга поняла, что в этот момент он забыл и о делах, и о споре, недавно всецело захватившем его, она не только извинила его, но почувствовала себя счастливой.

Они вошли вдвоем через другую, внутреннюю дверь в здание фабричного цеха.

Тавров двинулся было вперед, но сразу остановился и, взяв Ольгу под руку, напрягая голос — в отделении грохотало несколько громоздких машин, — спросил:

— Ты и ко мне пришла?

— Да! Я уж не могу без тебя…

37

Логунов оглянулся на стук двери и встал. Варвара, нагруженная свертками, вбежала в комнату, положила принесенное на стол и, не сбрасывая дошки и шапочки, стала растирать руки.

— Вот мороз так мороз! Вот и привычка! — приговаривала она жалобно.

— Давай их сюда, в холодную воду! — Елена Денисовна взялась за ковшик.

— Ничего, пройдет… — И Варвара, помахивая красными руками, дуя на них, подошла к Логунову. — Здравствуйте, Платон Артемович!

— День добрый! — ответил он, улыбаясь.

Варя отвела взгляд.

— Не для всех он добрый.

— О чем ты? — удивился Логунов, заглядывая ей в лицо.

— Разве вы не знаете? Она переезжает на другую квартиру.

— Кто? Неужели…

— Ну кто же еще! Конечно, Ольга Павловна переезжает к Таврову.

— Да что ты, Варя! — Елена Денисовна испуганно обернулась; миска, поставленная на край стола, упала, выплеснув воду, и со звоном покатилась к плите. — Как это может быть? — вскричала женщина, растерянно глядя на убегавшую миску.

— Ей дали комнату по просьбе редакции, но Тавров, конечно, уговорил ее переехать к нему. И правда, кого бы они обманули отдельной комнатой! Стоит посмотреть на них, когда они вместе… — В голосе Варвары прозвучала невольная зависть. — Сейчас я встретила повозку с чемоданами Ольги, — с досадой закончила девушка, сердясь на себя за чувство смутного удовлетворения.

— Куда же их повезли? — ошалело спросил Хижняк.

Елена Денисовна неожиданно вспылила:

— Куда? На кудыкину гору! Бедный Иван Иванович! Тяжко ему будет, когда узнает…

Варвара сразу взволновалась по-настоящему:

— Правда! Как он работать станет? Поехал на большое дело, и вдруг такой удар в спину.

— Я сейчас пойду к ней, поговорю, — сказал Хижняк.

— Не чуди ты, пожалуйста! — осадила его Елена Денисовна. — Тоже адвокат нашелся! Иван Иванович сам, наверно, неспроста уехал: ведь все последние месяцы на них обоих лица не было.

— Да, он, конечно, неспроста уехал, — угрюмо подтвердил Логунов. — Он уже подготовлен к тому, что случилось, хотя все еще не понимает, почему ему пришлось пострадать…

— Почему? — быстро спросила Варвара. — Разве вы оправдываете Ольгу Павловну?

— Очень сожалею о ее уходе; разумом готов осудить, но рука не поднимается бросить камень.

— Пойдемте, Елена Денисовна, посмотрим, что там делается! — попросила Варвара, вертя на пальце ключ от квартиры Ивана Ивановича.

Дорожка к крыльцу расчищалась мальчишками Хижняками по-прежнему, но на ступенях уже лежал острыми грядками нетронутый снежок, наметенный ветром. С сильно бьющимся сердцем Варя шагнула через порог. В комнатах не пахло жилым, хотя в спальне еще держался слабый запах духов Ольги. Все на старом месте, и всюду страшная пустота. Даже свет какой-то тусклый… Варвара посмотрела на окна. Стекла их сплошь заледенели, обросли инеем. Варвара провела рукой по холодному одеялу, по мертвой сыроватой белизне подушки.

— Бедный Иван Иванович!

И все-таки в глубине души девушка была не слишком опечалена уходом Ольги. Ей вспомнился их последний разговор в этих комнатах. Она действительно жалела ее тогда.

«Разве не наказала Ольга сама себя, порвав с замечательным Иваном Ивановичем ради совсем не интересного Таврова? Кто же виноват, раз она такая слепая?» — думала Варвара.

Елена Денисовна чем-то двигала в кухне, звякала посудой. Каждый звук особенно громко раздавался в покинутой квартире.

— Я буду здесь протапливать ежедневно, — заявила Варвара, подышала открытым ртом и, следя за паром своего дыхания, добавила: — Надо, чтобы вещи были теплые, а то как войдет сюда Иван Иванович, когда вернется? Тут так скучно и нехорошо!

Девушка быстро сбегала к поленнице, принесла охапку дров и растопила плиту. Потом она затопила вторую печь, в спальне, и снова начала ходить по комнатам, нарочно топая мягкими унтиками, чтобы нарушить тишину в доме.

Она потрогала папки с бумагами, которые лежали на письменном столе в кабинете. Целая кипа газет… Книги… На самом видном месте лежал конверт. На голубоватой его бумаге стремительными узкими и неровными буквами выведено: «И. И. Аржанову». Внизу черта, а под нею: «От Ольги Павловны».

Варя повертела запечатанный конверт в руках, даже понюхала и осторожно положила его на прежнее место. От плиты, ворчавшей и стрелявшей на кухне, уже потянуло теплом, и мохнатый иней на стеклах окна потемнел, посветлел — начал таять. Прислушиваясь к звуку капель, падавших с подоконника и разлетавшихся в брызги на полу, Варвара перебирала книги на полках, возле дивана, поглядывая на письмо, которое притягивало ее, как магнит.

«И. И. Аржанову». Варвара написала бы: дорогому Ивану Ивановичу или просто Ивану Ивановичу. Она вообще никогда не расставалась бы с ним ни дома, ни на работе. Особенно задевало и оскорбляло Варвару это «И. И.». Ей хотелось взять письмо Ольги и отнести его в печку, но она понимала невозможность подобного поступка и скрепя сердце листала первую попавшуюся книгу, рассеянно скользя взглядом по страницам. Это был Пушкин. Якутские ребятишки учили его стихи в школах, учила их и Варвара… Здесь, в маленькой домашней библиотечке, у нее тоже есть свой небольшой сборничек… Девушка снова раскрыла книгу.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

Варвара посмотрела на обложку, потом на знакомый портрет Пушкина. Большеглазый кудрявый человек глядел на нее задумчиво.

— По ту сторону Урала нет тунгусов! — сказала ему Варвара. — Разве ты бывал в Сибири? — Она помнила имена ссыльных, живших в Якутской области, но среди них не значилось имени Пушкина, хотя Варвара хорошо знала, что цари тоже не жаловали его и ссылали куда-то.

Ссыльные, которые прошли по Якутии свой великий и скорбный путь, принесли на север большие идеи, культуру, правду, выстраданную ими.

— Среди нашего народа жили такие люди, как декабристы, Чернышевский, Серго Орджоникидзе. Они очень много дали нам, — сказала Варвара, глядя на портрет. — А дикие тунгусы теперь уже не дикие: учатся в школах и знают тебя.

Полистав книгу, девушка нашла «Евгения Онегина». Еще семиклассницей она познакомилась с этим романом, но запомнила его смутно; многое не поняла.

Теперь все оказалось неожиданно таким близким, как будто сама Варвара жила в русской деревне и переживала чувства Татьяны. Правда, она не была одинокой мечтательницей, но тоже любила звезды, бледнеющие перед зарей, и книги, и рассказы старух у камелька в юрте, и так же страдала от неразделенной любви.

Закрыв глаза, чтобы лучше запомнить, она повторяла отдельные стихи:

Другой!.. — Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

До чего верно! Почему же Онегин отказался от такой замечательной девушки? Ведь он был свободен!

Варвара забралась поглубже на диван, устроила книгу на коленях, опустив на сжатый кулачок нахмуренное лицо.

Так дороги ей страдания Татьяны, что она уже начинала надеяться на раскаяние Онегина; может быть, еще совершит что-нибудь хорошее и сам полюбит Татьяну?

Когда Онегин убил Ленского, глаза Варвары затуманились и несколько крупных слез упало на книгу. Она осторожно сняла их со страницы кончиками пальцев, — тут были слова, от которых у нее перехватило дыхание:

Недвижим он лежал, и странен

Был томный мир его чела.

Герой от нечего делать превратился в убийцу. Потом так же лежал смертельно раненный на дуэли Пушкин. И его сердце безвременно остановилось…

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо, и темно;

Замолкло навсегда оно.

Закрыты ставни, окны мелом

Забелены. Хозяйки нет.

А где, бог весть. Пропал и след.

Варвара посмотрела на окно над рабочим столом Ивана Ивановича, слепое, забеленное морозом доверху…

А где, бог весть. Пропал и след.

Как можно было предугадать свою смерть и найти такой прямой путь к чувствам потомков? Даже сердцу стало больно от слов поэта, но, прижав руку к груди, Варя продолжала читать с увлечением. Вот Татьяна уже и замужем. Вышла все-таки за другого. Новая встреча ее с Онегиным тоже очень взволновала молодую читательницу.

«Хорошо, что Ларина не унизила себя и отклонила его запоздалые ухаживания. Ишь как забегал, когда увидел ее богатой и знатной дамой!» — сердито подумала Варя. — Нелегко сознавать ничтожество человека, которого любишь! Татьяна сознавала это. Какую отповедь она ему дала! Жалкий герой был у нее!

38

В приемный покой пациенты входят на цыпочках, бесшумно сваливают на скамью у входа меховые одежды (на гвозди, вбитые в стену, вешают только шапки) и, прихорашиваясь, осторожно заглядывают в дверь операционной, закрытую брезентовой драпировкой и простыней изнутри. Если идет операция, любопытные смотрят в щелочку. Вид высокого доктора во всем белом вызывает у них робкое почтение. Инструмент у него мелкий, блестящий… Вот бы подержать в руках такой ножичек! Но когда доктор Иван проводит этим ножичком по коже человека, распростертого перед ним на столе, а потом углубляет разрез, зажимая щипчиками жилы, брызгающие кровью, — прирожденный охотник пугливо жмурится и тихонько отходит от дверей. Человеческая кровь — страшно! Представление о ней связано со смертью. Вдруг больной превратится в покойника?.. Неизвестно, куда кинется его бесприютная душа. Лучше быть подальше.

Но лечиться-то надо, однако! Зачем умирать прежде времени? Шаман лечит по-своему. Иван с Каменушки — по-своему. Этот починяет людей, как старую одежду: где отрежет кусок, где поставит заплату из живой кожи. Иногда он вспорет человеку прореху на животе. Попробуй получить такую рану в тайге на охоте — умрешь сразу! А он вырежет то, что болело, и иголкой, точно искусная швея, зашьет дыру, сделанную его умным ножом.

Якут Никита и местный фельдшер старик Василий — оба тоже в белом — помогают. Лицо Никиты спокойно и важно, когда он кладет какую-то белую покрышку на рот и нос больного, а потом капает на нее из пузырька… Сладко, остро, чуждо запахнет в комнате, и у здорового человека закружится голова. Больной дышит громко, что-то бормочет, но постепенно стихает.

Черные глаза блестят в щели между простыней и дверными косяками… Во взглядах любопытство, страх, благоговение. Шепот, словно лесной шелест:

— Ай, Иван!

— Ай, Никита!

— Ай, Василий! Хороший друг!

Человек на столе спит удивительным сном. Видно, что он дышит, иногда начинает храпеть, но боль уже не доходит до уснувшей души. Его трогают, прямо к коже приметывают белые платочки и полотенца, режут, колют иголкой, сшивают свежую рану нитками, похожими на оленьи жилы: он спит себе. Другому совсем отрежут черно-синюю, сгнившую заживо ногу, отпилят кость… Он спит…

Стремление принести пользу общему делу превозмогает страх. Лесные жители сами напрашиваются помогать, лишь бы их не выгоняли из приемной: приносят дрова и воду, топят печи, доставляют зайчатину, куропаток, рябчиков, мясо рыси, нежное, как телятина, свежую рыбу. Нет отбоя от добровольных санитаров и уборщиц.

Девушка-эвенка с дальнего кочевья, сроду не державшая в руках мокрой тряпки, моет пол под присмотром старухи сторожихи. Она сопит от усердия, неумело, но упорно протирая половицы: плещет грязной водой на свои босые, словно выточенные, ножки. Длинные косы мешают ей, то и дело сваливаются на пол, и девушка энергично встряхивает головой, закидывая их на спину.

— Маша! Подбери косы! — строго говорит ей Иван Иванович, проходя между рядами коек, тесно поставленных в палате, под которую временно освободили еще один класс.

Девушка испуганно выпрямляется, тоненькая, стройная, очень похожая на Варвару.

— Пол надо мыть тряпкой, а не волосами, — хмуро поясняет доктор.

Он подходит к ней, сам складывает венцом ее угольно-черные тяжелые волосы, заплетенные в несколько кос, и к сторожихе:

— Матрена, дай марлевую косынку! Платок. Повязывай, — командует он по-якутски, уже улыбаясь. — Вот так! А косы, красавица, тоже мыть надо.

Таких постоянных помощниц, как Маша, у него много. Особенно он отличает трех. Это девушки из учаханской семилетки, смелые, как дети. Любая из них убьет, освежует и разделает по косточкам оленя, но человеческая кровь тоже страшит их. Однако, присутствуя на операции, они так сочувствуют и всем интересуются, что забывают бояться. На досуге Никита, а то и сам Иван Иванович объясняют им назначение и название инструментов, рассказывают о действии лекарств. Девушки понятливы и смышлены. Все услышанное они по очереди записывают в одну школьную тетрадку. Две из них помогают во время операций.

— Обрастаем штатом, Никита, хотя сметы у нас с тобой не составлено, да и денег на жалованье тоже нет, — шутливо сказал Иван Иванович, закончив рабочий день.

Никита только что вернулся из районного Совета, куда ходил за почтой.

— Газеты принес. Самые последние, — говорит он. — Отпечатаны месяц назад. Тогда англичане опять бомбили заводы в Германии. За это время, пока шла газета, война могла бы кончиться. Хорошо, что у нас есть радио.

— С Каменушки ничего не слышно? — спросил Иван Иванович.

— Почта проехала, а писем нет. — Никита сам ежедневно перебирал все до листочка на столе почтальона, в чаянии найти затерявшееся письмо для своего доктора. — Только газеты! В Москве с пятнадцатого февраля проходила восемнадцатая партийная конференция, там о медицине говорилось. В течение года добавится в Советском Союзе двадцать семь тысяч новых коек в городских и сельских больницах и свыше пятидесяти тысяч в постоянных детских яслях. Пока я шел обратно, то подсчитал: если по сто коек — значит, надо построить двести семьдесят новых больниц и пятьсот яслей. Здорово! До революции у нас в Якутии не было ни одной такой больницы. А как вы думаете, Иван Иванович, наш медицинский пункт на Учахане тоже здесь предусмотрен?

— Здесь, брат Никита, все предусмотрено. Но почему же мне письма нет, как ты думаешь?

— Не знаю.

— А ты получил?

— Нет. Ребятам нашим, курсантам, некогда, наверно. Им самим интересно, как мы тут…

— И Хижняк молчит! — снова вырвалось у Ивана Ивановича.

— Да и Варвара. Значит, все хорошо, раз молчат.

— Может быть, так плохо, что трудно написать…

— Отчего же плохо? Не должно быть…

— Что капсе сообщает?

— Капсе нет. Каюры проезжают стороной. Они не знают домашних новостей на Каменушке.

— Ты думаешь, там есть домашние новости?

— Я просто так говорю…

39

Хижняк с особенным старанием обслуживал тяжелых послеоперационных больных.

Имея большой опыт, он мог бы руководить пунктом на одном из отдаленных приисков или работать вместо разъездного врача помощи на дому, но упорно держался за скромную должность больничного фельдшера.

— Люблю чувствовать себя в коллективе! — сказал он Сергутову, который зашел к нему уплатить членские взносы в профсоюз. — Ну что я поеду на отдельный пункт? Не дозволяет мне того ни характер, ни семейное положение, а главное: ведь теперь на эти пункты направляют людей с высшим образованием — дипломированных врачей, — рассудительно говорил он, роясь в своих бумагах. — Выживают фельдшеров врачи… А в больнице нас сестры выживают. Опытная сестра делает то же, что и я: беспрекословно выполняет назначения докторов.

— Выходит, конченая ваша профессия? — пошутил Сергутов.

— Пока не конченая. Сейчас фельдшер как средний медицинский персонал еще в ходу. Но перспективы нету.

— Почему же Иван Иванович два года готовил целую ораву фельдшеров? — не без лукавинки спросил Сергутов.

Хижняк в раздумье почесал мясистую переносицу.

— Во-первых, здесь местность особенная: пространства громадные, а поселения мелкие — тут врачей не наберешься, значит, на ближнее время наши фельдшера очень хорошо пригодятся; во-вторых, это все молодежь. Если они войдут по-настоящему в работу — а Иван Иванович, я полагаю, сумел им кое-что внушить, — тогда они не захотят отставать, а двинут на усовершенствование. Никита Бурцев ужа запасается литературой по заочному курсу. Полный список у меня взял…

— Значит, вы тоже учитесь?

— Третий год. В Приморском мединституте…

— А молчал! Молчал ведь, рыжий! Вот хитрый хохол!

Хижняк усмехался, довольный произведенным впечатлением.

— Я не хитрый хохол, а упрямый: ежели чего задумаю, меня уж не своротишь в сторону! За непочтение к старшим даю вам нагрузку — выяснить сегодня в управлении, как там насчет курортной путевки Валерьяну Валентиновичу.

— Есть выяснить, товарищ председатель! — И шутя и грустно Сергутов сказал: — Рассыпается все наше северное отделение ВИЭМ. Сегодня Гусев говорил, что Иван Иванович не вернется теперь сюда, а проедет прямо через Якутск на материк.

— Это Иван Иванович-то не вернется! Плохо его знает Гусев! Разве он дезертир какой?! Партийный человек, с учета не снялся — и уедет!.. Ему, я думаю, партийность собственной головы дороже.

— Вы забываете про его семейную историю!

— Еще новое дело! Разве он подлость какую выкинул по отношению к жене? Если Ольга Павловна ушла, так это на ее совести и лежать будет. Меня другое заботит, наехала, наверно, в Учахан масса больных, и не управится Иван Иванович до распутицы. На работу он азартный, застрянет там до лета, а у нас здесь свои больные, за которых Гусев не возьмется. Двое с Колымских приисков приехали, бухгалтер из Охотска вторую неделю живет…

— От путевки на курорт я отказываюсь, — сказал через день невропатолог Валерьян Валентинович. — Я получил телеграмму — вызов из Якутска! Мой учитель и старший коллега принял там заведование городской больницей. Срочно еду туда и оформляюсь на новую работу.

— Вы не мимо Учахана поедете? — осведомился Хижняк, только что освободившийся от круглосуточного дежурства и заглянувший в кабинет Гусева.

— Об этом я не спросил каюров. Можно, конечно, и через Учахан, так даже будет ближе, но дорога там — зимник. Сами понимаете… Я тоже хотел бы взглянуть, как поживает наш Иван Иванович. Однако все зависит от каюров.

— Если вы поедете через Учахан, то я перешлю с вами письмецо, которое необходимо передать из рук в руки. От Ольги Павловны, — добавил Хижняк, понижая голос.

Валерьян Валентинович жалобно сморщился:

— Увольте! Я сознаю, конечно, но у меня у самого сердце больное. Шутка ли — сообщить человеку подобное известие!

— Как вам не совестно, — рассердился Хижняк. — В таком случае я превышаю власть и как председатель месткома предлагаю вам передать это письмо. Тем более что вы невропатолог, а тут дело тонкое.

— Я тоже хочу предложить вам одно дело, дорогой Денис Антонович, — сказал Гусев, услышав последние слова фельдшера. — Наш новый разъездной врач еще не освоилась с работой. Может быть, вы съездите вместо нее на прииск Сланцевый, там заболела женщина-счетовод и неважно чувствует себя Алексей Зонов. Помните, тот, которому Иван Иванович делал летом операцию по поводу гангрены.

— Леша? А что с ним?

— Опять плохо с ногой.

— Отчего же «опять»? — ревниво вступился Денис Антонович за честь своего хирурга. — Операция прошла прекрасно. Ногу мы ему…

— Трудно ручаться за дальнейший исход дела, — небрежно кинул Гусев. — Все-таки это эксперименты, построенные на эмпирических началах. Живой организм существует как целое…

— Однако опыт доказывает: люди, которых наблюдают после таких операций уже в течение десяти лет, не имеют причин жаловаться, — решительно перебил Хижняк, противясь стремлению Гусева опорочить незнакомый ему метод лечения.

— Еще неизвестно, что будет через десять лет, — раздраженно произнес Гусев.

— А ничего не будет, — ответил Хижняк, тоже начиная горячиться. — Конечно, если операция сделана мастерски, — он взглянул, ища поддержки, на невропатолога, но тот скромно опустил глаза под золотым пенсне, явно не желая спорить с Гусевым. Это еще больше разозлило Хижняка, и он добавил, уже с вызовом: — Ежели человека окоротить наполовину, то зачем ему разговоры о целости организма? У Зонова, наверно, разболелась левая нога. Иван Иванович сразу предупреждал его…

«Рад, чтобы осложнение оказалось, лишь бы по-твоему вышло!» — подумал Хижняк, уничтожающим взглядом окидывая заместителя главного хирурга.

Отговариваться от поездки ему не пришло в голову.

— Охота вам связываться! — сказал Валерьян. Валентинович, когда они вместе вышли из больницы. — Его не переубедишь. Все равно он при своем мнении останется.

— Пусть остается, а поддакивать ему я не намерен.

— Начальство же! — вяло пошутил Валерьян Валентинович.

Лицо его выглядело маленьким от синевы, густо легшей под глазами, нос совсем заострился, но на грудь и живот точно подложили подушку. Только теперь обнаружилось, что бывший невропатолог «северного отделения ВИЭМ» — мужчина далеко не первой молодости.

«Как его перевернуло!» — с сожалением подумал Хижняк, но однако резко раскритиковал за трусливое отступление перед Гусевым.

— Что же касается курорта, — добавил он в заключение, — то я, как медицинский работник и как старый месткомовец, предложил бы вам подлечиться.

— Устроюсь на новом месте, а потом на курорт. Не хочется упускать работу под началом старого, испытанного шефа. Я все-таки не уверен в том, что Аржанов вернется.

40

В одолевшей его дремоте Хижняк всю дорогу клевал носом, но на отдых в заезжем доме в пути не остановился и к месту командировки прибыл еще засветло.

У счетовода оказалось двустороннее крупозное воспаление легких.

— Что же вы, матушка моя, не подлечивались раньше? — огорченно сказал Хижняк, осмотрев больную, а про себя отметил: «Сердце никуда, печень на три пальца увеличена, и цвет лица прямо изжелта-зеленый!»

Худенькая, впалогрудая женщина сидела на кровати, уронив на одеяло руки, сгорбив спину, на которой можно было пересчитать все позвонки, и испуганно смотрела на лекаря.

— Некогда мне заниматься своими недомоганиями! — сказала она, хрипло дыша. — У меня трое детей маленьких. А мужа схоронила.

Хижняк задумался:

«У нее явная желтуха! Сейчас сульфидином надо бы лечить, а печень разыгралась, значит, стоп, нельзя! Сульфидин при больной печени противопоказан».

Он снова уложил больную, приготовил ей лекарства, поставил круговые банки, сделал внутривенное вливание…

«Хватит мне тут мороки! — размышлял он тревожась. — На Каменушку по морозу в таком состоянии везти нельзя. Значит, придется здесь дежурить и днем и ночью».

Занятый хлопотами возле больной, Хижняк не забывал о Леше, состояние которого очень волновало его. Сдав больную женщину на попечение соседки, пришедшей с работы, он сразу помчался в общежитие, к Зонову.

Левая нога совсем не беспокоила юношу. Оставшись по совету Ивана Ивановича под местным врачебным наблюдением, он работал в приисковом районе, изредка наведываясь в больницу, выглядел бодрым и жизнерадостным.

«Наверно, все-таки левая нога разболелась, — думал Хижняк, поднимаясь на крылечко и вспоминая предположения Ивана Ивановича о дальнейшей судьбе парня. — При эндартериите это обычная история, а Гусев треплется „опять“».

Сердце Хижняка так и сжалось, когда он увидел больного. Зонов, как и до операции на Каменушке, сидел в изголовье постели, засунув смятую подушку за спину и обняв руками подтянутое к подбородку колено согнутой ноги. Он повел глазами на вошедшего и, не узнав, может быть даже не разглядев его, отвернулся. Какая жестокая сила скорчила человека, загнав в угол кровати? Лишь по мучительным судорогам, пробегавшим по его белому как мел лицу, да по искусанным губам можно было догадаться, что это — не помешательство, не душевное угнетение, а одолевший физический недуг.

— Ты что, Леша? — тихонько окликнул Хижняк, подсаживаясь к постели и ставя на стол походную аптечку.

— Болит. Сил нет терпеть, — отрывисто сказал юноша.

«Которая же? — соображал Хижняк. — Вторая, левая», — заметил он почти с облегчением, поражаясь своему только сейчас осознанному желанию, чтобы У бедного парня заболела другая нога, а не та, из-за которой был спор с Гусевым.

— Четвертые сутки не сплю. То все мерзла, а теперь печет, — шелестел в комнате прерывистый шепот. — То при движении болела, теперь при покое пуще болит. Точь-в-точь как с первой было. Измотался. Устал!

— Почему же в больницу не покажешься?

— А зачем? Чтобы этот коновал Гусев меня без ноги оставил? Он в прошлый раз подговаривался. Я лучше еще потерплю. Ребята каждый день звонят на Октябрьский. И утром и вечером звонят. Ивана Ивановича все нету! Ох, зря я его тогда не послушался!

— Ты меня-то признаешь?

Леша опять искоса посмотрел на Хижняка из-под спутанных волос. Лихорадочный взгляд его смягчился, глаза подернулись влагой, по-мальчишески пухлые губы распустились, выдавая желание заплакать или улыбнуться. Не получилось ни того, ни другого: плакать он стеснялся, а улыбнуться ему было просто не под силу.

— Денис Антонович! — сказал он, и в голосе его прозвенела нотка надежды. — Как Иван Иванович, приехал?

Хижняк молча помотал головой и, увидев потускневшее лицо Леши, взялся за ящичек аптечки.

— Сейчас я тебе укольчик хороший сделаю, — сказал он, разбирая свои богатства и доставая шприц и пузырек со спиртом — протереть кожу перед уколом. — Полегче станет, тогда ногу посмотрим. А как та, которую мы лечили?

— Она теперь — вся моя выручка. Недаром я из-за нее до операции семь месяцев боль терпел. Если отрежут эту, то все-таки неполным калекой останусь.

Опять ночь прошла без сна. Уже перед рассветом Хижняк присел к столу написать срочное письмо Ивану Ивановичу. Фельдсвязь уходила на Каменушку в восемь часов. Надо, пока женщина задремала, написать подробно о состоянии Леши, о «подкопах» Гусева, о больных, приехавших издалека, которым никто, кроме Ивана Ивановича, не мог здесь помочь. Одним словом, нужно поторопить Аржанова с возвращением на прииски. Хорошо, если бы письмо успело попасть в руки Валерьяна Валентиновича, но тот уже уехал вчера, а почтари из эвенков не особенно спешат с доставкой почты.

Добросовестное круглосуточное дежурство в больнице, во время которого Хижняк не имел привычки дремать в уголках, по возможности отдаленных от охающих и стонущих людей; затем часов семь езды по морозу, Леша и ночной пост возле женщины с воспалением легких — после всего этого не мешало бы и вздремнуть доброму человеку!

Неудержимая зевота раздирает рот фельдшера, синие глаза его потускнели и слипаются. Положить бы голову на стол, прямо на эту белую, как подушка, бумагу, и заснуть.

Но вспоминается Леша, который не спал уже в течение четырех суток, — сейчас-то он, наверно, спит, успокоенный лекарствами и подбодренный надеждой, — и Хижняк зевает, моргает, отчаянно встряхивая чубом, гонит прочь дрему и снова мужественно берется за перо.

«Дорогой Иван Иванович! — вывел он размашистым крупным почерком. — Возвращайтесь как ни можно скорее».

Это был крик истосковавшейся преданной души.

Дальше Хижняк писал сдержаннее, подробно обо всем: о больных, которым сделаны серьезные операции осенью, о тех, кто приехали вновь на Каменушку.

«Леша Зонов ждет вас с часу на час. Теперь ему срочно требуется операция с другой стороны; на левой ноге, как вы и предполагали, гангрена начала действовать: пальцы отекли, стопа — тоже, возле ногтей уже появилась синева. Мучается парень страшно, прямо сердце переворачивается глядеть на него, но терпит и решил терпеть до последней крайности. Очень он сожалеет, что не послушал вас в свое время. Гусев хотел пустить слушок, что у него заболела та нога, которую вы лечили, но я этот разговор пресек в самом начале.

Вообще надо вам скорее возвращаться, невзирая ни на что. Вчера я отправил вам с нашим невропатологом письмо Ольги Павловны. Варя было задержала его, побоявшись вас расстраивать; как, говорит, он один станет это переживать? Но я настоял на отправке: уверен, найдутся и там добрые люди, которые разделят с вами любую печаль. Всякие утаивания ни к чему, от них неприятность потом еще горше кажется. Я-то старый воробей, знаю. Только от больного, слабого человека надо скрывать плохое, чтобы не добить его в тяжелый момент. Вот я сейчас сижу возле женщины, у которой двусторонняя крупозка при никудышном сердце, общее истощение, печень увеличена, да еще желтуха приключилась. Случись любая беда с ее ребятишками — я бы ходил около нее и улыбался, хоть сквозь слезы. Потому что чудо будет, если она выживет и без добавочных неприятностей. А вы у нас богатырь; конечно, соответственно и переживания у вас сильнее, но надо, надо крепиться, дорогой Иван Иванович».

В окно уже засматривал рассвет. Однако Хижняку совсем расхотелось спать, да и пациентка его снова начала возиться в постели, кашлять и задыхаться, и он торопливо запечатал конверт.

41

Будут еще морозы до самого мая. Еще долго коченеть деревьям в студеной мгле, пока настанут яркие весенние дни. Но сегодня низко сгрудились над Учаханом снеговые тучи — словно серая птица опустилась на гнездо и сразу потеплело под ее широкими крыльями. Потом, как пух, густо полетел снег. Сквозь беспрерывное мелькание снежинок едва различимы дома и юрты, рассыпанные по лесистой долине. Много раз менял свое русло капризный Учахан, пока нашел удобное. От прежних его русел остались протоки, отмели, островки и острова, поросшие лесом и мелким кустарником. Если посмотреть издалека, с гор, кажется: покрыта долина лишаями, точно захудавший олень.

Человек в нарядной дохе, в высокой островерхой шапке, отделанной, как бахромой, мехом росомахи, стоял в горной седловине и зорко смотрел вниз на постройки улуса.

Он был не молод: безбородое лицо его покрыто сплошной сетью морщин, веки оттянуты и тоже сморщены. Но когда он отпряг оленей и повел их вниз, делая зигзаги по круче, его движения оказались по-молодому гибкими и ловкими. Привязав животных к дереву, он так же легко поднялся обратно, связал нарты и начал скатывать их, сильно тормозя всем телом. Нельзя съехать на оленях с высокой горы, не распрягая: нарта, пристегнутая к ним только ременной постромкой, ударит их с разгона, собьет с ног.

— Дорога-то худая! Олень-то голова болит! — бормотал старик обычную у северных людей поговорку: он ехал по целине, и привязанная позади вторая упряжка, которая давала первой тянуть себя, за головы, выглядела действительно усталой.

В густой чаще ивняка и ольхи сбился косяк одичалых лошадей. Крепкие, обросшие косматой шерстью, дремлют они, прижавшись друг к другу, опустив заснеженные гривы. Ямы, выбитые ими в снегу, ради низко обкусанного пырея и вейника, снова побелели. Лошади чутко спят, только гривастый крутогрудый вожак-жеребец пофыркивает, чуя приближение оленьих упряжек. Олени мчатся стороной, и поставленные торчком острые уши одичалого коня прядают настороженно, провожая их легкий бег. Если понадобится отделить часть табуна для убоя или для приручения и работы, люди появляются на объезженных лошадях. Тогда в лесах поднимается звонкая потеха: ржанье и визг дерущихся жеребцов, треск ломаемых сучьев, грохот никогда не кованных копыт. Сейчас нет особых причин тревожиться, и табун спит стоя, покачивается многоголовой массой, стряхивая снег с ушей.

Мимо едет якут. Извилиста дорога по берегу Учахана. Редкий лес. Кусты, утонувшие в сугробах. Куропатки вырываются почти из-под ног оленей, белыми комьями падают на ветви ив, стряхивая с них налипший снег. И все это в сплошном мелькании летящих хлопьев, от которых рябит в глазах.

Запахло дымком жилья. Плоские крыши юрт и наклонные стены завалены для тепла снегом, облиты водой и заледенели. Дым из труб густо уходит вверх, повсюду столбы дыма, подпирающие низкое небо. Даже щедрый снегопад не может сбить их: жарко топятся камельки и железные печки. Хлева-хотоны здесь уже отделены от юрт, холоднее и людям и животным, но Советская власть сказала: так полезно для здоровья. Презрительная усмешка тронула тонкие губы проезжавшего якута. Но, хоть и мельком, он заметил добротность хотонов, обмазанных снаружи глиной пополам с навозом. Пар валил из только что открытых заиндевелых изнутри дверей. Мелкие якутские коровенки черной с белыми пятнами масти, выпущенные на кормежку, разбрелись по двору, огороженному жердями. На чисто разметенной, гладкой, как стол, площадке загона разложены кучки сена. Между хотонами навален замороженный в виде чурок навоз, который летом пойдет на дымокуры — единственное спасение от комаров. В отдельных дворах быки, подвижные, резвые. Такие верховые быки иногда не отстают от лошади, бегущей иноходью, а в санях везут до двадцати пяти пудов.

«Сытый скот, ничего не скажешь! — подумал якут. — Колхозные дворы! Теперь уже начинают зарывать навоз в землю: что-то из него растет. Все наперекор обычаю. — Проезжая мимо здания школы, старик плюнул и отвернулся. — Девок грамоте учат! Всюду бабы лезут. Вот и здесь верховодит баба — Марфа! Теряется благообразие, нарушен старинный уклад якутской жизни. Сотни лет стойко держалась якутская нация, не обрусела. Сами русские, жившие в наслегах, перенимали якутский язык и обычаи. А теперь что будет? Осенью над горами пролетали самолеты: геологи-разведчики снимали на карту еще никем не тронутые земли. Мало ли их путается по тайге с молотком и мешком за плечами! Теперь и с неба хотят напасть на якутскую землю».

По ледяному мосту пробежали оленьи упряжки мимо черных, подернутых паром полыней. Вот и табор тех, что приехали к доктору Ивану, раскинулся на берегу…

Старик круто завернул оленей у крайнего чума, гордо поднялся навстречу выбежавшим жителям стойбища. Лицо его грозно нахмурилось, плечи поднялись, он как будто вырос на глазах у оробевших лесных людей. Повсюду мгновенно разнеслось:

— Шаман приехал. Улахан [3] шаман!

— Вы, неразумные, — властно кинул он тесно сбившейся, притихшей толпе. — Как могли вы довериться русскому доктору, который вырезает из вас болезни ножом? Вы пошли против вечного порядка на земле! Против мудрой природы. Когда я призывал духов помочь больному, я только просил их отдать ему то, что он имел. Человек должен сам собраться с силами и побороть хворь. Но если нельзя, надо покориться. Так устроен мир. Все негодное для жизни должно исчезать. Зачем жить безногому волку? А сколько рук и ног отрезал охотникам Иван с Каменушки?

— Мало, однако! — отозвался старческий голос из толпы.

— Мало? Ах, ты, старый слепой глухарь! Ты еще не достался в зубы лисице? Тебе надо, чтобы доктор Иван обезножил половину наших охотников?

— Он отрезал ногу рыбаку Павлу, который отморозил ее, когда провалился в полынью. Рыбак весь сгнил бы, если бы не отрезать эту черную, уже мертвую ногу, — упрямо отвечал тот, кого назвали глухарем, продираясь сквозь толпу вперед. — И я теперь не слепой, однако! Дай я посмотрю поближе на твою лукавую морду. Трахома затемнила мои глаза на много лет. Я был негодный, как ты говоришь, но разум мой не исчезал. Ведь твоя «мудрая» природа заставляет и слепого искать еду, и он бродит по земле, как брошенная старая собака. Неужели плохо то, что Иван с Каменушки справился с моей слепотой? И разве это порядок, чтобы человек смолоду слеп от трахомы? Кому нужен такой порядок? — По толпе прокатился сочувственный говорок. — Ты богател, покупал скот, набивал разным добром свою юрту, распевая о наших болезнях, а Иван помогает нам без всякой платы.

— Эх вы, дураки! — прервал шаман расходившегося старика. — Вас только заманивают на даровщинку, а потом обдерут начисто. Где Павел-рыбак?

Молодой Павел, поскрипывая по снегу костылями, — он еще не привык к ним, — неловко выдвинулся из толпы.

— Вот я!

— Вот он! Хорош, нечего сказать! — язвительно произнес шаман. — Есть чему радоваться! Даром сделали ему деревянную ногу! Устроили подпорки. Лучше умереть, чем жить таким калекой! Чем будешь заниматься в тайге со своей деревяшкой, ты, рыбак и охотник?! Лисица — и та погибнет, потеряв лапу. Лось пропадает сразу…

— То звери, — спокойно ответил Павел, еще бледный после перенесенной болезни. — А мы люди. Мы не хотим жить по звериным законам. Что я буду делать на подпорках? У нас теперь богатая артель. Меня обещали поставить сторожем на складе магазина. Подстрелить грабителя, даже такого, как ты, я и на одной ноге сумею.

— Да! Правильно! — закричала вся толпа. — Мы не хотим больше твоего вечно плохого порядка!

— У настоящего якута угол глаза прямой, — заорал кто-то озорным голосом. — Улахан старик глаза скосил кверху по-лисьи. Наверно, у него и зрачок продолговатый.

— Давайте-ка посмотрим получше, какой у него глаз!

— Выкупаем его в полынье!..

— Надо сдать его милиционеру за агитацию против Советской власти! — важно произнес подошедший охотник-комсомолец, и все — кто озоруя, пугая, кто серьезно, гневно — сделали шаг вперед.

— Грех… Это будет грех! — крикнул опешивший шаман.

С неожиданной быстротой он отвязал вожжу, разогнал оленей и завалился на нарту, спасаясь от своих прежних почитателей, с хохотом бросавших комками снега ему вдогонку.

42

Март прошел. Дни стояли солнечные. На снегу образовалась корка — весенний наст.

Однажды якуты на лыжах пригнали к школе двух загнанных ими диких оленей.

— На мясо для больных.

Измученные животные стояли, высунув розовые языки, тяжело нося боками; с колен их, разбитых о корку наста, струилась кровь.

Иван Иванович, выйдя на крыльцо в белом халате, с непокрытой головой, благодарил охотников, улыбался, но неожиданно лицо его потускнело: ему показалось, что он сам похож на такое загнанное, несчастное животное. Все видят его бодрым, веселым или сердитым. Он работает не покладая рук, втягивает в дело окружающих людей, и никто не знает, какую боль носит он в сердце, страшась приближения ночи, когда надо остаться одному со своими мыслями и чувствами.

— Спасибо! — сказал он и быстро пошел в дом.

В этот день к вечеру доставили письмо. Его принесла Марфа Антонова, довольная возможностью порадовать доктора, — Никита и ее заразил ожиданием письма. Но она взяла это письмо не на почте; ей вручил его проезжий с Каменушки, человек в золотых очках, которые он, лишь только вошел в юрту, незамедлительно укрепил над своим тоже словно позолоченным носом, острым, как у лисички. Он очень спешил и не смог пойти с Марфой в школу навестить доктора. Правда, дело было уже к ночи, олени транспорта выглядели усталыми, а до мест, подходящих для кормежки, оставалось не меньше двух часов езды. Лицо Марфы сияло доброй улыбкой, когда она протянула Ивану Ивановичу слегка измятый голубой конверт. На конверте неровными буквами написано: «И. И. Аржанову». Внизу черта, а под нею: «От Ольги Павловны».

Щеки доктора сразу покрылись синеватой бледностью, и такое жалкое дрогнуло в углах его рта, что Марфа смутилась.

— Пойдем, Никита, посмотрим больных, которые лежат на койках, — сказала она.

Аржанов ничего не слышал. Он стоял посреди комнаты, смотрел на конверт… Легкий, слишком легкий пакетик придавил его своей пустотой, только сердце билось, как у затравленного оленя.

От Ольги Павловны… Наконец-то! А что в нем?!

С усилием доктор превозмог оцепенение и вскрыл письмо. Во рту у него возникла странная сухость. Не моргая, он смотрел на узкий листок, а тонкие буквы впивались в него, словно занозы, кололи мозг, сердце.

Все суше делалось во рту, все громче звенело в ушах. Может быть, он пошатнулся, оглушенный ударом, — скамья толкнула его под колени — сел и уставился в бумагу остановившимся взглядом.

«Прости меня! Я ухожу к Таврову. Совсем. Жизнь без него для меня теперь немыслима. Я не могу иначе. Пойми и прости.

Ольга».

Так вот кто увел ее!

Иван Иванович взялся за голову, уронив послание жены… бывшей жены! Потом подошел к своей постели и лег, зарывшись лицом в подушку…

«Жизнь без него для нее немыслима! А я?.. А у меня?»

Он не вставал весь вечер, не отвечая на робкие вопросы Никиты, но забылся только под утро, спал и плакал во сне. Непохожие на плач рыдания взрослого мужчины будили Никиту, и юноша, холодея от жалостного сочувствия, сидел на койке, не зная, что делать.

Молча, лицом к стене, Иван Иванович пролежал и весь следующий день.

— Вставайте чай пить! — звучал над ним мягкий голос Никиты.

— Кушать надо! — строго говорила Марфа Антонова.

— Потом, — через силу отвечал Иван Иванович, и в эти часы нестерпимой душевной боли сознававший свои обязанности перед людьми, которые беспокоились о нем. — Ты скажи там, Никита, я скоро встану. — Но продолжал лежать, подшибленный сознанием совершившегося не неожиданного, но уже непоправимого несчастья.

Он вспоминал Таврова… Чем тот пленил Ольгу? Неужели только тем, что моложе Ивана Ивановича лет на восемь? Наверно, ровесник ей. Ради нее и на Каменушку приехал… Ведь они познакомились еще на пароходе по пути в Глубокую. Какими правдивыми глазами смотрел он всегда! Беспомощная ярость вскипала в душе Ивана Ивановича и желание умереть, исчезнуть без следа… Но необходимость напоминала о себе голосом Никиты:

— Уже шесть часов вечера. Можно мне вместе с Василием Кузьмичом сделать перевязки?

— Пожалуйста. Сделайте.

«Уже шесть часов другого дня, думал доктор, почти сутки прошли, а я жив и здоров! Ожидал, боялся и вот все узнал. Да, теперь уже все! Все! — И он, задыхаясь, кусал подушку. — Теперь уже все!»

Иван Иванович, погляди-ка, что я тебе привезла, — еще от порога заговорила снова пришедшая Марфа. — Да ты погляди! — настойчиво повторяла она, подходя к постели.

Он нехотя, с досадой на эту назойливость приподнял отяжелевшую голову. Председатель районного Совета сидела на корточках на ковре, придерживая обеими руками толстый, неровно опиленный корявый чурбак. Сбоку в чурбаке торчала не то шапка, не то большая меховая рукавица.

— Что это? — устало моргая опухшими глазами, спросил Иван Иванович.

— Сейчас увидишь! — Марфа вынула шапку, под которой обнаружилось темное дупло, откуда послышалось злое ворчанье, похожее на тихую барабанную дробь.

— Белка, что ли? — спросил Иван Иванович, невольно тронутый наивным желанием деловой, умной женщины развлечь его.

— Нет, какой тут белка!

Марфа отошла в сторону, и в отверстии дупла показалась большеглазая лобастая мордочка, похожая на лисью, но с круглыми ушами; показалась и спряталась. Потом, видимо отчаявшись, светло-бурое существо с желтым пятном на горле выскочило наружу и заметалось по комнате, сердито ворча и озираясь. Всей повадкой и длинным гибким телом оно напоминало кошку.

— Куница! — с торжеством пояснила Марфа. — Хитрая, злая, да убежать нельзя. Маленькие… детеныши там. Парни наши закрыли дупло, потом дерево спилили. Высоко жила куничка. Вези, говорят, Ивану, пускай знает, какой зверь в тайге живет.

Марфа, махая подолом широкого платья, загнала обезумевшего от страха зверька под койку Никиты, потом подтащила чурбак поближе к кровати доктора. В гнезде, устланном мягким мхом, виднелось что-то живое. Иван Иванович, приподнявшись на локте, разглядел четырех новорожденных детенышей, тесно прижавшихся друг к другу. Он уже готов был запустить к ним руку, намереваясь посмотреть получше, но только горестно мотнул головой и снова опустился на подушку.

— Хороший. Интересный, — говорила Марфа, довольная и тем, что хоть на минуточку вывела его из оцепенения. — Я это оставлю. Погляди еще. Мешать будет — скажи Никите. Он уберет!

— Как больные? Что нового? — спросил Иван Иванович.

Не мог же он валяться без конца, вынуждая окружающих забавлять себя, словно восьмилетнего мальчика!

— Нового много. Вот германская страна объявила войну Греции да Югославии. Уж бомбят с самолетов. Юрты… дома горят. Прямо беда. Англичанов тоже бомбят. Один Советский Союз мирно стоит. С нами, однако, не просто воевать. А на Учахан еще люди приехали. Везде слух прошел, как народ здесь прогнал шамана. — Марфа помолчала, потом сказала нерешительно: — Степан опять помирал сегодня. Никита еле разбудил его…

— Степан? — встревоженный Иван Иванович поднялся сильным рывком. — Почему мне не сообщили?

— Когда было сообщать? Не успели. — Марфа посмотрела в глаза доктора и созналась: — Не хотели тебя трогать, еще расстраивать.

— Плохо, что Валерьян Валентинович так торопился, — пожалел Никита. — Он мог бы тоже посмотреть Степана.

— Как — Валерьян Валентинович??

— По всем приметам, он передал вчера письмо Марфе Васильевне.

На лице доктора выразилось недоумение, затем радость.

— Где же он, милый человек? Кстати подъехал! При осмотре Степана и установлении диагноза он нам просто необходим.

— Он проехал мимо, — смущенно сказал Никита.

— Вчера проехал! — со вздохом подтвердила Марфа, недовольная собой за то, что упустила проезжего врача.

Иван Иванович оторопел.

«Экий оказался!..» — подумал он с глубоким огорчением о своем бывшем невропатологе, как будто тот знал, насколько необходима здесь его помощь.

— А догнать? — спросил Иван Иванович, опомнясь от нового потрясения.

— Догнать можно, — сказала Марфа, тоже ободряясь, готовая любой ценой исправить допущенную ею оплошность. — Олени у них устали, за один день далеко не убегут. Сейчас же соберем лучшие упряжки.

— Вернуть надо, — говорил Иван Иванович, уже собираясь в дорогу. — Да-да-да. Я сам поеду и уговорю его вернуться.

— Вернется, — обнадежила Марфа.

43

Леокадия, а попросту Кадка, жена Захара, Степанова брата, моложавая, на редкость красивая женщина, сидела у очага, подогнув калачиком ноги. Засучив рукава платья, она мяла, очищала выделанные ею беличьи шкурки. Захар пристроился тут же, перебирал готовые шкурки, сшивал их в пучки, встряхивал, любуясь шелковистым отливом своей добычи. Кадка отлично справилась бы с делом одна, но Захару приятно было поболтать с нею.

— От тебя жарче греет, чем от очага, — сказал он, положив руку на крепкое бедро жены. — Горячая ты, а не дождусь я от тебя ни сына, ни дочки!

Кадка рассмеялась:

— Моя мать родила меня, когда ей минуло сорок лет. И я, наверно, соберусь с силами к старости… когда мне будет под пятьдесят.

Смех и голос женщины прозвенели, как беззаботный призыв к счастью. Вот по этому голосу, звучавшему в лесном жилье, Иван Иванович и Никита тотчас признали чум Степана. С ними пришел и невропатолог Валерьян Валентинович, которого они догнали на второй ночевке, километров за пятьдесят от Учахана. Вначале тот даже растерялся, но, узнав, что речь идет о тяжелом больном, вернулся без рассуждений, только предупредил, что на операции присутствовать не сможет.

Иван Иванович пообещал отпустить его сразу после определения диагноза, об Ольге даже не заикался, и невропатолог, сам нуждавшийся в лечении, заметно повеселел.

— Здравствуй! Здравствуй! — озабоченно здоровался Иван Иванович со всеми домочадцами Степана. — Здравствуй, Кадка!

— Не идет ей такое имя, — сказал невропатолог. — Причудник был поп, который крестил ее. Почему так назвали?

— Потому, что мне было уже двенадцать лет, когда поп в первый раз добрался до нашего наслега. Я уже не вошла в его крестильную миску, и он выкупал меня в кадке, — ответила таежная красавица на вопрос Никиты.

Женщина искренне верила, что это правда. Имя Леокадия ей ничего не говорило. Пусть лучше будет Кадка. Разве есть имя, более приятное для ушей Захара? Гордая улыбка играла на ее резко очерченных пунцовых губах. Даже переводчик — аскетически целомудренный Никита — все время смотрел на нее.

Но Иван Иванович и невропатолог уже занялись Степаном, и Никита поспешил к ним.

Состояние больного за эти дни совсем ухудшилось. Когда пришли врачи, он опять впал в забытье. Жена его ударилась в плач, заревели ребятишки. Даже Кадка потускнела, а потом тоже заплакала; она очень боялась покойников и жалела Захарова брата.

Доктор Иван стоял на коленях у постели Степана, держал его вялую руку и негромко переговаривался с новым приезжим человеком. Они подняли на якуте рубашку, приложили к его голой груди какую-то штучку на двух шнурах. Концы шнуров Иван заткнул себе в уши. Тихо стало в чуме на минуту. Потом Никита, повеселев, вынул из сумки стеклянные пузырьки, добыл из железной коробки круглую блестящую баночку с длинной иглой на крышке, поколдовал над ней и передал ее доктору. Иван еще посмотрел, примерился и запустил иглу в смуглую Степанову руку.

Захар только языком прищелкнул и сочувственно покачал головой. Прошло еще несколько минут. Доктор со своими помощниками все тормошил больного, похожего на мертвеца, давал ему что-то нюхать. Наконец Степан открыл замутненные глаза и слабо чихнул.

— Ну, чего ты? — грубовато-ласково спросил Иван Иванович.

— Сам знаешь! — покорно ответил Степан.

— Не вызвать ли нам самолет из Якутска, пока нет настоящей оттепели, могут расчистить посадочную площадку, — предложил невропатолог. — Если наши подозрения оправдаются, то это дело серьезное и операцию откладывать дальше нельзя. Состояние больного очень неважное.

— А куда отправим? Я на Каменушку вылететь сейчас не могу… Много еще работы здесь.

— В Иркутск? Новосибирск?

— Не знаю, кто там занимается нейрохирургией… Тогда уж придется направлять прямо в Московский институт…

— Слушай, Степан, если мы отправим тебя на самолете в Москву… лечиться. Как ты думаешь? — спросил Никита.

На лице больного появилось напряженное внимание.

— Сох![4] — сказал он. — Степан самолет сох! Не могу летать. Больной я.

— Степан самолет сох! — вскричала испуганная его жена. — Не пущу! Старый он, голова худая. Сердце у него с тоски лопнет.

— Вот чудаки вы! Поднимется высоко, всю землю увидит. Больно интересно получится, — сказал Захар с важностью, обращаясь к брату и снохе.

— Летай сам! — огрызнулся Степан. — Мне не надо. Баба правду молвила: сердце с тоски лопнет. Пусть молодые летают, здоровые.

— Что же нам делать с ним? — задумался Иван Иванович, выслушав через Никиту ответ.

Степан неожиданно заплакал.

— Всех ты лечил, доктор… Пошто не хочешь лечить Степана? Ждал я, ждал со своей хворью, сулили — поможем, а теперь не знаете, куда сбыть! Нет уж, давай хлопочи сам. В другое место не поеду.

— Правда, Никита, попроси доктора, — сказал, разжалобись, Захар, — зачем мучить моего брата. Пускай, бедняга, лечится здесь.

— Придется положить его для исследования в нашу больничку, а там видно будет, — сказал Иван Иванович, выслушав категорическое мнение семейного совета. Минимум необходимых условий для такой операции у нас есть. Спроси еще раз, Никита, с какой стороны был у него ушиб.

— Давно. Лет восемь назад, в гости мы ездили в большой улус, — стала вспоминать жена Степана, усиленно морща низенький лоб… — Там ярмарка была, конские бега. Водку много пили. Веселились. После подрались, и парень из соседнего наслега ударил Степана камнем по голове. Шишка всплыла с кулак. Вот здесь. Память маленько потерял, тоже как мертвый лежал.

— Правда, с кулак, — слабым голосом откликнулся Степан. — Вот здесь.

И все: Степанова жена, сам Степан, потом Иван Иванович и невропатолог — потрогали место бывшего ушиба.

— Упал, говорит, искры из глаз посыпались.

— Правда, искры, — подтвердил Степан.

— Вот это и есть первопричина, — задумчиво сказал невропатолог. — Как не потерять память, если шишка с кулак всплыла?!

Невропатолог помог Ивану Ивановичу определить болезнь Степана, положенного в больницу. После длительных и неоднократных осмотров ими совместно был поставлен диагноз: опухоль — менингиома — в мозгу, в правой лобно-теменной области.

Прежде чем хлопотать о самолете, Марфа пустила в ход все свое красноречие, уговаривая упрямого охотника лететь в Москву. Время было дорого: начинались весенние метели с густыми снегопадами, а там близко распутица, да и состояние больного ухудшалось с каждым днем. Но он уперся, подозревая в отправке какую-то скрытую каверзу.

— Всех Иван лечил, почему меня не хочет?

Семья была на его стороне:

— Нельзя силком отправлять, — сказал Захар. — Раз дело серьезное, надо по-хорошему. Зачем издеваться? Лечил Иван такую хворь на Каменушке и здесь вылечит.

— Ну, хорошо. Давайте сделаем операцию здесь, — решил Иван Иванович.

Что касается локализации, то вы можете действовать наверняка, — сказал Валерьян Валентинович перед отъездом.

Иван Иванович ласково взглянул на уезжавшего: теперь ему нравились и его нескладная фигура, и густые золотые веснушки, и даже привычка по-заячьи подергивать острым носом: если бы не эти особые приметы, проскочил бы невропатолог незаметно. Ищи потом ветра в поле!

— Спасибо, спасибо, голубчик! — говорил хирург, потрясая легонько его руки.

— Не стоит, коллега. Рад, что услужил вам. Желаю успеха, или, как говорят лучше: ни пуха ни пера.

— Представьтесь новому начальству и отправляйтесь в Кисловодск. На курорт сразу поезжайте! — крикнул Иван Иванович, когда упряжки из лучших оленей сорвались с места (транспорт на Якутск ожидал врача).

— Отправился. Я тебе сразу говорила: поможет, — сказала Марфа, радуясь, как девочка.

Поздно вечером в комнате Ивана Ивановича было маленькое совещание. Присутствовала и Марфа Антонова.

— Василий Кузьмич будет следить за состоянием больного и включать электроприборы. Никита должен держать крючки у меня под рукой, — говорил озабоченный Иван Иванович, — но нужно еще двух помощников: подавать мне хирургический инструмент и обеспечить подачу операционного белья и материалов. Кроме того, нужен расторопный человек для подсобных услуг: вода, печь, грелки. В Никите я не сомневаюсь: у него хладнокровие и выдержка — пожелать любому ассистенту. Если нужно, он не сморгнет в течение часа. Верно, Никита?

Никита только улыбнулся застенчиво — он всегда стеснялся, когда его хвалили.

— Учтите, что эта операция продлится три или четыре часа.

— Четыре часа? — переспросил изумленный Василий Кузьмич, всю жизнь проработавший фельдшером в таежных улусах.

— Да. Чем спокойнее и осторожнее я стану действовать, тем больше надежды на успех. Это тончайшая работа.

— Значит, не так быстро нужно будет подавать инструмент?

— Очень точно нужно подавать.

— Давайте сделаем репетицию с нашими девушками, — предложил Никита. — Они с самого начала помогают нам при операциях, уже привыкли и не боятся. Названия инструментов хорошо запомнили…

— Я тоже подумывал об этом. Девчата толковые. Допустим их по-настоящему помогать в операционной, и дня два будем готовиться к операции Степана.

— Я тоже приду, когда понадобится. Белье подготовить, бинты, марлю да вату — моя забота. Я их и подавать стану, — сказала Марфа.

44

Степан, в новом белье, с наголо выбритой синеватой головой, подходил к столу, накрытому светлой как снег клеенкой. Лицо его подергивалось сильнее обычного.

Все вокруг него сверкало белизной: и одежда доктора и его помощников, и туго натянутые простыни на потолке. На двух столиках расставлены чистые тазики и тарелки с блестящими инструментами, с ватой, марлевыми полосками, бинтами, салфетками, марлевыми и ватными шариками, пучками ниток разной длины и толщины, стеклянные баночки, флакончики… Чего только нет! И все это для него одного! Ножи, ножницы, какие-то сверла… Как же будут добираться до его мозга? Степан, конечно, понимал: чтобы увидеть мозг, надо пробить череп. Не зря сняли волосы с головы!

Ему стало холодно. Бурная дрожь била его. Безразличный в последнее время ко всему, он вдруг оробел, но встретил добрый взгляд доктора, стоявшего у стола с поднятыми и растопыренными, мокрыми еще руками, и шагнул вперед. Рукава Ивана засучены по локоть, да и весь вид у него был такой, будто он драться собрался с хворью охотника.

— Не бойся. Ложись! Только лежи смирно, долго лежать придется. Жди — и будет хорошо!

— Ладно, я буду смирно, — пообещал Степан, выслушав перевод Никиты, и посмотрел на седые брови фельдшера Василия, тревожно нависшие над красным морщинистым лицом, прикрытым снизу, как и у всех, белым платочком.

Потом его глаза с мольбой и надеждой обратились снова к доктору. Тот ободряюще кивал головой, улыбался. Степан вздохнул и полез на стол. Фельдшер Василий помог ему лечь, устроил на левом боку, слегка приподнял жесткое изголовье, потом по приказу доктора, окутал чем-то теплым ноги выше колен. Видно, долго придется лежать Степану на этой страшной койке! Но раз надо, он перетерпит…

Точно комар с длинным клювом укусил его за голую макушку. Еще раз. Еще… Степан даже не поморщился в ожидании более острых ощущений. Что значит для таежника укус комара?! Потом он не слышал и укусов, чувствовал только легкие толчки, прикосновения, потягивания, сопровождаемые каким-то скрипом и хрустом. Он не спал, но не испытывал боли, и все прислушивался настороженно к тому, что делали с ним и возле него, помня только одно: надо лежать смирно, чтобы не помешать Ивану. А учить охотника, как сидеть или лежать смирно, не требуется.

Иван Иванович, очень сосредоточенный, протер бензином, затем спиртом поле операции и сделал местное обезболивание, вводя раствор новокаина под кожу. Он действовал уверенно, но в душе боролся с беспокойством: он был один… Никто из его помощников не мог оказать ему серьезной услуги, поэтому до начала операции он сам наладил капельное вливание в вену больного, пониже икры, и лишь после того приступил к анестезии.

Вызванного на всякий случай донора первой группы поместили в соседней комнате.

Приготовления закончены. Иван Иванович примеривается и сильным ловким движением делает полукруглый надрез на набухшей коже операционного поля.

— Зажимы! — командует он, и молоденькая девушка, понимающе взмахнув ресницами, подает ему инструменты, похожие на ножницы, но с тупыми зубчатыми клювиками — зажать кровоточащие сосуды.

Ей некогда особенно всматриваться, что там делает доктор Иван над головой бедного охотника. Ей надо слушать, соображать и подавать, поэтому вся она — внимание.

Никита осторожно связывает зажимы, висящие по краю кожного разреза, по пять штук вместе, чтобы они не мешали хирургу. Пальцы его, наловчившиеся на силках и петлях, работают хорошо.

— Ток.

Глаза хирурга озабоченно устремляются на вторую новоявленную сестру, которая только в этом месяце научилась включать электроприборы. У нее, бедняжки, даже пот проступил между бровями и на маленьком носике.

— Слабее ток! Поставьте на единицу. Степан, голубчик! Если больно, скажи. Говори, если больно. Это мне нужно для работы.

Иван Иванович вдруг морщится и шипит: не вовремя включен ток, и он прижег палец. Хорошо, что задело слегка. Чтобы сестра не растерялась, он не делает ей никакого замечания.

Второй разрез, третий… Выкраивая кожный лоскут в виде подковы, доктор постепенно сдвигает его с поля, подкладывая под него марлю и вручая крючки Никите, и наконец откидывает книзу, на ухо, осторожно переложив связки зажимов. После этого он подрезает надкостницу, слегка отодвигает ее металлической лопаточкой, ставит крючок и берется за ручной трепан-коловорот.

— Некоторые хирурги употребляют электрический трепан для сверления, — говорит он Никите и Василию Кузьмичу, — а я не люблю. Ручной более чуток. С ним не ввалишься куда не следует. Мозг не терпит грубого обращения. Минут на пятнадцать дольше, но зато мягче. Степан! Если тебе неприятно, скажи! — обращается он к больному, быстро крутя коловорот.

— Ни-чего! — тихо отвечает Степан.

Просверлено пять маленьких дырочек по углам разреза. Сменив перфоратор-копье на фрезу, размером и видом похожую на пулю жакан, Иван Иванович повторяет сверление всех пяти отверстий.

Капельное вливание физиологического раствора в ножную вену уже началось. Марфа боится отойти от капельницы, хотя того, что влито туда, хватит надолго, шепотом снова отдает строжайший наказ своей помощнице насчет печей, тепла, горячей воды. Чтобы все было как следует.

Отверстия, просверленные в черепе, закрываются тампонами; очистив два близлежащих от белоснежно-розовых костных опилок, Иван Иванович с помощью проводника — тупой, слегка изогнутой стальной пластинки — продевает под костный мостик проволочную пилку. Быстрыми движениями обеих рук потягивая концы пилки вверх, он делает пропил наискось к наружному краю будущего «окна».

— Трещит, скрипит, а это ничего. Это пустяки! — говорит он громко для Степана.

Фельдшер Василий или Никита переводят.

Соединены пропилом последние отверстия, и костный лоскут откидывается на надкостнице, не надрезанной у его основания. Кость с одного края сильно истончена, шероховата. Хирург замазывает воском кровоточащие точечные отверстия в ней. Откинутые лоскуты закрываются марлей, сверху — полотенцем, теперь видны только связанные зажимы.

— Это мозговая оболочка. Она изменена. Сосуды расширены, — как всегда поучая, говорит Иван Иванович фельдшерам, не глядя на них. — Видите, какая она напряженная, совсем не пульсирует. Придется делать поясничный прокол, чтобы снизить внутричерепное давление…

Проследив, как закапала светлая спинномозговая жидкость, Иван Иванович возвращается на свое место. Напряжение оболочки начинает уменьшаться: мозг под нею, выпиравший бугром, опадает, она морщится, точно дрябнет, пронизанная веточками сосудов. Появляется пульсация.

Иван Иванович захватывает мозговую оболочку пинцетом, продевает в нее кривой иглой нитку, затем с помощью нитки приподнимает и очень осторожно разрезает специальными изогнутыми ножницами.

45

В это время возле двери в приемной скопились зрители, оттирая друг друга от заповедной щели между косяком и занавеской. Захар, обеспокоенный участью брата, тоже засматривал вместе с Кадкой. Но операционная комната была большая, стол стоял в дальнем углу, да еще Марфа его загораживала. Захар налег на чьи-то плечи, на выгнутую спину, подтянулся повыше… Случайный взгляд доктора заставил людей попятиться. Захар качнулся и упал, оборвав занавеску.

Звякнуло что-то от сотрясения на маленьком столике, но Иван Иванович не обернулся, может быть, даже не расслышал…

— Вон! — громким шепотом бросила Марфа по-якутски.

Повторять не понадобилось. В один миг Захара, сгоравшего от стыда, оттащили за ноги, прицепили на место занавеску — и стало тихо. Даже не хлопнула дверь — любопытные пробрались внутренним ходом, через комнату доктора: знали, что на столе лежит полуголый, все равно что раненый человек и нельзя выстуживать помещение.

— Больно! Кость ломит, — жалуется Степан.

— Это потому, что я касаюсь оболочки. А косточка не болит ни у кого.

— Где-то кровоточит! — замечает Василий Кузьмич, увидев, как кровь каплет на фартук хирурга.

— Зажмите, — коротко приказывает Иван Иванович Никите. — Каждую каплю крови беречь надо. — Но, вспомнив о неопытности своего ассистента, сам находит и ловит зажимом нужный сосуд.

Красные влажные пятна на его халате быстро запекаются, бурея, словно ржавчина.

После частичного откидывания лоскута мозговой оболочки сразу же обнаружилась сплошная твердая масса бугристой опухоли — менингиомы — вишнево-красного и лиловатого цвета.

— Есть! — Иван Иванович с облегчением переводит дыхание. — Степан, друг, ты ведь левша? Разговаривайте с ним! — приказывает он Василию Кузьмичу и к сестре: — Раствор!.. Кохер!

Нужные инструменты словно сами собой поднимаются с тарелок-подносов и попадают в цепкие, чуткие руки хирурга.

Теперь он почти успокоился: диагноз был поставлен точно. Продолжая свое дело, Иван Иванович с чувством признательности вспоминает невропатолога. Мелькает и остро ранящая мысль об Ольге, и доктор на миг распрямляется, будто хочет сбросить с плеч тяжесть.

— Какое у него давление? Ток! Вы, милуша, только вызывайте его на разговор, а слушайте меня!

Сестра вспыхивает, скорее догадавшись, чем поняв суть замечания, включает диатермию. Василий Кузьмич смотрит на приборы.

— Давление девяносто.

— Ну, что же, пока хорошее…

На большом протяжении опухоль спаяна с твердой мозговой оболочкой. При отделении ее появляется кровотечение из многочисленных расширенных вен в местах спаек. Смывание раствором, нажим марлевого шарика, пока электроотсос собирает жидкость, — и кровоточащий сосуд обнаружен…

Осторожно, медленно вводятся полоски-ленты из марли, смоченной в солевом растворе, между опухолью и тканью мозга. Они отслаивают опухоль и, сдавливая сосуды, останавливают кровотечение.

— Степан, ты говори, когда что-нибудь не так.

Тот не отвечает.

— Степан! Степан! — тихонько зовет Иван Иванович, продолжая работать.

— Жарко! — отзывается больной чужим голосом, словно в бреду.

— Дайте ему воды! Какой пульс?

— Пятьдесят шесть, — отвечает Василий Кузьмич.

— Введите камфару!

С одной стороны опухоль не отслаивается: здесь она внедрилась очень глубоко. Иван Иванович, подводя под нее марлевые тампоны, отодвигает лопаточкой мозг, податливо мягкий, но заполненный массой сосудов, питающих кровью и кислородом миллионы мозговых нервных клеток. Какая должна быть осторожность, чтобы не разрушить при операции центры, управляющие речью, движениями и способностью мыслить!

— Клипс!

Хирург берет пинцетом с пирамидки крохотные серебряные скобки, зажимает ими перерезанные сосуды, связывавшие опухоль с мозгом, и, неожиданно улыбаясь, говорит своим помощникам:

— Когда много клипсов поставлено, то потом, на рентгене, кажется, что у человека целый заряд дроби в голове. Клипсы хороши тем, что не вызывают раздражения и не съеживают оболочку.

Отодвинув мозг, хирург выводит нижний край опухоли.

— Разговаривайте с больным!

Постепенно введены ленты на всех участках по окружности и в глубину. После этого Иван Иванович прошивает опухоль толстыми нитками и, медленно приподнимая за них, как бы вывихивает ее из мозга. У места наиболее мощной спайки она удаляется вместе с твердой мозговой оболочкой.

— Разговаривайте с больным!

Опухоль по своему строению похожа на кочан цветной капусты. Ложе ее представляет глубокую воронку в веществе мозга. Оттесняя его, она уходила нижним краем в глубину сантиметров на шесть…

— Давление падает, — сообщает старый фельдшер. — Уже семьдесят.

— А вначале было?

— Сто тридцать.

— Горячую салфетку! — Иван Иванович кладет ее в образовавшуюся воронку, на колени ему каплет кровь. — Степан, милый, капсе!

Степан молчит.

— Говорите, говорите с ним! Давление?

— Пятьдесят пять.

Хирург осушает рану сухими стерильными салфетками, закрывает ее марлей.

— Давайте делать переливание крови!

Донор не без страха ложится на соседний стол, вплотную придвинутый к операционному.

Иван Иванович совместно с Василием Кузьмичем делают эту серьезную процедуру. Черномазенькая семиклассница из учаханской школы, заменив фельдшера у приборов, измеряет давление. Она не зря практиковалась…

— Сколько?

— Семьдесят пять.

— Прекрасно! Хватит. Крови влито почти двести пятьдесят кубиков.

— Лицо больно! — очнувшись, говорит Степан.

— Ничего, друг, теперь самое трудное сделано, — успокаивает Иван Иванович, снова становясь на место.

Яма, бывшая ложем опухоли, к концу операции начинает выравниваться так быстро, что у Ивана Ивановича возникает опасение, как бы не возник острый отек мозга, который не даст закрыть костное «окно». Снова и снова вспоминается ему смерть приисковой машинистки на операционном столе… Нельзя умирать Степану!.. Но каждую минуту могут быть самые тяжкие осложнения: шок, падение сердечной и дыхательной деятельности, двигательное и психическое возбуждение… Все существо хирурга собрано и готово к любым случайностям.

Тщательно остановлено кровотечение на операционном поле. Обмыты солевым раствором открытые участки мозга. Сшита твердая мозговая оболочка. Там, где была спайка ее с опухолью, образовалась прореха, и Иван Иванович закрывает дефект отслоенными от оболочки листками.

Потом он укладывает костный лоскут. Этот кусок кости, выпиленный шире к наружному краю «окна», ложится на место, не провисая.

Наложены швы на слой надкостницы, богатой сосудами, питающими кость. Кожный лоскут опрокинут на рану. Он словно завял. Зажимы снимаются. Кожа сшивается более крупной кривой иглой, более толстым шелком.

По лобному краю разреза Иван Иванович сделал узловые швы из более тонкого шелка.

— Рубца не будет видно, — пояснил он. — Ну, как, дагор? — спросил он, заглядывая в лицо больного. — Как чувствуешь, друг? Капсе!

— Капсе! Живой еще! — тихо сказал Степан.

— Я его разговором мучил потому, что он левша. А у левши речевое представительство в правом полушарии. Поэтому, когда идешь, все спрашиваешь о речи, — объяснил Иван Иванович своим помощникам. — Сейчас ему нужен полный покой. Койку согреть грелками, принесем ее сюда — пусть он до завтра здесь полежит. Донора на ночь оставим: вдруг опять давление понизится.

40

Только после того, как миновало часа четыре дежурства у постели Степана, Иван Иванович немного успокоился. Войдя к себе покурить, он представил все связанное с письмом Ольги. Днем ему некогда было подумать об этом, а теперь острота личного горя заглушалась, перебивалась усталостью и впечатлениями от проделанной операции: то мерещилась кровоточащая рана, то место внедрения опухоли в глубину мозга, то вставали перед ним лица Никиты, Марфы и важно-серьезных смугленьких девочек, которые так хорошо работали сегодня.

«Молодцы! Только не получилось бы какой каверзы в течение ближайших суток…» — думал Иван Иванович с чувством признательности и даже нежности к этим людям.

И опять ему вспоминались не его семейные дела, а всевозможные случаи осложнений после операции на головном мозгу. Попросту сказать, он был еще взволнован проделанной им нелегкой работой. Извлеченной опухолью, которую Никита опустил в банку со спиртом, Иван Иванович просто залюбовался.

— Давно надо бы до тебя добраться! Здорово мы тебя ухватили. Просто здорово! — бормотал он с чувством глубокого удовлетворения, вглядываясь в места ее бывших спаек.

В комнату вошел Никита.

— Что? — спросил Иван Иванович, настораживаясь.

— Ничего. Лежит. Девчата там и Марфа.

— Пусть только не курят возле него.

— Разве можно! Они в приемную выходят, там дверку печную открывают и курят.

— Девушки-то какие герои оказались!

— Правда! Я знал: они очень серьезно интересовались, — с гордостью сказал Никита.

— Да, какие герои! — не находя более подходящего слова, повторил Иван Иванович. — А курят зря. Марфа — пожилая женщина, ей простительно…

— С детства привыкли. Когда поймут, что это вредно, — бросят. Вот Варвара бросила же.

— Варя умница, — взгрустнув, пробормотал Иван Иванович.

— А если бы не делать операцию еще год-два? — спросил Никита, не без намерения переведя разговор.

— Степан не протянул бы столько.

— Больно, наверно, когда мозг трогают?

— Нет, от прикосновения к мозгу боль не ощущается. А твердая мозговая оболочка очень чувствительна, особенно там, где проходит средняя оболочечная артерия. Но стоит смазать ее раствором новокаина — и можно рассекать без боли. Какое это дело — нейрохирургия! — воодушевляясь, сказал Иван Иванович. — Ты, Никита, еще совсем молодой, у тебя есть все нужное для хирурга: спокойствие, выдержка, точный глаз, руки богатые! Не останавливайся на полпути. Поработай здесь годик-два фельдшером — и двигай дальше, в институт норови попасть.

— Я тоже так думаю! Хочу учиться дальше, обязательно стать хирургом. Хотя это трудно и страшно: я очень боялся сегодня, — признался Никита с застенчивой улыбкой.

— Чего? Что я череп вскрывал?

— Нет. То интересно было. Но сначала я боялся, что мы разрежем, да не там, где нужно: вдруг опухоль оказалась бы в другом месте? Все-таки без рентгена же! — еще более смущаясь, пояснил Никита. — Потом боялся, чтобы не выключилось электричество, как тогда, на Каменушке, чтобы не сделалось кровотечения сильного и не умер бы Степан!..

Доктор слушал внимательно.

— Ты думаешь, я сам не боялся? Хотя все продумывал заранее. Ведь нервные клетки никогда не восстанавливаются так, как другие ткани. Их деятельность компенсируется только за счет остальных клеток. Поэтому всегда надо помнить мудрую пословицу «Семь раз примерь, а один раз отрежь». Вскрываю я человеку череп и лезу в мозг. Мозг — мягкая серая и белая масса. Проколи ее иголкой, проткни ланцетом — больно не будет, следа не останется. Но так не везде… Есть поля, где может засесть пуля, осколок, разрастись такая вот дрянь, какую мы сегодня вынули, а человек хоть спотыкается, но живет. Хиреет постепенно. Однако от этих мест нельзя шагнуть в сторону безнаказанно. Я вам говорил на Каменушке о топографии мозга… — Иван Иванович запнулся, но как бы отмахнулся про себя и продолжал: — Целую карту я тогда рисовал: где что находится, куда идет зрительное или болевое восприятие, откуда подается команда к действию. Ведь человек погибает не потому, что попала ему пуля в голову. И попадает, да не убивает. Можно вынуть кусок мозга с кулак в правой лобной области без опасности для самой жизни. А вот ударила пуля в затылок, в продолговатый мозг, где дыхательный центр, — и человек мгновенно гибнет от остановки дыхания. Там же центр, руководящий кровообращением, от которого зависит работа сердца. В области центральной борозды мозга управление движением, тронь его — и крепкое, сильное существо будет лежать пластом. Вот сегодня я очень опасался оставить Степана без речи. Ни на один миллиметр нельзя без особой нужды вторгаться в запретную зону. Вот тут я боюсь. Но боюсь не так, чтобы отказаться от попытки спасти человека. Это была бы простая трусость. С боязнью в сердце я иду, если нужно, на самый крайний риск, но все продумав и взвесив. Бывают, конечно, промахи…

Иван Иванович встал и легко прошелся по комнате. Он рад был своему слушателю, как радовался и тому, что в каждом углу громадного для тайги дома дышали люди. Молодой фельдшер следил за ним взглядом, и у него от волнения теснило, першило в горле: этот большой человек казался ему ближе всякой родни. Никита знал: случись несчастье с любым из окружающих, Иван Иванович первым бросится на выручку и не выдаст, не отступит, как не выдал бы и не отступил он сам. Разные по возрасту, по образованию, по национальности, они были связаны неразрывным, единым отношением к труду и обществу, в котором жили.

Подойдя к двери, Иван Иванович выглянул в приемную: Марфа покуривала свою трубочку, сидя на низком табурете возле печи-голландки, сложенной из дикого камня и обтянутой черным листовым железом. Дым голубоватой струей таял в огне, только что охватившем поленья, подложенные ею.

Заслышав шорох шагов позади, женщина обернулась.

— Чего не спишь? Не отдыхаешь? — строго спросила она. — Мы спать не будем. Девки около Степана. После я буду караулить. Ты, однако, устал.

— Устал! — Иван Иванович, мягко ступая большими унтами, подошел и сел рядом на куче дров.

— Как давеча Захарка-то упал? — напомнила Марфа с доброй насмешкой. — Свалился, дурак, ровно медведь с пчелиного дупла. Я испугалась: думала, ты вздрогнешь да распорешь не там, где надо. Ведь все мозги у Степана наруже оказались. Засмеют теперь Захарку наши охотники. Стыд какой! Разве можно человека под руку толкать? А он толкнул тебя, однако.

— Мне не до него было…

— Нехорошо… А еще охотник! Ты бабу его, Кадку, видел? Красивая у него баба. Не хочешь спать, так расскажу про них, как они поженились. Только Никиту позову, а то не все слова по-русски знаю. Он переведет.

— Погоди, я прежде посмотрю Степана.

47

— Теперь расскажи про Захара и Кадку, — попросил Иван Иванович, возвратись из операционной, и Марфа стала рассказывать.

— Кадкин отец, богатый тойон, жил на реке Артыкан. Всей лучшей землей владел. Коров много держал, лошадей у него было без счета. Скот его будто облака по лугам ходил. Работников да родни — целое войско. Кадке теперь сорок годов с лишком… Сейчас красивая, а в девках она походила на богову барышню с иконки, только что без крылышков. Крестили ее уже большую, до того она Матреной звалась, — у нас, бывало, стариков и старух крестили, которые в дальней тайге зажились. Приехал тогда с попом на Артыкан богатый якут-подрядчик. Он, однако, и придумал для Кадки такое чудное имя. Стал у нас подолгу жить и вместе с Кадкиным отцом творить плохие дела. Перепродали русским промышленникам скот на мясо и взяли подряд на сено. Сено было важнее хлеба для якутского народа, а они его запродали и деньги взяли вперед. А чтобы уговор выполнять, забрали себе все хорошие покосы и разорили своих сородичей совсем. Потом Кадкин отец и ее против воли отдал в жены дружку-подрядчику. Большой калым за нее взял.

А Кадка уже в ту пору любила Захара. Росли-то вместе! Был он круглый сирота, общий сын, а верней, батрак для всего наслега. Шибко плакала Кадка, когда уезжала: муж-то в дедушки ей годился.

Привез ее старик в большой улус на Кухтуе. Дом у него русский, обзаведенье русское, разной еды полно. А Кадка все плачет. С год так мучилася, а после надумала… Уйти от мужа домой нельзя: отец обратно привезет. Она и решила переступить закон — пусть и муж и отец прогонят. Тогда уйдет к Захарке. Умочек-то молодой, слабенький, а норов-то горячий. Вот и спуталася с мужниным сыном от первой жены. Узнал старик — осерчал. Сына женил, а Кадку не прогнал, а начал бить каждый день, как худую собаку. В ту пору и объявился на Кухтуе Захарка. Ему что: голый, смелый, хоть и дурак, — вставила Марфа, вспомнив сегодняшний проступок Захара. — Род его не стал притеснять, раз он уж вырос, отпустил: езжай куда хочешь. Он и явился на Кухтуй ровно снег на голову. Уж тут один бы конец — бежать обоим, а Кадка побоялася. Знала: плохо будет Захару — догонят да убьют. Дай, думает, рассержу еще старика, может, прогонит. И стала играть с самым худым мужичонком. Вот, мол, вам позор на весь улус! Добилася своего: выгнал муж-старик. Осталася Кадка свободная. Хватилася — к Захару, а его нету: обиделся Захар, осерчал да продался в кабалу оленей пасти. Ушел с эвенками в тундру за тысчу верст, больше. Где найдешь? Плохо стало Кадке. Баба красивая, а слава про нее худая. Куда придет, везде мужики пристают. Совсем было затравили, ровно волчонка.

— Когда же она с Захаром-то встретилась?.. — перебил Иван Иванович, заинтересованный и растревоженный: рассказ Марфы опять задел его за живое.

— Погоди. Скажу, — ответила та, набивая новую трубочку. — Это уж не через год, не через два… Тогда уж гражданская война кончалася. А Захар все оленей пас в тундре. У нас такие наслеги были, где про новые порядки только лет через десять узнали. Однако пришел новый порядок и в те места. А после Кадка туда явилася… Как она узнала, где Захар? В тайге на то свой разговор — капсе — есть. Целый месяц шла с оленьими стадами. Тоже пастухом работала. Встретились в тундре два пастуха: мужик Захар да баба Кадка, оба кабальны. Оба кабалу бросили и ушли вместе. С той поры живут, любятся.

Долго все трое молчали, лишь потрескивал огонь в печи, перебегая отсветами по задумчивым лицам людей.

— Уснул, — прошептала девушка, выглянув из дверей операционной.

Иван Иванович поднялся, легко ступая, опять прошел к больному.

Степан действительно уснул. Пульс у него был хороший, ровный. Мелкая испарина проступала над губой и между темными крыльями вкось разлетевшихся бровей. Смуглое лицо его в белой повязке показалось Ивану Ивановичу красивым.

Сестра, подававшая сегодня хирургический инструмент, сидела у койки и смотрела на доктора ясным, ожидающим взглядом.

— Молодец ты! — сказал он тихонько и провел ладонью по ее круглой головке, покрытой марлевой косынкой. — И ты молодец, — похвалил он другую, подошедшую от дверей. — Я о вас в газету напишу, когда вернусь на Каменушку. Пусть знают, какие девушки живут в тайге!

Слезы навернулись вдруг на глаза Ивана Ивановича, он и сам не знал отчего, и не спеша пошел из операционной.

48

Сначала совместная жизнь с Тавровым была для Ольги сплошным беспокойством. Она боялась возвращения Ивана Ивановича, встреч с его хорошими знакомыми, длительных отлучек Таврова; вздрагивала от скрипа отворяемой двери, резкого телефонного звонка. Когда ей приходилось отлучаться, чтобы собрать материал для очередной статьи, у нее все время было такое чувство, словно дома маленький ребенок. И если случалось запаздывать и она заставала Таврова на кухне с засученными рукавами, то чувствовала себя и виноватой, и необыкновенно счастливой. Она еще стеснялась выходить вместе с ним, а ожидая его с работы, по двадцать раз подходила к зеркалу посмотреть, хорошо ли сидит платье, к лицу ли причесана. Раньше ей не приходило в голову вертеться перед зеркалом из желания произвести впечатление на Ивана Ивановича. Она почему-то воображала, что нравилась ему в любом виде.

«С Борисом мы одногодки, и мне не хочется выглядеть старше его! — подумала Ольга, присаживаясь к письменному столу, где были разложены ее бумаги. — Мне и работать хочется все лучше, чтобы он больше ценил и крепче любил меня».

Заслышав шаги под окнами, она сразу вскочила и с сияющим лицом пошла навстречу, на ходу снимая фартук и поправляя волосы. Никто, взглянув на нее в этот момент, не догадался бы о маленьких огорчениях и о большой тревоге, которые точили ее.

Тавров явился не один, а с Платоном Логуновым, и Ольга, здороваясь, смутилась немного, не зная, как держаться. Тавров постеснялся поцеловать ее при постороннем, только нежно и крепко взял за руку, и снова тревожное сомнение охватило Ольгу. Хорошо ли ему с ней? Не стыдится ли жить с чужой женой? И все-таки ей понравилось, что Борис не выставлял напоказ их чувство, а оберегал как самое задушевное. Но сдержанная теплота его отношения к ней невольно сказывалась в каждом взгляде, в каждом движении. Он помогал накрывать на стол, весело подшучивая над их еще не богатым хозяйством; дал ей возможность освоиться в роли хозяйки дома, заговорив о ее работе над последним очерком, напечатанным в газете. Логунов посматривал на них не без любопытства, а потом и сочувственно.

— Вам надо больше бывать на народе, — сказал он Ольге, вспоминая свой дружеский разговор с нею. — Вы очень хорошо вели кружок иностранных языков, а сейчас он что-то захромал у вас. Не собираетесь ли вы опять замкнуться в четырех стенах? Простите, но тогда все ваши усилия стать самостоятельным человеком окажутся тщетными. Я, наоборот, хочу вас совсем отбить от дома: возьмите еще одну нагрузку — кружок текущей политики среди женщин.

— Это ей подойдет, — весело поддержал его Тавров.

— Такая нагрузка мне правда не помешает, это даже совпадает с моими потребностями, — согласилась Ольга. — Второй раз оказаться банкротом в жизни я не хочу.

49

Был перерыв, все присутствовавшие на производственном совещании вышли покурить, и из дверей, открытых в фойе, тянулся запах табачного дыма, слышался гомон голосов. Ольга сидела в опустевшем зале одна, заканчивая запись в блокноте.

Она чуточку смущенно взглянула в лицо Варвары, присевшей возле нее на скамью.

— Вы как будто моложе стали, — с обычной своей прямотой сказала та.

— Теперь вам меня не жалко? — полушутя спросила Ольга, стараясь скрыть смущение.

— Н-нет, — несколько принужденно ответила Варвара.

Если бы при ней делали выбор в магазине и, отложив в сторону отличную вещь, взяли худшую, она, конечно, вмешалась бы, даже в ущерб себе, возмутившись против того, кто не умеет воздать должное труду и уменью. Приобретая что-нибудь нужное, девушка всегда радовалась не только за себя, но и за того, кто угодил ей.

«У него ясный глаз и добрая душа! — думала она о неизвестном художнике, любуясь новым отрезом на платье. — Многих женщин порадует его работа! Интересно, сколько времени потратил он, подбирая цветовые оттенки? Как придумал эти красивые узоры?!»

«Этот мастер, наверно, злой, — говорила она Елене Денисовне, с огорчением рассматривая туфли, оказавшиеся непрочными в носке. — Почему он наказал меня своей плохой работой?»

А тут речь шла о человеке. Разве можно такому, как Иван Иванович, предпочесть кого-то другого? Варвара любила его, и ей казалось, что она выбрала его вполне сознательно.

— Я понимаю, — заговорила Ольга, пытливо всматриваясь в лицо девушки и словно читая на нем волнующие ее мысли. — Отчего же ты сама предпочла остальным того, чье сердце уже занято?

Варвара покраснела, но не опустила глаз под взглядом Ольги.

— Он столько сделал для меня! У него я научилась, как надо жить и работать.

— Ты могла бы остаться просто благодарной ему. Ведь он дружески относился к тебе, правда?

— Да, правда.

— Но, однако, ты полюбила его больше, сильнее, чем требует дружба?

Варвара опять вспыхнула, но сказала гордо и вызывающе:

— Полюбила.

— А Тавров стал для меня тем же, чем для тебя был Иван Иванович, и сердце мое потянулось к нему. Я хотела побороть это влечение. Но ничего не вышло, и то, что являлось радостью в прошлом, стало теперь моим несчастьем.

— Вы несчастливы? — с живостью спросила Варвара.

— Нет, я счастлива, когда не думаю о том, что есть на свете Иван Иванович Аржанов.

Варвара отшатнулась, ошеломленная ее словами.

— Вы хотите, чтобы он умер?

— Избави бог! Я хочу ему только хорошего! Но ты еще ни с кем не связана и не представляешь боязни за другого человека. О себе я не беспокоюсь, но не могу отделаться от чувства тревоги…

— Мне кажется, вы зря опасаетесь, — сказала Варвара, впрочем, не совсем уверенно. Ей неожиданно вспомнился вид доктора ночью в больнице, когда он едва не столкнулся с Тавровым. — Ведь не станет же Иван Иванович драться или убивать его, — добавила она наивно.

Ольга вздрогнула, и Варвара поняла, что та подумывала именно об этом.

— Как можно допускать такие мысли? — вскричала девушка с чистосердечным порывом. — Иван Иванович всего себя отдает людям, он не будет ломать чужую жизнь из-за личного интереса.

50

Муж Павы Романовны — главный бухгалтер Пряхин — понимал, что приближается конец его карьеры в приисковом управлении. Он еще упирался, подавал голос, пытался казаться деятельным. Костюм на нем был по-прежнему щеголеват и опрятен, пряжки ремней блестели, но апломба уже не чувствовалось.

«Хорошо ему работалось при Скоробогатове», — подумала Ольга, взглянув на его побледневшее лицо, на излишне суетливые движения, и начала складывать в портфель карандаши и записную книжку, готовясь уйти с совещания: приближался час ее занятий по текущей политике. Еще недавно она не поверила бы, что сможет сделать заправский доклад; например, говорить в течение часа о наступлении английских войск в Абиссинии и отступлении итальянцев к Аддис-Абебе, а в связи с этим о географическом и экономическом положении страны. Она еще не умела свободно пользоваться подготовленным материалом, чаще, чем следует, посматривала в конспект, иногда сбивалась и, волнуясь, не сразу находила нужные слова, но слушали ее охотно, и число желающих заниматься заметно увеличивалось.

— Мне это самой на пользу, — говорила Ольга Таврову, когда возвращалась домой, взбудораженная и счастливая.

По-деловому взялась она и за преподавание английского языка в кружке при вечерней школе для взрослых. Не было теперь неуверенности, которая мешала ей летом.

«Начинаю осваивать свои „попутные“ дела», — вспомнила она словечко Ивана Ивановича.

Ольга уже хотела встать, но увидела Таврова, который пробирался к столу президиума, и замедлила, следя за тем, как он шел меж рядов, невысокий, но плечистый, стянутый в поясе широким ремнем. Морозы в апреле держались еще крепко, и Тавров, подобно большинству приисковых работников, ходил в меховых унтах и в темном костюме полувоенного покроя, хотя не щеголял портупеей и сумками, как Пряхин.

Вот он откинул пятерней густые волосы и, оглянув собравшихся людей, присел у края стола. В зале было не меньше шестисот человек, но по какому-то странному совпадению взгляды Таврова и Ольги сразу встретились в этот короткий миг, и она даже разглядела беглую радостную улыбку на его лице, когда он усаживался на место.

Впервые беспокойство, омрачавшее счастье Ольги, покинуло ее: и она почувствовала себя дома, среди своих людей. Никто из них не бросил ей упрека: может быть, и поругали, но не осудили, дав возможность собраться с силами и выпрямиться. Теперь она твердо стояла на ногах, и ни один час жизни не пропадал у нее даром.

Нужно было уходить, но Ольге не хотелось покидать зал, где тепло стало сердцу.

Обсуждался вопрос, который не интересовал ее как корреспондента, но касался флотационной фабрики, а значит и Таврова… Она слушала внимательно, пока один из выступавших не отвлек ее мысли на другое. Выступал рабочий, которого Ольга летом встретила в больнице… Тогда он сидел рядом с Тавровым и обдергивал, ощипывал напяленный на него куцый халатик. Широкие ладони его так и выпирали из белоснежных рукавчиков. Это был старший слесарь фабрики. Он тоже вел кружок текущей политики у себя на фабрике. Чтобы поучиться, Ольга по совету Таврова побывала на его занятиях. Ее поразила активность слушателей.

«Надо будет и мне давать своим задания. Пусть тоже привыкают к выступлениям», — подумала Ольга и сразу заспешила к выходу. Ее ждали.

51

Странное животное бежало вдали по открытому склону. Оно двигалось большими прыжками, раскачиваясь, почти кувыркаясь, словно впрыгивало всеми четырьмя лапами в один след, и глубокие впадины оставались за ним на нетронутой белизне богатой пороши.

Иван Иванович, опустив ружье и вытянув шею из воротника дохи, наблюдал за неуклюжей побежкой животного. Оно уходило, ярко-черное на голубом горизонте, видно было, как относило ветром его длинный мех, свисавший с боков, точно попона.

— Росомаха? — спросил Иван Иванович, оглянувшись на шорох лыж.

— Она, — сказал Никита, тяжело дыша после бега в гору. Одежда его заиндевела. Широкие лыжи тоже побелели, зачерпнув пушистого, молодого снега. — Найдем еще, — продолжал он уверенно. — Скоро кабарга пойдет на кормежку. Росомаха следом ходит. Она даже лося может зарезать. Взберется на низкое дерево, прижмется, как рысь, и ждет… Лапы у нее большие, когти крючком. Зимой круглые сутки бродит. Мышей жрет, дичь из ловушек таскает, если покойника отроет, тоже сожрет.

Под мягкой порошей твердый весенний наст. На спусках Иван Иванович тормозил, высматривал места более отлогие. Никита скатывался лихо, поднимая веселую метелицу, щеголял ловкостью на поворотах. Яркое солнце стояло по-весеннему высоко, но было холодно: ветер, бесприютный, словно росомаха, бродяжил по горным хребтам, резал лица, выжимая слезы из глаз. Узенькие тропинки тянулись по самым гребням, выбитые копытцами коз и горных баранов, утоптанные лапами хищников. Запах зверя не отпугивает коз с облюбованных ими мест: на горах зимой теплее, чем в долинах, и копыто не вязнет в снегу, не проламывает наст, губящий животных при травле.

Возле скалистого развала Никита остановился, махнул рукой доктору и, устроив его в камнях, недалеко от развилины козьей тропинки, отправился дальше, искать удобное место для себя.

Оставшись один, Иван Иванович угнездился поуютнее и осмотрелся. Его очень занимала мысль убить росомаху. Неплохо бы и козла… Но козлов он убивал уже раньше, к тому же шел апрель, и кабарожки, по приметам Никиты, были суягные. А росомаха — вредный да еще не виданный зверь, и мех ее очень ценится якутами.

Время шло… Ни кабарги[5], ни росомахи. Давно уже улеглось возбуждение первого ожидания. Потирая то щеку, то нос, Иван Иванович сидел, скорчась, на камне, на подложенных лыжах, и лицо его становилось все мрачнее. Он думал о том, что скоро ему исполнится сорок лет, что лучшая половина жизни уже прошла. Правда, сравнительно еще молод, силен, здоров, и если бы не уход Ольги, то мысль о годах и не приходила бы ему в голову. Как теперь жить? Вряд ли можно полюбить еще раз: сама мысль о другой женщине была противна. Ольга! Сердце его упрямо тосковало по ней, не признавая никаких резонов разума.

Легкий звук со стороны развилины тропинки отвлек его от тягостных дум. Среди оголенных ветром глыб камня, шершавого от лишайников, среди застывшего, набитого снегом мха ягеля заманчиво вилась по гребню стежка тропы. Но ничего живого на ней Иван Иванович не заметил. Ветер донес слабый, затихающий не то вой, не то лай… Потом грохнул выстрел и, точно обвал, зашумело эхо в диких горах, в пустынном безмолвии.

— Ах! — вырвался завистливый вздох у Ивана Ивановича. — Убил!

Но почти сразу обрушился второй залп.

«Промазал! — решил доктор с невольным удовлетворением. — Такой стрелок — и промазал! Эх ты, Никита-Микита! Теперь долго придется ждать».

Ему уже и жалко стало, что Никита промахнулся, но в это время перед его глазами замелькало что-то пятнистое, желто-серое. Коза-кабарга, закинув безрогую голову с такими длинными клыками, выдававшимися за нижнюю челюсть, что они виднелись издалека, неслась по тропинке. Это был подлинный мастер бега, но полюбоваться Иван Иванович не успел, не успел и вспомнить о суягности кабарожьих маток: рука сама вскинула ружье — и третий залп прокатился громовым раскатом в студеном горном воздухе. Кабарга с ходу, на всем скаку, взвилась на дыбы, будто налетела на препятствие, и огромным прыжком махнула с тропинки, только мелькнули ее круглый задок с зачатком хвоста да крепкие ножки.

Выстрелить второй раз Иван Иванович не успел: ветер резанул по глазам снежной пылью, выжимая слезу.

— Не попал! — Задыхаясь от злой досады, доктор, выпрямившись во весь рост, посмотрел, как мчалось перепуганное им животное, с нелепыми, неизвестно для чего торчавшими вниз клыками, неуклюжее с виду, сутуловатое, но словно со стальными пружинами в цепких ногах. Вдруг вспомнилось, что Никита говорил: у кабарги рогов нет. Значит, судя по величине клыков, это был старый самец. Такое соображение заставило Ивана Ивановича еще сильнее пожалеть о своей неудаче.

«Ну и черт с ним. Шкура у него, наверно, плохая. Кабарожья струя мне ни к чему: больных грыжей я лечу по-своему», — попытался он утешить себя.

Часа два после того Иван Иванович сидел в томительном ожидании, пока далеко на крутосклоне не померещился ему черный силуэт росомахи… Вот мелькнул меж каменных глыб серый над черными очками лоб, выгнутая спина… Зверь приближался своей странной, хромающей побежкой, раскачивая удлиненной широколобой мордой с крошечными, далеко поставленными ушами.

Иван Иванович помедлил немного и спустил курок. Выстрела на этот раз он почти не услышал, так крепко забилось сердце, только чуть отдало в плечо, но, словно от того же толчка, росомаха споткнулась, сунулась вперед и осталась на месте.

С ружьем наперевес он бросился на тропинку. Но подранок шевельнулся и с воем покатился в сторону. Иван Иванович выстрелил еще раз и остановился, свирепо хмурясь, глядя, как зверь, уткнув нос в каменный заснеженный щебень, медленно заваливался на бок, подергивая большими лапами и косматым хвостом. Еще по-зимнему пышный черный мех его красиво отсвечивал. От лопаток вдоль всего туловища тянулась светло-серая полоса.

52

Иван Иванович потрогал застывшие туши дикого оленя и кабарги, убитых Никитой.

— В кого же ты стрелял в первый раз?

— В кабарожку, — ответил Никита, заботливо подкладывая к желтым жгучим язычкам огня хрупкие хворостинки.

Решив отдохнуть, они долго обсуждали, куда поехать поохотиться: на медведя, лося или на росомаху. Иван Иванович заинтересовался охотой на росомаху… Якуты привезли их сюда с Учахана и остались ждать внизу, где были оленьи корма. Теперь по уговору проводник должен подняться в горы на свет костра и помочь охотникам добраться с добычей к чуму на ночевку.

— Мороз продержится еще недели три, — сказал Никита, отодвигаясь от высоко вставшего огня. — Потом сразу наступит тепло. Пора отправляться на Каменушку.

— Мне необходимо понаблюдать наших последних больных. Я не могу бросить их сейчас. Очень важно знать, как пройдет послеоперационный период у Степана. Ведь я больше не увижу его, — с неожиданной грустью добавил Иван Иванович.

— Он может сам приехать на Каменушку… А нам торопиться надо… Скажем ему, и он приедет летом.

— Степан-то приедет, да я уже не буду жить там. Уеду весной на материк… Далеко уеду!.. — сказал Иван Иванович, и такая печаль была на его лице, что Никита ни о чем не посмел спросить.

— Недели через две-три снег начнет таять, — заговорил он после продолжительного молчания. — Если мы запоздаем, нам очень трудно будет в дороге.

— Ничего, Никита. Мы не опоздаем. Десять дней погоды не сделают, а за это время мы окажем помощь эвенкам, приехавшим с Малого Джелтулака. Нельзя же больных, которых тащили издалека, отправлять обратно ни с чем. Обидно ведь, как ты думаешь?

— Конечно, обидно, — сдаваясь, сказал молодой фельдшер. — Но потом подъедут новые больные, и вы опять задержитесь. А я отвечаю за ваше благополучное возвращение. У меня за это сердце болит. Трудно будет.

— Ничего, Никита, — повторил Иван Иванович. — Трудности в пути не страшны: мы закаленные, здоровые люди. Вообще трудности в жизни — неплохая штука, если их можно преодолевать. Хуже всего попасть в такое положение, когда действовать невозможно…

Иван Иванович взял ружье и тихо побрел среди скалистых развалин. Ему захотелось еще побыть одному. Каменные останцы громоздились по склону хребта. Кое-где они чернели, словно мрачные одинокие хижины, сходство дополняли края сугробов, свисавшие наподобие крыш. Выше начинался сплошной Хаос. Иван Иванович сел на большой камень. Очертания гор уже затонули в голубоватом сумраке, только на западе выделялись изломы черных гольцовых вершин, окрашенные по контуру пурпуром. Все вокруг дышало зимой, ненарушимым покоем заколдованного царства.

Месяц проклюнулся в синеве, точно изогнутая золотая игла… Бери, хирург, шей! Но нет хирурга, есть просто человек. Сидит между небом И землей тезка любимого героя народных сказок. Не Иван-царевич, не Иванушка-дурак, а доктор Иван с Каменушки. Кончилось время чудес. Нет такой живой воды, которая могла бы излечить его сердечную рану. Все только растравляет ее. Вот звезды высокого неба по-женски моргают лучистыми ресницами. Вот ветер дохнул, как предвестник весны, как напоминание о недавней радости. Стоило протянуть руки, теплая нежная грудь прижималась к груди, ласковые ладони скользили по плечам, и казалось, весь мир затихал от счастья. А сейчас пустота…

Но разве случайно сидит здесь доктор Иван с Каменушки? Пришло время других чудес. Строятся в тайге города. Нынче переселятся учаханские колхозники из разбросанных по лесам темных юрт в новый поселок, в настоящие, на совесть срубленные дома.

Перед поездкой на охоту Иван Иванович и Никита были на открытии колхозного клуба. Первое кино в тайге… Какой взрыв восторга, ужаса, удивления раздался в зрительном зале, когда погас свет и на экране зашумела, двинулась жизнь Большой земли! Подобное Иван Иванович мог бы испытать сам, если бы какой-нибудь чистый или нечистый дух схватил его за воротник мохнатой дохи и промчал над величавыми просторами оцепеневшего севера. Какие дали открылись бы перед ним!

Сегодня на Учахане вырос светлый поселок, завтра вместе с заводом возникнет новый культурный центр. Это не мечта разнежившегося либерала, гуманного сытого буржуа. Нет, это реальная возможность, созданная большевиками.

— Может быть, я смешной человек и жить не умею, но хирург-то я неплохой все-таки? — Иван Иванович встал с камня, повернулся в ту сторону, откуда тянул ветер и где лежал путь на Большую русскую землю. — Спасибо тебе, родная, за науку!

53

— Город построят большой. Дорогу сделают, привезут машины. Нет, машины сами придут и привезут другие, которые не умеют ходить, а работают на одном месте, — радостно рассказывал Захар, вернувшись в свой чум из районного Совета.

Марфа Антонова не выгоняла таежных гостей с заседаний исполкома, и они просиживали там часами на лавках и прямо на полу, подогнув калачиком ноги.

— Пусть знают, как заботится о них Советская власть, — важно говорила она.

Захар прислушивался ко всему с жадностью. Конечно, он по-прежнему останется охотником — каждому свое. Но…

— Ходил в юрту, где делается элект-ри-чес-тва, — рассказывал он Степану и его жене. — Такая русская юрта. С большим котлом, печкой, куда целый чум можно поставить, и трубой, высокой, как дерево. Там готовится свет…

— Огонь! — поправила Кадка, сгорая от нетерпения вставить свое слово.

Захар усмехнулся ей, словно малому ребенку.

— Огонь я сам могу разжечь. И ты сможешь, и Степанов Николка. А там делают свет, который бежит по обмотанной проволоке, будто зеленый сок по стеблю травы. — И, должно быть, вдохновленный понравившимся ему сравнением, Захар запел громким, гортанным голосом.

Он сидел, обхватив руками колено подогнутой ноги, покачиваясь в такт вольному напеву и устремив взгляд на пылающий костер очага; темные, как и у Степана, брови его были удивленно приподняты, глаза блестели.

Он пел о том, что скоро по всем таежным наслегам протянутся чудесные проволоки. Настоящая сеть из проводов, а на ней столько золотых почек, как весной на сильной вербе. В каждой юрте расцветет стеклянная почка. Нет от нее тепла, а свет такой, точно в юрту вкатилось солнце. Даже полуслепая от трахомы старуха найдет бусинку в куче навоза и мусора. Нет, тогда уже не увидишь навоза в юртах. Это раньше люди жили вместе со скотиной в дыму и темноте. И трахома исчезнет. И старух не будет. Все помолодеют. Станут сидеть длиннокосые у камельков, вышивать бисером нарядную одежду.

Славную песню складывал Захар. Недаром он считался лучшим певцом в наслеге, и Кадка смотрела на него с гордостью. Но какое-то сомнение промелькнуло вдруг на ее лице, и она торопливо спросила:

— А может, и камельков не будет?

Захар ответил еще нараспев:

— Нет, камельки останутся.

— Однако, не останутся, — возразил Степан, сидевший с другой стороны очага в старой дошке, накинутой на плечи, и в шапке, из-под которой торчал угол чистой марлевой косынки. — Печи лучше. Дров надо меньше, и теплее.

Для них сложили хорошую песню, а они начинают переводить все на охапку дров, не понимают, что из песни слова не выкинешь! Но Захар не был тщеславным артистом, ревнивым к своей славе. К тому же что с них взять: один больной, а та баба. Поэтому уже обычным голосом Захар мирно разрешил сомнение слушателей:

— Кому что нравится, то и будет.

Швы на голове Степана доктор снял на девятый день. Рана зажила, и охотник заметно повеселел, но он все еще относился к себе с бережностью, точно надел новое платье. Поэтому в его движениях выражались сдержанность и забавная торжественность. Настраивали его к этому и частые посещения Ивана Ивановича. Степану было лестно и неловко от внимания доктора, тем более что, не умея лгать, он сразу разочаровал многочисленных посетителей, сказав им, что во время операции не испытал боли. Правда, ее не ощущали и другие, которых оперировал доктор Иван, но те операции казались проще. Положение обязывало Степана прихвастнуть, но он не был такой сочинитель, как его брат Захар. Тогда за него начала работать молва…

Говорили разное: будто доктор Иван совсем отрезал голову Степану, починил и пришил на место, утверждали, что он разрезал ее пополам и вынул из нее мозги. Потом начались толки о каких-то нервных клетках в мозгу, где, словно птица, порхает душа-мысль, и к Степану началось настоящее паломничество. Он отвечал на вопросы, все помнил, видел, слышал. Значит, мозги работали, значит, душа была на месте.

Когда зажила рана и доктор снял швы, а затем повязку, каждый мог если не пощупать, то хотя бы посмотреть закрытое «окно» в черепе, и это придавало Степану еще больший вес в его собственном мнении. Впервые в жизни он сделался центром общего внимания. Жена и близкие оберегали его. Знакомые и незнакомые приносили подарки. Так он блаженствовал недели две, потом неожиданно затосковал, стал огрызаться на посетителей и в один прекрасный день исчез со стойбища.

Исчезновение его особенно огорчило Ивана Ивановича. Время отъезда доктора приближалось, но все дальше расходилась по тайге молва о нем и все новые больные приезжали на Учахан. Он уже подумывал о том, чтобы остаться здесь на лето. Лекарства и материалы ему доставили бы.

— Ехать пора, — каждый день твердил Никита, — дорога скоро кончится.

Да, надо торопиться, а тут Степан исчез. Обидно было бы уехать, не зная, что с ним случилось.

Несколько дней подряд то Никита, то Иван Иванович посещали после работы осиротевший чум. Жена Степана при расспросах принималась плакать, хныкали ребятишки.

— Взял он что-нибудь с собой?

— Ружье взял. Но охотник и помирает с ружьем.

— Наверно, он с ума сошел, — сказала однажды Кадка.

И по стойбищу прошел слух: Степан сошел с ума.

Начались новые разговоры.

— Разве можно трогать человеку мозги? Раз уж они попортились — один конец. Вырос у него там гриб какой-то. Это неспроста!

— Можно трогать и мозги, — сказал после того на большом сборище доктор Иван. — Спроста, конечно, ничего не бывает. У всякой болезни своя причина. Надо эту причину найти и тогда лечить. Сто лет назад хирурги не умели делать операцию без боли. А теперь мы сразу снимаем боль. Недавно боялись думать об операции на головном мозге, на сердце, а теперь научились и уже спасли от смерти тысячи людей.

54

Пришло письмо от Хижняка. Наконец-то добралось оно до своего адресата! Иван Иванович держал в руках конверт, основательно помятый таежными почтарями, и медлил вскрывать. Глубокое волнение охватило его. Долгонько же собирался написать ему Хижняк, хороший фельдшер, готовящийся стать врачом, ярый игрок в городки и добрый картежный жулик. Почему он так долго молчал? Что побудило его написать теперь, когда, по их совместным расчетам, они уже должны были ехать обратно?

Доктор посмотрел на адрес и на почтовый штамп. Письмо написано давно, наверно, каюр, который вез почту, сумел навестить по пути все знакомые стойбища… Иван Иванович медленно вскрыл его, но прочитал залпом. Больничные новости. Гусев, Леша, женщина с крупозкой, Ольга (эх, Ольга!), сообщение о Бурденко…

«Что такое с Бурденко? — Иван Иванович перечитал конец письма. — Да, получил Сталинскую премию. Это замечательно! Бурденко Николаю Ниловичу, профессору-академику, за научные работы по хирургии центральной и периферической нервной системы… Постановление Совнаркома в газете от четырнадцатого марта… Почему же мы не знаем?»

— Никита! — крикнул Иван Иванович своему ассистенту и секретарю. — Мы разве не получали «Правду» за четырнадцатое марта?

— Да, я ведь говорил вам… Она очень задержалась в пути, а потом нарта с этой почтой провалилась в полынью. Снег падал, и такая метель крутила на реке, что каюры не заметили, где гиблое место. Это было восьмого мая.

— Как восьмого мая? — Иван Иванович снова перечитал сообщение Хижняка о Леше. — Вторая нога… Вот несчастный парень! Нужна операция с левой стороны. Немедленно! Уже появилась синева… А письмо написано? Черт возьми, как оно давно написано! Которое же число у нас сегодня, Никита?

— Одиннадцатое мая, — угрюмо сказал Никита.

Легкомысленное, беспечное отношение доктора к самому себе огорчало юношу. Всех больных не перелечишь! Они едут и едут, не считаясь с тем, что дорога вот-вот кончится. Как будет Никита выбираться с хирургом на прииски, об этом никто не думает. Марфа помалкивает: она рада бы залучить Ивана Ивановича на постоянную работу, а он занят с утра до вечера и не представляет, что такое весенняя распутица в тайге. Когда Никита пытается внушить ему, что поездка в это время не только трудна, но и опасна, доктор говорит, не дослушав:

— Завтра будем делать операцию по поводу…

Поводов предостаточно, и все они кажутся серьезными. Ведь речь идет о живых людях, которым нужна, совершенно необходима медицинская помощь. Как можно отказать?! И отказов не бывает.

— Уже одиннадцатое мая, — повторил Никита, — а якутская примета говорит: «Мороз — белый бык, и два у него рога — один ломается на первого Афанасия — это пятого марта, другой рог — на второго Афанасия, двадцать четвертого апреля, а на третьего Афанасия, четырнадцатого мая, и все тело опадает». Вот-вот начнется распутица, Иван Иванович! Конечно, если вы останетесь в тайге до летней дороги, тогда можно будет ехать верхом на оленях…

— Почему верхом? — Иван Иванович перестал вчитываться в строки письма, и лицо его выразило неукротимую решимость. — Мы выедем завтра на нартах.

От неожиданности Никита так быстро повернулся, что чуть не опрокинул со стола блестящий бак — бигс, куда он складывал щипцами стерильные салфетки и полотенца.

— Завтра?!

— Да. Лети в райсовет и скажи Марфе Васильевне, что завтра мы должны выехать на Каменушку. Меня вызывают к тяжелобольному.

— Сейчас я иду. Только надо подсчитать, успеем ли мы теперь…

— Почему же не успеем? — уже нетерпеливо промолвил Иван Иванович. — Реки здесь вскрываются не раньше двадцать четвертого мая, а то и шестого — седьмого июня. Значит, в нашем распоряжении около двадцати дней.

— Мы теперь поедем медленнее, чем зимой: ведь подставы не успеют выслать, — ответил Никита, тщательно закрывая крышку бигса.

— Проедем, сколько сможем, а там доплывем на плотике.

Лицо Никиты повеселело. Он тоже не терпел проволочек, но действовать очертя голову не любил.

— Да, надо отправляться как можно скорее, — сказал Иван Иванович, щурясь от ослепительного солнечного блеска.

Он прошел по ледяному мосту мимо так и не застывших полыней и вынул из кармана дошки синие очки-«консервы». Но прежде чем надеть их, он, стоя на берегу, осмотрелся внимательно. Весна приближалась к мировому Полюсу холода. Пролетев тысячи километров, сломив бешеное сопротивление зимних заслонов, она явилась сюда, правда, уже в середине мая, все той же нежной, юной, извечно тревожащей… Но тут свои поправки к весне, длящейся не больше двух недель: солнце, вставшее вполнеба, яркое, почти по-летнему лучистое, и еще не тронутая его теплом снежная пелена. Блеск, отраженный от белизны снега, режет глаза нестерпимо. День-два проведет путник в дороге без темных очков — и сляжет в первом зимовье с мокрой тряпкой на воспаленных глазах. Только ночами сможет он пробираться потом, прячась от солнца. Поэтому бывалые таежники делают себе в случае нужды заслонки из древесной коры с узкими прорезями-щелками.

«Где же в такой яркий, но холодный день плутает Степан? Весна? Ну, само собой разумеется! Но вот бегает по лесу совсем недавно оперированный тяжелобольной, и кто знает, какие последствия вызовет его поведение?! Иван Иванович сердитым движением зацепил очки за маленькие крепкие уши и быстрыми шагами пошел к чумам.

Его встретили возгласы ребятишек и женщин:

— Пришла Степан!

— Здоровый пришла!

— Оленя убила! Улахан олень-то, улахан!

Доктор, не задерживаясь в толпе сбежавшегося народа, прошел в чум.

Степан, гревшийся у очага, робко поднялся, виновато опустил руки…

— Ну как, дагор?

— Бегал!

— Зачем бегал?

— Я охотник! Нельзя мне сидеть, ровно старухе. Спробовать надо было, покуда ты здесь. Плохо будет — полечишь опять. Ничего ходил, учугей, — говорил Степан, заискивающе, снизу вверх глядя на доктора.

На губах Ивана Ивановича заиграла сдержанная улыбка, хотя он плохо понял, что ему говорили. Все-таки молодец этот большеголовый крепыш! Увидев отражение своей улыбки на лице Степана, Иван Иванович понял, как отлегло у него на сердце, и уже открыто улыбнулся сам, и сразу вокруг них заулыбались, заговорили, оживленно задвигались.

— Ладно, коли так! Учугей! — И, скинув доху, Иван Иванович сел возле очага, усадив и Степана. — Голова-то не болит? Рано тебе на охоту, подождать надо, сил набраться. Никита! — вскричал обрадованно Иван Иванович, увидев своего помощника у входа в чум. — Переведи ты ему, пожалуйста, правила дальнейшего поведения! Спроси его, как зрение, оленя далеко ли увидел? Близко. Ну, и то хорошо. „Опробовал!“ Ах ты, чудак-рыбак! Рад я, что ты вернулся.

Иван Иванович дружески потрепал Степаново плечо и сообщил:

— Завтра едем обратно… На Каменушку.

55

Основную работу на Учахане, ради которой была предпринята поездка, Иван Иванович давно закончил. Теперь, получив тревожное письмо Хижняка, он со всей энергией устремился обратно, на прииски.

— Что будет на реках? — переспросил он Марфу, пришедшую собирать его в дорогу. — Выкупаемся разок-другой. Ничего. Теперь ведь тепло. Едем.

— Может, оставишь машины-то свои? Может, вернешься еще?

— Нет, Марфа Васильевна, чувствую, не вернусь. Будет у вас большая больница — найдутся и врачи. Хороших работников у нас много.

Марфа вздыхала:

— Тихо теперь придется ехать. Перекладных не успели выслать… Думали: останешься до лета.

— Я и сам думал… А теперь нельзя. Больные ждут. Поедем, пусть тихо. Никита говорил, что завтра большой табор эвенков пойдет на летнее кочевье, как раз в нашу сторону. С ними можно договориться.

— Олени станут заваливаться в снегу, — попробовала Марфа последнюю отговорку. — На низких местах намело нынче сугробы… Провались так, — она чиркнула себе по горлу ребром ладони, — нога еще висеть будет. Земли не достать. Мягкий снег пополам с водой, беда!

— Ничего, как люди, так и мы.

— Люди — они привычны. Олень да нарта — не машина, а твои машины — дело тонкое.

— Вот мы это тонкое дело и упакуем опять получше. Я видел у вас на складе цинковые банки очень подходящие. Крышки можно припаять, чтобы сырость дорогой не попала. Вес приборов небольшой: один килограммов десять, другой чуть побольше. И на вьюк пойдет, и на загорбок в крайнем случае — вдвоем с Никитой мы их куда угодно доставим. На плоту тоже не страшно будет.

Рано утром у здания школы собрались жители поселка — и взрослые и ребятишки. Тут же сгрудились оленьи упряжки, эвенкийские и местные, якутские. Эвенкам было не совсем по пути, и только на время они присоединились к транспорту доктора.

Солнце только что взошло. Над тайгой и дальними гольцами висела розоватая дымка, и дым над крышами розовел, колеблясь на пронизывающе холодном ветру. Снег под ногами похрустывал особенно звонко. Вдоль навеса крыльца и карниза крыши блестели первые маленькие сосульки.

„Успеем. Проскочим“, — уверенно подумал Иван Иванович, глянув на эти сосульки, на высокие столбы дыма.

— Жалко мне тебя отпускать! — сказала Марфа, подержав в обеих руках большую руку доктора. — И всем жалко. Привыкли. Жил бы у нас. Работал бы…

Потом подошли остальные работники Учаханского районного Совета и райкома и тоже горячо и сердечно сожалели об отъезде Ивана Ивановича. Но он ни на минуту не усомнился в необходимости срочного возвращения на Каменушку: судьба Леши, ожидавшего, по выражению Хижняка с часу на час, очень волновала его.

Рыбаки, охотники, учаханские колхозники, окружив доктора в свой черед, повели его смотреть принесенные ими подарки. Они были богаче Марфы и ее товарищей и натащили груды мороженой рыбы, дичи, копченых оленьих языков, расшитых унтов и шапок, всяких мехов, переливавшихся коричневым, желтым, белым и черным блеском. Настоящий базар заколыхался вокруг Ивана Ивановича, и он словно поплыл среди пушистых вещей и мохнато одетых людей, шел, смотрел, улыбался, тепло кивал знакомым, все хвалил — и ничего не принимал.

— Мне не нужно, а за дружбу спасибо.

— Тебе спасибо! — отвечали ему нестройным, но мощным хором.

Низенький коренастый якут, закутанный до ушей в меха, с лаково блестящей густоволосой головой (шапку он держал под мышкой), подскочил с пышной чернобуркой в руках.

— Возьми, доктор. Уваженье бар![6] Много уваженье. Бабе твоей. Жене…

— У меня нет жены, — негромким, но ясным голосом сказал Иван Иванович.

— Будет, однако. Как без бабы жить?..

Огорченный отказом якут затиснул лисий мех себе за пазуху и, болтая его черно-белым хвостом, поспешил за доктором, так же настойчиво предлагая подарки, принесенные другими.

— Уваженье бар! Уваженье! Пошто народ обижаешь?

Выбираясь из толпы, Иван Иванович рассеянно взял изделие из слоновой кости, похожее на пенал, крепко потряс руку учаханца.

— До свиданья, дагор! Прощайте, дагоры!

— Прощай, друг! До свиданья, друг! — промолвили в ответ сотни голосов, старых и юных.

56

Шла сессия районного Совета. На Каменушке тоже начиналась весна, и яркое солнце, засматривая в окна, тепло пригревало спину и гладко причесанную голову Варвары. Она сидела среди других депутатов за большим столом, покрытым сукном, зеленым, как весенняя трава, и очень волновалась, собираясь выступить по культурно-бытовому строительству.

Отпуск местных средств был утвержден областным Советом, а по государственному бюджету — сессией Верховного Совета, и депутаты собрались обсудить, как провести в жизнь свои планы. Кроме автомобильного шоссе, которое свяжет с Каменушкой самые далекие углы района, будет строиться электростанция для колхозов, шесть детских яслей, общественная баня в совхозе, не одна, а две семилетки с интернатами. Разрешился вопрос о расширении больницы и постройке нового хирургического отделения, который Варвара особенно близко принимала к сердцу. В прошлом году этот проект отдали на усмотрение дирекции прииска как капитальное строительство по Наркомату цветных металлов, и дело затянулось, потому что приисковое управление в лице Пряхина не хотело включать дополнительные расходы в свою смету. Тогда Варвара погорячилась и даже надерзила Пряхину, возмущенная его уклончивостью:

— Надо говорить прямо! Нельзя отделываться половинчатыми обещаниями. Вы не отказываетесь, и мы как будто передали дело вам. Но вы и не даете твердого слова выполнить, и потом не с кого будет спрашивать!

Пряхин не обиделся и даже усмехнулся слегка, не принимая всерьез слова этой девчонки, напрасно, по его мнению, избранной в депутаты.

Теперь постройку нового больничного корпуса утвердили по государственному бюджету.

Варвара с жадностью прислушивалась к тому, что говорил председатель районного Совета. Это был богатырь саженного роста, с лицом нежным и красивым, как у девушки, даже въедливый весенний загар не приставал к его тонкой коже. Он славился добрым характером и неистовым упорством в работе, а когда сердился, то говорил очень тихим, почти слабым голосом, точно стеснялся проявить перед виноватым свою силу и власть. За эту манеру его прозвали „тишайшим“, однако, очень боялись, когда он начинал говорить тихо. Ольга написала о нем большой очерк, но в жизни он казался Варе куда интересней. Вот такие сильные и добрые работники прочитали сначала в Укамчане, а потом в Москве пожелания депутатов Октябрьского районного Совета и сказали:

— Мы не можем играть, как мячиком, решением серьезного вопроса. Прекрасно, если женщины на Каменушке много рожают. Хорошо, что якутки и эвенки преодолели суеверие и тоже приходят теперь рожать под присмотром врачей. Надо им предоставить теплый, хороший родильный дом. Пусть он будет при больнице, там, где хирургическое отделение. А для хирургического выстроим новый, специально приспособленный корпус, чтобы он был тоже хорош. Ведь это для нашего народа, имеющего право на самое лучшее за свой труд.

Так представляла себе Варя разговоры на сессии по волнующему ее вопросу.

„Как будет доволен Иван Иванович!“ — подумала она и попыталась вообразить его скорое возвращение, радость предстоящей встречи с ним. Странное чувство охватило ее: счастливое волнение, кружащее голову легким хмелем.

Может быть, в том было повинно весеннее солнце, щедро лившее в комнату потоки золотого света. Якутские дети и женщины, целую зиму сидевшие раньше в юртах, всегда радовались весне и солнечному теплу… Но сейчас такое настроение никак не соответствовало деловой обстановке заседания, и Варвара осмотрелась почти испуганно, не заметил ли кто того, что творилось с нею. Глаза ее встретились со взглядом Логунова. Логунов сидел наискосок от нее за столом президиума. От него, наверно, не укрылось ее необычайное состояние, и, возможно, чтобы обмануть его наблюдательность, она улыбнулась ему. Чуть-чуть, уголками губ… Она не успела обдумать этот маневр, он вышел не преднамеренно, сам собою, но Логунов сразу вспыхнул и потом все время посматривал на ее лицо, строго нахмуренное, но тоже так и полыхавшее румянцем.

57

Снег размяк от тепла, оттиски маленьких ног, обутых в резиновые ботики, остались на чьих-то глубоко вдавленных больших следах, разломавших тропинку. Логунов шел, присматриваясь, вспоминая улыбку и взгляд Варвары, брошенные ему во время сессии районного Совета. Означало ли это перемену в ее отношении к нему? Потом она выступала по докладу с таким нервным подъемом, что у Логунова от волнения пробегали по спине холодные мурашки. Девушка не прислушивалась к своим словам, как некоторые опытные ораторы, и не сбивалась, как новичок, а, увлеченная ярким представлением того, о чем говорила, сумела увлечь и слушателей. Вернулась на место под общие аплодисменты, бледная, но внешне спокойная и ни разу не взглянула в сторону Логунова. Где же ему было разобраться в ее настроениях?

Тропинка вывела его на дорогу, истоптанную множеством ног, изрезанную полозьями саней. Эта дорога вела в тайгу, сначала по левому берегу Каменушки, потом через водораздел… Куда же направилась Варвара: вверх по речной террасе или к прииску? Логунов задумался и пристыженный пошел обратно. Если бы она хотела поговорить с ним, то не ушла бы так быстро, воспользовавшись его короткой задержкой среди депутатов, и не заставила бы его рыскать по ее следам.

А Варвара была уже далеко. Выйдя из райсовета на несколько минут раньше Платона, она так и ахнула, пораженная красотой майского дня. Солнце разгулялось вовсю, прорвавшись наконец сквозь массу согретого им воздуха, и теплый золотистый его свет колыхался над землей, как прозрачные волны, ослепляя и нежа. Потом выделялись голубизна неба и белизна сверкающего снега, покрытого мокрыми крупинками, блестевшими вдали и почти черными вблизи, под ногами. Да-а, это была уже настоящая весна! Тропинка, местами разломанная пешеходами так, будто по ней проходили лоси, вывела легкую на ногу, улыбающуюся Варвару, как и Логунова позднее, на санную дорогу.

По обочинам стояли побуревшие лиственницы, опьяняющий запах тек от их изогнутых отмякших ветвей. Кусты стланика обозначались под сугробами провалами в осевшем снегу: вот-вот рванутся — и встанут, охорашиваясь и отряхиваясь на весеннем ветру. Река пока спит в своем глубоком ложе. До ледохода еще далеко. Еще промчатся по ней оленьи упряжки, на которых с часу на час должен выехать из тайги Иван Иванович.

Девушка запела вполголоса, точно ручеек зазвенел среди тающего снега, и пошла быстрее. Ее потянуло вдаль. Она отдежурила в больнице круглые сутки и теперь освободилась на два дня до следующего дежурства. Гусев отстранил ее от работы в операционной, ему помогала другая сестра, и Варвара не жалела об этом. Она не любила работать с ним, потому что его нервозность и мнительность, с которыми он оглядывал каждый предмет, переходящий от нее в его руки, были оскорбительны. Даже принимая участие в операциях молодого, не очень опытного хирурга Сергутова, она чувствовала себя лучше, но только в операционной Ивана Ивановича ее душа находилась на месте. Исполняя обязанности палатной сестры, Варвара все время с тоской и нетерпением ожидала возвращения Аржанова.

Несколько оленьих упряжек догнали ее. Олени шли мелкой рысцой, облезлые, тощие, с пушистыми наростами молодых рогов, а то и вовсе еще комолые, с кровоточащими ранами на месте старых, только что свалившихся. На нартах разный домашний скарб, железная печка; к брезенту свернутой палатки привязаны двое новорожденных оленят.

— Капсе! — крикнула Варвара, улыбаясь и щурясь от солнца.

— Капсе! Говори ты, — сказала якутка, сидевшая на нарте с ребенком на руках. — Расскажи, друг, что нового есть?

— Поедем в тайгу! — крикнула другая, с любопытством оглядывая пальто Варвары, отделанное мехом выдры, и такую же меховую маленькую шапочку.

Весь транспорт замедлил, остановился. Это были колхозники из дальнего наслега, приезжавшие перед распутицей на прииск погостить и сделать кое-какие покупки.

— Откуда ты, девка? — спросил пожилой кривоногий каюр в темных очках, привязывая свернувших с дороги оленей к грядке нарты и доставая из кармана кисет и трубочку.

Варвара ответила и присела на нарту, где грубыми голосами хоркали привязанные оленята. Продолжая разговаривать, она гладила их бархатные мордочки, трогала мягкие уши.

— Поедем к нам, — смеясь, предложил ей молодой якут, — я тебя закутаю с руками и ногами в свою праздничную доху — не замерзнешь. У нас весело. Комсомольцев много. Выберешь там жениха. А чем я плох? — И он смутился под взглядом Варвары.

Может так посмотреть девка! Словно ведро холодной боды на тебя выльет. А отстать от нее неохота!

— Поедем! — сказал он уже тихонько и серьезно.

— Глупый ты! Ах, какой глупы-ый! — вскричала Варвара, но те же искорки, что обожгли Логунова, ярко вспыхнули в ее глазах. — Что ты сватаешь невесту, не зная, кто она! Я замужем.

— Неправда! Я вижу. Ты вся ясная, бабы такими не бывают.

— Как вы живете у себя в наслеге? — спросила Варвара, желая перевести разговор, лаская узкой рукой пугливого олененка.

— Юрта с хотоном — теперь уже не пуп земли! — сказал совсем присмиревший парень. — Раньше жилье от жилья на версту отброшено; несколько юрт — наслег, за пятьдесят, за сто верст другой, день пути — еще юрта. Вот тебе и улус — район. А теперь мы строимся в колхозе большим поселком. Дома настоящие. Скоро проведем электричество. Хорошо у нас, — говорил молодой якут, ловя взгляд девушки.

Но Варвара смотрела в сторону.

— Да. Я знаю. Скоро будет у вас электричество» — Она засмеялась, прильнула лицом к мордочке олененка, расцеловала его и, соскочив с нарты, побежала обратно к прииску, то и дело проваливаясь в снегу, оглядываясь и махая меховой перчаткой.

И все махали ей вслед, только молодой якут стоял опустив руки, пока олени не тронулись с места.

У самого прииска Варвара опять оглянулась. Транспорт давно исчез за поворотом. Солнце блестело на талом снегу, а даль манила по-прежнему. Или это вид оленьих упряжек в майский день смутил Варвару? Какой мрачной была раньше жизнь в наслеге. Всю зиму проводили якуты в усадьбах — зимниках, среди лугов, возле стогов сена. Трудное и долгое время — зима. Все в юрте — и одежда и посуда — пропитывалось запахом навоза и прокисшей коровьей мочи, стекавшей под голый бревенчатый пол хотона, на котором стояли привязанные подряд мученицы коровы. Лишь перед концом мая якуты перебирались в летники, расположенные в горных падях. Вот в такой яркий хороший день выгонялась скотина, облезшая и опаршивевшая в грязи хотонов, гнали ее целыми гуртами. Тянулись нагруженные повозки, запряженные быками. Шли и ехали радостные мужчины, шумели ребятишки и женщины, вырвавшись из зимнего плена. Только раз в году было что-то похожее на настоящую жизнь — веселое весеннее переселение. Луга, где проходили зимовки, исчезали под разливом реки. Потом там косили сено. А осенью перебирались обратно.

Сколько времени прошло с тех пор! Двадцать три года уже минуло Варваре, но кажется ей, что только теперь она стала молодая и все у нее впереди, а в детстве жила, как маленькая старушка.

58

Дома никого. Только то же всевидящее солнце засматривало в оттаявшие окна, играло зайчиками на стенах и потолке.

— Весна, весна, весна! — повторяла Варвара, усталая, веселая, снимая у вешалки пальто, высокие, как сапожки, боты и шапочку. — До чего же интересно жить на свете! — Вспомнила якута, не на шутку сватавшего ее возле нарт на талой дороге, и рассмеялась беспечно: — Совсем ошалел парень!

Схватив кусок хлеба, она пошла к себе в комнату, на ходу кусая его, чувствуя себя беззаботной девочкой, быстро переоделась, сунула ноги в мягкие туфли, отороченные мехом, мимоходом заглянула в зеркало, висевшее на стене. Волосы растрепались. Почему-то ей пришла мысль устроить прическу, как у Ольги. Пойдет ли так?.. Варвара мигом расплела косы и стала расчесывать блестящие, потрескивавшие волосы, приподнимая их рукой, чтобы провести гребенкой до самых концов. Затем откинула их назад, помотала головой, но когда они сплошной, тяжелой массой повисли за ее плечами и она собиралась сделать себе зачесы, дверь стукнула, и в квартиру вошел кто-то. Это не Хижняк, не Елена Денисовна. Кто же? Мужские, твердые шаги… Они знакомы ей!

Радостно всполошенная Варвара отпахнула занавеску и выглянула из дверей комнаты с гребенкой в руке.

— Ах, это вы, Платон Артемович? — сказал она, еще не успев потускнеть.

Он промолчал, пытливо глядя на нее. Что он мог ответить? Да, мол, это я. Странный ответ и еще более странный вопрос, когда человек в упор глядит на тебя!

— А ты думала?.. — нерешительно заговорил он.

— Ничего я не думала! — возразила Варвара, защищаясь от вмешательства в ее сердечные дела: женщина проснулась в ней.

Логунов смотрел… Вот она перекинула половину волос на грудь и словно нехотя стала заплетать густые пряди, гибко шевеля среди них пальцами, но неожиданно радость, просившаяся в улыбку, осветила ее лицо.

— Какая весна, Платон Артемович!

Все в нем дрогнуло от этой улыбки и певучего голоса.

— Варенька! — Он порывисто шагнул к ней.

— Нет, Платон, нет! — быстро сказала девушка.

— Значит, я опять ошибся? — спросил Логунов почти с отчаянием.

— В чем ошибся? Разве я что-нибудь говорила вам? — поинтересовалась она, искренне недоумевая.

После стремительного ухода Логунова Варвара присмирела, раздумалась и опять затосковала: где же пропадает до сих пор Иван Иванович?

— Вы ничего не слыхали о нем? — спросила она пришедшего с работы Хижняка. — Что там думает Никита? Не собирается ли он ехать на нартах по голой земле! Нашли тоже опытного проводника! Да ведь еще дня два такого тепла — и снег превратится в жидкую кашу! По нему тогда ни проехать, ни пройти…

— Молчи, Варя! Меня самого забота одолела. Как зовут к телефону, так аж замерзну весь: опять, значит, Леша Зонов справляется: приехал? Нет, говорю ребятам, не приехал. В жизни не испытывал подобной кары! Досылаю ему для подбодрения порошки пантопона, всё укрощает боль… Сколько еще народу ожидает, терпит, но Леша у меня с ума нейдет! — Хижняк походил по комнате, что-то бурча себе под нос, потом искоса взглянул на Варю: — Видел я сегодня проезжего эвенка с тех сторон. Он толковал, будто Иван Иванович остался на Учахане до лета.

Девушка побледнела.

— До лета? Значит, он приедет не раньше чем в июле!..

Хижняк только махнул рукой.

Варвара ушла к себе, но заниматься не смогла.

«Так ведь можно и совсем не вернуться!» — думала она, потомилась еще, затем достала листок чистой бумаги и придвинула чернильницу:

«Дорогой Иван Иванович!

Без вас пусто везде стало. Гусев занимается с нами, но мы чувствуем, как ему скучно. Он хочет поскорее отделаться от курсов. Часто мы не понимаем, о чем он говорит, и решили больше заниматься на дому, чтобы не упустить зря время. Он перевел меня сестрой в палату… Я работаю, стараюсь очень и жду вас… — На этом месте перо споткнулось, и на письме появилась клякса, похожая на черную слезу. Варвара осторожно сняла ее куском промокашки, но пятно осталось. — Дорогой Иван Иванович! — продолжала она, начав следующую букву письма от самого края кляксы и тем как бы включив ее в свои ровные строчки. — У нас на Каменушке начинается настоящая весна. Я опять жалею, что не поехала с вами: боюсь, Никита не сумеет увезти вас с Учахана до распутицы.

Полозья нарт уже разрезают накатанную зимнюю дорогу, снег рыхлеет.

Дорогой Иван Иванович, сегодня мы обсуждали на сессии вопрос о строительстве больничного корпуса. Это уже утверждено. Жаль наше теперешнее помещение, но новое будет еще лучше. А сейчас Денис Антонович сказал, что слышал от кого-то, будто вы остались в тайге до лета. Он волнуется из-за Леши Зонова. Говорит, что Леша погибнет, потому что не хочет идти на операцию к Гусеву, не соглашается ампутировать ногу. Иван Иванович, довольно вам жить на Учахане.

Вар. Громова». 15 мая 1941 года.

59

Домой. На Каменушку! Каждый шажок оленей сокращает расстояние между ним и тою, которую он так любил.

— Домой! — усмешка злая и горькая трогает губы Ивана Ивановича.

Ведь не раб он своих страстей в конце-то концов!

Черные в темноте лиственницы выходят навстречу, расступаясь по сторонам лесной тропы. Тянется за оленями нарта, чертя след по хрупкому снегу. Так жизнь, прожитая Аржановым, неотступно тянется за ним. И нельзя эту жизнь отсечь, как наболевший кусок, и откинуть прочь. Да и не хочет он ее откинуть. Это учеба, работа, прекрасные часы и дни с Ольгой. Одно причиняет боль, другое бодрит и радует, а все вместе составляет сущность человека — Ивана Аржанова.

Он вскакивает с нарты и с километр бежит, не выпуская из рук ременной вожжи, но бежит не для согрева, ему нужно просто поразмяться, рассеяться.

Ехали ночами, по приморозу. Днем, пока кормились олени, люди спали в палатках. Когда кто-нибудь откидывал полог, казалось, горит все вокруг белым пламенем, такой ослепительный свет излучался от снега. На него больно было смотреть, глаза сразу заплывали слезами. Совершалось запоздалое обручение северной земли с солнцем.

На четвертые сутки после выезда с Учахана наступило тепло, примороз исчез, и ехать по ночам, в темноте, рискуя сбиться с пути, стало уже бессмысленно.

Рано утром, вскоре после выезда с места ночевки, транспорт остановился в лесу. Дорога здесь шла под уклон в долину, рыхлый снег становился все глубже. Олени то и дело проваливались на разломанной ими тропе. Не держало и широкое копыто.

— Плохо! Речка так себе, маленькая. Но снегу вровень с берегами! — крикнул Никита, шагая к Ивану Ивановичу из-под горы. Он был в расстегнутой дошке и темных очках, шапка сдвинута на затылок. Крупные капли пота блестели на смуглом лбу. — Не проберемся теперь по речке, а берегом — тропы нет. Много ивы, тополя… Можно бы двоим ехать впереди — рубить пальмой [7] деревья, — да снег больно мягкий, запорем оленей на пнях. Старики просят устроить собрание, советовать хотят.

— Ну, что же давайте послушаем…

Это было необычное заседание на ярко-белом снегу под нежно-синим небом. Новорожденные оленятки, спущенные с нарт, торопились на тонких, но уже крепких ножках к тревожно хоркавшим маткам, хрюкали странно и грубо, отыскивая своих кормилиц. Нельзя под такой шум говорить о серьезных делах. Пусть олени успокоятся. И люди, собравшись к нарте доктора, терпеливо ждали, покуривали, посматривали сквозь очки на снег, который казался им сквозь темное стекло голубым, на синее до черноты небо. На лицах людей довольство: весна — и озабоченность, вызванная тоже весной. Эвенки и якуты сидели рядом на сдвинутых нартах. У якутов была забота — доставить доктора в приисковый район, а прежде всего добраться до базы на большой реке, по льду которой проложена зимняя дорога. Эвенки беспокоились о том, как помочь якутам доставить доктора Ивана хотя бы до речной базы. Многим эвенкам помог Иван с Каменушки. Теперь надо выручать его.

— Придется ехать без тропы по нагорьям, где снегу поменьше. Все время держаться на закат солнца. Ехать так до двух камней, похожих на белых быков. Потом переехать через долину речки Келюгыч, через перевал и повернуть прямо на полночь… Тут до базы близко… Близко, да долго выйдет. Плохая штука — ехать без дороги. — Так сказал самый опытный пастух-эвенк, смуглый, сухой и легкий на ногу старик в одежде из оленьих шкур. Сделав свой резонный вывод, он помолчал, раскуривая трубочку, и все молчали, чувствуя, что оратор еще не высказался.

Вкусно дохнув дымком, старик повернул к доктору лицо, улыбавшееся каждой морщинкой, и продолжал по-эвенкийски:

— Мы тебе поможем. Тут сделаем табор, оставим оленей, женщин, ребятишек. Пускай ожидают. Мы, мужчины, пойдем с вашими нартами, чтобы помогать якутам, где плохо придется. Плохо везде будет, — добавил он успокаивающе.

Так учаханский транспорт двинулся в лес без дороги. Впереди пошли два якута и два эвенка на лыжах. За ними двинулись олени, впряженные в нарты. Каждую упряжку вели на поводу. В первый день проехали километров двадцать, а на другой день около шестнадцати, а на третий с огромным трудом одолели не больше «десять берста». «Собсем близко осталось!» — твердили и якуты и эвенки, но путь становился все труднее. Наконец дорогу пришлось утаптывать.

Иван Иванович, Никита и другие двинулись по лыжне, след в след. Снег, пропитанный снизу водой, сразу синел под их ногами. Протоптав метров четыреста, они вернулись к оленям. Быстро провели первую нарту, но остальные почти поплыли: вода проступила на дороге, голубевшей среди белизны снега, и заполнила ее, как канаву.

— Что теперь будет? — спросил Иван Иванович озабоченного Никиту.

— Придется рубить лес и забрасывать ветками дорогу, — ответил Никита, переговорив с каюрами.

И все, не теряя времени, принялись рубить молодые листвянки, пахнувшие отмякшей смолистой корой, ломали хрупкий ольховник, выбивали из-под снега тяжелые от сырости лапы кедрового стланика и стаскивали их к канаве-дороге.

— А до речной базы еще километров семьдесят! — сокрушенно сказал Иван Иванович, когда люди подхватили оленьи упряжки и почти на себе потащили их по необыкновенной гати.

Трещали и скрипели сучья настила, вздыбленной полосой уходившего в черно-белую лесную даль. Кричали по-своему якуты, шумели эвенки.

Когда транспорт был передвинут на эти четыреста метров, солнце уже ушло за полдень и ярко блестело сквозь голые вершины леса.

— Мы сможем до ночи сделать еще одну такую дорогу, — предложил Никита. — Эвенки говорят, что мы доберемся тогда до поворота, до белых камней. А завтра пораньше будем перебираться через речку.

60

На другой день за шестнадцать часов неистовой работы они продвинулись не больше двух километров. Долина Келюгыча была заметена снегом, и люди проваливались в сугробы по горло. Нарты с поклажей намокли, стали тяжелые, олени выбивались из сил. К вечеру начала рваться упряжь.

— Не успеем мы пробиться. Кончится путь по реке, — сказал Иван Иванович, разглядывая мозоли на ладонях, набитые топорищем.

— Больно? — сочувственно спросил Никита, сидевший рядом на стволе поваленной лиственницы, покрытой длинными бородами белого мха.

— Душа болит, Никита! — Иван Иванович взглянул на оленя, тянувшегося к замшелой ветке, понаблюдал, как забирали бахрому мха губы животного, заросшие шерсткой, как двигались при еде его сплошь косматые ноздри, и со вздохом повторил: — Душа болит. Не могу я, когда опаздываю на помощь.

— Если бы вы отказали тем, кто приехал на Учахан, месяц назад, мы давно были бы на Каменушке. Я вам говорил…

— Ладно уж! Что толку теперь рассуждать? Я вот о чем хотел тебя спросить: зачем мы нарты с собой тащим? Дальше будет еще труднее.

— Как же без нарт? С базы по льду мы быстро покатим. Река зимой часто «кипела», глубокого снега не будет.

— Покатим ли? Если мы не проходим в день и двух километров, то к реке выберемся дней через пятнадцать, тогда по ней не проедешь.

Никита задумался, потом подсел к каюрам, и у них начался оживленный разговор. Иван Иванович прислушивался, ловил отдельные знакомые слова…

— Они говорят, — сообщил Никита, — что если мы оставим здесь нарты и поведем оленей вьючно, по хребтам, звериной тропой, то придем на базу через четыре дня.

— Четыре дня и пятнадцать — большая разница! Может быть, на наше счастье, найдем там нарты. А нет, тогда придется ждать, пока не пройдет лед по реке. Скажи каюрам, пусть они распрягают оленей. Сумы для вьюков у нас есть.

Народ приступил к делу. До ночи еще далеко. Славный, мягкий денек стоит над тайгой. Если бы не нужно было преодолевать этот невероятно трудный путь!

Вон белочка, уже порыжевшая, с любопытством смотрит с дерева на кочевой табор. Она словно чувствует, что время охоты прошло и ее линяющая шубка никому не нужна. Вот с легким шумом выпрямляется на косогоре куст кедрового стланика, поднявшийся из размякшего сугроба. Долго качаются его темные лапы, отряхивая мокрый снег. Пора! Еще в снегу просыпаются лиственницы, дышат тонким смолистым запахом, бурея прошлогодними побегами. Только оголенные жерди сухостоя, повсюду перекрестившие лесные чащи, сереют мертвенно. Этим уже не проснуться, вымерзли на корню.

На пятый день вьючного пути олений транспорт выбрался на склон большого водораздела.

Иван Иванович снял очки и осмотрелся удивленный: снег уже не блестел ослепительно, — как будто туча встала под солнцем и тень ее пала между невысокими по нагорью деревьями. Великий свет, нестерпимо сиявший над белой землей, померк: снег постепенно весь пропитался влагой и поголубел.

Внизу по склонам бурели те же заросли лиственниц, краснели ивняки, а на самом дне долины крутой излучиной лежала неподвижная еще река, синея льдом, заманчиво гладким издали.

— Вот она, наша дорога! — громко крикнул Никита, взмахнув рукавицей. — Там, где дымок за кривуном, база пушторга. — Юноша тоже снял очки и сунул их в карман. — Хватит, насмотрелись сквозь темные стекла! Сейчас спустимся вниз, промокнем еще — и на отдых, портянки сушить. Так старатели говорят на прииске. У нас портянок нет, унты и меховые чулки сушить будем…

Сушились несколько дней. Нарты на базе нашлись, их можно было отремонтировать, но путь по реке уже кончился — она вздулась, посинела — хотя иногда вскрывалась и в начале июня. За это время в тайге совершились большие перемены: зашумел теплый ветер и, пролетев в верховье, точно обронил шум, обрушившийся с гор звоном весенних потоков. Снег осел, поползли по нему черные проталины. Белыми брызгами лопнувших почек покрылись среди сугробов красноватые заросли вербы; забелели и тотчас позолотели ее пушистые ушки, настороженно слушающие весенние всплески и шорохи. Лес потемнел. Ночи посветлели.

В одну ночь, теплую, ветреную, взорвало лед на реке. Когда раздался характерный шум ледохода, Иван Иванович натянул новые, полученные на базе ичиги, смазанные дегтем, накинул дошку и вышел из жаркой избы. Ветер ударил ему в лицо, опьянил вешним хмелем.

Доктор зажмурился и несколько минут стоял неподвижно, жадно вдыхая воздух, насыщенный запахом оттаявшей земли, и вялой мокрой листвы, и леса, махавшего по-весеннему гибкими ветвями у самого зимовья. Река бурлила, пенясь, как брага. Она вырвалась из заточения, длившегося больше восьми месяцев, и с неудержимой яростью взламывала свои оковы. На пороге за кривуном образовался затор. С грохотом и треском полезли на берег могучие льдины. Вода сразу прибыла метра на три, громоздя все выше разломанный лед, цедясь сквозь ледяные, с шелестом всовывающиеся иглы. Под бешеным ее напором хрястнул этот заслон — и пошла молоть чертова мельница в белых сумерках колдовской весенней ночи.

— Вот здорово! — сказал Иван Иванович, любуясь могучим движением. — Силища, силища-то какая!

Он вспомнил взрыв наледи, который видел зимой по дороге на Учахан. С пушечным гулом рванула перехваченная и сжатая морозом вода настывший над нею голубой бугор. Ледяные глыбы в полтора метра толщиной пронеслись со скоростью курьерского поезда, начисто сострогали сваи рыбацкого мостка-заездка, срезали береговые деревья. И еще долго в чуткой тишине слышался нежный звон осыпавшихся льдинок.

«Так у нас с Ольгой, — скорбно подумал Иван Иванович. — Накипело невидимо — и вдруг взрыв».

61

И вот все осталось позади: незабываемая весна в тайге, мокрый рыхлый снег, сплав по реке и юные в душевной чистоте лесные люди. В жаркий июньский день Иван Иванович и Никита подъезжали на грузовой машине к своему прииску. На обочинах шоссе лежала густая пыль, вихрившаяся облаком за колесами. Придорожные кусты и травы успели посереть от нее. И как эта пыль, все сильнее поднималась болезненная тревога в душе Ивана Ивановича. Ему было и жарко, и неловко, и тоскливо, он даже порывался перебраться из кабины в кузов, где на брезенте, покрывавшем груз, высоко сидел Никита, цепко держась за туго натянутые веревки. Но перемена места, конечно, не улучшила бы настроения, и, сознавая это, Иван Иванович продолжал точно на иголках сидеть рядом с шофером.

Машину они изловили на устье Каменушки, где находилась приисковая база, до которой плыли по притоку Чажмы и по самой Чажме на добротном плоту. Плот сразу поступил в собственность базы, а лоцман отправился обратно с экспедицией, возвращавшейся из Средне-Колымска в Якутск.

«Хороший человек!» — подумал о нем Иван Иванович, припомнив прохладу бурной реки и ночные разговоры у костров, но сразу же его внимание сосредоточилось на том, что открылось за крутым поворотом дороги.

Он даже представить не мог, как взволнует его вид знакомого поселка. Ему казалось: он уже переболел, успокоился, а сейчас так сжалось сердце и он до того побледнел под смуглым загаром, что шофер, глянувший в этот миг на него с намерением заговорить, затормозил машину.

— Укачало, знать! — И потянулся открыть дверку кабины…

— Ничего. Немножко правда укачало… Но уже прошло, — стыдясь минутной слабости, ответил доктор.

Промелькнули избушки приисковых старожилов, окруженные молодыми садочками, серые и рыжие приисковые отвалы, мощные фонтаны гидравлики. Свежая зелень тополей у речки проплыла, как облако, двухэтажные общежития шахтеров, широкое здание клуба, коттеджи ответработников, зеленые лужайки огородов. И все больнее и больнее билось сердце Ивана Ивановича. Казалось, оно вот-вот разорвется.

Машина остановилась у мостка через старое ложе Каменушки, серевшее голышами и сухим песком. Вот колодец, где они с Ольгой брали воду, когда увидели Таврова… Она упустила ведро… Иван Иванович вспомнил слова любви и нежности, сказанные ему Ольгой, взгляд ее, обращенный к нему. Она в самом деле любила его тогда!.. Здесь, под тополем, они целовались в первый день ее приезда. Он вспоминал сейчас о ней, словно о мертвой, с острым, нестерпимо жгучим отчаянием. Ну да… Его Ольга жила в одном из этих домов, дышала этим воздухом, говорила, смеялась, но для него она была мертва. Доктор забыл о своих вещах, о Никите, о грузовике, медленно шел по доскам мостка, и яркие воспоминания о прошлом шли вместе с ним… Вот тут, на скамейке, произошел памятный разговор с женой… Она обвиняла его в пустоте своей жизни. Права ли она? Если бы у него самого пропало чувство, что могло бы привязать к ней?!

Иван Иванович взглянул вверх и увидел сквозь зелень тополей голые окна своей квартиры… Весь дом, стоявший на взгорье, открылся перед ним, но он видел только темные окна пустой квартиры. Жестокая спазма опять сдавила его сердце. Он чуть не упал, но поборол слабость и поднялся по крутой тропинке.

У крыльца Хижняков хирург замедлил: дверь на замке, все на работе. Он прошел отяжелевшим шагом по тропинке мимо каких-то новых кустарников, посаженных рядками, и торкнулся в свою дверь — тоже на замке. Доктор присел на ступеньке крыльца и в это время услышал, что кто-то бежал по дорожке вокруг дома. Конечно, Варвара!.. Тоненькая девушка с зовущими, сияющими глазами встала перед ним и, не в силах сказать хоть что-нибудь, задыхаясь от бега и волнения, протянула ему обе руки. Он взял их тоже молча, прижался к ним лицом, и Варвара ощутила теплые слезы на своих ладонях, увидела, как сотрясаются его опущенные сильные плечи.

— Иван Иванович! — с трудом выговорила она. — Не надо плакать, что же теперь делать, дорогой Иван Иванович!..

Осторожно высвободив одну руку, она сняла с его головы незнакомую ей пропыленную кепку.

— Сейчас я принесу вам воды умыться. И ключ принесу, — звенел около него ее грудной голос. — А лучше пойдемте пока к нам, — предложила она, чувствуя, как тяжело ему входить в нежилую квартиру. — Сейчас Елена Денисовна придет и Денис Антонович. Скоро обеденный перерыв.

— Спасибо, Варюша! Я все-таки лучше к себе пройду сначала.

62

Варвара принесла ведро тепловатой воды, мыло, большое махровое полотенце и тут же, у крыльца, затененного невысокими кустами, помогла Ивану Ивановичу умыться. Она стояла на ступеньке в белых тапочках и, придерживая подол легкого цветастого платья, поливала из ковша на его руки и склоненную голову. Она не позвала Никиту, который вместе с вещами остался в квартире Хижняков. Девушка не знала, что Никита нарочно задержался там, постеснявшись мешать ее свиданию с человеком, которого она любила…

На руках Ивана Ивановича темнели синяки заживших ссадин. Варвара отметила их с гордым сочувствием: это тайга помяла его. Он вышел оттуда победителем… Правда, она только что видела его слезы, но, думая об этом, Варвара еще больнее ощущала свою привязанность к нему. Открыв дверь квартиры, она мельком оглянула чистые комнаты, нашла и вынесла рубашки: нижнюю, ослепительно белую на солнце, и верхнюю, с отложным воротником, молча забрала ведро, ковш, мыльницу и сырое полотенце.

Пусть войдет к себе…

Когда Никита внес вещи, Иван Иванович уже обошел все углы страшно опустелой квартиры. Кровать в спальне представилась ему гробом. Не дотронувшись даже до одинокой теперь подушки, он наглухо прикрыл дверь, прошел в кабинет и лег на диван, бросив в изголовье куртку. Лег — и как будто умер, оцепенел на минуту… В это время и ввалился не очень-то веселый, но нарочито шумный Хижняк.

— Долгонько вы там пропадали! — заговорил он громко. — Слышали мы о ваших делах, очень даже наслышаны! Да вы лежите, лежите, отдыхайте… А впрочем, здравствуйте. Давно ведь не встречались. — И фельдшер от души обнял и расцеловал своего хирурга, делая, однако, вид, что не замечает его мрачного настроения. — Долго ездили. Мы тут заждались. Слух прошел, что вы там на лето остались. Леша сдался, приехал сюда.

— Ампутировали?! — вскричал Иван Иванович.

— Нет. Упросил повременить еще дня два. Но пальчики у него уже почернели, а отек и синева — смотреть страшно.

— Молодец парнюга! Дождался! — Иван Иванович снова откинулся на изголовье. — Сейчас я пойду посмотрю его.

Но вместо того, чтобы встать, он закрыл глаза, и на минуту в комнате наступило трудное молчание.

— Когда это случилось? — спросил он чуть погодя.

Рыжий Денис Антонович стал еще рыжее: он весь вспыхнул, точно сам был виноват в чем-то.

— Когда ушла Ольга… Павловна? — ровным голосом пояснил свой вопрос Иван Иванович.

В синих глазах Хижняка выразилось истинное страдание. Он по привычке почесал широкую переносицу, в замешательстве поправил воротник опрятной рубашки.

— Скоро… То есть не так уж скоро. Недели через две…

— Да-а! Поторопились! — жестко произнес Иван Иванович и опять устало прикрыл глаза…

Теперь только нахмуренные брови вздрагивали на его бронзово-загорелом, осунувшемся лице, заросшем темной бородкой.

«Этакий ведь красавец!» — подумал Хижняк с горестным недоумением.

Он встал тихонько и на цыпочках пошел из комнаты.

— Вы ночуйте сегодня у меня, Денис Антонович, — неожиданно попросил Иван Иванович, все так же не открывая глаз. — И Никита пусть ночует, а то мне после тайги скучно тут покажется.

У Никиты, мгновенно появившегося в дверях, по-детски задрожали губы.

— С удовольствием, — быстро ответил за обоих Хижняк. — А сейчас обедать будем. Минут через пятнадцать я забегу за вами. Пообедаем — и в больницу.

Они ушли, и сразу тишина до звона в ушах окутала Ивана Ивановича. Лежать он уже не мог, сел, потом встал и снова начал ходить по комнатам. Гнетущее беспокойство томило его. Чтобы заняться хоть чем-нибудь, начал разбирать свои вещи. Длинный брусок слоновой кости выскользнул из скатки белья. Доктор поднял его, недоуменно повертел в руках, разглядывая резной тончайший орнамент.

Вспомнилось последнее утро на Учахане. Крохотные сосульки вдоль карниза, как робкая заявка весны. Мороз. Розовеющий дым над поселком. Лес оленьих рогов и толпа людей, одетых в меха и щедрые дары таежников…

«Надо было взять что-нибудь для Вари. Пусть бы порадовалась. И для Елены Денисовны с Наташкой…»

Нечаянно стукнув бруском о стол и услышав какое-то щелканье, он еще раз осмотрел подарок. С одной стороны обнаружился заметный выступ. Иван Иванович нажал ногтем, потом потянул — и предмет, оказавшийся футляром, открылся. На светлой замше лежал якутский кинжал в ножнах, с костяной, искусно выточенной рукояткой.

У Ивана Ивановича застучало в висках: кровь бросилась ему в голову.

Он вынул нож и с минуту смотрел на его узкую сверкающую грань. Какой злой дух подсунул ему этот подарок!

Но снова вспомнилась толпа провожавших людей, улыбки их и глаза и охотник с дремуче заросшей головой, с шапкой под мышкой; как он бегал, суетился, огорчался, болтал пушистым хвостом меха чернобурки, заткнутого за пазуху.

Нет, подарок был сделан от чистого сердца.

63

Больница после учаханского приемного пункта показалась Ивану Ивановичу просто сказкой. Он заглянул в ординаторскую, затем в операционную и вместе с Хижняком и Сергутовым пошел в палату, где находился Леша.

— А как та женщина с крупозкой, которую вы лечили? — спросил он Хижняка, проходя по коридору.

— Поднялась. Ну и комиссия была, скажу я вам! Дал бы ей сульфидину — сбил бы болезнь, ан печень тому препятствует! Пришлось прибегнуть к уротропину и глюкозе. И сердце, конечно, поддерживал всячески. Дохлая — в чем душа держится — капризная стала: сроду ведь не лечилась и вниманием никаким не пользовалась. Пока дошло дело до кризиса, она меня извела. — Хижняк улыбнулся не без гордости, но тут-же забежал бочком вперед и забавно затрусил к двери с целью предупредить больного, истомившегося в ожидании.

Но Иван Иванович заспешил сам и вошел в палату почти одновременно с фельдшером.

Он сразу узнал измученное, землисто-серое от бессонницы лицо Леши. Перед ним сидел, скорчась в три погибели, тот юноша, который запомнился ему в начале лечения в прошлом году. Будто не было отрадного для всех улучшения.

— Сделали ему укол пантопона, — сказал Хижняк.

Больной вздрогнул, очнулся и вдруг начал подниматься, упираясь в постель руками.

— Приехали! Думал, не дождусь — умру! — Губы его, присохшие к зубам, плохо слушались, и весь он был точно скован, только в глазах дрожала жизнь, боль и снова вспыхнувшая надежда.

— Сиди, сиди! — Иван Иванович, сам очень взволнованный, не дал ему привстать. — Давай-ка посмотрим, как ты себя чувствуешь, чем ты дышишь.

— Дела не очень важнецкие, но поправимые, — сказал он, заметно повеселев после осмотра. — Пальцы потом придется удалить. Может быть, не все. Дашь отрезать? — спросил он Лешу.

— Вам виднее.

— То-то, что виднее, ведь могли бы обойтись и без потерь! Готовьте к утру на операцию, — распорядился Иван Иванович.

Операция проходила точно так же, как в прошлом году, и Варя стояла на своем посту, но больной лежал на правом боку и разрез делали слева.

Разница была еще в том, что Леша по разговорам врачей довольно ясно представлял себе ход дела, и оттого ему показалось, будто операция длилась дольше первой. Когда становилось страшно, юноша прислушивался к движениям и голосу Ивана Ивановича и успокаивался. Он дождался-таки этого человека, измучился, устал невыразимо и теперь, покорно отдавшись в его надежные руки, говорил себе: «Ну вот, я ошибся однажды, но потом выполнил, что мог. Он тоже сделает все, что может».

Как сон вспоминался разговор с большеносым равнодушным Гусевым, его убийственные слова: «Что вы мне говорите! Я привык на материке каждый день оперировать по этому поводу».

И собственный ответ, когда сердце сжалось в режущий кусочек льда, «Плохая у вас привычка — ведь вы четвертуете заживо молодых людей!»

И был один момент во время операции, не замеченный только самим Лешей… Это произошло, когда Иван Иванович добрался до ствола нерва и уже вырезал кусочек с двумя поясничными узлами и показывал его ассистенту, держа кончиками длинного пинцета. Встревоженное лицо Никиты, следившего за состоянием больного, привлекло внимание хирурга.

— Пульс?

— Сейчас скажу. — Никита пожал плечом, словно от неловкости.

— Быстренько дайте камфары!

— Да. — Никита сразу принял шприц из мгновенно реагирующих рук Варвары.

— Леша, Леша!

— Потом прошибло, — ответил больной глухо.

— Быстрее! — торопил Иван Иванович, не повышая голоса и не меняя тона. — У него хороший был пульс.

— Да, — так же сказал Никита, впрыскивая камфару в руку больного.

— Как сейчас себя чувствуешь? — спросил Иван Иванович Лешу и к Никите: — Сделайте кофеин, потом укол адреналина.

— Ни-че-го-о, — проговорил Леша медлительно, — только левая нога не дает покоя.

Операция окончилась благополучно, и больного, бледного, слабого, но успокоенного, увезли в палату.

— Что, Никита? — заговорил Иван Иванович, снимая перчатки.

— Давление сразу упало до нуля, пульс не прощупывался. Весь похолодел, общий пот, но сознания не терял.

— Я боялся этого, потому что он слишком истощен болями и бессонницей. С такими больными, у которых при крайней слабости повышенная возбудимость, надо быть всегда начеку!

64

Тавров проснулся в шесть часов. Несколько минут он лежал не шевелясь: рука спавшей Ольги обнимала его, и ему никак не хотелось терять ощущения нежной ее теплоты.

Потом он вспомнил о дополнительном оборудовании, поступающем на фабрику, и бездумно-жизнерадостное состояние сменилось озабоченностью. Он осторожно отодвинулся от Ольги, но, еще медля, приложился щекой к ее волосам, разметавшимся по подушке. Его жена! Да, теперь она его жена! Чувствуя себя безмерно богатым, он тихо оделся и, захватив сапоги, в одних носках вышел на кухню, но едва зажег керогаз, как появилась Ольга, в халате и туфлях на босу ногу, свежая после сна, позевывающая, улыбающаяся.

— Дай, дай, я сама! — Она отняла у него пустой чайник, и сразу начала хозяйничать, умываться, прихорашиваться.

— Когда я просплю и не провожу тебя на работу, у меня ощущение большой утраты, — говорила она, звякая посудой.

Через полчаса Тавров уже сбежал с крыльца своей квартиры. Раннее утро встретило его сиянием солнца, безоблачной ясностью. Опять горячий день вставал над прииском.

Миновав жилые постройки, молодой инженер бодрым шагом свернул к устью ключа, впадавшего в Каменушку, и пошел к фабрике, уступами вздымавшей светлые корпуса на склоне рудной горы. Кругом остатки леса, порубленного еще первыми старателями, выше — каменистые развалы. У этих скал прошлым летом в ветреный яркий день он встретил Ольгу, подавленную, расстроенную, метавшуюся в поисках цели жизни. Наблюдая ее теперь, Тавров не мог нарадоваться: она казалась ему необыкновенно прекрасной, и все, что она делала, было хорошо.

Пустая вагонетка, постукивая о железо рельсов, катилась в гору, повиснув на канате бремсберга. Вторая, нагруженная рудой, увлекаемая собственным весом, мчалась ей навстречу по параллельной дорожке. Они сновали вверх и вниз круглые сутки, перетягивая одна другую. Так шло питание фабрики. Тавров взглянул еще в сторону прииска и вошел в здание.

Из бункера по ленте транспортера большие куски руды двигались к «грызуну» — машине крупного дробления, из нее порода поступала на грохот-сито. Куски, не прошедшие в бункер для мелкого продукта, шли для дополнительной разбивки на валки и на недавно установленную коническую дробилку, а потом вся порода текла по транспортеру на шаровые мельницы.

В цехе среднего дробления возилась группа рабочих, подтаскивая детали второй конической дробилки, — нужно было заменить ею валки.

Среди слесарей Тавров увидел вихлястую фигуру Игоря Коробицына. Механик-поэт суетился больше всех, но не бестолково, машины он знал и, может быть, не сознавая того, любил больше, чем свои стихи.

Дробильные валки давали хороший продукт, но частенько простаивали из-за быстрого и неравномерного износа рабочих бандажей. Давно уже велись разговоры о замене их более усовершенствованной машиной, но Скоробогатов, бывший секретарь райкома, вмешался и здесь, предложив использовать наличное оборудование. Он все доводил до крайности, принимая возражения только как попытки снизить его авторитет. Теперь это кануло в область приискового предания, а фабрика получила то, что ей требовалось.

При виде Таврова на лице Игоря промелькнуло беспокойство. Вытирая ветошкой руки, испачканные машинным маслом, механик шагнул к нему навстречу и, оттесняя в сторону, тихо спросил:

— Вы уже знаете, конечно?

— О чем?

— Приехал… Иван Иванович.

Тавров ждал приезда Аржанова, знал, что тяжелый разговор с ним неизбежен; но хотя и готовился к любым неприятностям, в душе его жила надежда на благополучный исход. Может быть, доктор при своем горячем характере проскочит прямо в Укамчан, не заезжая на прииск. Может быть, ему придет мысль совсем остаться в тайге или он уедет через Якутск.

Ни одно из этих предположений не оправдалось.

«Ну, что же, придется принять бой!» — подумал Тавров.

— Давно пора ему вернуться, — сказал он, прямо взглянув в глаза Игоря. — Нам нужно окончательно договориться.

— А вы не боитесь… за нее?

— Нет! Аржанов… Он хороший человек и не может… не тронет ее, — багровея от неловкости, быстро возразил Тавров. — Я отвечаю за нас обоих.

65

Все-таки он чаще обычного звонил в этот день домой: тревога, овладев им, разгоралась упорно. В самом деле… Что делает сейчас Аржанов, пошел ли он на работу?

— Ты знаешь?.. — взволнованно заговорила Ольга, вызвав Таврова к телефону.

— Знаю. Ты не волнуйся. Я сам переговорю с ним.

После полудня над прииском неожиданно разразилась гроза, первая за два лета. Мощно рокотали в горах раскаты грома, ливень так и хлестал в окна. Телефонная станция на время выключилась, и это еще больше усилило тревогу Таврова. Какая-то странная, душная теплота установилась в цехах, обессиливая, одолевая вялостью. Только у бункера, где в открытом пролете стены билась на ветру косая завеса дождя, то белая, то голубая от вспышек молний, было прохладнее. Вытирая платком испарину с лица и шеи, Тавров поднялся на площадку и посмотрел в окно. Отсюда обычно виднелась верхняя часть приискового поселка, где он жил, но сейчас дождь лил струями, и в двадцати шагах уже ничего нельзя было разобрать: сплошная белесая туманность колыхалась над землей.

«Как бы не сгорели трансформаторы», — подумал Тавров, оглядываясь на цехи, работавшие бесшумно в миг всеобщего сотрясения. — «Останемся тогда без света…»

Он еще не успел принять решения, а уже сбегал по верхней террасе фабрики, на ходу закутываясь в чей-то брезентовый плащ. Мутные ручьи стекали по склону горы, вода в ключе сразу вспенилась, поднялась. В первый раз видел Тавров такую грозу на севере. Придерживая у подбородка плащ, полы которого, как злая собака, трепал ветер, он бежал по пустынной дороге к прииску, на крутом повороте, возле Старательских бараков, поскользнулся на размякшей глине, покатился было, но справился и не упал.

— Вот черт! — выругался он вслух, натягивая на плечи съехавший плащ, и в этот миг увидел Ивана Ивановича.

Он не сразу признал его в бронзово-загорелом высоком человеке с темной бородкой, который стоял у стены хижины под корьевым навесом крыши. Но, еще не узнав, остановился, пораженный и необычным видом этого человека, и тем, что тот находился здесь. Кто в такой ливень будет стоять на улице возле жилья, двери которого гостеприимно откроются для всякого прохожего?! Лишь встретив остро блеснувший взгляд, Тавров понял, похолодел, шагнул под навес и стал рядом с Иваном Ивановичем.

С минуту оба молчали.

— Вы меня ждали? — спросил наконец Тавров.

— Нет, не ждал… Вас я не ждал. Я ходил к больному. Старатель… китаец умирает от грудной жабы. Ходил — и вот… дождь… — Иван Иванович помолчал, трудно и редко дыша. — А вы меня ждали?

Удар грома, раскатившийся гулким эхом, заглушил его слова. Видя недоуменно-слушающее выражение Таврова, Иван Иванович наклонился к самому его уху и крикнул:

— Вы с Ольгой… Павловной думали обо мне?

Он увидел, как вспыхнула юношески гладкая щека Таврова, и ухо, и даже шея, покрытая каплями дождя, стекавшими с мокрых волос.

Ответа Иван Иванович не расслышал. Он смотрел на Таврова, и ему хотелось ударить… До боли сжав кулаки, он стоял, ощущая, как что-то билось у него в горле, отдаваясь звоном в ушах.

— Мы не могли иначе! — сказал Тавров, смело взглянув в глаза брошенного ради него человека.

— Вот именно! Пользуясь моим расположением, вы обманывали меня. У вас не было мужества пойти открыто, а потом вы воспользовались моим отсутствием.

— Это неправда, вы заблуждаетесь. Мы не обманывали вас! Вы сами должны были видеть, что с нею творилось, — сказал Тавров с горячностью, голос его осип от волнения, но Иван Иванович не ослышался.

— Теперь-то я все вижу, что творилось! — ожесточенно возразил он. — Вы открыли мне глаза на существо, которое я любил столько лет за прекрасные качества, созданные моим собственным воображением. Да-да-да! — запальчиво вскрикнул Иван Иванович, заметив порывистое движение Таврова. — Можете не беспокоиться: у меня нет никакого желания видеть ее. Но подумать только: прожить вместе восемь лет!

Доктор резко отвернулся и, не обращая внимания на потоки дождя, скрылся за неровно опиленным углом барака.

66

Мокрый до нитки, но словно с горящим углем в груди, он ступил на крыльцо своего дома, а когда перешагнул через порог, ему хотелось уже уйти отсюда; не ходить по этим половицам, не видеть этой обстановки.

— Правда, так лучше? Гораздо уютнее? — весело зазвенел возле него смеющийся голос, и светлые глаза в густых ресницах засияли перед ним.

Иван Иванович сделал судорожное, отстраняющее движение, беспокойно осмотрелся. Нет, он был один в квартире! И вещи прочно стояли теперь на занятых местах. Никто не передвигал их из угла в угол в чаянии создать какой-то новый эффект, заметный только самой хлопотливой выдумщице…

Но с дивана послышался громкий всхрап, затем немножко сконфуженный голос Ивана Нефедовича:

— Сидел, сидел да вздремнул нечаянно. Кажется, даже всхрапнул. Погода очень располагающая: в дождь спится.

— Я вас не заметил…

— Не мудрено: слона-то и не примечают…

— Вы тоже, — невнятно пробормотал Иван Иванович, стягивая пиджак. — Уж если вас такая гроза располагает, значит, правду говорят: хоть из пушки пали…

— Насчет сна не жалуюсь, не обижен, — добродушно сказал глазной врач. — Но вот храп всю жизнь мучает. Где бы незаметно вздремнул, а он, подлый, выдаст. В молодости я огорчался, далее к одному знаменитому профессору обратился. Так что, вы думаете?.. Продолжайте, говорит, и дальше на доброе здоровье. Я, говорит, сам храплю, и Алена Петровна моя храпит.

Иван Иванович ходил по квартире, переодевался, включил мимоходом электрический чайник, не слушая побасенок товарища, но ему сделалось легче в присутствии другого, симпатичного ему человека. При всей наклонности к размышлениям он, будучи общителен по натуре, не переносил одиночества, особенно в минуты горя или радости.

Потом они пили чай и разговаривали. Иван Нефедович не выразил коллеге никакого сочувствия, даже не намекнул на его семейную драму, а рассказывал о своей работе в нервной клинике, о сыновьях — моряках Северного флота.

— Один — врач-терапевт, второй — помощник капитана. В дедушку пошли; он у нас был старый морской волк и романтик и мальчишкам чуть не с пеленок прожужжал уши о море. Мы с женой не возражали, хотя потом очутились в положении курицы, которая вывела утят. Море, оно сурово к людям относится, зато и люди там стопроцентные человеки. Приедут ребята в отпуск — не налюбуешься на них: загорелые, энергичные, жизнерадостные, а насчет культуры — так нам, наземным жителям, иной раз даже неловко делалось. Ты еще только наметишь себе что-нибудь почитать да посмотреть, а он уже прочел, и поспорить успел, и мнение свое составил. Я, между прочим, большой любитель литературы и ничего нового не пропускаю. Вот жена скоро приедет сюда, привезет все последние новинки. Она по специальности этнограф, кандидат наук, а сейчас собирается писать работу о народах Севера. Я здесь, можно сказать, разведка боем…

В этом месте разговора оба собеседника ощутили неловкость, и Иван Нефедович поспешил заговорить на другую тему. После его ухода доктор долго сидел у стола в глубокой задумчивости.

— Да, теперь так и будешь все время ушибаться, задевая за больное место.

Он встал, покружил по комнатам и неожиданно обнаружил на диване газеты, забытые Широковым. Сверху лежала тоненькая книжечка. Иван Иванович машинально взял ее, но задержался взглядом на цветной обложке:

О. Строганова

СОВЕТСКАЯ ЧАЖМА

«Строганова!..» С трудом он сообразил, что это девичья фамилия Ольги. Да-да-да, — дочь профессора Строганова…

Но при чем же тут книжка? Только полистав ее, доктор понял: это были маленькие очерки Ольги, печатавшиеся в газете, а теперь изданные областным издательством.

«Видно, очень интересно, если Широков захрапел, читая! — подумал Иван Иванович, не в силах побороть накипевшую горечь. — А ну, посмотрим!»

С первых страниц чтение не захватило его рассеянного внимания: все Ольга ему мерещилась, годы, прожитые вместе. Ольга Строганова прелестная девушка, правдивая, светлая. Волнения первых встреч. Счастье близости с нею — при одном воспоминании о которой останавливалось, падало его сердце, — рождение ребенка. Радость свидания здесь, на Чажме… Надо же случиться тому, что они лишились возможности иметь второго ребенка! Конечно, он связал бы их. Но Ольга была бы несчастна…

Иван Иванович вспомнил осень прошлого года, тоску, прижившуюся в доме, и со злостью на себя махнул рукой:

— Какая уж тут связь!

67

Он перевернул еще страницу, и словно голос прежней Ольги заговорил с ним. Это ее искренность, ее непосредственность, так правдиво могла рассказывать только она.

Иван Иванович читал, и все тяжелее становилось у него на душе.

Нет, не мог Широков, большой любитель литературы, задремать над такими живыми, волнующими строчками. Похоже, глазной врач, заехавший для «разведки боем» за тридевять земель, чтобы помочь своей жене, нарочно подсунул эту книжечку пострадавшему человеку.

Хлопнула входная дверь, никогда теперь не запиравшаяся ни изнутри, ни снаружи, словно ожидали кого-то в доме, и в коридоре раздались твердые мужские шаги.

— С приездом! — сказал Логунов, входя в комнату.

Он крепко пожал руку Ивану Ивановичу, взглянув на него пытливо и открыто, и сразу взялся за сверток, который держал под мышкой.

— Вот как вас преследуют! — промолвил он с оттенком доброжелательной зависти. — Ничего не поделаешь: уваженье бар. Грешно обижать хороших людей отказом, доставляя им лишние хлопоты.

На брезентовой обшивке легкой посылки написано: «Подарок доктору Ивану Ивановичу».

Доктор дареным же кинжалом подпорол нитки, тряхнул, и из брезента выпала знакомая ему чернобурка; свернулась на полу, как живая, подогнув черно-белый хвост.

— «Уваженье бар, уваженье!» — вспомнил Иван Иванович, поднимая мех. — Хорошая штука, да кому она теперь нужна?

— По звериным тропам пробрался человек. Пришел к нам в райком и сказал: «Пускай Иван примет хоть маленький подарок от охотников. Не взял от нас, отдайте, поблагодарите вы».

— Да зачем мне?.. — ответил тронутый доктор.

Логунов помедлил в нерешительности.

— Вы знаете, что еще сказал якут: «Не верим мы, чтобы у такого, как Иван, жены не было. Должна быть обязательно!» Я тоже убежден, дорогой Иван Иванович, найдете вы свое счастье. — Логунов потрогал мех, вздохнул и присел к столу. — Отдыхаете пока?

— Отдыхаю. — Грустно усмехаясь, Иван Иванович показал книжку, оставленную Широковым. — Произведения своей бывшей супруги читаю.

— А что, хорошие ведь произведения! — возразил Логунов. — Просто и занятно очень, и ведь такие вещички-то маленькие! Чувствуется, что идет это от глубины души.

— Мне очень тяжело! — вскричал Иван Иванович. — Неужели вы оправдываете ее?

— Я страшно сожалею о вашем разрыве. Если бы я раньше понял, в чем дело, то давно предостерег бы вас.

— Ее или меня?

— Нет, вас. Восемь лет Ольга Павловна прожила с вами… Будь она старше или менее привлекательна как женщина, вы давно заметили бы ее отставание, при котором двум близким людям становится не о чем говорить. Вы заняты большой работой, увлечены ею. Прекрасно! Но вы забыли, что рядом есть человек, нуждающийся в дружеском внимании и поддержке. А тут подвернулся товарищ, который сумел помочь, подсказал ей то, в чем она нуждалась, и, конечно, все симпатии потянулись к нему.

— Должно быть, вы хотите, чтобы я повесился! — мрачно перебил Иван Иванович.

— Вы сами начали разговор, — ответил Логунов спокойно, но побледнел отчего-то. — Мне совсем не хочется, чтобы между вами вышли дополнительные осложнения. Она права: она не зря ушла, — со своей несдержанной откровенностью продолжал Логунов, — но, наверно, так не получилось бы, если б ее духовная жизнь была богаче. Тогда Ольга Павловна и вашу работу оценила бы по-иному и ни на кого не променяла бы доктора Аржанова! Дорогой мой, я не обвиняю только вас, на каждом из нас еще проглядывают темные пятнышки, та душевная ржавчина, которая въедалась тысячелетиями. С трибуны мы выступаем по вопросам быта, как настоящие коммунисты, а дома, сами того не замечая, строим иногда сбою семью по образцу прошлого. Ну разве может сложиться настоящая советская семья без равенства, без общих интересов и взаимного уважения? Ведь если просто любовь похожа на прекрасный родник, быстро теряющийся в песке, то любовь, основанная на большой духовной дружбе, подобна реке, которая чем дальше уходит от истоков, тем глубже становится и полноводней. Мы идем вперед. Можем ли, имеем ли мы право допускать отставание хотя бы малого числа наших женщин? Нет, не можем ни сейчас, ни ради будущего! Ведь в каждой семье растут дети, а воспитательница-мать должна быть настоящим человеком!

Логунов передохнул, провел ладонью по широкому лбу и черным волосам, улыбнулся светло и грустно:

— Вот я вам все и выпалил. Вчера я разговаривал с одним партийцем-забойщиком. У него восемь человек детей. Жена на производстве не работает, ей и дома управиться трудно. Так он говорит: «Ничего, я их всех обеспечиваю». А я ему сказал: «Ты на этом не успокаивайся. Мало добыть детям кусок хлеба, надо воспитать их полноценными гражданами. Уделяешь ли ты время своей жене? Знаешь ли ты, чем она дышит, что ока может дать твоим детям? Она растит целый отряд строителей, людей, которые будут жить при коммунизме. Ведь это только представить нужно! Так помоги ей заботой о ее собственном культурном и моральном росте, чтобы она не оставалась только чернорабочей-поденщицей в твоей большой семье».

Иван Иванович сидел, опустив голову, нервно сжимая в руках маленькую книжечку, написанную его женой. И чем дольше говорил Логунов, тем больше сутулились плечи доктора, тем ниже опускалась его голова с упрямым ежиком темных волос.

68

Среди ночи Иван Иванович проснулся от давящей боли в сердце. Оно сжималось с такой необычайной силой, что в первую минуту доктор подумал о приступе грудной жабы. Он вспомнил лицо больного китайца-старателя, бледно-желтое, покрытое потом после долгих часов жестокого удушья, его тело, застывшее от боязни шевельнуться, чтобы не вызвать нового страдания.

«Неужели и у меня это же? Как я не заметил раньше?» — Иван Иванович повернулся с нарочитой резкостью, но не ощутил ничего особенного; сердечная боль переходила в нудное, глухое томление. Лицо Таврова всплыло в памяти, разгоняя остатки дремы…

— А-а-а! — простонал доктор и, сжимая кулаками лоб, откинулся на подушку. — Каких пышных фраз я ему наговорил! Они трусы… Ну, а я-то почему сам подставил голову под обух? Даже переговорить с Ольгой вовремя не смог… не сумел. Хотя уже поздно было!.. Логунов прав: я не заметил, как она отстала, и поэтому потерял ее.

Одним сильным движением Иван Иванович поднялся, сел на диване; потом закурил и начал ходить по комнате, не зажигая света.

— Надо уезжать отсюда. Забыть все, вычеркнуть из памяти, — решил он наконец. — Завтра же подам заявление.

Но назавтра он неожиданно заинтересовался китайцем, который давно страдал жестокими приступами грудной жабы, считался уже обреченным и доживал последние дни на камфаре. Иван Иванович еще раз осмотрел его, посоветовался с невропатологом и терапевтом и к вечеру назначил операцию.

На этот раз усомнился даже Хижняк:

— Очень уж слаб больной. Стоит ли?

— Стоит. Случай затяжной, артериосклероз выражен очень слабо, — ответил Иван Иванович, моя руки водой с нашатырным спиртом. — Такие операции уже не популярны сейчас: эффект малый, но я не хочу, чтобы больной погиб на днях. По крайней мере, на шесть месяцев ручаюсь за улучшение. А там кто знает!.. Ведь мы с вами придерживаемся правила: ни одной жизни не отдавать без боя.

Он произвел иссечение узлов симпатического нерва на шее больного с левой стороны, и сам проследил, как снимали его со стола и укладывали в палате. Рабочий день хирурга на этом закончился. Иван Иванович умылся, сбросил халат, кое-где забрызганный кровью, и в раздумье остановился у письменного стола. Надо было писать заявление об уходе, но как собраться, бросив тяжелобольных, оперированных им после возвращения!

«Не могу сейчас, и не подам, и никуда не уеду! Пусть будет тяжело, но так позорно, малодушно убегать я не согласен».

Он вышел на крыльцо больницы… В воздухе столбами толклась и звенела мошкара; комары так и заливались, так и дули в свои крохотные трубы. Привлеченный необычайной суетней маленьких кровопийц, надоевших ему в тайге, доктор остановился: чем вызвано такое торжество? Да, тепло и тихо: после вчерашнего ливня погода стояла роскошная. В небе, красочно расписанном зарею, синие лучи расходились гигантским веером по пурпуру и позолоте, падая из-за лиловых туч. Там было солнце. Вот оно, раскалив края облаков, выкатилось, как литой шар, и, мгновенно меняясь, еще ярче заиграли краски заката, охватившие полнеба. Взойдет завтра солнце — и снова придет день, небогатая временем мера человеческой жизни. За ним потянутся чередой миллионы, миллиарды дней… Пока светит миру солнце, будут приходить они. Но этот день угасает невозвратно.

Иван Иванович смотрел на зарю… Еще что-то было сорвано с его саднящей души, и чуткая обостренность всех чувств почти болезненно отзывалась в груди.

Вот ветерок потянул с гольцовых гор, не по-северному мягкий, — дыхание цветущей тайги. Любимая, прекрасная земля!.. Сознание своей нужности на этой земле вдруг опалило Ивана Ивановича лихорадочным ознобом. Он тихо сошел по ступеням и пошел по прииску, куда глаза глядят. Его окликали приветствиями, зазывали на чай, на ужин, пытались расспрашивать о тайге. Доктор отвечал невпопад, крепко пожимал протянутые руки и торопливо уходил. Искал ли он кого? Во всяком случае, когда на одной из улочек зазвучал, приближаясь, голос Ольги, Иван Иванович не свернул в сторону: неизвестно зачем, но они должны были встретиться.

Ольга шла не одна: рядом с нею постукивала каблучками Пава Романовна, благоухавшая так, точно выкупалась в одеколоне. Пава сразу засуетилась, пышные локоны над ее маленьким лбом запрыгали. Но Иван Иванович, лишь мельком посмотрев на жену бухгалтера, весь обратился к Ольге, пытливо, задумчиво, изучающе глядя на нее, словно впервые увидел. Она не смутилась, не растерялась. На ее лице выразилось скорее сострадание к нему и готовность к отпору в случае нападения. Это была новая Ольга.

— Ты хочешь поговорить со мной? — спросила она, выдавая голосом сдержанное волнение.

Иван Иванович молча кивнул.

— Я могу отойти в сторону, — предложила Пава Романовна.

Он посмотрел на нее рассеянно.

— Все равно. Вы не помешаете. — И опять обернулся к Ольге: — Сразу видно — ты не сожалеешь о прошлом… Значит, дело к лучшему! Недаром говорится: рыба ищет, где глубже, а человек… На то он и человек, чтобы искать и беспокоиться! Только никто не должен страдать от этих поисков… — Иван Иванович помолчал: горечь неизжитой обиды душила его. — Зачем вам понадобилось столько времени обманывать меня. Вот что не укладывается в моей голове! — глухо кинул он, направляясь в сторону.

Ольга ринулась было за ним, но он, мощный и быстрый на ногу, мгновенно скрылся за бараками.

69

«Даже сейчас я хотел бы возврата, но его не может быть, и надо свыкнуться с этой мыслью», — думал Иван Иванович, шагая взад и вперед по своему домашнему кабинету.

Останавливался. Курил. И опять ходил по квартире, споря сам с собой.

«Все ясно, а сердце щемит и щемит. Когда же наступит облегчение? Да-да-да. Стыдно не то, что тебя обманывали. Постыднее теперь: уже знаю — разлюбила, не нужен я ей, а успокоиться не могу. Где же твое самолюбие? — с гневным укором бросил он себе, а после минутного раздумья: — Да что стыд и самолюбие! Тут другое: прав, прав Логунов! Всем я был вроде хорош, а в семейном вопросе сорвался. Почему я сам не заметил наклонностей Ольги к литературной работе, а Тавров, посторонний, заметил? Почему я не ободрил ее, когда она терпела первые неудачи в газете? Ведь Тавров тоже занят работой, и разве у меня совсем нет свободного времени? Играл же я в городки, в карты, ходил на охоту! Да, иногда нескольких слов достаточно, чтобы поддержать пошатнувшегося человека. В самом деле: сорвал девчонку с третьего курса института, с настоящей учебы, а потом считал себя прекрасным мужем потому, что давал ей возможность мотаться по всяким случайным лекциям. А если бы это дочка моя ушла из института… Наверно, я уговорил бы ее вернуться. И какой переполох вызвало бы такое в семье! Отчего же за жену-то не беспокоило чувство ответственности!»

Мимоходом Иван Иванович взглянул в зеркало, замедлил и несколько минут всматривался в черты человека, стоявшего перед ним.

«Осунулся, постарел, что и говорить! Бороду отпустил. Подумаешь, маскарад! Долой! Нечего из себя отшельника изображать!»

Он побрился, протирая одеколоном щеки и подбородок, еще раз грустно и взыскательно посмотрел на свое лицо: Волосы топорщатся непослушным ежиком, и на темных бровях тоже петушки какие-то… Иван Иванович потрогал эти густые вихорки на бровях и, вздохнув, отошел от зеркала, решительно не зная, чем ему заняться теперь, как убить выдавшийся свободный вечер. Читать не мог, перо валилось из рук: такая нудная тоска томила его, что он все время чувствовал себя словно на иголках.

«Пойду в больницу, посмотрю, что там». — Он двинулся к выходу, но раздался стук в дверь, и в квартиру, сразу заполнив ее запахами парфюмерного магазина, вошла Пава Романовна.

— Добрый вечер! — промолвила она ласково.

Иван Иванович не ответил, вопросительно глядя на нее. У него-то вид был не очень ласковый.

— Я к вам по делу, — сказала она и, точно не замечая его угрюмого взгляда, без приглашения присела к столу.

— Да, у вас все дела!

— Правда, у меня много нагрузок… — Она кокетливо улыбнулась, не зная, как принять его слова. — В наше время нельзя жить, замкнувшись в своей скорлупе. Общественная работа — долг каждой культурной женщины…

— Вы что же, с общественным заданием ко мне пришли?

— Нет, я к вам по сугубо личному, интимному делу…

— Если насчет аборта, то зря, — отрезал он.

Пава Романовна вспыхнула и покачала головой.

— Ох, какой вы!

— Да, уж такой!

— Вы напрасно сердитесь на меня, — заговорила она примирительным тоном. — Я вам всегда сочувствовала, клянусь… А теперь тем более… Я хочу сказать, тем более не стоит сердиться, — игриво поправилась она. — Мы уезжаем скоро. Пряхина отзывают в трест: ему трудновато на производстве. Он ведь кабинетный работник. — Пава Романовна чуточку выждала и добавила без сожаления: — Так что уезжаем в центр…

— Давно пора! — тоже без сожаления промолвил Иван Иванович. — И сейчас пора…

— Вы меня гоните! — Она испытующе, открыто зовуще посмотрела на него и еще помедлив, достала из сумки конверт. — Ольга Павловна очень просила, и я не могла отказаться от ее поручения. Может быть, ей вредно сейчас волноваться, — ввернула Пава Романовна с веселым ехидством.

По встрече Ивана Ивановича с Ольгой она определила, что он достаточно выдержан, и ничего не опасалась. Поэтому, положив письмо на стол и подвинув его в сторону хозяина квартиры, она уселась поудобнее и, по-птичьи охорашиваясь, заявила:

— Теперь вы должны любезнее относиться к своей гостье. Вы видите, как она сочувствует вам… Немного найдется охотников до таких поручений…

— Да, к счастью, таких почтальонов у нас немного, — сказал Иван Иванович, бледнея от гнева.

— За кого вы меня принимаете, — воскликнула Пава Романовна с искренним огорчением. — Сводничеством я не занималась. Они нисколечко не доверяли мне… Даже мне, — повторила она в простодушном раздумье, наморщив гладенький лоб. — Вы видите, я вполне откровенна. У меня, кажется, даже получилось, что я рада была бы посводничать. Но ничего подобного, клянусь честью!

— Клятва потрясающая! — Иван Иванович скорбно усмехнулся. — Я очень прошу вас: идите-ка вы с миром, а то боюсь, не получилось бы у нас по рассказу Горького…

— Как не получилось бы? — загораясь любопытством, спросила Пава Романовна.

— Да так… Был у него случай, когда пришлось ему погладить одну дамочку лопатой пониже спины. Учтите, я тоже человек вспыльчивый.

Осторожно, точно боясь обжечься, Иван Иванович вскрыл письмо.

«Как женщина, я должна бы остаться довольной, что наше маленькое объяснение закончилось мирно и благополучно, — писала Ольга. — Но меня мучает мысль, что вы ложно истолковали мое поведение в прошлом. Я не обманывала вас, живя с вами, но мне нечем стало жить подле вас. Когда я пыталась найти место в жизни, вы или равнодушно относились к моим попыткам, или старались подчинить меня своей работе, или просто высмеивали, как в последний раз. Когда я встретила Таврова…»

Иван Иванович гневно смял листок бумаги, который теперь действительно жег его руки…

— Какая жестокость! — вырвалось у него, но не прочитать письмо он не мог и, разутюжив его кулаком, снова устремил взгляд на колючие строчки.

«…я отнеслась к нему дружески просто, — сообщала Ольга. — Тавров заинтересовался не только моей внешностью, а стал моим болельщиком и советчиком, и это душевно сблизило нас. И, однако, когда я забеременела, я решила остаться с вами, надеясь, что рождение ребенка восстановит мое отношение к вам. Мне было тяжело, вы чувствовали по себе. Но я думала: время пройдет, родится ребенок, и нам опять будет хорошо вместе. Когда все закончилось больницей, это означало полное крушение, и я ушла.

Зачем я вам пишу? Я не хочу, чтобы вы слишком плохо думали обо мне: Пава Романовна не имеет в нашей жизни никакого значения.

От души желаю вам самого хорошего.

Уважающая вас Ольга Строганова».

— Я да я, а обо мне не думает. А впрочем, и не надо. Выходит, получил по заслугам сполна! — Иван Иванович долго сидел не шевелясь, потом лицо его прояснело, добрая чуточная улыбка засветилась в глазах:

— Все-таки я не напрасно ее любил!

70

— Что мне делать, Елена Денисовна? — спросила Варвара.

Она прилегла на травку возле старшей подруги, положила голову на ее теплые колени. Обе сидели в огороде у зеленевших гряд, только что прополотых ими. По всему склону горы весело пестрели женские и детские платья, белели рубашки мужчин. Звонко перекликались голоса. Проходили дружные парочки.

Был выходкой день. Но драга в долине, за прииском, стучала и лязгала не переставая; сновали крохотные издали вагонетки рудничного бремсберга, связывая в одно целое бывшие владения Платона Логунова и Таврова — людей, по-разному вошедших в жизнь Варвары, — синел дым над высокими трубами электростанции. Добыча золота шла без перерыва.

Все здесь зависело от производства, и каждый по-своему служил ему, ощущая постоянно его ритм. Была энтузиасткой золотодобычи и Варвара. На днях она закончит фельдшерские курсы, а затем занятия по подготовке в вуз. Уже есть договоренность об отправке ее в медицинский институт, окончив который она обязательно вернется обратно. Живется напряженно, интересно, но бывают минуты, когда она чувствует себя только женщиной, любящей и страдающей…

— Что мне делать? — повторила она, прикрывая ресницами горячий блеск глаз, обхватила руками крепкий стан Елены Денисовны и, пряча от нее разрумянившееся лицо, сказала: — У меня ноги подкашиваются, когда я слышу его шаги. Это нехорошо, правда? Стыдно, наверно, но я не могу справиться с собой… Помните, как он смеялся, Елена Денисовна?

— Конечно, помню, Варенька!

Варвара приподнялась, оправила платье и спросила тихонько:

— Бы любите своего Хижняка?

— Очень люблю.

— Смогли бы жить без него!

— Спаси бог! Зачем такое говорить!

— Нет, вы скажите… Смогли бы?

— Наверно, не умерла бы… Живут же, без рук и ног живут! Только без головы не проживешь.

— Почему вы рассердились! Я просто узнать хочу, как вы любите.

— Как все нормальные женщины.

— И всегда любили? — приставала Варя, стоя перед ней на коленях и пытливо заглядывая ей в глаза.

— Родилась, тут же и влюбилась!..

— Не надо так! Ведь вы счастливая…

— И ты будешь счастливая. Ты и сейчас счастливая: умная, красивая, жизнь перед тобой открыта.

— А любовь?

— Будет и это…

— Что будет, Елена Денисовна? — спросил Логунов, появляясь над изгородью.

Варвара ахнула от неожиданности:

— Откуда вы, Платон Артемович?

— Прямо с митинга.

— С митинга? — Варвара быстро вскочила, отряхиваясь, подошла к нему. — Как же я ничего не знаю?

— Это очень неожиданно произошло…

— Что произошло, Платон Артемович? — сразу побледнев, спросила жена Хижняка.

— Было правительственное сообщение… Сегодня в четыре часа, на рассвете, немцы бомбили наши пограничные города…

— В четыре утра? — переспросила ошеломленная Варвара. — Мы в это время находились на утреннем обходе в больнице. Ведь у нас здесь день начинается на семь часов раньше…

— Война! Опять она, проклятая! — сказала Елена Денисовна голосом, от которого похолодели и Логунов и Варвара. — Опять они! — Лицо сибирячки исказилось на миг болезненной гримасой: в шестнадцатом году в боях с немцами под Луцком погибли ее отец и два брата, теперь подлежали призыву муж и старший из сыновей.

71

Минут через десять огороды опустели. Пусто стало и в бараках: весь народ высыпал на улицу прииска.

За тысячи километров прилетело на север черное слово: «Война!»

Дрогнули сердца русских старателей и шахтеров, колхозников-якутов, таежных следопытов — эвенков.

— Родина!

Звенит разговор — капсе — по таежным тропинкам. Охотник слушает, крепче сжимает ружье, заряженное жаканом, шире раскрываются его косо прорезанные глаза. Опасна охота на медведя, грозен раненый зверь, да смела душа охотника, привычного к опасностям с детства. Он рискует своей жизнью на каждом шагу, но посягнуть на чужую человеческую жизнь — для него страшное дело. Как побороть страх перед необходимостью убивать будущему солдату?

— Фашист хуже, чем зверь, хуже, чем бешеный волк, — говорит на митинге в Учахане Марфа Антонова. — Он хочет поработить нас и наших детей. Готов совсем стереть нас с лица земли, лишь бы ему сладко кушать и мягко спать. Допустим ли мы его на свою землю?

— Сох! Сох! — кричат учаханские колхозники.

— Фашисты — те, кто придумал недобрую сказку о лучшей расе, — говорит председатель рыбачьей эвенкийской артели (митинг идет на берегу порожистой горной реки среди островерхих чумов). — По этой сказке выходит, что фашисты-немцы и фашисты-японцы — самые красивые люди на земле. Остальные народы для них рабочий скот, вроде оленей: можно запрячь, можно убить. А русские, советские люди сказали: все народы одинаковы. Лучшая раса — хитрая, злая выдумка. Были мы: эвенки, русские, китайцы и якуты — одинаковы у Советской власти?

— Были! — мощным хором отвечает собрание смуглолицых, черноволосых и стройных людей. — Для Советской власти мы все красивые.

— Станем мы ее защищать?

— Да! Ничего не пожалеем на защиту Родины!

— Мы теперь воюющий цех, — сказал на общеприисковом митинге секретарь райкома Логунов. — Золото будет воевать наравне со сталью и чугуном. Перевыполнение планов золотодобычи — вот наш удар по врагу. Никакой расхлябанности! Дисциплина в далеком тылу должна быть образцовой.

— Мы победим, Платон Артемович. Правда! Мы должны победить, — говорила Варвара, возвращаясь домой. — Ведь невозможно повернуть историю обратно. Они напали на нас неожиданно, но мы соберем все силы…

— Мобилизация объявлена пока в западных областях, до Урала. В Якутии она пройдет много позже, если война затянется… И, наверно, только в южной Якутии. Вряд ли станут призывать военнообязанных у нас, на севере. Здесь мало населения, а промыслы боевые: золото и меха — валюта! — сказал Логунов, не скрывая тревоги от любимой девушки. — Специалистам и ответственным работникам, наверно, дадут броню, как было в финскую войну… Но я не хочу оставаться, буду проситься на фронт.

— А я уже побывал в военкомате, — торжественно объявил Хижняк, подходя к крыльцу, где дружно сидело его семейство. — Отправляюсь фельдшером на передовые.

— Ох, Деня! — Елена Денисовна выпустила из рук половичок, который собиралась постелить на ступеньке. — Как же ты?.. Даже со мной не посоветовался!..

— Да разве ты отсоветовала бы?

Она не ответила: лицо ее побелело до голубизны и точно растаяло — так хлынули сразу слезы. Глядя на заплакавшую мать, заревела Наташка, засопели мальчишки-сыновья.

— Начался концерт! — сердито пробурчал Хижняк. — Ведь должен я…

— Не радоваться же нам! — сказала Елена Денисовна, вытирая лицо краем передника и ладонью. — Ведь Борис тоже пойдет…

— Еще бы он не пошел! — уже с напускной бодростью ответил Хижняк: при мысли о сыне, студенте-комсомольце, у него сжалось сердце.

Иван Иванович узнал о войне от санитарки, которая так бессовестно подвела его в прошлом году. Она по-прежнему работала в больнице, хотя и не в хирургическом отделении: Иван Иванович не хотел даже слышать о ней — не мог ее «переживать», по собственному выражению женщины. А тут она налетела на него, точно буря, и, забыв о разрыве отношений, крикнула:

— Война приключилась! Иван Иванович, голубчик, бегите слушать радио!

И доктор побежал.

Он дослушал передаваемое уже по записи выступление председателя Совмина и медленно вышел из комнаты отдыха, где собралась целая толпа санитарок, дежурных сестер и больных.

Также медленно прошел он по коридорам хирургического отделения, заглянул к своим, недавно оперированным больным, к Леше, который уже выздоравливал, поговорил с дежурным персоналом, но на сделал ни одного замечания. И весь вечер дома был тих и задумчив.

— Вот приобрел себе… Соберу котомочку — и в путь, — сказал он зашедшему Хижняку, с рассеянным видом застегивая и расстегивая ремни рюкзака.

— Куда?

— На фронт поеду. Уже подал заявление. Хочу поработать хирургом в армейском госпитале.

— Зачем же вам обязательно в армейский? Это дело чересчур даже рискованное. Проситесь лучше в тыловой, там и операции сложнее, серьезнее. А на фронте что? Ампутация, повязки, первичная обработка ран, кровь рекой. Отрезал, промыл, перевязал — и пошел, пошел, как по конвейеру, дальше, в тыл, на настоящий операционный стол. Ничего для вас интересного на передовой линии нет. Там уж мы будем действовать — мелкая сошка, которую легко заменить.

— Вы будете действовать?

— Мы. Я уже оформил документы! — не без важности сообщил Хижняк.

— И я тоже пойду туда, где кровь рекой, — сказал Иван Иванович. — Чем меньше ее прольет раненый, тем больше шансов у него остаться живым. Сохранить тысячи людей для строя — ради этого стоит рисковать!

72

Иван Иванович сидел на садовой скамейке, где не раз отдыхал вместе с женой и в последний раз любовался белой северной ночью. В прогалах между кудрявыми ивами и тополями, которыми заросла береговая терраса, виднелось сухое ложе Каменушки. Вода ее, принятая в канавы, шла нагорьем, но все тут еще дышало речкой свежестью и… воспоминаниями об Ольге.

Какая-то пичуга насвистывала поблизости в кустарниках, ей откликалась вторая. Чуть приметно светились в бледных сумерках редкие звезды. Далеко отсюда обрушилась война на страну, но и здесь даже ночью ощущается ее давящая поступь: не слышно стало песен, не звенят смехом молодежные гулянья. Народ сразу посуровел — и молодые и старые.

«Каждый связывает судьбу страны со своей собственной, — думал Иван Иванович. — С каким волнением рассказывал Логунов о новом подъеме на производстве и в колхозах! Мы поедем на фронт — я, Хижняк, Логунов, Никита Бурцев и множество других, а те, кто останется, сработают и за себя и за нас».

На параллельной дорожке за кустами послышались шаги, и грудной голос Варвары произнес:

— Да, Платон, вы правы. Наша жизнь прекрасна в возможности подвига, с которым согласна душа. — Голос Варвары задрожал от полноты чувства. — Я горжусь вашим поступком, Платон, и сама поступлю так же.

— И это все, что ты скажешь мне на прощанье? — с грустью и нежностью упрекнул Логунов.

Опасаясь услышать слова, не предназначенные для его ушей, Иван Иванович кашлянул.

— Здесь кто-то есть! — обрадовалась Варвара.

Она не могла кривить душой перед своим товарищем, уезжавшим на фронт, но и огорчать его тоже не хотела.

— Мне показалось, тут доктор Аржанов, — сказала она уже вблизи скамейки, потом всколыхнулись кусты, и тонкая фигурка в белом появилась на дорожке. Четко, резко чернели косы, свисавшие ниже пояса. — Правда, это доктор! — сообщила она, оборачиваясь к Логунову, который пробирался сквозь заросли следом за нею. — Добрый вечер, Иван Иванович! Добрая ночь!.. Мы не помешаем вам?

— Нет, если я сам не помеха…

— Ну что вы! — возразила Варвара прерывистым голосом, присев на скамейку возле него.

— Вы ведь тоже уезжаете завтра, — сказала она с такой искренней печалью, что Иван Иванович был тронут и в то же время смущенно взглянул на Логунова.

— Да, уезжаю! Целой ватагой отправляемся. Меняем русло… Вот как эта речка… Текла она себе, веселая, светлая. Потом взяли ее и направили промывать породу, ворочать пески да глину. Тяжелый, грязный труд. Куда делись блеск и веселье! Но… ходил я сегодня вниз по берегу и видел: течет она там снова в своем русле, чистая, словно стеклышко. Вернемся и мы. Не мы, так другие вернутся…

— Я тоже поеду туда, — уже твердо сказала Варвара. — Сейчас райком комсомола не отпускает меня, а посылает агитатором в якутские наслеги. Выполню задание и опять буду проситься на фронт. Поехать нынче в институт, наверно, не удастся… Пусть в тылу остаются люди вроде Игоря Коробицына: он хороший работник, но у него плохое здоровье.

— А Тавров? — неожиданно для себя спросил Иван Иванович, и Варвара почти с испугом взглянула на него.

— Тавров пока будет здесь… — ответил вместо нее Логунов.

После этих слов над скамьей установилась неловкая тишина.

«Как ты можешь вспоминать о ней, о своей бывшей жене?» — думала расстроенная Варвара.

Она поправила непослушную сегодня прядь над ухом, перекинула косы на грудь и так, держась за них обеими руками, точно на качелях сидела, взглянула на Ивана Ивановича.

Высокую и узкую скамейку сделал приисковый плотник, может быть, никогда не видевший настоящей садовой скамьи. Неудобная скамейка: ноги едва достают до земли, но если бы сидеть здесь вдвоем с Иваном Ивановичем… Едет на фронт… Она сама поедет туда, найдет его и разделит с ним любой труд, любую опасность.

«Так почему же ты отворачиваешься от меня? Почему ты заставляешь меня мучиться?!» — кричало все ее существо.

А тут еще Логунов: в нем, как в зеркале, повторялись ее отношения с Иваном Ивановичем. Всем хорош Платон, почему же душа Варвары не обратилась к нему? Зачем она устремилась туда, где ей не рады?

И уже не жалость, а раздражение сквозит в голосе и взгляде Варвары, когда она обращается к Платону:

— Сколько комаров налетело! Это мы с вами привели их.

Они действительно так и зазвенели вокруг. Логунов ударил себя по плечу, по шее. Это вывело Ивана Ивановича из раздумья.

Он взглянул на друзей, и рука его осторожно легла на лоб Варвары…

— Комары, — сказал он, рассматривая свою ладонь. — Неужели вы не слышите, как они вас едят?

— Пусть едят! — не сразу ответила Варвара, вспыхивая влюбленным блеском глаз и улыбки.

— Я пошел! — Логунов поднялся стремительно; похоже, почувствовал он укус посильнее комариного. — Я пошел… — повторил он, выжидающе обращаясь к Варваре.

— Хорошо, Платон! — Девушка протянула ему руку с такой явной радостью, что больше ничего ему не оставалось, как распрощаться и уйти.

— Я приду провожать тебя завтра! — крикнула она вслед, движимая смутным состраданием, но он даже не обернулся.

И словно еще прекраснее и светлее стала ночь. Острее запахли влажные от росы прибрежные кусты и густые травы. Завтра… Завтра ничего этого не будет!

Варвара дрогнула плечами при мысли о предстоящем одиночестве.

— Озябла? Пора и нам домой, — сказал Иван Иванович, и у нее тоскливо защемило сердце от его дружеского тона.

— Нет, не пора!.. — горячо запротестовала она. — Ведь вы уезжаете завтра!

— Вот мне и нужно собраться, письма написать…

— Может быть, необязательно сейчас… письма писать.

Варвару вдруг возмутило ощущение подавленности перед ним, перед его властным авторитетом. Почему она смотрит на него всегда, как робкая ученица? Женщина взбунтовалась в ней.

— Надо же уделить хоть маленькое внимание живому человеку, — пошутила она, но в голосе ее прозвенели слезы.

— А письма разве мертвым пишут? — неловко отшутился хирург.

— Вы их напишете в дороге. На пароходе… — сказала Варя, придвигаясь к нему, и вдруг разрыдалась, прислонясь к его крутому плечу. — Нельзя же так! Нельзя же так! — повторяла она, задыхаясь. — Мне кажется, я умру от горя.

Иван Иванович растерялся. Он смотрел на милое лицо Варвары, залитое слезами, ощущал тонкий запах ее волос и кожи, ее теплое, детски чистое дыхание, но не тяжелое, мужское волнение, не страсть, а величайшую нежность и жалость вызывала в нем эта девушка. Слишком переполнена была его душа расставанием с прошлым, слишком большую ответственность на человека-товарища носил он в своем сознании.

— Варенька! — сказал он, бережно обнимая ее за плечи и помогая ей подняться. — Я могу только одно тебе обещать: я, наверно, не полюблю никакую другую… У меня здесь, — доктор крепко потер кулаком грудь, — вот здесь все выгорело… Не плачь! Ведь я тоже несчастлив, а не умер еще. И умирать не собираюсь. И тебе не советую. — Он сжал ладонями лицо девушки, расцеловал в обе щеки и легонько оттолкнул от себя.

Они пошли домой по дорожке вдоль берега, потом в гору, и Иван Иванович вел ее за руку, как маленькую.

73

Грузовые машины мчатся по прекрасному шоссе. Бьет навстречу свежий ветер. Серая лента асфальта вьется то между высоких тополей с блеском речной струи в просветах, за деревьями, то жмется к подножьям сопок-гольцов по самой кромке берега. Красные, голубые, желтые поднимаются к небу скалистые вершины. Только мхи да лишайники льнут к развалам камней, врастая в мельчайшие трещины. А иная гора спутана ярчайшей зеленью шиповника и вся горит вспышками розовых огоньков. Вот шоссе врывается в угрюмый горелый лес, серея среди черных лиственниц, вот развернулось, расстелилось через болотистую марь, с кочками, заросшими осокой, пушицей, морошкой или сплошным кустарником голубики.

— Еще лет семь назад старатели шли здесь с котомками по еле приметной тропе, — сказал Платон Логунов и приподнялся, хватаясь за плечи товарищей. — ; Тогда ни одного поселка не было между побережьем моря и золотым районом. А теперь на каждом шагу!.. Вот опять новое дело!

И все, привлеченные возгласом Логунова, встали, придерживаясь кто за крышу кабинки, кто за борт, и посмотрели вперед, где точно из-под земли вырастал город. Блестели стекла домов, по веселым улицам сновал народ, шумели машины, шли груженые подводы, запряженные рослыми волами, привезенными издалека. На открытом взгорье точно снегу насыпало — богатейшая птицеферма. Трактор пробирался стороной у шоссе к зеленым и черным, недавно раскорчеванным огородам совхоза. За рулем сидела девушка, не то якутка, не то эвенка. Яркие издали глаза ее напомнили Логунову Варвару, и он, затосковав душой, оглянулся на трактористку.

— Наша! — сказал Никита Бурцев, помахав ей рукой. — Просто сам себе не верю, когда вижу якутскую женщину на тракторе. В колхозе «Новая Чажма» в нашем Октябрьском районе одну трактористку-якутку прозвали «Авария» за частые поломки… Она обиделась и стала работать хорошо. Теперь все девчата пойдут вместо парней на машины, — добавил Никита, жадно любуясь напоследок скалами гольцов, и лесами, и высоким небом родного края.

Уже июль голубел над тайгой. Горячие наступали дни. Взбрызнул землю короткий дождь — и сразу распушились цветущие травы на речных лугах, на островных полянах. Медведь прошлепал по мокрому песку, оскользаясь на круче берега, поднялся в заросли ивняка и пошел косолапо нырять в сочком пырее, перевитом викой, разукрашенном синими и лиловыми колокольчиками, белыми и медово-желтыми кашками, щекотно задевающими черный кончик поднятого носа. С шелестом раздаются зеленые волны травы, местами вымахавшей в рост человека. Путаясь в травах, шагает по прохладно-влажной земле медведь — хозяин и уже не хозяин. Шум людских поселков выживает его из долин рек, по которым в июне валом идет в верховья рыба — кета, и горбуша, и тучная от жира чавыча. Рыбаки-артельщики вытесняют рыбаков-медведей. Но случается: идет таежник, и вдруг поднимется навстречу из травы, из кустарников крутолобая голова на покатых мощных плечах, злобно сверкнут зеленоватые глазки… И зачастую оба с ревом мчатся в разные стороны, перепуганные насмерть.

— Многие из наших охотников уйдут на фронт, и опять звери будут подходить к поселкам, — сказал Никита с печалью.

Иван Иванович удивился тому, как вырос и украсился молодой город Укамчан за последнее время. Теперь он выглядел настоящим областным центром. Но и здесь все напоминало о войне, к тому же чувство горькой утраты не покидало доктора, и он грустил…

— Вас не узнать! — сказал ему Логунов, когда они после хлопот и беготни по учреждениям снова встретились в порту перед посадкой на пароход.

Иван Иванович был в форме военного врача. Логунов — в форме старшего батальонного комиссара.

Совсем не узнали они Дениса Антоновича Хижняка, подошедшего к ним, тоже в военном костюме, вместе с Никитой. Лишь вздернутый нос да синие глаза остались у него те же.

— Что произошло с вами? — недоуменно хмурясь, спросил Иван Иванович и рассмеялся: — Чуб! Да-да-да! Как это вы расстались со своим рыжим коком?

— Вот так и расстался! — Хижняк снял фуражку и провел ладонью по цепко-шершавой коже бритой головы, светлой по сравнению с загоревшим лицом. — Не полагается пехотному фельдшеру трясти в строю чубом.

Все четверо присели рядом на ступени набережной, отвоеванной для порта у крутого подножия гор, окружающих бухту Глубокую. Мрачными глыбами дико-пустынного камня поднимаются горы побережья. Свирепые ветры выдувают их беспрестанно: зимой с материка, летом с моря. Только искалеченные лиственницы без макушек, с ветвями, опущенными к земле, словно шпалеры, зеленеют кое-где среди скал. В глубине береговой подковы, за желтой каймой песков, намытых морскими приливами, стоят одиночками обломанные ветлы. Выше — сплошные ступени крыш, поднимающихся на взгорье, за которым раскинулся Укамчан.

Незабываемые, дорогие сердцу картины!

Пронзительно кричали чайки. Темная лоснящаяся голова нерпы без плеска плавно поднялась из глубины у самого причала порта и застыла на месте. Нерпа стояла в воде, прислушиваясь к шуму на каменной, совсем недавно возникшей террасе, выбитой в сплошных скалах: внимание тюленя привлекла масса людей, двигавшихся по берегу сплошным потоком.

Грянул оркестр, и нерпа исчезла. Солнце ушло далеко за полдень, туда, где виднелись ворота в море… Ослепительно сверкающая полоса тянулась от него, как дорога, через всю бухту.

Океанский пароход высился у причала черно-красной громадой. Его еще не перекрасили в защитный цвет войны. Но шли к нему люди в военном и пестро одетые провожающие: мужчины, женщины, дети.

Потом над портом вздохнула и широко разлилась песня:

На рейде большом легла тишина,

А море окутал туман…

Вечер и правда был прекрасный. На рейде вздымались могучие корпуса вновь подошедших кораблей, прошумел и опустился гидросамолет, а на сушу уже надвигался прилив. Вместе с приливом наступала песня:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море.

И ранней порой

мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

— Добрая песня! — заключил Хижняк, грустно помаргивая синими, как море, глазами. — И спели добре. Наташка моя уже знает эту песню.

— Счастливый ты человек, Денис Антонович! — сказал Логунов.

— Очень счастливый, — подтвердил Хижняк горячо. — За то и иду.

— Выходит, мы все такие, — отозвался Иван Иванович и после небольшого молчания: — Во всяком случае, жизнь у нас богатая!

Они снова умолкли, а над портом росла и крепла новая песня.

1949

Примечания

1

Каюр — погонщик собак или оленей, запряженных в нарты. (Здесь и далее примечания автора.).

2

Хомус — якутский музыкальный инструмент.

3

Улахан — большой (якут.).

4

Сох — нет (якут.).

5

Кабарга — горное животное. Ценится из-за мешочка с мускусом («струей»).

6

Бар — есть (якут.).

7

Пальма — широкий нож на длинной рукоятке.

Content

Коптяева Антонина Дмитриевна Собрание сочинений. Т.2 Иван Иванович

Антонина Дмитриевна Коптяева Иван Иванович

Часть первая

Часть вторая

Примечания