Светлана Демидова

Медовый рай

© Демидова С., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Если бы не этот дневник, возможно, со мной ничего подобного не случилось бы. Я нашла его совершенно неожиданно. В нашей маленькой и весьма неудобной квартире мебель поставлена намертво. Ее невозможно сдвинуть или поменять местами. Например, для массивного трехстворчатого шкафа есть только один простенок, ни в какой другой он не поместится. Диван тоже не поставить иначе, поскольку в таком случае он непременно загородит подход к балкону или входной двери. Честно говоря, мне никогда и не хотелось ничего менять. Я привыкла к этому старинному мебельному гарнитуру, который своими руками сделал еще мой дед, и к тому, как в комнате расположены его составляющие.

Сколько себя помню, дома меня всегда окружала эта мебель – сочного медового цвета, гладкая и чуть скользкая на ощупь. Когда я была маленькой, не было дня, чтобы, проходя мимо шкафа или трюмо, я не лизнула бы какой-нибудь низко расположенный деревянный завиток. На языке всегда оставалась горьковатая и душистая сладость полироли. Обижаясь на старшую сестру, я часто забивалась в щель между книжным шкафом и комодом, утыкалась носом в деревянную скользкость и вдыхала, вбирала в себя пряный аромат дерева. Он врачевал меня, избавлял от ощущения вселенской несправедливости, и я выползала из своей щели размягченной и всепрощающей. Запах полированной сосны был запахом моего дома, где я чувствовала себя защищенной и любимой.

В нашем доме все любили друг друга, и этой любовью была пропитана, пронизана ткань нашего существования. Мама с отцом никогда не ссорились. Во всяком случае, мы с сестрой не слышали не только ругани, но даже раздраженных разговоров на повышенных тонах. Деда, сработавшего нашу чудесную мебель, я не помню. Он рано умер. Бабушка была спокойной, молчаливой и доброй. Ее невозможно было рассердить или вывести из себя, как бы мы с сестрой ни старались. Мы намеренно провоцировали ее недостойным поведением или вульгарными выражениями, но бабушка всегда оставалась невозмутимой и каждый раз наставляла нас на правильный путь спокойно и доброжелательно. Она оставалась очень красивой женщиной даже в последние годы своей жизни, когда сильно мучилась сердечной недостаточностью. Мне хотелось бы постареть так же благородно, как она, но вряд ли выйдет. Я больше похожа на маму, которая была самой обыкновенной женщиной. Сестра тоже пошла в мамину породу. По таким лицам, как у мамы и у нас с Наташей, взгляды скользят, не задерживаясь, ибо зацепиться совершенно не за что. Я всегда ломала голову, как нашу маму в привокзальной толпе заметил отец (именно там они и познакомились), такой же красивый, с гордой осанкой, как у матери, нашей бабушки. Что могло его привлечь в совершенно невзрачной девушке, которая сейчас смотрит на меня с фотографий семейного альбома? В ответ на мои расспросы мама всегда посмеивалась. Она так ничего и не успела рассказать… Они с отцом погибли в автомобильной катастрофе, и я была уверена, что никогда не узнаю историю их отношений, если бы не мамин дневник. Неужели она предчувствовала свою раннюю гибель и потому заранее спрятала свои записи? Я нашла дневник в нише между треснувшим зеркалом и задней деревянной стенкой трюмо.

Зеркало треснуло неожиданно. По улице под нашими окнами, громыхая, проехала какая-то тяжелая машина. А потом раздался необычный треск, будто раскололи большой пересохший и пустой орех. Я не сразу поняла, что произошло, когда же увидела на старом зеркале зигзагообразную трещину, поделившую льдистое полотно почти пополам, очень испугалась и долго не могла встать из кресла, в котором читала книгу. Меня не отпускало ощущение, что трещина прошла не только по зеркалу в дедовом трюмо, но и по жизни нашей семьи, по моей жизни.

Зеркала бьются к несчастью, всякий знает такую примету, но меня почему-то пугало вовсе не то, что может случиться теперь, после того, как зеркало треснуло. Мне казалось, что трещина разделила пополам мой мир вообще. И, скорее всего, гораздо более серьезное значение, чем нынешнее положение вещей, имеет то, что уже произошло когда-то, но было скрыто от меня родительским молчанием и временем. Дать объяснение этому предчувствию я не могла. Жизнь моих родителей всегда была у нас на виду. Казалось, что никаких тайн у них не было. Ни мать, ни отец никогда не уезжали от нас ни в отпуск, ни в командировки. Мы всегда были вместе, и в будни, и в праздники. Мы с сестрой даже не удосужились обзавестись задушевными подружками. Они нам были не нужны. Нам хватало друг друга и нашей семьи. И сейчас в нашей взрослой жизни мы очень близки с сестрой, а подруг по-прежнему не имеем.

Я довольно долго размышляла обо всем этом, прежде чем отложила книгу и подошла к зеркалу. Зигзаг трещины с острыми пиками разделил мое отражение пополам. Я содрогнулась, но зачем-то дотронулась до зеркальной поверхности. В этот момент от каждого пика до деревянной рамы с таким же сухим треском пробежали более тонкие трещинки. Полотно зеркала, переставшее быть цельной поверхностью, начало съеживаться, посверкивая острыми гранями, потом осело, неприятно шурша, съехало вниз и с отчаянным стеклянным звоном разлетелось на мелкие удлиненные осколки, похожие на серебристых рыбок. И тогда я увидела пакет из коричневой оберточной бумаги, который был крест-накрест прикреплен к деревянной стенке зеркала синими полосками изоленты. Мои смутные предчувствия оправдывались. Зеркало скрывало тайну, и, возможно, вовсе не вибрационные волны, распространяемые тяжелым грузовиком, были виной тому, что оно разлетелось на мелкие кусочки. Похоже, просто пришла пора открыть когда-то сокрытое. Впрочем, я лучше расскажу все по порядку…

В будний июньский день я ехала в полупустой электричке в поселок Ключарево. Весь летний скарб давно уже был отправлен на дачу, и все вещи даже расставлены и разложены по местам. Поскольку на нашем участке не было ни одной грядки, кроме цветочных клумб, которые таковыми можно считать весьма условно, в моей голове не было ни одной хозяйственной мысли. Мне не надо было думать ни о семенах, ни о рассаде, ни об удобрениях. Трава росла сама по себе. Муж изредка косил ее, когда она уже мешала передвижению, но сейчас, в июне, она только-только входила в силу и никому не причиняла неудобств. Многолетние растения тоже цвели, когда хотели, а если не цвели, я на них нисколько не обижалась. Мне хватало нескольких почти одичавших яблонь и трех кустов сирени, которая увяла в начале лета. А потом до самой осени пышно цвел и дивно благоухал шиповник, высаженный по периметру нашего участка. Соседки долго надоедали мне, предлагая взять ягодные кусты, но я каждый раз отказывалась, и они наконец оставили меня в покое. Наша дача была для меня не местом сельскохозяйственных работ, а местом отдыха. Я по-прежнему не нуждалась в подругах, а потому не водила дружбы с соседками. Я подозревала, что они меня недолюбливали, ведь я отказалась от их дачного братства и вечерних посиделок за домашним вином, однако меня это нисколько не заботило и я переносила их нелюбовь совершенно спокойно. Моя дача – моя крепость.

На одной из станций напротив меня сел мужчина с большим рюкзаком и странной формы футляром, непонятного мне назначения. Я от нечего делать разглядывала футляр, размышляя, что в нем может находиться. В конце концов мне пришло на ум, что в нем вполне может поместиться, например, ружье, винтовка или даже автомат – я совсем не разбираюсь в оружии, хотя у моего мужа есть какое-то ружье и он иногда ездит на охоту. Вот уж повезет, если этот человек вдруг расстегнет круговую молнию, выхватит свой огнестрел и крикнет на весь вагон: «Кошельки на сиденья, или всех перестреляю!» Я подняла голову, чтобы посмотреть «террористу» в лицо, и встретилась с равнодушным взглядом серых глаз. Мужчина явно не собирался стрелять. Глаза террористов, по моему мнению, должны гореть огнем ненависти или хотя бы быть полны презрения к своим врагам. Глаза этого мужчины были затуманены какой-то думой, что не к лицу разбойникам любого толка. Они должны действовать, а не размышлять. На мой взгляд мужчина тоже никак не отреагировал, что меня ничуть не удивило. Представители сильного пола никогда на меня не реагировали. Никоим образом. Муж – не в счет. Мы с ним долго работали в одном отделе, прежде чем он наконец нашел во мне массу положительных душевных качеств, которые в конце концов помогли ему принять и мою невзрачную внешность.

Я продолжила исподтишка разглядывать мужчину, сидевшего напротив меня и смотревшего в окно, почти не мигая. Если он не террорист, то кто? Может, охотник? Но какая сейчас, в июне, охота? Мой муж охотится с друзьями не раньше августа. Тогда, может быть, в футляре фотоаппаратура? Нет, у фотографов совсем другие кофры… Впрочем, все просто как день. Конечно же, в этом футляре складные удочки! Как я сразу не догадалась! Он рыбак! Наверняка в рюкзаке болотные сапоги!

А ничего такой рыбак… Симпатичный… В моем вкусе… Мне, конечно, не пришлось выбирать себе мужа в соответствии со своим вкусом. Мой муж совсем не такой, как те мужчины, о которых я мечтала в юности. Нет, он вовсе не плох. Даже, пожалуй, слишком хорош для такой невыразительной особы, как я. Стас хорошего роста, ладно скроенный, со смуглой чистой кожей, кареглазый и черноволосый. Сестра считает его красавцем и тоже удивляется, как он мог обратить на меня внимание, когда на улицах столько ярких длинноногих девиц. Но Стас каким-то непостижимым образом все же умудрился в меня влюбиться.

Мой попутчик совсем другой. Очень светлый шатен, пострижен ежиком, и, похоже, стригли его совсем недавно. Его лицо уже успело загореть, и на границе волос осталась узкая светлая полоска незагорелой кожи. Глаза у мужчины, как я уже сказала, были серыми и тоже очень светлыми, будто разбавленными белилами. Такие глаза должны быть у ангелов, но их владелец на ангела никак не тянул. Он был очень высоким. Это было понятно даже тогда, когда он сидел, – его колени почти доходили до моих. Ангелам ни к чему такое длинное тело, наверняка это снижает аэродинамические характеристики. Крупные кулаки спокойно лежали на вытертых джинсах, но, как мне показалось, в любой момент могли быть совсем не по-ангельски пущены в ход, если вдруг что…

Лицо… Его выражение было непонятным. Мужчина то ли был чем-то расстроен, то ли рассержен. По-прежнему глядя только в окно, он периодически покусывал бледные губы и поводил подбородком, будто мысленно что-то кому-то доказывал. Красивым его лицо назвать было нельзя, но оно притягивало, простое и одновременно благородное. Мужчина с одинаковым успехом мог быть и интеллигентом, и работягой. Спустившись взглядом к его шее, я увидела чрезмерно потертый ворот клетчатой рубашки, торчащий из-под джинсовой куртки. В таких рубашках я не отпускаю мужа даже на охоту, но знаю, что его друзья одеваются в лес еще и похуже. Дольше разглядывать попутчика и строить какие-то предположения на его счет я не могла, поскольку электричка уже подъезжала к платформе Ключарево.

У дверей вагона я обернулась, чтобы бросить последний взгляд на заинтересовавшего меня рыболова, но его уже не было на сиденье. Со своим огромным рюкзаком и складными удочками (а я уже не сомневалась, что в футляре именно они) он, дожидаясь остановки электрички, стоял позади меня и женщины с сумкой-тележкой. Ну конечно! Наше садоводство расположено на одном из берегов чудесного озера под названием Чистые Ключи. Говорят, со дна его бьют несколько ключей, питающих озеро. Вода в Ключах действительно очень чистая и вкусная. Мы кипятим ее только на всякий случай, а я часто тайком от мужа пью ее так, некипяченой. Рыбаки любят другой берег озера, где нет дач. Попутчик наверняка отправлялся именно туда.

На платформе я намеренно замешкалась, чтобы посмотреть, куда пошел заинтересовавший меня мужчина. Он, оглядевшись вокруг, легко сбежал со ступенек, несмотря на тяжелый рюкзак, и направился к стоянке частных машин, водители которых за приличные деньги возили желающих как раз на другую сторону озера. Я удовлетворенно хмыкнула, развернулась и, спустившись с платформы на хорошо утоптанную тропинку, пошла в сторону собственной дачи.

Прежде чем выйти к садоводству, тропинка довольно долго вилась по лесу, самому настоящему, Берендееву – сказочному и непроходимому. Осенью в нем полно сборщиков ягод и грибников. Протоптанные людьми тропы исправно зарастают, на деревьях и кустах быстро вырастают новые ветки взамен сломанных. И сколько бы грибников ни прочесывало лес, никогда не было такого, чтобы кому-то пришлось выйти из него без грибов или ягод. Ягоды я собирать не люблю, а грибы – очень даже. Осенью к нам на дачу часто приезжает моя сестра Наташа, и мы с ней до изнеможения бродим по лесу. И дело не только в грибах. Каждый раз мы обалдело вдыхаем лесной запах, настоянный на густых мхах, сочных листьях, старой хвое, слушаем разнообразный птичий гомон и непременно собираем букеты скромных и очень нежных в этой своей скромности лесных цветов.

В общем, мне до того нравится наш лес, что, попав в него, я ощущаю себя в иной реальности, где надо мной уже не властны тревоги, проблемы и суета большого города. Я вступаю в то самое пространство отдыха, нирваны и самой вульгарной лени, которую очень легко прощает моя вечно чем-то озабоченная совесть.

И в тот раз, окунувшись в лесную прохладу и вдохнув густой запах свежей зелени, я быстро забыла мужчину с удочками. Да и мне ли думать о посторонних мужчинах? Во-первых, они на меня никогда не обращают внимания, а во-вторых, у меня есть любящий и заботливый муж. На что мне чужие бледноглазые мужчины?

До садоводства, где находится наша дача, частники, машины которых стоят на другой стороне от платформы, тоже могут довести в объезд по шоссе (не все соглашаются ехать к рыбным местам по пересеченной местности), но я всегда ходила пешком. Я уже не раз помянула чудесный воздух этих мест – если не считать электричек и машин, он больше ничем не загрязнялся. На десяток километров вокруг нет ни промышленных предприятий, ни жилых массивов. Чистая, нетронутая природа.

Хорошо утоптанную тропинку, которую лес все-таки не смог победить, обступали огромные разлапистые ели с мощными махровыми лапищами мягкого зеленого цвета. Я всегда приходила к своему дачному домику с букетом цветов или с букетиками земляники, черники, брусники – смотря по сезону. В этот раз земляника мне не попалась, и я набрала ярко-малиновой герани, колокольчиков и желтых звездочек гусиного лука.

Возле дачи все же пришлось ненадолго задержаться и поболтать с соседкой Катериной, которая завела вечную песнь о погоде, клубничных усах и поборах садоводства. Я немного поддержала разговор, а потом постаралась побыстрее скрыться за своими кустами сирени, уже цветущими в полную силу. Сладковатый терпкий аромат заполнил мои легкие. Голова слегка закружилась, и это кружение сегодня было как-то особенно приятно. Я – в душистом облаке, в своем мирке, почти закрытом от посторонних глаз. Я проведу на даче две недели отпуска или даже все три, не буду ни от кого зависеть, не буду никому ничего должна, не буду ни с кем разговаривать, а стану делать только то, что захочу. А что я захочу? Да что захочу!

Во-первых, я не буду себе ничего особенного варить. Куплю у той же Катерины старой картошки, ранней зелени и овощей. Конечно, я при этом выслушаю тьму советов о том, как легко вырастить на собственном участке укроп, петрушку и лук, а при определенном навыке и усилиях – и помидоры с огурцами, но ради летнего салатика вполне можно это перетерпеть. У меня в шкафчике есть запас чайных пакетиков и неоткрытая баночка башкирского меда. В магазинчике в конце садоводства можно купить хлеба, молока и даже мороженое. Может, и куплю…

Жаль, нельзя отключить мобильник. Стас разволнуется и нагрянет на дачу. А мне так хочется побыть одной. Молча. Тихо. Хочу просто дышать ароматами лесных цветов, сирени и новой, еще нежной и душистой травы; слушать щебет птиц, кваканье и урчание пупырчатой лягушки, которая, похоже, поселилась под камнем, что лежит возле калитки. Хочу ощущать во рту хрупкую свежесть первых живых, а не парниковых огурцов и редиски, нежную горечь недавно проклюнувшихся луковых стрелок, сладкую вязкость меда, который открою вечером. Сегодня я не буду даже читать, хотя закачала себе в электронку кучу книг. Буду просто сидеть на крылечке, слушать незатейливые дачные звуки и, сладко жмурясь, смотреть в чистое синее небо, как обычно делает Катеринина кошка Машка, когда пробирается ко мне на участок и нагло ложится в самом центре моего крыльца в позу безмолвного египетского сфинкса.

Покончив с кое-какими неотложными делами и перекусив привезенными из дома творогом и молоком, я застелила скамеечку на крыльце мягким пледом, обложилась подушками и замерла в состоянии полной расслабленности и удовольствия. Продолжительное время я действительно только жмурилась, как кошка, и млела под неожиданно жарким июньским солнцем, но потом вдруг резко похолодало, небо налилось тусклой серостью, и заморосил мелкий дождик. Я продолжала сидеть на крыльце, надеясь, что дождь быстро закончится, но капли постепенно наполнялись силой и скоро застучали о крышу нешуточной барабанной дробью. Я сходила в дом, набросила на плечи теплую вязаную кофту, натянула шерстяные носки и снова вышла на крыльцо. Мокрая сирень пахла как-то особенно пряно, и мне не хотелось покидать это влажное ароматное пространство.

Через некоторое время за косыми и мощными струями дождя я увидела человека, приблизившегося к моей калитке. Я подумала, что это кто-то из соседей. Но мужчина не был мне знаком, и я почувствовала тревогу. Соседи редко ко мне заглядывали, а от чужаков вообще не знаешь, чего ждать. Я ведь в доме одна.

Мужчина, между тем, бесцеремонно открыл калитку и пошел по дорожке, вымощенной кирпичом, прямо к крыльцу. Я даже привстала со скамеечки – ощущение тревоги нарастало по мере приближения незнакомца. Но сердце застучало еще сильнее, когда в насквозь промокшем госте я узнала попутчика из пригородной электричке. Светлый ежик волос был так сильно прибит дождем, что мужчина выглядел почти лысым, с носа, сейчас казавшегося карикатурно длинным, стекали крупные капли и падали на куртку, что, пожалуй, рассмешило бы меня, если бы я не была так напугана. Что нужно от меня этому человеку? Почему он пришел именно ко мне? Неужели заметил, что я его с интересом разглядывала? Неужели он не поехал на другой берег озера ловить рыбу, а все это время выслеживал меня? Но зачем?

– Простите, что я так врываюсь… Промок очень… – глухо проговорил незнакомец. – Не подскажете, где в вашем поселке можно снять комнату на несколько дней?

– У нас не поселок, а садоводство, – зачем-то уточнила я.

– И что? Никто не сдает?

Вместо того чтобы наконец ответить мужчине, который продолжал стоять у крыльца под проливным дождем, я задала свой, глупый и ненужный в этой ситуации вопрос:

– А почему вы пришли ко мне?

– Просто ваш дом первый от леса… от тропинки…

Это была чистая правда, даже Катеринина дача, расположенная напротив нашей, находилась метра на два дальше от леса, и потому я как-то вдруг сразу упокоилась.

– Ну… почему не сдает… Сдают люди… Мы, например, можем вам сдать комнату… – Я не могла понять, почему вдруг это у меня вырвалось и зачем я говорила о себе во множественном числе. Мы сроду никому не сдавали комнат. Да и сдавать-то, по сути, было нечего, но я зачастила: – Только она маленькая… Наверху… Чердачная такая… Там потолок покатый… Крыша, знаете ли… И места мало… И топчан… Но мягкий…

– Да мне все равно. – Мужчина махнул рукой, и меня обдало веером холодных брызг. – Я вас сильно не побеспокою. Мне только ночевать надо, а днем я буду уходить. Ну… или вот как сейчас… дождь пережду у вас наверху…

– Конечно… конечно… Вы проходите… Совсем вымокли… – Я слишком рьяно изображала из себя гостеприимную хозяйку.

– Нет… Мне надо сходить за рюкзаком. Я его пока спрятал от дождя под деревьями… Сейчас принесу.

Мужчина резко развернулся, опять окатив меня брызгами, и пошел к калитке. А я стояла, смотрела вслед и не могла понять, зачем его к себе пригласила. А вдруг неожиданно нагрянет Стас?! Он любит подобные сюрпризы! Как я объясню ему присутствие в доме постороннего мужчины, если даже себе никак не могу объяснить собственный поступок? Пригласить постояльца в чердачное помещение, где ему с его ростом трудно будет даже разворачиваться, – это ж надо такое придумать!

Все то время, пока незнакомец отсутствовал, я так и простояла на крыльце, терзаемая сомнениями и угрызениями совести. Но дело было уже сделано, и через некоторое время мужчина опять вошел в калитку, неся на одном плече свой огромный рюкзак, а в руках – тот самый футляр, в котором, как я считала, были складные удочки.

Я предложила ему пройти в дом и даже догадалась вытащить на середину кухни масляную батарею, а около нее поставить несколько табуреток.

– Вы разложите здесь свои вещи, чтобы просохли, – предложила я. – Больше сушить негде.

– Конечно, – смущенно согласился мой гость. – Только мне надо переодеться…

Я проводила его в чердачную каморку, пообещала принести постельное белье и удалилась. Когда спускалась с лестницы, ноги у меня дрожали, да и вся я студенисто тряслась от непонятного, сосущего страха. Кто он такой? Я не удосужилась спросить не только документов, но даже имени. Зачем он мне нужен, этот постоялец? Я же приехала отдыхать в одиночестве! Да, он мне понравился в электричке, но не до такой же степени, чтобы… Чтобы что?! Да ничего! Ничего быть не может! Перекантуется несколько дней и уберется восвояси! А несколько дней – это сколько? Сейчас вечер понедельника, в пятницу приедет Стас… Вторник, среда, четверг… В пятницу днем этому человеку лучше всего съехать… А вдруг не съедет? Вдруг для него несколько дней – это две недели?

В состоянии уже почти панического ужаса я сидела в кухне на краешке единственного стула и ждала, когда сверху спустится незнакомый мужчина, изнасилует меня в извращенной форме, разрежет на куски и закопает под тем самым камнем, где живет пупырчатая урчащая лягушка. И он начал спускаться. Лестница под ними скрипела и пищала, от чего мне становилась еще тревожнее.

Мужчина, появившись наконец в кухне, бросил на меня беглый, невыразительный взгляд и начал раскладывать вещи для просушки. Он был в черных тренировочных брюках и серой футболке без принтов и прочих прибамбасов. Голову он, видимо, чем-то вытер, и влажный ежик волос забавно топорщился, но мне по-прежнему было не до смеха. Гость заметил мое состояние и сказал:

– Да вы не беспокойтесь! Я сейчас поднимусь наверх, и вы меня не увидите до завтра.

– Прямо до завтра? – переспросила я и непроизвольно взглянула на настенные часы. Они показывали половину восьмого.

Мой постоялец улыбнулся, обнажив ровные красивые зубы.

– Выспаться хочу… – объяснил он. – Много работал. Вот приехал на рыбалку, отдохнуть… Но метеопрогноз подвел. Обещали всю неделю без дождей, я и купился: не взял палатку, только спальник, а тут вдруг такой ливень.

По-прежнему улыбаясь, он подошел ко мне поближе и сказал:

– Май.

– Что? – не поняла я.

– Зовут меня так – Май. Матушка придумала. Как вы наверняка догадались, я в мае родился, вот и… А вас как зовут?

– Меня-то… Меня – Галиной… Можно просто – Галя…

– Га-а-аля… – протянул он. – Редкое нынче имя.

– Ну-у-у… уж все же почаще встречается, чем… Май.

– Это точно, – согласился он. – Я вообще больше Маев не встречал, и, надо сказать, это мне нравится. Ну… что я такой единственный в своем роде. А скажите пожалуйста, Галя, сколько вы с меня возьмете за четыре ночи?

Поскольку я никогда не сдавала жилье, то не знала, сколько запросить, чтобы не выглядеть смешно.

– Да за что тут брать? – смущенно отозвалась я и честно призналась: – Предложила вам убогую каморку, сама не знаю почему. Вы были таким мокрым, таким несчастным…

– Пожалели, стало быть? – Он опять улыбнулся.

– Вроде того… Я, пожалуй, завтра узнаю у соседок, сколько может стоить такая комнатушка внаем, или… Или вы сможете подыскать себе другое пристанище, хотя бы попросторней…

– Меня все устраивает, Галя. Я действительно хочу весь свой маленький отпуск провести на озере. Просто думаю, что после такого дождя и завтра ночью земля будет еще мокрой. А если все просохнет, я съеду от вас раньше. Договорились?

– Конечно. – Я кивнула и гостеприимно предложила: – Молока хотите? Еще есть немного творога, а больше ничего. Я только приехала.

Я предположила, что он все-таки может вспомнить по электричке, но он, конечно же, не вспомнил, что было совершенно неудивительно, и сказал:

– Нет! Что вы! Это лишнее! У меня все есть: овощи, бутерброды, кофе в большом термосе. Может быть, вы хотите кофе, раз у вас только молоко?

– Нет-нет! – поспешила отказаться я. – Мне тоже всего хватает.

– Ну, как хотите. Не смею настаивать. – Он еще раз улыбнулся, пожелал мне спокойной ночи и поднялся к себе наверх.

Какое-то время я слышала, как Май передвигался по комнатушке, потом звякала какая-то посуда – наверно, он пил свой кофе, а после все стихло. Неужели он и впрямь улегся спать в начале девятого? А что такого? Если сильно устал… А где ж он мог так сильно устать? Да где угодно! Какое мне до этого дело? Вот если взять Стаса, то он в конце недели тоже никакой… Приедет на дачу в пятницу, поест и тоже наверняка завалится спать. А часов в двенадцать следующего дня проснется. Только бы этот Май к тому времени успел убраться отсюда подобру-поздорову! И зачем я его пустила?

Май… Интересное имя… Ха! Хорошо, что он родился не в феврале, а то вышел бы Февраль! Февраль Иваныч! Май… Май и Галя… Никак не сочетается… Это все равно, что георгин и одуванчик… Надо же, какая ерунда в голову лезет…

Я снова вышла на улицу. Даже на крыльце было неуютно и как-то сиротливо. Дождь кончился, но небо оставалось тяжелым, грязно-сизым. Дул пронзительный ветер, и я моментально замерзла даже в наброшенной на плечи толстой кофте. Пришлось уйти в дом. Я изо всех сил старалась не думать о мужчине, который расположился наверху, но мысли о нем все равно бесконечно возникали в мозгу. Я пыталась думать о Стасе, но в конце концов из моего сознания его все равно вытеснил постоялец, и я решила не бороться с собой. Да! Мне сейчас интересен не Стас, мой законный муж, а этот незнакомый мужчина! И что с того, что я немного о нем подумаю? Кто об этом узнает-то?

Вот что сейчас этот Май делает? А вдруг вовсе не спит? А чем занят? Ну… например, выжидает, когда я лягу спать. И что? Тогда он может нас ограбить! Да что на даче брать-то? Одна электронная книга представляет хоть какую-то ценность, но она – в сумке, Май ее даже не видел… Май! А может, он никакой и не Май? Специально завлекает нестандартным именем, чтобы женщины расслаблялись, и… Ну и что «и»? Да хоть что! Может, он какой-нибудь извращенец? Хорош себя накручивать! Про собственные закопанные останки я уже думала. Вполне достаточно. Он уже сто раз мог бы меня… А может, он любит под покровом ночи? Тьфу ты! Какой сейчас покров, когда ночи стоят белые? Впрочем, сегодня из-за туч достаточно темно. Прямо настоящие сумерки. А вдруг он вампир? Хотя вампиры солнечным днем в электричках не ездят, они себе спокойненько спят в склепах в уютных гробиках…

После эдаких размышлений я внутренне расхохоталась, и мне сразу стало легче. Я открыла холодильник и вылила в чашку остатки молока. Завтра прямо с утра надо сходить в дачный магазинчик, а потом к Катерине – за картошкой и овощами. Мысли о будничных хозяйственных делах оказались врачующими. Я перестала думать о Мае и стала размышлять о том, какие работы по подновлению домика нам со Стасом надо начать прежде всего. Вот, например, доски на крыльце готовы проломиться – это опасно. Ради того, чтобы ненароком не сломать ногу, можно слегка и поступиться отдыхом. Если Стас сам не сможет укрепить крыльцо, придется сходить к Петровичу, дачка которого прямо сразу за Катерининой. Он мастер на все руки.

С электронной книгой и чашкой молока я расположилась на диванчике и, увлекшись детективом, читала часа два. В половине одиннадцатого погасила ночник и легла спать. Тут же опять возникли мысли о мужчине, спящем наверху. Или не спящем? Конечно же, спящем! Сверху не раздавалось ни звука, а у нас очень тонкие перекрытия. Думаю, ему нет смысла столько времени сидеть в засаде и чего-то выждать. Давно уже мог бы со мной расправиться, если бы захотел… Да, но тогда почему он не храпит? Почти все мужчины храпят! Стас, как ляжет на спину, храпит бульдозером! Может, этот Май настолько утомился, что как лег на бок, так и не поворачивается? Да какое мне дело до того, как он лежит! Храпит или не храпит – тоже абсолютно неважно!

И тем не менее, как бы я ни гнала от себя мысли о постояльце, они возвращались вновь и вновь. Заснуть я никак не могла. В третьем часу, совершенно измучившись, встала, заварила пакетик чая с мелиссой, выпила и снова легла. Сон по-прежнему никак не шел. А потом вдруг сверху раздался богатырский храп. Я сразу успокоилась и быстро заснула. Когда проснулась, часы показывали половину одиннадцатого. Нехорошо. Не люблю я так поздно вставать. Позднее пробуждение укорачивает день. Да и вообще, мне нравится раннее утро, с его тишиной и каким-то особым интимным уютом. Кроме того, если встать рано утром, впереди лежит целый день, который может таить в себе что-нибудь очень хорошее. Всегда приятно, когда что-то еще впереди, а не в прошлом, как вечером ушедшего дня.

Вспомнив о постояльце, я прислушалась. Сверху по-прежнему не раздавалось ни звука, ни храпа. Спит или не спит? А если не спит, то что делает? Почему не спускается вниз?

Я привела себя в порядок, позавтракала все тем же пустым чаем с мелиссой и отправилась в магазин. День опять стоял жаркий, что в июне в Петербурге и его окрестностях бывает нечасто. От вчерашнего ливня не осталось бы никаких следов, если бы не разбитая автомобильными колесами дорога. В колеях стояла вода. Она казалась ярко-синей из-за отражающегося в ней неба.

На обратном пути я зашла к Катерине и купила у нее все, что хотела. Конечно, вынуждена была выслушать кое-какие садоводческие сплетни и даже смогла кое-что вполне вразумительное сказать в ответ. Когда вернулась в свой домик, вдруг осознала, что постояльца нет. И ушел он, скорее всего, не в мое отсутствие. Рыбу же ловят на утренней зорьке! Он наверняка отправился на озеро, когда я еще спала.

Я принялась сооружать немудреный завтрак в виде салата и даже включила радио, чтобы не пускать в голову мысли о Мае, но они все равно неутомимо возвращались и возвращались. Я поймала себя на том, что постоянно поднимаю глаза к потолку, к тому месту, где поселился незнакомый мужчина. В конце концов я посчитала, что не будет ничего плохого, если поднимусь на второй этаж и посмотрю, как постоялец устроился, все ли в комнатке в порядке. Может, надо вытереть пыль или пол подмести… Меня ж давно не было на даче… Недели две… Все могло пропылиться насквозь…

Уже открывая дверь в каморку под самой крышей, я все-таки опять нашла в себе силы перестать лукавить с собой. Меня вовсе не интересовали пыль и мусор на полу. Мне хотелось посмотреть на вещи Мая и таким образом хоть что-то узнать о нем. Сделать этого не удалось. Комнатушка оставалась совершенно безликой. Постель была аккуратно застелена покрывалом, а все вещи убраны в рюкзак. Даже вчерашних тренировочных брюк и серой футболки нигде не было видно. Похоже, постоялец чувствовал, что я могу нагрянуть с инспекцией, и подстраховался. Раскрываться он явно не желал. Что ж, это его право. Я в полном разочаровании спустилась к своему салату и вяло поела.

Мая не было весь день, который я провела в диком напряжении. Мне казалось, что он вот-вот должен прийти, а потому я должна держать наготове особое выражение лица. Эдакое устало-безразличное. Будто бы мне нет никакого дела до него и до того, когда он вернется, поскольку у меня масса собственных забот. На самом деле забот у меня не было. А дело до него почему-то было! И с какой такой стати? Наверно, просто невозможно не волноваться за постояльца… Мало ли… что-нибудь с ним случится, и выйдет, что я его видела последней… Полиция… то да се… допросы… алиби… Как в том детективе, которым я так увлеклась вчера вечером. Этот Май вполне может оказаться каким-нибудь беглым… алиментщиком… И это в лучшем случае… А в худшем? А в худшем… как тот маньяк… из детектива… который… Фу! Об этом лучше не думать! Лучше сварить какой-нибудь супешник! Май придет, а тут горячий обед! А он ему нужен? Если Май на озере, то, может быть, там себе уху варит… Да и вообще… Если бы его не было, разве стала бы я варить себе суп? Да ни за что! Хватит с меня семейной кулинарной обязаловки! Когда я одна на даче, никогда себе ничего не варю, кроме Катерининой картошки. Тогда, пожалуй, стоит ее почистить. Но, может быть, попозже? А почему попозже? Ну… чтобы, когда Май придет… Фу-ты! Да что же это такое! Мне нет дела до этого Мая! Когда захочу есть, тогда и почищу картошку! А сколько? Только для себя или…

До самого вечернего прихода постояльца я так и прометалась по дому, путаясь в противоречивых мыслях и соображениях. За какое бы дело ни принималась, все валилось из рук. Начала разбирать антресоль, но потом с отвращением запихала все обратно в еще большем беспорядке. Попыталась позагорать на раскладушке, но очень скоро мне стало жарко. Долго размышляла, не пойти ли мне окунуться на озеро, даже начала собирать пляжную сумку, но так до конца и не собралась. Книга не читалась, телевизор не смотрелся, плеер не слушался. Тюль, который решила простирнуть, замочила в тазу, да так и оставила. Картошки не почистила, не сварила и ничего не ела. Так себя измучила, что аппетит пропал напрочь. Май пришел, когда я меньше всего его ждала. Впрочем, я ведь весь день себя уговаривала, что мне нет до него никакого дела. Для убедительности я даже закрутила волосы на затылке в пенсионерский бублик, хотя знала, что такая прическа мне совсем не идет. Меня украшает, когда волосы со всех сторон набегают на лицо, скрывая таким образом некоторую его угловатость. И старая красная, здорово растянутая футболка меня уродовала, но я специально ее натянула. Пусть постоялец знает: мне все равно, что он обо мне подумает! Когда я, неприлично раскорячась, вытаскивала из-под крыльца старый веник, чтобы подмести дорожку к дому, услышала уже знакомый голос:

– Вам помочь?

Вынырнув из-под крыльца со здорово полысевшим веником в руках, я смогла только отрицательно помотать головой.

– У вас тут просто рай для рыбаков! – сказал он, показывая мне связку рыбы. – Поглядите, каких красавцев я вам принес! Узнаете?

– В каком смысле? – промямлила я.

– Ах да! – Он улыбнулся. – Женщины редко понимают толк в рыбе. Тут у меня самые отборные! Окуни! Экие полосатые красавцы! А блеск какой! Говорят, у вас можно даже щуку поймать! Но мне пока не довелось… Вы когда-нибудь ели фаршированную щуку?

Я опять лишь помотала головой.

– А котлеты из щуки?

– Нет, – наконец смогла произнести я, посчитав, что мотать головой дальше неприлично.

– Ну… это, конечно, изыски… Но вот классную уху я могу вам сварить, хотите? В дополнение к плате за проживание?

Я, почувствовав наконец смертельный голод, в очередной раз мотнула головой – на этот раз уже утвердительно.

– Отлично! Только давайте на улице! Именно на костре уха получается настоящей ухой!

– На улице? А где? – испуганно спросила я, почему-то представив, как Май разводит костер прямо на дороге между нашими с Катериной домами.

– Конечно, лучше бы прямо на берегу озера, но сейчас уж поздно туда возвращаться. – Он огляделся по сторонам и продолжил: – Я вижу, что у вас грядок нет, так что можно на участке. Вы ведь наверняка где-то делаете шашлыки. Без них и дачный отдых – не отдых.

– Да, конечно… – согласилась с ним я. – Стас… ну… мой муж, он ставит мангал вот там… – Я показала ему утоптанную площадку слева от домика.

– Отличное место! Вы не волнуйтесь, я в этом деле бо-о-ольшой специалист! Ничего не загорится! А костровище я потом разберу, землей закрою, утопчу и будет как было!

– Я, наверно, должна рыбу почистить?

– Нет-нет! Вы ничего не должны! Уха – дело мужское! Занимайтесь своими делами. Я вас позову, когда будет готово.

– А в чем будете варить? – не отставала я. – У вас есть… в чем?

– Обижаете! – Май подмигнул. – Чтобы у рыбака не было с собой котелка – такое невозможно!

Я в десятый раз кивнула и ушла в дом вместе с лысым веником, забыв, что собиралась подмести дорожку. Впрочем, чего ее подметать-то? Это ж я собиралась делать на нервной почве. Надо сказать, что эта самая почва стала еще более нервной. Зачем я разрешила Маю хозяйничать на участке? Его же заметят соседи! Если и не сейчас, то когда всю улицу затянет дымом костра, каждый выскочит на крылечко, чтобы полюбопытствовать, нет ли какой угрозы любимой дачке. Глядь, а на моем участке посторонний мужчина! Да еще разводит костер! И варит уху! А что я скажу, когда та же Катерина спросит меня, кем мне приходится этот мужчина? Она сразу поймет, что я интересовалась ценой за съем комнаты в нашем садоводстве вовсе не для каких-то мифических знакомых, а сама собиралась ее сдать именно этому человеку. А раз я сдала ему жилье за деньги, значит, это не родственник, и нет смысла называть его, к примеру, двоюродным братом. А если жилец уже варит на участке уху, то он наверняка покажется Катерине уже не просто жильцом, а близким мне человеком… Вот ведь влипла! А если она расскажет о Мае Стасу? А что, разве я сама ему не расскажу? А как я ему расскажу, если он сразу подумает, что я… что мы… А мы вовсе и не…

Все то время, пока Май колдовал над ухой, я почти недвижимо просидела в домике, перебирая в уме самые ужасающие последствия задуманного и начатого гостем мероприятия. Когда сквозь отворенное окно в комнату потянуло острым и терпким запахом рыбного варева, мой желудок так скрутило от голода, что я мигом перестала думать о плохом и выскочила на улицу.

Над небольшим аккуратным костерком, обложенным камнями, висел видавший виды, кривобокий и хорошо прокопченный котелок, из которого струился дивный аромат наваристой ухи.

– Ага-а-а-а! – протянул Май, взглянув на меня. – Не выдержали! Я так и знал! Этот запах мертвого поднимет! Еще чуть-чуть, и будет готово! Несите миски или тарелки… Ну… что-нибудь, куда наливать… Еще ложку… себе. У меня есть. И какую-нибудь поварешку, что ли… А скамеечку я взял ту, что у вас возле умывальника стояла… Ничего?

Я кивнула все в том же стиле и отправилась в дом. Кроме посуды, я взяла еще хлебной нарезки и зелень, которую купила у Катерины.

– Зелень! Отлично! – обрадовался Май. – У меня обычно с собой для ухи все, что нужно, но зелень не сохранишь, а сушеная как-то не то… Позвольте, я добавлю в котелок петрушки с укропом. – И не дожидаясь позволения, он вытащил из моих рук пучок зелени. Он коснулся моих рук своими, и у меня перехватило дыхание. Пока я приходила в себя, он часть зелени изрезал над варевом, а другую протянул мне со словами: – А это чтобы сверху посыпать… И знаете что еще?

– Что? – покорно спросила я.

– Понимаете, есть такая деталь… Если в тарелки положить по кусочку сливочного масла… У вас есть масло?

– Кажется, в холодильнике есть немного…

– Тогда тащите! – весело скомандовал он.

Я поставила на скамеечку тарелки, положила хлеб и опять пошла в дом. Когда я вернулась, Май, как мне показалось, сделал странную вещь: вытащил из костра головешку, тщательно оббил, а затем сунул одним концом в котелок, немножко подержал ее там и вернул в костер. Мокрая головешка отчаянно зашипела и неприятно задымила.

– Это зачем? – удивленно спросила я.

– Чтобы придать ухе запах дымка!

– Он же противный! Вон как гадко пахнет!

– Вот увидите, в ухе вам понравится! Ничего-то вы, женщины, в настоящей ухе не понимаете!

– Ну… не знаю… Я терпеть не могу, например, сосиски с запахом дымка… или селедку… Знаете, такая в баночках…

– Так то ж химия! Кто ж ее любит! А головешка – натуральная штука!

Я с сомнением покачала головой, а Май достал из мягкой черной сумки, с которой пришел с рыбалки, фляжку, отвинтил крышечку, налил в нее жидкость, очень похожую на водку, и отправил содержимое в уху. Потом туда пошла еще одна порция алкоголя из крышечки. Видимо, на моем лице было написано такое изумление, что мой постоялец рассмеялся и сказал:

– Ну, я вижу, вы никогда не едали настоящей ухи!

Я продолжала изумленно таращить глаза, и он вынужден был пояснить:

– В уху всегда надо добавить водки… примерно рюмку… Как раз две крышечки получаются…

– Зачем?!! – моему изумлению не было предела.

Май расхохотался и принялся терпеливо объяснять:

– Во-первых, водка отбивает тинный запах рыбы, а во-вторых, придает особый, чуть сладковатый вкус. Уверяю, вы не опьянеете! – Он опять рассмеялся, потом убрал фляжку в сумку и разлил дымящееся варево по тарелкам. В каждую положил по кусочку масла из масленки, что я принесла, и посыпал оставшейся зеленью. Потом развел руки в стороны и сказал: – Ну! Налетайте! Только осторожно – горяченная! Как говорится – с пылу с жару!

Я хотела взять в руки тарелку, но она действительно оказалась очень горячей.

– Да-а-а-а… – протянул Май. – Надо, чтобы остыло слегонца…

Мы с ним сели на скамейку с разных сторон наших тарелок и посмотрели друг другу в глаза. Я свой взгляд тут же отвела, словно институтка на первом свидании с кадетом.

– А может, пока по стопарику? – предложил Май. – За знакомство, так сказать…

– Не-е-е-е-е!!! – Я так отчаянно это выкрикнула и с такой силой опять замотала головой, что Май в очередной раз рассмеялся, а потом, даже будто бы утерев нечаянную слезу, сказал:

– Да чего вы так боитесь-то, никак не пойму! Если соседей, то об этом вам надо было бы раньше подумать, когда решились комнату мне сдать. А теперь уж меня все ваши соседи сто раз видели. А женщина во-о-о-он из того дома… – и он показала на Катеринин, – со мной сегодня очень приветливо поздоровалась!

Ложка с ухой, которую я уже донесла до рта, дрогнула у меня в руке. Я плюхнула ее обратно в тарелку. Есть мне совершенно расхотелось. Май бросил на меня ироничный взгляд.

– Да, вы правы, – вынуждена была сказать я. – Надо было раньше думать… Теперь уж что…

– У вас ревнивый муж? – спросил он.

– У меня муж… нормальный… Но любому самому нормальному мужу вряд ли понравились бы вот эти наши с вами посиделки… Не находите?

– Да… как вам сказать… дело в том, что… – начал было он.

Но я тут же его перебила:

– Вот и не говорите ничего! – вдруг с неожиданной для себя решительностью проговорила я и опять взялась за ложку. Есть действительно не хотелось, но обижать человека не хотелось еще больше. В конце концов, он вовсе не навязывался мне в постояльцы. Я сама его оставила.

Проглотив одну ложку, я тут же заработала ею в полную силу, такой вкусной оказалась уха. Никакого алкоголя действительно не чувствовалось, а запах дымка был едва уловимым и очень приятным. Действительно не шел ни в какое сравнение с «задымленными» искусственным способом сосисками!

– Вижу, нравится! – весело констатировал Май.

И я вдруг решила поддаться этому его веселью. Не сидеть же перед ним с постным лицом! Чего уж теперь, когда дело сделано!

– Удивительно вкусно! – честно сказала я. – Такой душистый суп, такой… терпкий… по-хорошему…

– А водка чувствуется?

– Нет.

– А тонкий аромат дымка?

– Пожалуй…

– В-о-о-от!! – Он поднял указательный палец. – А цвет какой! Просто слеза! Мне нравится, когда уха прозрачная! Когда варишь на костре, этого особенно трудно добиться. Например, нельзя допускать бульканья, поэтому приходится повозиться с огнем…

– У вас получилось…

– А то! Большой опыт! Меня отец приучил к рыбалке. И уху он научил варить…

На этом разговор иссяк. Мы сидели друг против друга и молча работали ложками. Когда моя тарелка опустела, Май предложил добавки, и я не отказалась. Аппетит вернулся. Все-таки у меня почти весь день ничего во рту не было. Когда съела и вторую порцию, чтобы поддержать провиснувший разговор, сказала:

– А вот финны добавляют в уху сливки. Тоже вкусно…

– Да, я ел… Но, согласитесь, это совсем другой суп!

– Конечно, соглашусь… – отозвалась я, и мы опять замолчали, и я опять почувствовала неловкость. У меня даже в затылке заломило от того, что я не знала, как поступать дальше. Надо ли мне просто поблагодарить Мая за вкусную еду и уйти с грязными тарелками или предложить еще перелить остатки ухи в кастрюльку, чтобы потом, когда остынет, поставить в холодильник, а котелок взяться вымыть. Или ничего этого не надо, поскольку варить уху он сам придумал, а я у него ничего не просила. Или стоит еще о чем-то поговорить. С другой стороны, если ему хочется поговорить, пусть сам и придумывает тему.

– Я сам все уберу и вымою! – спас меня Май. – Я видел, где вы берете воду. Все будет в порядке, не беспокойтесь. Я сам вам навязался с ухой. Отдыхайте!

Я опять закивала головой, теперь уже как-то особенно мелко и наверняка препротивно со стороны, и бочком удалилась в дом, будто гостья на этом дачном участке. В комнате я обессиленно опустилась в кресло и крепко задумалась. Уж коли Катерина здоровается с Маем, то ее вопросов не избежать. А что я ей отвечу? Как это что?! Да что есть, то и скажу! Но она обязательно спросит, почему я вдруг пустила в жильцы незнакомого мужчину, а раньше даже женщины у меня комнат не снимали… Ну не снимали… Все когда-нибудь случается впервые…

Я подошла к окну и, прикрывшись цветастой шторой, стала наблюдать за Маем. Он разбирал кострище, двигаясь легко и даже, пожалуй, грациозно. Я залюбовалась им, а потом вдруг сама себе удивилась. Почему я прячусь за занавеской? Разве мне нельзя открыто смотреть в собственное окно? Да, но вдруг он меня увидит? Ну и что?

Опять я почувствовала неловкость ситуации. Мне казалось, что я должна сделать что-то решительное, но почему-то остаюсь за занавеской. Здравый смысл подсказывал, что постояльцу я ничего не должна, что ни перед кем не виновата и не сделала ничего плохого или предосудительного, но внутри разрасталось отвратительно-сосущее чувство тревоги. Вот ведь если бы Мая не было, я сейчас преспокойно сидела бы с чашкой молока и книжкой на крылечке, спокойно читала и наверняка поглаживала бы Катеринину Машку, которая часто прибегала ко мне по вечерам. Была бы во всем уверена и спокойна. Я ведь за этим спокойствием и приехала на дачу. Зачем же впустила Мая? Зачем? Может быть, стоит наконец быть честной с собой? Он мне понравился! Да! Понравился еще в электричке! Своей абсолютной непохожестью на Стаса. И еще заинтересовал тем, что казался чем-то расстроенным. Почему-то хотелось узнать, чем. Правда, сейчас он выглядит абсолютно спокойным. Что ж, это неудивительно. Природа врачует. Май наверняка за этим спокойствием сюда и приехал, как и я. Только он действительно успокоился, а я растеряла последние остатки своего спокойствия. Это особенно непонятно. Видно же, что я его абсолютно не интересую как женщина. А кого я когда-нибудь интересовала, кроме Стаса? А что, разве мне хотелось бы, чтобы я заинтересовала Мая? Пожалуй, хотелось бы… Ну и что из этого хорошего вышло бы? Ничего! Разве я не люблю мужа? Вот новости! Конечно, люблю! Как его можно не любить? А раз я его люблю, для чего мне внимание Мая? Не знаю… Я ничего не знаю, ничего не понимаю, и поэтому у меня разламывается голова.

В девять часов вечера, совершенно измучившись, я приняла снотворное, которое держала для свекрови, и заснула тяжелым сном. И снился мне Май. Проснувшись, я это сразу вспомнила, но связанное с ним во сне было неприятным, грязным и даже каким-то прелюбодейским, отчего я испытывала настоящие угрызения совести, будто в реальной жизни изменила с ним Стасу. А разве бы я могла изменить мужу? Да никогда в жизни! Как потом смотреть ему в глаза? У нас с ним сразу после знакомства установились добрые, доверительные отношения. У нас со Стасом много своих семейных традиций, интимных тайн, особых словечек, о которых не знает никто, кроме нас двоих. Разве можно все это предать? Ради чего? Ради кого? Не ради же этого незнакомого мужчины, который очень скоро съедет с нашей дачи и никогда больше ни единого раза обо мне не вспомнит?

И тем не менее я с особым напряжением прислушалась: не раздаются ли сверху какие-нибудь звуки. Они не раздавались. В доме стояла тишина. Лишь с улицы доносилась перебранка соседок. Вот ведь умудрились поссориться спозаранку.

Наверно, Май снова ушел на озеро. Ну и зачем ему столько рыбы? Ухи осталась еще целая кастрюля! Впрочем, давно известно, что важен не столько улов, сколько процесс.

Спуская ноги с постели, я уже знала, что первым делом отправлюсь наверх, во временное жилище постояльца. Я изо всех сил пыталась удержаться от этого: долго расчесывала волосы и заворачивала их в бублик, еще дольше застегивала на мелкие пуговки халат до самого низа, хотя обычно подол всегда оставляла незастегнутым, чтобы легче было ходить. Справившись с этим нехитрым делом, я резко встала и отправилась к лестнице.

В каморке по-прежнему все было прибрано. Ни единой личной вещи нигде не висело и не лежало. Вздох разочарования мне не надо было сдерживать, поскольку никто меня не видел, и вослед вздоху я даже послала протяжное:

– Ну во-о-от…

Я уже хотела уходить, но почувствовала под ногой какой-то маленький предмет. Осторожно приподняв ступню так, чтобы предмет никуда не укатился, если он вдруг круглый, я увидела прозрачную граненую бусину с маленьким крючочком из желтоватого сплава. Вряд ли она имела отношение к Маю. Скорее всего, ее потеряла свекровь. Когда приезжает на дачу, она всегда ночует в этой каморке. Надежда Степановна обожает всяческие украшения, но в них совершенно не разбирается, как, впрочем, и я. Стас все время ругает мать за то, что вместо настоящих ювелирных изделий она покупает подделки, стразы и дешевые самоцветы. Несколько раз он покупал ей ожерелья в дорогих ювелирных салонах, но Надежда Степановна все равно гораздо больше любит свои бусы, длинные, в несколько рядов, купленные на развалах возле метро. Свои украшения она запросто может надеть к дачной футболке и тренировочным брюкам – ее уже не переделаешь.

Я машинально сунула бусину в карман халата, еще раз разочарованно вздохнула, легонько пнула ногой толстый рюкзак Мая, спустилась вниз и принялась за дачные дела. Сегодня я уже чувствовала себя более спокойной, каждую минуту не ждала постояльца, разобрала-таки антресоль, вытрясла покрывала, дочитала до конца детектив, в котором полностью разочаровалась, а потом даже заснула вместе с Машкой в тенечке на раскладушке. Проснулась я от ощущения чьего-то присутствия. Открыв глаза, я увидела перед собой Мая, почему-то очень испугалась и резко спустила ноги с раскладушки. С моей груди на колени скатилась Машка, не пожелав при этом даже приоткрыть своих кошачьих глаз.

– Не пугайтесь! – Май улыбался. – Это всего лишь я!

– Не клюет? – вырвалось у меня. Мне показалось, будто я только что заснула, а раз так, то наверняка еще нет и четырех часов.

– Еще как клюет! В вашем озере прорва рыбы! Глядите, что я на нее выменял! – Он раскрыл сумку и вытащил двухлитровую банку клубники, пакет с зеленью, две большие помидорины и два тоже крупных пупырчатых огурца.

Мне очень хотелось спросить, ни у Катерины ли он так отоварился, но Май и сам сказал:

– Ваша соседка Катерина – очень добрая женщина. Она хотела еще всякого разного надавать, но я не стал брать: обмен должен быть равноценным. Рыба-то сама на крючок идет, а все эти ягоды-овощи вырастить нужно! В общем… давайте праздновать!

– А что… праздновать? – осторожно спросила я. – У вас сегодня какая-то дата?

– Никакой даты! Просто сегодня чудесный день, замечательный улов, красная клубника, рыжие помидоры, зеленые огурцы! Что еще для счастья надо?!

Я не стала с ним спорить, просто спросила:

– А вчерашнюю уху греть? Или вы как-то ее опять на костер… Я, видите ли, не разбираюсь…

– Можно просто погреть, а я пока салатик сделаю. Не возражаете?

Как я могла возражать?

Мы с Маем как раз съели по тарелке вчерашней ухи, которая сегодня показалась мне еще вкусней, поскольку настоялась, приступили к салату и наконец довольно непринужденно разговорились, когда перед нами, совершенно утратившими бдительность, материализовалась фигура моего мужа.

– Ну и как же это называется? – спросил он, нервно покусывая губы и поигрывая связкой ключей, из чего я сделала вывод, что он приехал на машине, хотя на нашу дачу гораздо удобней добираться электричкой, если, конечно, ничего с собой не везешь.

– Вот… Стас… познакомься… – заговорила я, заглядывая мужу в глаза преданной собакой, – это наш жилец… Он приехал рыбу ловить… Хочешь ухи?

Я чувствовала, что ухи он не просто не хочет, а, что называется, видел ее в гробу.

– Она очень вкусная… тебе понравится… – засуетилась я. – Я сейчас налью… Ты же с дороги… проголодался…

– Галя! Остановись! – рявкнул муж. – Я спрашиваю, кто этот мужик?! – И он ткнул в сторону Мая пальцем.

– Позвольте, я сам представлюсь, – сказал мой жилец, поднявшись со скамейки. Он оказался на целую голову выше Стаса, и это, конечно, мужу тоже не понравилось. – Май Лазовитый, я приехал действительно ловить рыбу.

– Лазо… что? – Стас презрительно скривился и сощурился, что здорово испортило его очень неплохое в нормальном состоянии лицо.

– Ну… это у меня фамилия такая нестандартная – Лазовитый… И имя – Май…

– Май?!

– Да… Именно так – Май.

Стас пожевал губами и выплюнул:

– Хорошо, что не Ноябрь!

– Все так шутят, когда услышат мое имя, только месяца называют разные. Особенно почему-то любят как раз ноябрь.

Я порадовалась, что в момент знакомства мысленно назвала Мая Февралем, не скатилась, так сказать, на общий вульгарный уровень.

– Да мне плевать, кто что любит! – выкрикнул вдруг Стас. – Что тебе надо от моей жены?!

Надо сказать, что я никогда не видела Стаса кричащим, никогда не слышала визгливо-истеричных нот в его голосе, и все это, впервые услышанное и увиденное, неприятно поразило меня. Мой интеллигентный муж в этот момент и покрасневшим лицом, и нарочитой напряженной позой живо напомнил мне нашего городского соседа, пенсионера Михаила Леонидовича, который с похожим выражением лица и с такими же интонациями бранился с нами по поводу лампочек на лестничной площадке. Он до сих пор уверен, что мы их выкручиваем, забираем себе, а взамен вставляем перегоревшие.

– Мне абсолютно ничего не нужно, – спокойно ответил Май. – Я просто снял у вас комнату на несколько дней. Я весь день пропадаю на озере, а вечером…

– Я вижу, как ты пропадаешь на озере! – опять истерично крикнул Стас, что его совершенно не украсило. Мне стало стыдно за мужа, и я попыталась как-то успокоить его:

– Стас… ну… не надо… Ничего же не происходит. Мы у всех на виду, на улице ужинаем… вот и все!

– Вот именно – на виду у всех ужинаете! А что вы делаете не на виду, нетрудно догадаться… даже вот… Машке! – И он сердито оттолкнул ногой ластившуюся к нему кошку. – Все садоводство бурлит! А Катерина вашего бесстыдства вообще вынести не смогла и мне позвонила!

– Так вот почему ты приехал раньше времени… – наконец поняла я и подумала, что даже не могла предположить, какая у соседки по садоводству гнусная, змеиная сущность.

– Да! Поэтому! Пришлось все бросить! А если бы ты хотела, чтобы я ничего не узнал, то могла бы принимать своего… своего… – Стас опять презрительно скривился, – …френда по ночам! Так не-е-е-ет!! Днем! Чтобы меня на все Ключарево опозорить!! Какого черта, Галя? Что я тебе сделал?!

– Поверьте, Стас, – начал Май, – вам не в чем упрекнуть вашу жену! Да и меня тоже… Вы напрасно все…

– А ты вообще заткнись и вали отсюда, пока я тебя… не убил! У меня охотничье ружье есть! Она разве тебе не говорила?! – Теперь уже в мою сторону муж выставил подрагивающий палец, на котором уже не было колечка с ключами. Я некстати опустила глаза, чтобы посмотреть, куда они упали, так же некстати подумав о том, что будет очень плохо, если они потеряются. Разумеется, это жутко не понравилось Стасу.

– В глаза смотреть! – взревел он, наступая на меня.

– Ну это уж совсем… никуда… – возмутился Май и заслонил собой меня от разъяренного мужа.

Наверно, между мужчинами завязалась бы драка, но мой постоялец оказался значительно сильнее Стаса. Он очень легко заломил ему руки за спину и посадил на скамейку. При этом к великой радости Машки, легко простившей Стасу невежливый пинок, на траву скатились обе наши тарелки с недоеденной ухой, и кошка, урча от удовольствия и оскалив острые зубки, принялась грызть кусок окуня, упавший аккурат возле Стасовых ключей.

Продолжая с силой удерживать мужа на скамейке, Май сказал:

– Я сейчас уйду, а вам желаю побыстрей очухаться, послать подальше всех сплетниц вашего садоводства и попросить у жены прощения. Так вот…

После этого он еще раз надавил на плечи Стаса, как бы проверяя, насколько прочно он сидит, и, удовлетворившись своими ощущениями, быстро зашагал в сторону дома вместе со своей черной сумкой, в которой принес ягоды и овощи. Я посмотрела на мужа. Лицо его было очень бледным, губы дрожали. Я понимала, что он сейчас не чувствовал ничего, кроме унижения, а потому боялась проронить хотя бы слово. Я бочком подвинулась к скамейке, подняла ключи, положила их поближе к Стасу и тоже присела с другой стороны, поскольку ноги меня едва держали. Думаю, что не только я, но и Стас видел, как на крыльцо вышел Май все с той же черной сумкой в руках, с огромным рюкзаком за плечами и, выйдя за калитку, пошагал в сторону то ли озера, то ли железнодорожной станции. От нашего дома путь был один.

Мы молчали долго, потом я все же решилась сказать:

– Клянусь, Стас, между нами ничего не было… А какая Катерина сплетница, ты знаешь не хуже меня… Стоит с ней заговорить, она же всем в садоводстве кости перемоет, хотя изо всех сил стараешься ее на это не провоцировать.

Он еще немного помолчал, а потом все же отозвался:

– Допустим… ничего не было… Хотя… Но… допустим… Тогда скажи, зачем ты сдала ему комнату, если мы никогда этого не делали?

– Затем, что он попросил ее сдать…

– А почему ты его не послала, например, к той же Катерине? Она женщина одинокая и все такое…

– Не послала, да… Не знаю почему… – Я сказала мужу чистую правду. В тот момент я действительно не знала, почему пригласила Мая остановиться у нас.

Стас вдруг развернулся ко мне, внимательно посмотрел в глаза и уверенно произнес:

– Все ты знаешь! Он ведь тебе понравился, да?! Ну, скажи правду! Скажи!

Я подумала и еще раз сказала правду:

– Да, он мне понравился. Тому, кто неприятен, никто жилье не сдаст!

– Ну вот! Я же говорил! – Стас звонко хлопнул себя по коленке. – Понравился! А ты представь, жена моя, себя на моем месте. Ты сидишь на работе, а тебе звонят и доверительно сообщают, что в это самое время твой муж развлекается на даче с какой-то девкой! Вот что бы ты сделала? Что? Скажи!

– Не зна-а-аю… – протянула я. – Думаю, что не поверила бы… Уж Катерине бы точно…

– Ну хорошо… – Стаса нервно передернуло. – Представим другую ситуацию: ты приезжаешь на дачу, просто так… потому что тебе вдруг захотелось… А я тут трапезничаю с какой-нибудь красивой женщиной, а потом еще и заявляю, что сдал ей комнату и живу с ней рядом уже несколько дней. Что бы ты подумала?

– Я подумала бы, что ты в нее влюбился… – предположила я и глупо улыбнулась.

– Вот! – Стас опять хлопнул себя по коленке так сильно, что я вздрогнула. – А что я должен думать?

– Что хочешь, но я не влюбилась… Он мне понравился, да, но я не влюблена…

– Знаешь, а я тебе верю! – Муж вдруг вскочил и заходил туда-сюда возле скамейки, безжалостно давя кусочки окуня, которые Машка была уже не в силах съесть. – Какой смысл тебе влюбляться? Не вижу никакого смысла!

Я в недоумении посмотрела на Стаса. Куда он клонит?

– Да! Не вижу! – повторил он с непонятным мне злорадством. – Ты влюбишься, а он в тебя нет – тебе одно расстройство!

Он остановился передо мной, разглядывая меня с такой неприкрытой неприязнью, что я позволила себе спросить:

– То есть ты считаешь, что в меня влюбиться невозможно в принципе?

– А ты когда на себя в зеркало смотришь, что думаешь? – вопросом на вопрос ответил Стас.

Мне почему-то вдруг стало холодно. Я обняла себя за плечи и ничего не ответила. Да и зачем отвечать, если я ничего хорошего про свое отражение никогда в жизни не думала? Стасу ли в этом сомневаться! Но, с другой стороны, он ведь почему-то на мне женился… Я же ему не навязывалась… Он даже о любви мне говорил… Давно, правда… И я подумала, почему бы мне его не спросить об этом. И я спросила:

– То есть, когда ты на меня смотришь, тебе противно?

Он как-то странно хмыкнул и неопределенно ответил:

– Ну… не надо преувеличивать…

– Но все-таки? Мой вид твой взор не ласкает, не так ли? – не отставала я.

– Нет, ну почему… Я такого не говорил… – опять ушел от прямого ответа он.

И тогда я спросила уже прямо:

– Стас, скажи честно, почему ты на мне женился?

Муж зачем-то втянул голову в плечи, деревянно рассмеялся и сказал:

– Да как раз затем, чтобы моя жена никогда не смотрела налево! Никогда! Чтобы она смотрела только на меня одного! Я всегда хотел быть у своей жены единственным и неповторимым! И что получил?

– А что же ты получил?

– Этого т-т-твоего… жильца… – И Стас опять забегал возле скамейки взад-вперед.

Я решила проигнорировать упоминание о Мае и спросила о том, что в данный момент меня занимало гораздо больше:

– Ты никогда не любил меня, Стас?

– Ну вот! – Муж хлопнул себя по бокам обеими руками. – Я так и знал, что ты на это переведешь! Для вас, женщин, всегда во всем виноваты мужчины!

– Если ты такой прозорливый, то давно уже должен был приготовиться к ответу на такой вопрос. Я, пожалуй, его повторю чуть в иной форме… Ты любишь меня, муж мой?

Стас еще быстрее забегал перед скамейкой и заговорил с новой, незнакомой мне интонацией:

– Любовь к семейной жизни не имеет отношения! Ну… почти не имеет… Почему я должен тебе это объяснять?! Разве ты сама, такая умная, начитанная, этого не понимаешь? В семейной жизни важнее уважать друг друга и доверять во всем!

– То есть ты никогда не любил меня, Стас? – продолжала я настаивать на своем.

– Любил, не любил, какая разница, если я именно на тебе женился! – все так же уклонялся от прямого ответа он. – И, мне кажется, у тебя не должно быть ко мне никаких претензий! Вот скажи, у тебя есть ко мне претензии?!

Муж остановился передо мной в уверенности, что сбил меня с намеченного пути, но просчитался. Я упрямо опять повторила тот же самый вопрос:

– Ты любишь меня?

– О-о-о-о! – театрально воскликнул он, обхватил голову руками, а потом, вдруг сообразив, каким ответным ударом можно меня сразить наповал, спросил сам: – А ты? Ты меня любишь?

– До сегодняшнего дня была уверена, что люблю! – опять очень правдиво ответила я.

– До сегодняшнего, да?! – Муж состроил препротивную шутовскую физиономию. – А может, до того момента, когда увидела этого Ноября Иваныча и он насквозь пронзил твое сердце? Ну, признайся же, Галочка моя!

Я задумалась, а потом довольно уверенно сказала:

– До сего момента я была абсолютно уверена, что люблю лишь тебя одного. Жилец меня действительно заинтересовал, но… и только… Точно так же я могла заинтересоваться и женщиной…

– Только этого еще не хватало! – опять воскликнул Стас и, не оглядываясь, почти побежал в сторону домика.

Я поняла, что дала ему лишний козырь. Разумеется, он не сомневался в моей сексуальной ориентации, но последнее мое заявление дало ему возможность ретироваться и дальше со мной не объясняться. Я осталась сидеть на скамейке, решив подвести итоги нашему разговору. Объевшаяся кошка нагло прыгнула ко мне на колени, свернулась калачиком и сыто заурчала. Я подумала, что Машка куда лучше ко мне относится, чем ее подлая хозяйка и мой собственный муж, и принялась наглаживать кошкин теплый меховой бок.

Итак! Сегодня выяснилось со всей очевидностью, что Стас меня не любил до женитьбы и вряд ли любит сейчас. Кроме того, он считает меня если и не уродиной, то очень неинтересной женщиной. Несмотря на это, он готов с такой мымрой жить, поскольку, ввиду своей очевидной некрасивости, я не только не заинтересую никаких посторонних мужчин, но и сама ни на кого не посмотрю и буду до могильной плиты благодарна мужу, который на мне женился. Мог бы ведь выбрать кого-нибудь посимпатичнее, но он принес себя в жертву и спас меня от одиночества, которого мне было бы не избежать, если бы не он. Впрочем, какая тут жертва? Стас просто хотел быть спокойным на мой счет. В этом жестоком мире есть масса причин для разного рода беспокойств, так пусть хоть будет такая жена, о которой не стоит переживать: всегда найдешь у ноги. Вот ведь как все неожиданно открылось. Маю Лазовитому можно сказать «спасибо» уже только за то, что благодаря ему неприглядная правда вырвалась наружу. Довольно я обманывалась!

Та-а-ак… А что я вообще о своем муже знаю? Была ли у него какая-нибудь любовь до меня? Наверняка была, и, скорее всего, несчастная… Иначе чего бы ему так бояться соперников! В нашем отделе, где мы с ним, собственно, и познакомились, у него никаких романов не было, это я знаю точно. Мы с разницей в две недели устроились на работу, и он как-то сразу выбрал меня, долго присматривался, разговаривал со мной на разные темы, то да се… потом в театр пригласил – и пошло-поехало… А я влюбилась? А кто его знает? Он был первым мужчиной, который мной всерьез заинтересовался… Как мне было не полюбить его за это? А может быть, за что-то конкретное не любят? За конкретное – дружат… Может быть, всю нашу совместную жизнь мы со Стасом так и продружили? Да, но как же секс? А кто сказал, что он невозможен между друзьями? Нынешнее общество на такое очень легко смотрит.

И что же мне теперь делать? Хочу ли я дружить со своим мужем дальше? Можно подумать, что еще какой-нибудь другой мужчина, кроме него, сможет подарить мне свое расположение… Уж о любви я и не говорю… Любовь мне, видно, на роду не написана…

Я еще додумывала последнюю мысль, когда передо мной опять появился Стас с бутылкой водки в руках. И откуда только взял? Неужели с собой привез? Вообще-то он не любитель…

– Пойду выпью с Петровичем, – сообщил муж, старательно не глядя мне в глаза. – А то что-то… не того… не так как-то…

– Делай, что хочешь, – равнодушно сказала я и удивилась тому, что мне совсем не хотелось его ни о чем расспрашивать: надо ли ему завтра на работу, и в каком состоянии он туда поедет, учитывая, что с Петровичем еще никому не удавалось выпить только одну бутылку.

Стас, видимо, понял, что участия от меня ему не дождаться, неопределенно хмыкнул и направился к калитке. Я еще немного бездумно погладила Машку, а потом сбросила ее с колен и пошла собираться. Куда? Да хоть куда, только подальше от накатившей на меня нелюбви: и собственной, и Стасовой. Я достала из шкафа дорожную сумку, бессистемно покидала туда вещи, с которыми приехала на дачу, сняла халат, скомкала его, зачем-то тоже бросила в сумку, но вынимать его заленилась, утрамбовала все кулаком и громко вжикнула молнией. Надеть джинсы и легкую шифоновую тунику было делом нескольких минут, а потому я уже очень скоро вышагивала в сторону платформы Ключарево. Хорошо, что Катерины не оказалось ни на крыльце собственной дачи, ни во дворе, и потому она не сможет донести Стасу, что видела меня идущей в сторону электрички. Хотя… мне больше нет до этого дела… А до чего есть? До самой электрички! Я же не посмотрела расписание! Ну и ладно! Лучше посидеть рядом с платформой на собственной сумке под деревом, чем находиться там, где я не хочу находиться.

Я была так взвинчена, что дошла, как мне показалось, слишком быстро. Никакие красоты леса меня не волновали, и я ни разу в пути не остановилась, чтобы сорвать цветок или просто полюбоваться свежей июньской листвой или старыми разлапистыми елями. Платформа была пуста, из чего я сделала вывод, что электричка недавно ушла, а следующая должна подойти не скоро. Но несколько человек все же прятались от солнца под деревьями, что означало: ждать придется все же менее часа. Я еще раздумывала, куда мне пристроиться со своей сумкой, когда услышала знакомый голос, от которого даже вздрогнула:

– Галя! Идите сюда!

Под крупным деревом недавно отцветшей черемухи прямо на траве сидел Май. Я нерешительно подошла к нему. Он предложил:

– Садитесь на мой рюкзак!

– Нет… Я на свою сумку… – промямлила я, опустилась на нее и почувствовала, как подо мной что-то хрустнуло. Наверняка темные очки… Ну и пусть! Смешно сокрушаться об очках, когда, возможно, жизнь идет под откос…

– Рассердились на мужа? – спросил мой бывший жилец. – Решили уехать?

Я ничего не ответила, только тяжело вздохнула.

– Может, зря? Все утрясется? – продолжил задавать, как мне казалось, совершенно бессмысленные вопросы Май. – Вам же действительно не в чем себя упрекнуть, и муж в конце концов поймет это. Не торопитесь!

Я посмотрела на него и невесело усмехнулась. Он же не может знать, что я хочу уехать вовсе не от необоснованных обвинений. Я решила уехать от нелюбви. Не объяснять же ему это.

– Я понял: вы не хотите на эту тему распространяться, – сказал Май. – И это правильно! Никогда не надо выносить сор из избы.

– Вы не знаете, когда придет электричка? – сменила я тему.

Май посмотрел на запястье, где красовались очень крупные и, наверно, дорогие часы, и ответил:

– Одна электричка помахала мне хвостом – чуток не успел. Но следующая должна уже минут через двадцать подойти.

Некоторое время мы молчали, а потом уже я из одной только вежливости спросила:

– А почему вы уезжаете? Могли бы снять комнату у кого-нибудь другого.

– Не знаю… – Май пожал плечами. – Кураж прошел… Рыбу надо ловить в кураже! Как, собственно, делать любое дело…

– Но вы же говорили, что отдыхаете на рыбалке!

– Да, конечно, отдыхаю, но все равно нужно настроение, желание… Пропало то и другое…

– Простите…

– Да что вы такое говорите! – Май улыбнулся, голубые глаза будто осветились изнутри, а потом опять потухли. – Это вы меня простите… Я явился причиной вашей размолвки с мужем. Но… все уладится! Вот увидите!

– Не уладится! – резко сказала я. – Все кончено!

– Бро-о-о-осьте! Милые бранятся – только тешатся!

– Не говорите банальностей!

– Это не банальность, а народная мудрость!

– Думаете, этот самый народ никогда не ошибается?

– Никогда! В пословицах и поговорках – квинтэссенция общечеловеческой мудрости! Ошибка может быть в другом.

– В чем? – Я с интересом на него посмотрела.

– Ну… например, в том, что те, которые бранятся, вовсе не милы друг другу… Но это же не ваш случай…

Май смотрел мимо меня, и я не могла понять, как он на самом деле воспринимает произошедшее. Говорит ли это тоже только из вежливости, чтобы скоротать время, или всерьез переживает, что стал причиной моей с мужем ссоры. Я опять решила не отвечать. Молчание долго не продлилось. Май снова спросил:

– Так вы решительно настроены уехать?

– Да, – односложно ответила я.

– Вы в городе… поедете домой?

Я задумалась, хочу ли я домой, где все будет напоминать мне, как я заботилась о человеке, который, как выяснилось, никогда не любил меня. Пожалуй, не хочу…

– Нет… – Для убедительности я решительно помотала головой. Из моего бублика на затылке выпали шпильки, и волосы рассыпались по плечам.

– Вам так лучше, – отметил Май.

– Я знаю, – ответила я, подобрала шпильки и снова соорудила бублик.

– А куда вы? К родственникам? К подруге?

Я еще не придумала, куда мне деться, а потому честно ответила:

– Не знаю… – Мне очень хотелось добавить: «Не ваше дело!», и я с трудом сдержалась. Я чувствовала, что он разглядывает меня, и это было неприятно. Кроме пресловутого бублика, он мог разглядеть во мне еще массу некрасивого, а потому поторопилась спросить: – Зачем вы так пристально на меня смотрите?

– Так… Тоже не знаю… Просто… Хочу вам кое-что предложить…

– Нет! – Я выкрикнула это так громко, что женщина, которая ждала электричку под соседним тополем, выронила крутое яйцо, которым перекусывала. Яйцо подкатилось прямо к моим ногам, и я пнула его обратно, к хозяйке, будто бы она станет его доедать, вываленное в пыли и соре.

– Да я не про то, о чем вы, быть может, подумали, – скупо улыбнувшись, произнес Май. – Я хочу вам предложить одну поездку на пару дней. Совершенно невинную с точки зрения… ну… того, о чем вы подумали… Зато вы сможете успокоиться и, возможно, вернуться к мужу совсем другим человеком и простить его. А он, пока вас не будет, скорее всего, тоже опомнится, обязательно извинится, и все у вас опять будет хорошо. Супругам иногда полезно пожить врозь.

– Это вы из личного опыта? – попыталась я съязвить.

– Ну… и из личного тоже… – совершенно спокойно отреагировал. Май – Так поедем?

– Куда?

– Знаете поселок Брилево?

– Конечно, знаю: вторая станция отсюда, как раз по дороге в Питер. Электричка, которую мы ждем, подходит…

– Вот именно! Недалеко! Там, говорят, есть заброшенный храм Вознесения Господня – удивительной красоты. Восемнадцатый век… Хочу посмотреть, можно ли восстановить. Если можно, то надо бы прикинуть, какие силы понадобятся. Я вообще-то и планировал туда заехать после рыбалки.

– А вы занимаетесь восстановлением храмов? – удивилась я.

– Не только. Я работаю в одной архитектурно-реставрационной мастерской. Вы, конечно, этим не интересуетесь…

– Да, вы правы. Я как-то далека от восстановительных работ…

– Понимаю. – Май улыбнулся. – Мы занимаемся проведением историко-культурных экспертиз, восстановлением зданий, реставрацией, всякого рода архитектурной деятельностью. Иногда даже берем подряды на строительство.

– Интересно, наверное?

– Мне интересно. Вот храм хочу посмотреть… Вас приглашаю.

– Но почему на два дня? Разве за один вы не сможете его разглядеть? – с сомнением спросила я.

Май рассмеялся и сказал:

– Конечно, могу, но у меня от отпуска осталось как раз два дня: сегодняшний и завтрашний. Не хочу раньше времени возвращаться в город.

– У вас в Брилеве друзья? Родственники?

– Нет, у меня там никого… А почему вы спрашиваете? – удивился он.

– Но ведь на ночь надо где-то остановиться…

– Сейчас стоит теплынь. Можно прямо на природе… Вам спальник – а я так… Не замерзну!

– А вдруг опять дождь?

– Не беда! Параллельно железной дороге проходит шоссе, а на нем всегда есть мотели. Найдем где переночевать!

Я задумалась. Малознакомый мужчина предлагает мне явную авантюру. Стоит ли ему верить? Может быть, он вовсе и не реставратор… А кто? Неизвестно кто, вот кто! Зачем я ему вдруг понадобилась? Что он от меня хочет? Впрочем, все то ужасное, что может прийти в голову на этот счет, он мог бы со мной сделать уже давно. Замыслить против меня какое-нибудь преступление именно в Брилеве он никак не мог, поскольку не мог также предположить, что я вдруг приду на эту электричку.

– Похоже, вы боитесь, – произнес Май. – И я даже догадываюсь чего: незнакомый мужчина втягивает в странное дело… Не надо. Мы ведь с вами прожили бок о бок два дня, и я ничем не обидел вас. Да и сейчас ни на чем не настаиваю. Так… Просто подумал, что мы с вами можем провести пару дней отдельно от наших забот и проблем. На свежем воздухе, в летнем цветении. А потом – опять город, суета, заботы, решения, которые нужно принимать, часто вопреки собственным желаниям. Так у всех, не только у вас, поверьте…

Май сказал это тихо и по-прежнему спокойно, но за этим спокойствием угадывалась какая-то драма, которую он, очевидно, тоже переживал. Не зря тогда в электричке он показался мне чем-то расстроенным или сильно озабоченным. Да, конечно, не у одной меня проблемы – в каждой избушке свои горюшки. Может быть, он прав? Почему бы мне на два дня не забыть обо всем, что начало сводить с ума. Что хорошего ждет меня в Петербурге? Ничего! Звонки Стаса, объяснения с ним… Пусть это будет отодвинуто на два дня. Конечно, муж будет нервничать, когда меня нигде не обнаружит, но это ему только пойдет на пользу. Может быть, перестанет смотреть на жену как на приложение к домашнему очагу, которое никуда от него не денется точно так же, как старинный шкаф или буфет. Я – живая и запросто могу куда-нибудь деться! А полиция, если он вдруг решит в нее обратиться, все равно станет искать меня только по истечении трех дней. Я же вернусь через два!

Я решительно вытащила телефон и демонстративно отключила его перед глазами Мая.

– Правильно ли я понял, что вы решились поехать? – спросил он.

– Да! – Я кивнула. – Даже время не хочу знать! Все отключено! Никаких звонков! Целиком полагаюсь на вас! Будь что будет!

– Ничего плохого не будет! – отозвался Май, и мне показалось, что он обрадовался, что я согласилась поехать с ним. Мне бы тоже хотелось обрадоваться, но я этого себе пока не позволила. Вряд ли я ему понравилась как женщина. Скорее всего, он пригласил меня как товарища по несчастью, то есть – по несчастьям. Они у нас у каждого собственные. Что ж! Так и поедем! Как товарищи!

Когда мы уже сидели в полупустой электричке друг против друга, Май спросил:

– А дети у вас есть?

– Нет… Стас… ну… муж… хотел сначала устроить нашу жизнь… Надо серьезно ремонтировать квартиру, где мы живем… Уже потихоньку начали… Дети потом…

– А вам самой детей никогда не хотелось? – почему-то продолжил интересоваться этим вопросом Май.

Я пожала плечами и ответила правду:

– Нет… Наверно, я не созрела для материнства… У моей сестры двое детей, мальчик и девочка, погодки… Племянники. Я вроде бы их люблю, но быстро с ними утомляюсь, никогда сама не навязываюсь, чтобы погулять или сводить, к примеру, в зоопарк. А когда сестра все же просит приглядеть за ними пару часов, у меня резко портится настроение, хотя я, конечно, виду не показываю и всегда соглашаюсь. В общем, о детях никогда не мечтала, не буду врать. – Я посмотрела Маю в светлые глаза и решила ответно поинтересоваться: – А вы? У вас есть дети?

Он отрицательно покачал головой, ничего не добавив к этому. Я не рискнула расспрашивать. Мне было бы неприятно слышать про его жену… Лучше о ней не знать… почему-то… Может, у него ее нет? Нет, не может быть. Он хорош собой. И не юнец. Явно к сорока… Наверняка женат… Но, похоже, и у них какие-то сложности… Впрочем, мне нет до этого дела! Мы едем в Брилево как два товарища!

Я уставилась в окно, решив больше ни о чем не спрашивать, но Май все же зачем-то сказал:

– Я разведен. Детей… не успели…

Я кивнула, не поворачивая к нему головы, а внутри все сжалось, и к глазам даже подступили слезы. Почему? Зачем? К чему я так растревожилась? Он-то разведен, а я замужем… И все! Все! Хватит думать о том, чему никогда не бывать! А разве я о чем-то мечтала? Разве на что-то надеялась? Нет! Нет! И нет! И не буду надеяться! Мы товарищи! Товарищи, и только!

До Брилева ехать было недалеко, и мы больше ни о чем так и не перемолвились. С электрички шли молча, но это молчание не было тягостным, поскольку приходилось расспрашивать встречных, каким путем лучше всего пройти к заброшенному храму. Словом, мы были здорово заняты, и переживать мне было некогда.

Храм стоял на пригорке и, наверно, в лучшие свои годы выглядел великолепно, высокий, устремленный вверх, с крупным куполом. Рядом высилась многоярусная колокольня, у которой отсутствовала главка. Я ничего не понимала в архитектурных стилях, но помнила прекрасную церковь Покрова на Нерли во Владимире, фотография которой обязательно украшала школьные учебники истории. Что-то общее было у Брилевского храма с церковью на Нерли, но он был мощнее и серьезно пострадал от времени.

Когда мы подошли ближе, стало еще заметнее плачевное состояние постройки. Штукатурка почти совсем отсутствовала, лишь в некоторых местах висела ветхими, грязными лохмотьями. Кирпичную кладку будто изгрызла огромная ненасытная мышь. Сквозь дыры в стенах проросли травы и кусты. Из провалов узких окон с выбитыми стеклами при нашем приближении вылетела стая птиц.

– Да-а-а… – протянул Май. – Руины… Жаль…

– Что, неужели не восстановить? – огорченно спросила я.

– Трудно будет… А если в ближайшее время не начать, храм вообще рухнет. Видите, какие трещины в фундаменте! Еще пара лет – и сооружению конец!

– Так, может, вы тогда и начнете побыстрей?

– Деньги нужны большие. Надо, чтобы кто-нибудь вложился: меценат какой-нибудь, ктитор…

– А ктитор – это кто?

– Это старинное название людей, выделяющих средства на строительство или реставрацию православных храмов.

– Спонсоры, что ли?

– Ну… почти. Кое-какую выгоду ктиторы тоже имели, как и нынешние спонсоры. Изображения ктиторов даже висели в церквях, обязательно с храмом в руке. Но это я так… блеснул словечком… – Май улыбнулся. – Конечно, не плохо бы найти спонсора, человека или юридическое лицо. – Он расстегнул свой рюкзак и добавил: – Вы побродите вокруг, внутрь только не заходите: что-нибудь может обрушиться. А я сделаю несколько фотографий для нашей фирмы. Может, руководство поищет этого самого спонсора…

Я пошла вокруг храма. Да-а-а-а… издалека он выглядел куда приличнее. Вблизи было видно, как искрошилась кирпичная кладка, как ржавы и погнуты остатки купола. Тем не менее от храма веяло благостью и покоем. Или мне так казалось. Или хотелось, чтобы было так.

Несмотря на запрет заходить внутрь, я все же протиснулась в пролом в стене, когда поняла, что Май со своего положения меня не сможет увидеть. Передвигаться внутри храма было невозможно. Растрескавшийся пол был завален кирпичами, камнями, гнутой арматурой. Сквозь щели дыбились клочья прошлогодней бурой осоки и какая-то малосимпатичная новая трава. Я оглядела внутренние стены. Они, так же, как и внешние, являли собой искрошенную кирпичную кладку, с которой кое-где свисали лохмотья грязной штукатурки. Я уже совсем собралась выбраться наружу, когда мне показалось, будто на меня кто-то смотрит. Я тут же приготовилась повиниться перед Маем за то, что залезла-таки внутрь храма, вопреки запрету, но его рядом не было. Я с опаской повертела головой и на одной из стен заметила изображение какого-то лика. Тут уж никакой запрет меня бы не смог остановить. Мне пришлось пробираться по внутреннему периметру храма, так как пересечь его по диагонали было невозможно. Я приблизилась к сохранившемуся фрагменту старинной росписи. С грязно-серого клока штукатурки на меня смотрели огромные, печальные глаза Богоматери. Похоже, покров на ее голове когда-то был красным, теперь же едва розовел. Я никак не могла отвести глаз от этого лика. Мне казалось, что Богоматерь все-все обо мне знала, и потому ее взгляд был укоряющим. Я – мужняя жена – явилась под ее светлые очи с чужим мужчиной… И как посмела? Но я ведь еще ничего… Мы приехали сюда просто друзьями, а когда вернемся в Петербург, расстанемся навсегда…

Мне вдруг стало невыносимо грустно. Я отвела глаза от образа Богородицы и стала пробираться к пролому в стене. Споткнувшись о ржавый крюк, торчащий из каменной глыбы, я не удержала равновесия, упала на одно колено и здорово его ушибла. Неужели Богоматерь таким образом дает мне понять, что я делаю нечто предосудительное и потому буду и впредь обдирать себе колени, рвать душу? Да… я поняла… Мне ничего нельзя…

Когда вернулась к тому месту, где, прижавшись друг другу, стояли наши вещи, Мая я не увидела и сразу испугалась до дрожи в руках и коленях. Я не хочу его терять! Я хочу, чтобы он все время был рядом! Я готова падать и падать, и расшибаться в кровь, до самой кости, только бы быть с ним! Прости меня, Богородица! Впрочем… Я все это зря… Тому мужчине, который бегает с фотоаппаратом вокруг храма, ничего такого с моей стороны не нужно!

Май вылез из одного из оконных провалов. И как мы с ним не столкнулись внутри здания? Он сделал это по-мужски грациозно. Потом с силой оттолкнулся от искрошенного подоконника и, легко перепрыгнув канаву, заполненную кирпичами и всяким хламом, оказался недалеко от меня. Еще раз повернулся к полуразрушенной постройке, присел и сделал ее снимок снизу, потом поднялся во весь свой рост и сфотографировал останки купола. Я невольно любовалась его сильным, гибким телом, длинными ногами, резко очерченным профилем. Это был мужчина моей мечты! Да, именно о таком мне мечталось в юности, тогда, когда можно было мечтать о чем угодно, поскольку еще не знаешь, что вовсе не все в этой жизни будет тебе доступно. Сейчас-то я точно знала, что мечтать о Мае мне не стоит. Богоматерь весьма прозрачно мне на это намекнула. У меня есть муж, к которому я вернусь, когда истекут два отпущенных мне дня. Ну и ладно! И хватит себя изводить!

– А вы видели там… – Я махнула рукой в сторону храма. – …лик… кажется, Богоматери…

– Все-таки залезали внутрь! – Май погрозил мне пальцем. – Это очень опасно, Галя!

– Так вы видели или нет?! – Я не желала говорить про опасность. – Хотите, покажу?!

– Не надо! Я видел! Даже сфотографировал… Может, получится восстановить. Это Оранта…

– Оранта? Это которая с поднятыми руками? А как вы догадались?

– Так там же осталось и изображение ладоней! Еле видное, конечно… Сейчас покажу! – Май защелкал кнопками фотоаппарата, а потом протянул его мне. На экране действительно четко видна была одна рука Богоматери. Май сдвинул снимок вправо, и я увидела вторую ладонь.

Надо же, а я и не заметила! Видимо, завороженная укоряющим, как мне показалось, взглядом Богородицы, я уже ничего не хотела рассматривать, могла лишь думать о своей незавидной судьбе. А Богоматерь, оказывается, вовсе не укоряла. Она сочувствовала мне, раскинув в стороны руки с раскрытыми наружу ладонями в традиционном жесте заступнической молитвы.

Солнце, уже клонящееся к закату, облило всю округу мягким жидким золотом. Несколько кудрявых облаков были очерчены сверкающими кантами, кроны деревьев монументально бронзовели, а трава, будто расчесанная гигантским гребнем, своими стебельками и метелочками собралась в аккуратные пряди уже не зеленого, а теплого цвета охры. Прямо медовый рай. По-прежнему было очень тепло, даже, пожалуй, жарковато.

– Может, искупнемся? – предложил Май. – Уж больно душно!

– Где? – зачем-то спросила я, хотя купаться не собиралась нигде – у меня не было с собой купальника.

– Позади разрушенных прихрамовых построек какая-то речушка внизу, под холмом. Я заметил блеск воды… Наверняка чистая. Здесь ни людей, ни дорог, ни предприятий… Пошли?!

Пришлось сказать, что у меня нет купальника.

– Бросьте, – отмахнулся Май, – сейчас у женщин такое красивое белье, что лучше любого купальника будет. И потом… я могу не смотреть…

И я вдруг подумала, что он прав. На мне черные бюстгальтер и трусики без всяких кружевных вставок и опасной прозрачности. Вполне сойдут за купальный костюм. Да, но как потом? Белье же будет мокрым? Да никак! Такая жара, что высохнет… И я решила искупаться. Да здравствует здоровый авантюризм!

С другой стороны храма к реке был довольно крутой спуск, и мне пришлось держаться за руку Мая. Я держалась и готова была таким образом спускаться всю жизнь. Рука была теплая, сухая и твердая. Рука настоящего мужчины. Надо же, какая чушь лезет в голову! Можно подумать, что мой Стас не настоящий мужчина! Разве когда-нибудь я сомневалась в его настоящести или мужественности? Да никогда!

Речушка была узкой и извилистой. К середине лета она наверняка зарастает какой-нибудь болотной травой, сухие остья которой кое-где и сейчас высились из воды, а вдоль берега стояли сплошной шуршащей стеной. Разумеется, в безлюдном месте не было никакого подобия пляжа или хотя бы утоптанной площадки. Но Май, как настоящий исследователь, в нескольких местах раздвинул сухостой и обнаружил полуразрушенные узкие мостки.

– Я так и знал! – радостно воскликнул он. – Должны же были как-то брать воду для храма! Но надо, конечно, быть осторожными: доски, похоже, не очень прочные. Я, пожалуй, зайду так, прямо с берега, а вам помогу пройти по мосткам… Раздеваемся!

Я почувствовала, что краснею, непонятно отчего. Я же не собираюсь раздеваться догола, а белье у меня очень даже целомудренно закрытое и плотное…

Вынырнув из туники, я увидела уже раздетого Мая в темно-синих плавках и расшнурованных кроссовках. Кровь опять так стремительно прилила к лицу, что зазвенело в ушах. Ну надо же, как волнует меня этот мужчина… Между тем, «этот мужчина» принялся своими кроссовками приминать траву у мостков, чтобы можно было и на них взобраться и войти в воду с берега. Пока он был занят этим важным делом, я успела снять обувь и джинсы. Когда Май повернулся ко мне, я находилась уже почти в предобморочном состоянии, но его взгляд меня сразу отрезвил. Он был абсолютно равнодушным. Май не видел во мне женщины. Очень захотелось заплакать.

– Идите сюда! – позвал он.

Изо всех сил сдерживая слезы, подступившие к глазам, я подошла к реке. Окружающее настолько расплылось, смазалось и, казалось, растворилось в слезах, что я почти ничего не видела и без помощи Мая вряд ли смогла бы взобраться на мостки. Вода, в которую неловко плюхнулась, меня все-таки взбодрила. Она показалась холодной только после жары, а потом уже ласкала тело теплыми тонкими струями. Низкое вечернее солнце придало водам цвет старого золота, маленькие, тоже золотистые рыбки, явно не пуганные, легко проплывали между пальцами моих рук, тыкались в шею и грудь. Рыбье спокойствие скоро передалось и мне. И чего я так растревожилась? Будто происходит что-то из ряда вон! На самом деле я просто наслаждаюсь летним вечером, плыву, отдыхаю в медовом раю…

Стояла тишина, нарушаемая лишь всплесками воды, над которой вились стрекозы и какие-то странные насекомые с узкими мохнатыми тельцами и блеклыми мотыльковыми крылышками. Мне было хорошо, не хотелось выходить из воды, но Май в конце концов прервал мою нирвану, в которую я умудрилась-таки впасть.

– Галя, надо бы найти где поужинать! Вы хотите есть?

Я повернула голову на его голос. Май уже стоял на берегу, высокий, стройный, загорелый… Внутри меня опять что-то стронулось с места и грозило очередной раз привести не в лучшее состояние, и потому я постаралась сосредоточится на своих ощущениях. Хотела ли я есть? Пожалуй, нет… Но раз ему хочется…

– Да, пожалуй, надо бы поесть! – крикнула я и поплыла к мосткам.

Май помог мне выйти, совершенно на меня не глядя, и я подумала, что, если бы на мне вообще не было белья, он этого и не заметил бы. Я заставила себя не огорчаться этому. Кроме Стаса, никакие мужчины мной никогда не интересовались, и потому… Впрочем, выяснилось, что и Стаса я не слишком интересовала… Чего уж ждать от Мая… Стоп! Хватит душераздирающих мыслей! Я отдыхаю! Отдыхаю! И все!!!

Мы, скрываясь друг от друга в кустах, выжали свое белье, немножко постояли молча, расставив руки и закрыв глаза, на жарком солнце, несколько пообсохли и принялись одеваться.

Кафе в Брилеве было только одно – привокзальное. Называлось оно незамысловато – «Василек». Наверняка родилось здесь еще в советские времена, когда и была мода на подобные названия: «Василек», «Огонек», «Ромашка»… Конечно, стены заведения уже были выложены современной голубоватой плиткой с бордюром из цветов, отдаленно напоминающих васильки, а столы со стульями были пластиковыми, но несокрушимый дух советского общепита, который я помнила с детства, не смогли из него выдуть никакие ветра перемен.

Май пытался посоветоваться со мной на предмет того, что заказать, но я отмахнулась, заявив, что целиком на него полагаюсь. Если бы я была этому человеку хоть чуточку интересна, возможно, он все-таки принялся бы со мной обсуждать меню, но он позвал официантку и сделал заказ. Я по-прежнему не интересовала Мая как женщина. Он видел во мне лишь попутчика условно среднего рода.

Надо признаться, что я неожиданно для себя сильно опьянела. К мясному стейку, оказавшемуся на удивление вкусным, нам принесли какое-то красное вино, кисловатое и терпкое. Я в винах никогда не разбиралась, но догадалась, что оно было сухое. Обрадовавшись тому, что Май не заказал водки или коньяка, я, видимо, переусердствовала и выпила лишнего. Может быть, конечно, сказалась усталость, а также тревоги и переживания сегодняшнего непростого дня. Когда вкусное мясо закончилось, мне сначала стало жаль, что больше совершенно нечего съесть, потом гораздо больше стало жалко себя, такую невыразительную, неинтересную, никому не нужную. По щеке поползла слеза. Ее Май заметил и опять сказал то, что сегодня я от него уже слышала:

– Не переживайте так! Все уладится, вот увидите!

– Послушайте! Зачем вы мне все время говорите одно и то же?! Я и так понимаю, что вам нет до меня никакого дела, но хоть из чистой вежливости могли бы как-нибудь разнообразить свои утешения! – одним духом выпалила я.

– Да?! – Май посмотрел на меня с удивлением и сочувствием. – И что бы вы хотели, чтобы я сказал?

– Лучше ничего, чем дежурные фразы… – Из другого глаза выкатилась еще одна слеза, и я слизнула ее языком с губ, как делала Наташина дочка Маришка, когда капризничала.

– Но вы же плачете…

– Подумаешь… поплачу и перестану… – отозвалась я, но поскольку плакать только начала, то могла пока не переставать, что и сделала. Слезы полились неудержимо. Я всхлипывала и сморкалась в салфетки, которые услужливо подавал Май.

– Вы, наверно, думаете, что самая несчастная в этом мире, да? – не выдержав, спросил Май.

– Ну что вы! – зло прорыдала я. – Есть ведь еще голодающие в разных гетто, раковые больные, приговоренные к смертной казни, а также малые народы Крайнего Севера, где очень холодно даже сейчас… Куда мне до них!

Я видела, что Май подавил улыбку, боясь меня расстроить еще больше, а меня уже понесло:

– Что вы, мужчины, понимаете в женских несчастьях! Вам то дачу достроить надо, то адронный коллайдер, то футбол посмотреть по ящику, то на войну сходить… А как только освобождается время от этих важных дел, вам гламурных красоток подавай! А что же делать нам, негламурным, некрасивым и убогим?!

– Ну что вы такое говорите, Галя?! – возмутился Май, как мне показалось, очень неискренне. – Вы вовсе не убогая и… достаточно хороши собой…

– Да ну! – Я даже перестала лить слезы. – Я до того хороша собой, что вы меня даже не заметили в электричке! Я невидимка!!!

– Как не заметил?! Ерунда какая-то…

– Нет, не ерунда! Мы с вами вместе ехали из Питера в Ключарево! Ну… то есть вы гораздо позже зашли… на какой-то станции… Помните?

Май наморщил лоб, пытаясь вспомнить, а потом сказал:

– Ну да… Я от Питера ехал в одном вагоне, а потом в него завалились подростки, шумели, орали, песни дурацкие голосили… Мне все это не понравилось, вот я и перешел в другой вагон… Хотя бы в конце пути хотел отдохнуть от их ора…

– Ну вот! Перешли в наш вагон и уселись прямо напротив меня! Мы до самого Ключарева просидели рядом, глаза в глаза, но вы меня, как говорится, в упор не видели! – Я помахала перед его лицом ладонью с растопыренными пальцами. – И когда вы пришли просить сдать комнату, меня даже не вспомнили! Вот такая я красавица!

– Я… я просто был очень расстроен… одним делом… – Май явно смутился. – Да и устал сильно на работе…

– Допускаю! Но, согласитесь, если бы напротив вас в электричке уселась длинноногая красотка только-только из солярия, у вас как рукой сняло бы и расстройство, и усталость!

– Вы не правы! Все вовсе…

– Тоже допускаю! – гневно перебила я его. – Но вы сразу вспомнили бы меня, когда хотели снять жилье, если бы я была хоть немного милее, чем есть на самом деле! Разве не так?!

– Галя, перестаньте, – тихо сказал Май и прижал к столу ладонью мою руку, которой я выделывала перед его лицом очередной замысловатый пируэт. – На нас уже обращают внимание…

– Да ну и что! – Я отбросила его руку. – Кто тут нас знает-то?! Пусть думают, что хотят!

– Ну… в общем-то, верно… – согласился он и, поднимаясь с места, добавил: – Подождите, я расплачусь.

Май вышел из-за стола и отправился к стойке, из-за которой за нами действительно с большим любопытством наблюдали парень, возможно, бармен, и наша официантка. Я несколько приосанилась. Пусть они думают, что мы поссорившаяся семейная пара. Официантка явно завидует тому, что у меня такой мужчина. Вот и пусть! И нечего ему строить глазки! Бесполезно! Мы сейчас отсюда уйдем, и Май никогда больше не вспомнит эту официантку. А меня он теперь уж долго не забудет! Даже в плохом всегда можно найти что-то хорошее!

Уже на улице Май совершенно спокойным голосом, будто и не было моей пьяной истерики, сказал:

– Как я и думал, за железной дорогой, у шоссе, есть мотель. Мне в кафе объяснили, как туда пройти. Там можно переночевать.

– Вы снимете два номера? – запальчиво спросила я.

– Как скажете… – ответил он, глядя себе под ноги.

– А что мне еще сказать? – опять взвилась я. – Я же вас как женщина совершенно не интересую! Я вообще никого не интересую как женщина! Даже собственного мужа, как оказалось, никогда не интересовала…

Май посмотрел на меня с непонятным выражением лица, и мы больше не разговаривали до самого мотеля, даже когда долго поднимались на виадук и спускались с него.

Он снял один номер. Я почему-то испугалась. Хмель от сухого вина уже почти выветрился, и мне было стыдно за свое поведение. Видимо, после моей истерики Май решил, что как порядочный человек обязательно должен со мной переспать. У меня все внутри похолодело.

Когда мы оказались вдвоем в безликом номере мотеля с широкой кроватью, застеленной ярким синтетическим покрывалом с огненно-оранжевыми маками, мой спутник первым делом задернул такие же безвкусные шторы на окнах, и я испугалась еще сильней.

– Вы мне ничего не должны… – выдавила я с трудом.

– Я знаю, – ответил он.

Повисла тишина. Я сидела на краешке весьма ненадежного стула, который слабо поскрипывал под весом моего тела, хотя я, как мне казалось, вообще не шевелилась. Май, обхватив голову руками, расположился на своем рюкзаке. Похоже, нам обоим было неловко, и мы оба не знали, как себя вести дальше. Первой не выдержала я и проговорила сквозь зубы:

– А не надо было меня с собой звать…

– Наверно, не надо было… Я не подумал, что…

– Что?! – Я почему-то опять рассердилась. – Вы не подумали, что как-то придется проводить со мной ночь?!

– А что ее проводить… Я думал, что мы останемся на природе, а вы… И я подумал, что вам надо…

Он замолчал.

– Вы не подумали, что мне захочется с вами в постель, так?! – выкрикнула я, срываясь на самый отвратительный визг.

Он что-то хотел сказать, но я не дала. Меня опять понесло, и моя трезвая истерика, наверно, казалась со стороны еще отвратительней пьяной, но мне было все равно. Мне надо было выговориться, выкричаться, исповедаться…

– Да! Да! Да! Вы мне понравились еще тогда в электричке, когда меня совсем не замечали! Я поэтому и сдала вам комнату, хотя никогда раньше мы комнат никому не сдавали! Но я ничего такого не хотела! Ничего! Просто побыть какое-то время рядом с мужчиной, который понравился! В этом нет ничего дурного! И вы пожили бы у меня и уехали бы спокойно, если бы не сплетни, если бы не Катерина… А более всего… если бы не Стас! Если бы не Стас… Если бы он мне сказал, что любит меня, я забыла бы вас очень быстро! Честное слово! Но он не сказал! Не сказал! Он вообще, оказывается, меня никогда не любил! Можете себе такое представить! Я потому и собралась уехать… А тут вы! Опять вы! И приглашаете с собой, но на меня по-прежнему не смотрите, будто я – не я! Будто я не женщина!

Я вскочила со своего уже совершенно неприлично расскрипевшегося стула, подлетела к окну, раздернула обратно занавески и, задрав голову вверх, закричала в форточку:

– Все! Все смотрите! Нам нечего скрывать! У нас все целомудренно! Я не женщина! Не женщина! Я пустое место!

Я как раз собиралась выкрикнуть парочку едких ругательств в адрес всех мужчин, но почувствовала на плечах руки Мая. Он держал крепко, но позволил мне развернуться, и я крикнула уже не в форточку, а прямо в его лицо:

– Мне не нужна ваша жалость! Мне не нужно ваше лживое участие! Мне не надо…

На этом я вынуждена была прерваться, поскольку Май закрыл мне рот своими губами. И я сразу сникла. Конечно, можно было бы начать сопротивляться, но это было бы притворством чистой воды. Разве не его поцелуев я хотела? Не этого ли добивалась своими слезами и криками? Надо брать то, что он мне решил-таки подарить! Пока не передумал!

И я ответила на его поцелуй так истово, как никогда не позволяла себе со Стасом. Нет, неправильно… Я просто не знала, что так могу себе позволить… Опять не то! Я вообще не знала, что могу так… Конечно, Май меня просто пожалел, но я отозвалась на его участие всем своим женским естеством. Мой трепет, мое страстное желание не могли не передаться ему. И мы в четыре руки принялись стаскивать друг с друга одежды. И зачем же мы так оделись? До чего же плохо поддавалась ему моя туника! Пояс застрял в кулиске и никак не позволял ее снять. Когда я уже была готова разодрать в клочья тонкий батист, пояс вдруг ослабел, и Май двумя быстрыми движениями снял с меня эту одежку через голову. Потом пришлось повозиться с тугим ремнем на его джинсах. Наши руки без конца сталкивались: сначала на пряжке, потом на молнии джинсов. Мы мешали друг другу, а чем больше мешали, тем более росло нетерпение, и потому, когда мне наконец удалось прижаться к его обнаженному телу, я чуть не расплакалась от облегчения. Да, вот так… От облегчения: мне уже не надо было желать чужого мужчину и страдать от унижения. Этот мужчина был сейчас в полной моей власти. Я это понимала, я это чувствовала. В нашей телесной схватке меня не подавляли, мне позволяли главенствовать, быть ведущей. У меня перехватывало дыхание от новизны ощущений. Я была так наэлектризована, взбудоражена и переполнена, что в самый острый, пиковый момент из моей груди вырвались настоящие рыдания.

– Что?! Что-то не так? – испугался Май.

– Все так… так… – сквозь всхлипы ответила я. – Медовый рай…

– Медовый рай? – с удивлением повторил он.

– Солнце… там на реке… Его лучи окрасили все вокруг в цвет меда: и траву, и листья, и цветы… И река была, как мед… Я плыла в меду… А сейчас еще и сладко… Ты – медовый мужчина…

Май откинулся на спину и произнес фразу, совершенно не попадающую в медовый контекст:

– Наверно, надо было как-то предохраниться…

– Нет… – односложно отозвалась я.

– То есть ты?..

– То есть я никогда не предъявлю тебе никаких претензий.

– Да я не об этом… Не о претензиях… Не хотелось бы для тебя никаких осложнений… Как-то я упустил…

Я рассмеялась и, продолжая хохотать, спросила:

– А ты всегда носишь с собой предохранительные средства? На всякий такой случай, да?

– Нет… – Май смутился. – У меня этого… нет… Сейчас нет…

– Ай-ай-ай! Какой непредусмотрительный рыбак! А вдруг ты выловил бы золотую рыбку, которая обернулась бы прекрасной женщиной и возжелала бы тебя! Или какая-нибудь лягушка-царевна подвернулась! А ты не готов по полной форме!

– Да у них своих средств полно, я думаю… Волшебных всяких…

Май наконец рассмеялся сам, навис надо мной, легким прикосновением отвел от моего лица спутанные волосы и произнес:

– А ты была не хуже золотой рыбки – владычицы морской! А уж всякие лягушки тебе наверняка и в подметки не годятся!

Я захлестнула его шею руками, притянула к себе, и все началось сначала. А потом он как-то вмиг заснул. Я лежала в его объятиях и думала о том, что только сегодня родилась настоящей женщиной. Мне и со Стасом всегда было неплохо в постели, но в самый первый раз я, неопытная и даже до того никем не целованная, испытывала лишь любопытство перед предстоящим процессом соития с мужчиной. Потом во вкус, конечно, вошла, но никогда особенно не старалась для мужа. Не потому, что считала это постыдным или недостойным, – мне казалось, что у нас все гармонично, раз Стас мной доволен. А может, он и не был доволен? Может, он в постели со мной испытывал смертельную скуку? А я, оказывается, могу быть чуть ли не владычицей морскою… Но могла ли ею быть со Стасом? Пожалуй, не могла… Сегодня должна со всей очевидностью признать, что никогда не любила его… А он меня… И что теперь со всем этим делать?

Я не помню, на каких трагических размышлениях заснула. Проснулась, тут же вспомнила, что произошло накануне, но в постели Мая не обнаружила. Вот как… Ну что ж… По-другому и быть не могло. Я ему навязалась, и он сбежал, как только представилась такая возможность. Всплакнуть по этому поводу мне не удалось, потому что из крохотной душевой вышел Май с мокрыми волосами.

– Проснулась? – спросил он с улыбкой.

Я кивнула, хотя это и так было совершенно очевидно, и тут же увидела и его одежду на стуле, и рюкзак у стены, и футляр с удочками, а на прикроватной тумбочке – часы. Он никуда не собирался уходить. По крайней мере, утром.

Май присел на кровать, глядя на меня смущенно и даже, как мне показалось, с ощущением вины. Я погладила его руку, которой он опирался на постель, и сказала:

– Все хорошо. Не переживай. Я ничего от тебя не потребую. – И добавила, выразительно разделив на слоги: – Ни-ког-да!

– Ты не о том… – начал он, но я, приподнявшись, закрыла его рот рукой. Мне не хотелось, чтобы он оправдывался, извинялся или, что еще хуже, сказал что-нибудь такое, что могло разрушить очарование утра после ночи, проведенной с желанным мужчиной.

Он поцеловал мою ладонь, а я забросала его вопросами:

– Что мы будем делать сегодня? Сколько у нас времени? Когда тебе нужно ехать в Питер?

– Часов в восемь уже надо быть дома. Так что у нас еще целый день впереди. Предлагаю перекусить – тут, в мотеле, есть маленькая кафешка… А потом, может быть, махнем на твою медовую реку, искупаемся еще? День опять обещает быть жарким.

И мы отправились в кафе. Мы завтракали кофе и булочками с вареной сгущенкой, разогретыми в микроволновке, и болтали о всяких пустяках. Вообще-то, я довольно серьезная женщина, и пустяки – не мой профиль, но рядом с Маем я становилась другой, не похожей на себя прежнюю. Я будто наконец освободилась от кокона самоконтроля. Я просто жила и отчаянно наслаждалась этим процессом. Мне было очень хорошо, и я жалела только о том, что времени у нас не так уж и много. Мы проснулись настолько поздно, что наш завтрак вполне мог бы быть обедом.

Допив кофе, мы отправились на реку. Стоял жаркий безветренный полдень. В небе, будто опрокинутом на нас ярко-голубой чашей, не было ни облачка, в воздухе звенели невидимые насекомые, пахло нагретой травой. В начале июня она еще не успела пропылиться насквозь и потому источала тонкий свежий аромат. Я не знала названий цветов, которые стелились под ноги. Желтовато-зеленый венчик неприметного цветочка, который я сорвала по пути, тоже пах медом. Или теперь все, связанное с Маем, будет иметь для меня сладковатый медовый запах?

Мы не стали подниматься к храму, а сразу пошли к реке на наше вчерашнее место, где возле воды сухостой так и остался примятым. Здесь, как и у разрушенного храма, по-прежнему не было ни души. Я сняла туничку, сбросила брюки и потом, чуть помедлив, сняла белье. Кого мне теперь стесняться? Май пусть смотрит на меня и вспоминает прошедшую ночь. Нам обоим было хорошо, и, может быть, он…

Я не дала мысленным образам перелиться в законченную форму и пошла к мосткам, отчаянно стараясь не глядеть на Мая. Но он все же догнал меня и помог спуститься с мостков. Вода, как всегда бывает даже в самую жаркую погоду, слегка обожгла холодом, но потом, как и вчера вечером, мягко обволокла тело теплыми струями. Я легла на воду – на спину, закрыв глаза, и в состоянии полного блаженства отдалась слабому течению.

– Галя! Будь осторожна! Тебя унесет! Неизвестно, какой дальше берег! – услышала я крик Мая, развернулась и увидела, что меня действительно уже унесло от мостков на приличное расстояние. И я поплыла назад, с удовольствием работая руками и ногами. Возле Мая остановилась и хотела встать, но дна не было, я ушла под воду, потом вынырнула, отфыркиваясь и смеясь.

– Глубоко как! – восхитилась я. – Неожиданно!

– Да, тут дна не достать. – Май вдруг подплыл ко мне, обнял и поцеловал в губы. Мы вдвоем ушли под воду, потом разом вынырнули, снова поцеловались, опять погрузились с головой, а когда очередной раз вынырнули, он предложил: – Может, на берег?

Я не могла не согласиться, потому что поняла, что он тоже обнажен и так же, как я, желает повторения того, что было нынешней ночью.

Никакой подстилки у нас не было, и потому мы просто утонули в июньских травах. И когда я, запрокинув голову, была настигнута чувственным взрывом, мне прямо в рот забрался венчик ромашки.

– Ты погляди, сколько тут ромашек… – прошептала я, когда мы уже просто лежали рядом.

Май ничего не сказал, только улыбнулся с закрытыми глазами. Я поднялась с травы и принялась собирать ромашки, потом села рядом с Маем и начала плести венок. Когда он наконец соизволил открыть глаза, венок был почти готов, но возле меня еще лежал целый ворох цветов.

– Боже! Какая картина! Да ты просто фея лета! Июньская нимфа! – воскликнул Май. – Погоди-ка! – Он метнулся к нашим вещам, вытащил фотоаппарат и принялся меня фотографировать. Я не позировала, я просто плела венок. Потом я надела его на голову, и тут уж он предложил мне принять несколько красивых поз. Я не сопротивлялась. Я была его феей, его нимфой. Жаль, что только лишь на один этот день. Май фотографировал и фотографировал до тех пор, пока я не отняла у него фотоаппарат. Мы опять прижались друг к другу обнаженными горячими телами.

– У тебя кожа медового цвета, – сказал он.

– Я же говорила: здесь все медовое… – отозвалась я. – Медово-ромашковый рай…

Потом мы еще купались нагишом, загорали, целовались, снова сплетали в узел наши тела, после снова купались, обнимались в воде, тонули, выныривали, хохотали, снова обнимались. Посидели немного на мостках, болтая в воде ногами. Я попыталась поймать хоть одну стрекозу. Май мне помогал. Но поймать стрекозу не удалось ни ему, ни мне. Захотели обняться на ветхих мостках, что вроде бы поначалу даже получилось, но в самый ответственный момент крайняя доска надломилась, и мы рухнули в воду, подняв фонтан брызг. Когда выбрались на берег, Май увидел, что я слегка оцарапала спину, приник к царапине губами, и все началось снова…

Мы очнулись, когда на часах Мая была уже половина пятого. Он присвистнул и предложил поспешить в мотель, чтобы забрать вещи, перекусить и узнать расписание электричек. Что мне было делать? Я не могла предложить ему остаться в медовом раю навсегда. Эротическая сказка закончилась. Май стал собранным и серьезным. Моя улыбка тоже сразу исчезла. Мы одевались, не глядя друг на друга. Впрочем, я иногда бросала на него взгляды, но он, казалось, не замечал их.

– Готова? – спросил Май, когда завязал шнурки своих кроссовок.

– Да, – отозвалась я.

– Двинули! – скомандовал он и первым начал подниматься на холм. Потом сообразил, что надо бы подать мне руку, но я уже была вровень с ним и в помощи не нуждалась. Май смущенно сжал ладонь в кулак и тут же сосредоточился на подъеме. Надо ли говорить, как тяжело было у меня на душе. Яркие краски лета словно мгновенно выцвели. Насекомые, которые только что сладко звенели, теперь самым отвратительным образом жужжали и липли к разгоряченной коже. Было душно и пыльно. Храм показался мне грудой изъеденных временем и непогодой кирпичей, а белые шапки цветов на кустах у мотеля пахнули в лицо чем-то удушающе медицинским. Все в этом мире переменилось в какие-то двадцать минут. Я подумала, что эта перемена могла бы произойти и раньше. Например, если бы в наше уединение на реке вдруг завернули другие купальщики, мы, обнаженные и несколько придурковатые в сочиненном для себя временном блаженстве, могли показаться чудовищно пошлыми сначала им, а потом и нам самим. Или если взглянуть на наше соитие в номере мотеля… Далеко не юный мужчина и некрасивая тетка сплелись в клубок на желтоватом, застиранном белье затрапезной гостиницы при дороге… Как же все относительно… Как же все… нехорошо…

Мы пообедали жидким холодным борщом и неким подобием гуляша. Хороша была только минеральная вода в бутылках, да и то, наверное, потому, что ее только что достали из холодильника. Как выяснилось, уехать в Питер можно было либо через полчаса, либо в 21.00. Поскольку Май собирался вернуться домой не позже восьми, мы поскорее закончили свой простенький обед и поспешили покупать билеты.

В электричке ехали большей частью молча. Несколько раз перекинулись ничего не значащими фразами, а потом Май задремал, привалившись к вагонной стенке. Он спал красиво, не разевая рта и не капая слюной, но я, разглядывая его, еще раз убедилась в том, что у него самое обыкновенное среднестатистическое лицо, пожалуй, даже не слишком запоминающееся. Конечно, он высокого роста, стройный и гибкий, что сразу позволяет зачислить на его счет приличное количество очков, но таких мужчин не так уж мало в Петербурге. Что он за человек, я так и не разобралась. Разве можно было это успеть сделать за такое короткое время нашего знакомства…

Человек, который так неожиданно на два дня стал моим любовником, проспал до самого Петербурга. Конечно, я могла бы его разбудить, но понимала, что ни к чему хорошему это не приведет. Между нами уже пролегла разделительная полоса, через которую мне хода, похоже, не будет. Он не позволит. Я это чувствовала. Было ли мне больно или обидно? Пожалуй, нет… Я не строила относительно Мая никаких далекоидущих планов. Я знала, что все будет происходить именно так. Да и он не делал мне никаких авансов. Я отдалась ему только на эти два дня. Может быть, зря? Нет… Как там гласит еще одна народная мудрость: лучше сожалеть о содеянном, чем о том, что не сделано! Вот! Май разбудил во мне женщину. Может быть, это плохо? Я буду теперь мечтать о таком мужчине, как он, а у меня есть свой – Стас… И мне совсем не хочется к нему в постель… Но ведь вполне вероятно, что и мужу не хочется в постель со мной, и, возможно, не только теперь, после нашей ссоры, а уже давно… Какой мужчина радовался бы такой безынициативной холодной лягушке, какой я была? Никакой! Неужели и у Стаса есть любовница? Задевает ли меня это? Нисколько! После того праздника, который был у меня на реке возле разрушенного храма в Брилеве, задеть меня уже никогда ничто не сможет. И если Май не будет рядом со мной, то все равно кто будет…

Когда мы уже ехали мимо перрона питерского вокзала, я разбудила Мая.

– Что? Как? Мы уже приехали? Так быстро? – засыпал меня вопросами он.

Поскольку электричка почти сразу и остановилась, мы подхватили свои вещи и пошли к выходу. Я видела, что Май еще никак не отойдет ото сна, и не задавала вопросов. Когда мы подошли к метро, он спросил, до какой станции мне ехать. Я могла бы назвать станцию и спуститься с ним в метро, но намеренно не стала этого делать. Мне надо было протестировать его сейчас же, немедленно, и я ответила:

– Мне лучше на троллейбусе… Я пойду…

– Ну… а мне надо на метро… – неуверенно проговорил Май.

Можно было бы прозрачно намекнуть, что он мог бы добиться нового свидания, но я не могла этого сделать. Он и так пожалел несчастную женщину. А она ему в награду за это устроила эротическую феерию. Пусть даже не догадывается о том, что эта феерия была для меня первой в жизни и, скорее всего, останется последней. Пусть вспоминает владычицу морскую и фею ромашек.

– Да-да… Конечно… – бросила я ему через плечо, уже развернувшись в сторону остановки троллейбусов. – Всего хорошего… Пока… – И окончательно отвернула от него лицо, и ускорила шаг, и ни разу не посмотрела назад. Я не хотела видеть спускающихся в метро людей, которым не мешал Май. Его, конечно же, уже не было на ступеньках. Он же не остановил меня ни жестом, ни окриком. Все кончено. Только не плакать! И ни о чем не жалеть! Судьба и так преподнесла мне царский подарок!

Стас с похоронным лицом сидел в кухне и курил. Щеки его ввалились, глаза утонули в болезненно-коричневых кругах. Похоже, что эти два дня он ничего не ел или ел, но очень мало. Лопатки под майкой выступали острыми клиньями и напоминали обломанные крылья. Тарелка была полна окурков, в квартире стоял никотиновый смрад. Стас никогда не курил при мне. Похоже, он сильно был не в себе. Неужели все-таки муж обо мне беспокоился? Может, я погорячилась с выводами? Может, Стас меня все-таки любит, в чем и убедился в мое отсутствие, иначе чего бы ему столько курить? Осмотревшись на всякий случай вокруг повнимательнее, я не обнаружила ни винных, ни водочных бутылок, что не могло не порадовать.

– Пришла… – как-то невыразительно сказал Стас и сильно затянулся сигаретой. На моих глазах ее третья часть мгновенно превратилась в пепел. – Думал, если завтра не вернешься, придется подавать в розыск… Мало ли что…

Я молчала, привалившись к стене в коридоре, поскольку никак не могла сообразить, что мне лучше сказать, в каких моих словах он нуждается больше всего.

– Ну… хорошо… – опять вынужден был начать он. – Я был не прав. Прости. Но и ты… Впрочем, ладно… Просто прости…

– Да, конечно, – согласилась я без особой радости, чувствуя, что он вовсе не обрадовался тому, что я наконец нашлась. – Только… В общем… предлагаю забыть об этом… обо всем… начисто… будто бы и не было…

– Разумеется, это лучше всего, – так же безразлично подхватил Стас.

Все-таки не любит. Это ясно как день. Или опять ошибаюсь? Возможно, он просто в шоковом состоянии… Я, наверно, с ума сошла бы, если бы Стас пропал на два дня. И как я могла так с ним поступить? Ну, обидевшись, уехала – ладно… Зачем телефон-то выключила, бездушная мерзавка?! С другой стороны, я бросилась бы ему на шею, если бы он пропал на два дня и вдруг нашелся… А он не бросается… Он вообще на меня не смотрит… А может быть, он огорчился, что я нашлась?! Может быть, он уже строил планы, как славно будет жить без меня? А тут нате вам – явилась не запылилась…

Положив сумку на ящик для обуви, я прошла в кухню и первым делом открыла форточку, забрала у Стаса тарелку, в которой он как раз успел загасить сигарету, и высыпала окурки в мусорное ведро. Потом подумала и отправила вслед за окурками и тарелку, свидетельницу мужниных мук.

– Ты ел? – спросила я.

– Нет, – отозвался он.

– Я сейчас что-нибудь приготовлю.

– Конечно. Тебе помочь?

– Не надо.

– Тогда я пока пойду в комнату?

– Иди.

Мы разговаривали с мужем, изо всех сил стараясь не произнести ни одного неосторожного слова, сохраняя неустойчивый пока нейтралитет. В голове же моей крутилась лишь одна мысль: все кончено, все кончено, все кончено. Что терзало Стаса, я не знала. Возможно, он думал: она опять пришла, опять пришла, опять пришла…

Тем не менее я достала из морозилки кусок печени, разморозила в микроволновке и потушила в сметане, как любил муж. Поставив вариться спагетти, нарезала салат из тех овощей, которые нашла в холодильнике, и даже заварила свежий чай – Стас не любил пакетики. Когда ему все же приходилось их использовать, утверждал, что у него полное впечатление, будто он пьет не чай, а густой настой бумаги.

Ужинали мы почти в полном молчании, если не считать дежурных фраз, типа: «подай, пожалуйста, нож»; «не трудно ли тебе достать из холодильника масло». Закончив есть, мы долго и церемонно выясняли, кому мыть посуду, прямо-таки в стиле гоголевских персонажей: «позвольте вам этого не позволить». В конце концов я победила и отправила Стаса к телевизору. Мыла я посуду долго, тщательно споласкивая холодной водой и даже вытирая полотенцем, хотя раньше никогда этого не делала, совала в сушилку, да и все. В конце концов последняя чайная ложка была вытерта и водворена на свое место. Я взглянула на часы – скоро девять, ложиться спать еще рано. Я не знала, как вести себя со Стасом. Раньше этот вопрос меня никогда не заботил. Каждый из нас занимался своим делом, не испытывая никаких неудобств друг перед другом. Теперь все изменилось, испортилось, сломалось. Я прошла в комнату. Стас смотрел в телевизор абсолютно пустыми глазами. Вряд ли он видел то, что было на экране. Во всяком случае, раньше его никогда не интересовало производство одноразовых шприцев. Впрочем, раньше у нас все было по-другому…

Я взяла из шкафа чистое белье, полотенце и со словами «приму душ» торопливо вышла из комнаты. На самом деле я собиралась принять не душ, а ванну, чтобы подольше…

Я лежала в теплой пенистой воде и вспоминала, как несколько часов назад меня обнимали воды речки в Брилеве, название которой мы так и не удосужились узнать. Да! Я вспоминала реку, не Мая. Я вообще больше никогда не буду о нем вспоминать, чтобы… не сойти с ума. Вот сейчас смою с себя его поцелуи и забуду его навсегда.

Я несколько раз вымыла голову, потом намазала волосы специальным укрепляющим гелем и довольно долго держала его на волосах, стараясь вообще ни о чем не думать. И это получалось у меня очень хорошо до тех пор, пока я не провела намыленной мочалкой по своему обнаженному телу. Оно тут же затрепетало и заныло. Я не хотела вспоминать Мая, но мое тело скучало по нему. Ну да ничего! Пройдет и это, как говаривал очень мудрый царь Соломон!

Когда я вернулась в комнату, телевизор был уже выключен, диван раскинут, белье постелено, а сам Стас спал, укрывшись с головой одеялом. Ну… или делал вид, что спит… Я поняла, что он тоже не горел желанием слиться со мной в экстазе. В данный момент это было мне на руку. Я легла рядом с мужем, стараясь не касаться его. Как хорошо, что мы с самого начала спали под разными одеялами. У Стаса была привычка заворачиваться в одеяло с головой, как в кокон, а мне так было жарко спать. Помаявшись какое-то время вдвоем под одним одеялом, мы купили второе.

Сон ко мне не шел, я просто лежала на спине и пялилась в потолок. Стас между тем пошевелился и даже откашлялся. Я поняла, что он тоже не спит. Сначала я хотела отвернуться от него на другой бок и все-таки попытаться сосредоточиться на сне, а потом вдруг решительно откинула свое одеяло, стащила через голову ночную рубашку, потом не без труда выпростала Стасово одеяло из-под его бока и прижалась своим обнаженным телом к его спине. Муж вздрогнул, а я с неудовольствием подумала, что тело не то… Стас был несколько полнее Мая и как-то неприятно мягче. И пахло от него не так… Нет, он пах вовсе не плохо! Но у него был какой-то чужой запах… Мой муж пах чужим человеком! Какой кошмар! Но подумала, что это можно преодолеть и снова привыкнуть… Все же было хорошо раньше: запах Стаса меня всегда устраивал, и его поцелуи – тоже, и объятия… Надо было просто представить, будто мы только-только познакомились, будто впервые в постели…

Стас замер, не шевелясь. Мне было бы легче, если бы он повернулся ко мне, сжал в объятиях и шепнул на ухо что-нибудь ласковое. Или не шепнул, а просто начал бы целовать. Я откликнулась бы! Со всей страстью! Или с желанием страсти… Я бы постаралась… Но муж по-прежнему лежал передо мной мертвой глыбой. Можно было бы, конечно, признать свое поражение и отступить с позором, но я вдруг поняла, что, кроме меня, нашу семью никто не спасет. А спасать надо. Мне надо! У меня, кроме сестры и Стаса, в этом мире никого нет. Наташа замужем, у нее своя семья, и мне просто необходимо во что бы то ни стало сохранить свою. И я поцеловала Стаса между заострившимися лопатками. Он вздрогнул, но так и не повернулся. И тогда я принялась нацеловывать спину и шею мужа так, как никогда не делала прежде. Потом чуть приподнялась и, по-прежнему прижимаясь к нему всем телом, поцеловала его в щеку. Она показалась мне неприятно холодной, и я принялась гладить ее ладонью, чтобы она согрелась. Потом моя рука сместилась к его груди, потом ниже и ниже… И я поняла, что он хочет меня. Или не меня… просто женщину… Но поскольку сейчас рядом с ним я, мне надо было сделать так, чтобы из просто женщины я превратилась в единственно желанную и любимую. И я попыталась повернуть его к себе, и он поддался. Муж уставился на меня с изумлением. А я уже раздевала его, поскольку сам он не собирался мне помогать. Я видела, чувствовала, что он уже не может отвернуться от меня. Наконец он сдался и обнял меня. Мы стали целоваться со страстью, запойно. Я ловила себя на том, что в наших объятиях было что-то апокалиптически отчаянное, истерически прощальное, мы будто сливались друг с другом в последний раз, пытаясь напоследок отдать друг другу все, что имелось в нашем арсенале чувственного, первородного, откровенно бесстыдного и удалого. И мой сдержанный и суровый муж стонал от наслаждения, выгибался дугой и требовал новых изощренных ласк, и я ему их дарила, а потом он заставлял меня кричать от физического восторга и удовлетворения. От поцелуев распухли губы, тело ломило от немыслимых поз, но мы никак не могли оторваться друг от друга. Сдались только тогда, когда тела уже не могли откликаться на ласки. Мы выпили друг друга до дна.

Стас заснул мгновенно, как только я разжала объятия, прямо на скомканном белье. Ко мне сон по-прежнему не шел. Кожа горела, внутри будто крутился огненный шар, не давая покоя и не позволяя расслабиться. Я размышляла о том, что только что происходило между мной и мужем. Вряд ли это можно назвать любовью… В нашем слиянии друг с другом и способах взаимного удовлетворения было нечто спортивно-техническое, будто секс на спор – кто кого вперед доведет до изнеможения. Получилось, что я в этом преуспела более мужа. Так завелась, что, не усни Стас, возможно, слегка передохнув, могла бы еще долго продолжать в том же духе. Но была ли я счастлива этим? Ничуть… Никакая супертехника секса не сравнится с самыми простыми объятиями любимого человека. И с непростыми – тоже… С любимым все приобретает совсем другой смысл. Пришлось сделать окончательный и неутешительный вывод: я не люблю мужа – хорошего и порядочного человека. С ним я только что предавалась отчаянному сексу с горя, по той простой причине, что с любимым человеком, Маем Лазовитым, нам никогда не быть вместе. А раз не быть, то… То что? А то! Будем со Стасом утешать друг друга так, как можем, как только что практиковали… Другого нам все равно не дано. Возможно, следующей ночью Стасу захочется повторить со мной то, что происходило сегодня. Возможно, я откликнусь с такой же страстью. Возможно, мы найдем в этом удовлетворение, что станет заменой любви или в конце концов в любовь преобразуется. А что? Такое бывает! В скольких романах написано, как женщины умудрялись полюбить тех, за кого их выдавали замуж насильно. У меня перед ними преимущество – я вышла замуж сознательно, как мне казалось, по любви. Надо постараться ее добиться! Стас – хороший человек и достоин самой крепкой любви!

Когда я проснулась утром, муж уже ушел на работу. Вместо того, чтобы начать взращивать в себе любовь к нему, как собиралась ночью, я неприлично обрадовалась тому, что его уже нет рядом. Ну ничего… Я начну взращивать немного позже, пока есть другие дела.

Мой отпуск, который я планировала провести на даче, разумеется, еще продолжался, но ехать обратно в Ключарево я категорически больше не хотела. Там все будет мне напоминать о Мае. Я же решила начать новую жизнь! И начну! И непременно склею разбитую чашу нашей со Стасом семейной жизни, и она станет краше прежней. Итак! С чего же мне начать сегодняшний день? Пожалуй, надо разобрать сумку, с которой приехала, чтобы она тоже мне ни о чем ненужном не напоминала.

Самым первым я вытащила халат. И зачем я его сунула в сумку? Я же в нем хожу только на даче. Решив простирнуть халат, я в скомканном виде понесла его в корзину для грязного белья. Рука нащупала что-то твердое внутри комка, и я вспомнила, что положила в карман страз, отлетевший от какого-то украшения свекрови. Поскольку она очень трепетно к ним относилась, я решила ей позвонить, чтобы сказать, что нашла потерянный ею кристаллик. Когда уже набрала номер, сообразила, что свекровь наверняка набросится на меня с упреками на предмет того, где я пропадала два дня. Но отключаться уже не было смысла – Надежда Степановна все равно увидит, что я ей звонила.

– Алло-о-о, – как всегда, очень жеманно протянула свекровь.

Между прочим, я всегда удивлялась, каким образом эта кокетливая, взбалмошная и несколько вульгарная женщина умудрилась воспитать такого серьезного и где-то даже сурового сына. Возможно, конечно, воспитание шло от противного. Я тут же решила начать с потерянной бусины, чтобы сразу увести Надежду Степановну от обсуждения моей персоны и поступков, но она, похоже, вовсе и не собиралась обсуждать мое двухдневное отсутствие.

– Какие могут быть стразы, Галя? Что ты такое говоришь? Неужели трудно запомнить, что я подделок давно не ношу? На мне всегда только натуральные камни, как хочет Стас. И в последний раз я была у вас на даче в ожерелье из настоящих кораллов. С ним все в порядке! Ты мне лучше скажи, почему сын не в духе? Как ни позвоню ему, рявкает, будто с цепи сорвавшийся пес! Вы что, поссорились?

Стало понятно, что о моих подвигах Стас ей не рассказывал. Вообще-то можно было это предположить. Муж любил мать, но относился к ней с иронией и никогда не посвящал в свои проблемы.

– Нет, Надежда Степановна, мы не ссорились, – самым бодрым голосом отрапортовала я, – просто у Стаса сейчас много работы. Вот он на всех и срывается.

– Ну, ты бы с ним как-нибудь поговорила. Ласково, как мы, женщины, умеем. Мол, всех денег не заработаешь и тому подобное… Скажи, что переживаешь за него, приголубь… Да что мне тебя учить! Думаю, сама знаешь, как следует поступать в подобных случаях.

Я поняла, что свекровь куда-то торопится, а то непременно стала бы меня учить и растянула бы свои поучительные речи часа на два. Похоже, что мне повезло, и потому я поспешила ее заверить:

– Конечно, знаю, Надежда Степановна! Конечно, сделаю все, что в моих силах!

Переговорив со свекровью, я задумалась о том, что имею в сухом остатке. Бусина не моя и не ее… Значит, ее оставил Май. Видимо, она принадлежала какой-нибудь из его женщин. Может быть, жене. А зачем он ее носил с собой? Кто ж его знает…

Я долго вертела пальцами небольшой кристаллик, любуясь игрой света на гранях, а потом достала связку ключей и за петельку подвесила стразик к кольцу, как маленький брелок. Только-только себя уговорила, что не стоит вспоминать Мая, но, наверно, зря… Почему бы мне не помнить свое коротенькое счастье? Память не помешает мне восстановить теплые отношения с мужем. Что было – прошло, я нахожусь в настоящем, а передо мной лежит будущее, и от меня зависит, каким ему быть.

Тушеной печени у меня еще было достаточно. Я нажарила к ней картошки, с чесноком, как любил Стас. Потом сбегала за квасом и овощами. Мне никогда не нравилась окрошка, но муж ее очень уважал в жаркие дни. После того, как все приготовила для окрошки, испекла еще быстрый пирог с творогом, который Стас тоже очень любил, и заварила чай с бергамотом. Вытереть пыль с мебели и привести в порядок пол было делом недолгим, и после уборки я уселась в комнате в любимое кресло с электронкой в руках, надеясь погрузиться в чтение. Но отвлечься и успокоиться не получалось. Мысли всячески пытались убежать в сторону, но я с упорством возвращала их назад. Получалось, что я не столько читала, сколько боролась с собой. Именно в этот момент треснуло старое зеркало.

То, что я назвала маминым дневником, по большому счету таковым не являлось. Это была специальная книга для записи кулинарных рецептов, в нарядном переплете. У нее была твердая обложка из бордового кожзама с золотым тиснением и твердые листы мелованной бумаги, собранные на стальной спиральке. На первых листах каждого раздела: «Салаты», «Блюда из мяса» и тому подобное – действительно были записаны рецепты, и довольно много. В конце книги, где находились листы для заметок, этих самых заметок тоже было написано приличное количество: и как выводить пятна с обивки мягкой мебели, и как чистить столовые приборы, и каким составом лучше укреплять волосы, и каким полоскать горло при затяжной ангине. Написано это было вовсе не маминой рукой, а бабушкиной. Неужели это бабушка спрятала за старым зеркалом свою книгу? Ну не из-за рецептов же! Я пролистнула многочисленные «Блюда из мяса» и после них напала на те записи, ради которых эта книга, видимо, и была сохранена. Записи, не имеющие никакого отношения к кулинарии и ведению домашнего хозяйства, делала мама. У нее был крупный и смешной детский почерк, который невозможно было спутать ни с чьим.

Ее записи не были дневниковыми. Они велись бессистемно и отрывочно. В них не было имен, фамилий и даже обозначения города, в котором происходили описываемые события. Дат не было тоже, только дни недели. Я бегло просмотрела все. Было понятно, что между записями протекали не только дни или месяцы, но даже годы. Менялись инструменты для письма: сначала мама писала фиолетовыми школьными чернилами советской поры, потом шариковой ручкой. Цвет пасты был разным, изменялся нажим и даже – слегка – почерк. Одно, похоже, оставалось неизменным – чувство огромной любви, которое испытывала мама. Во всяком случае, первые записи просто источали любовь.

Среда.

Я влюбилась в него сразу. Нет! Не так! Сначала я не поняла, что влюбилась. Как можно сразу определить то, что никогда не случалось прежде? Конечно, мне нравились некоторые одноклассники, однокурсники, сослуживцы и просто знакомые молодые и не очень молодые люди, но у меня никогда при виде симпатичного мужского лица не перехватывало дыхания, и поэтому я сначала решила, что просто поперхнулась. Смешно, конечно, но я даже принялась откашливаться. Потом поняла, что это мне не поможет, поскольку дыхание все равно сбивается, когда я смотрю на этого человека. Чтобы не смотреть, я отвернулась к окну. Когда мы подъехали к нужной мне остановке, я поспешила к выходу из автобуса. Краем глаза я видела, что привлекший мой взгляд молодой мужчина тоже пробирается к выходу. Мысли, что он торопится, чтобы успеть за мной, не возникло, но у книжного магазина, куда я собиралась зайти, меня осторожно взяли за рукав. Я обернулась. Мои глаза встретились с глазами того мужчины, и я вдруг поняла, что пропала. Ничего особенного не было в этих глазах, в лице, во всем его облике, но этот человек был МОИМ! У меня опять перехватило дыхание. Я хлопала глазами и ничего не могла сказать. Похоже, что он тоже растерялся, но, поскольку проявлять инициативу положено все-таки мужчинам, он и начал ее проявлять. Я сразу согласилась пойти с ним в кино, даже толком не расслышав название фильма. Да и какая разница? Разве в фильме дело? Я фильм и не запомнила. Что-то из старинной английской жизни. Может быть, даже детектив. Во всяком случае, на экране стреляли. Мне казалось, я вздрогнула от выстрела, но, может быть, от того, что он взял меня за руку.

Пятница.

Лучше его никого нет. Вообще никого. Это так странно, потому что у меня всегда было много подруг, да и с мамой мы в самых близких отношениях. Но он лучше всех их, вместе взятых. Я могу сказать ему все-все! И только ему. Я чувствую его на расстоянии. Мне передается его настроение. А ему – мое. Он так говорит. Я знаю, что это правда.

Пятница.

Я очень люблю пятницы. Так получилось, что встречаемся мы чаще всего именно по пятницам. Ему так удобнее. А мне – как ему. В пятницу можно все. Можно снять одежду и прижаться к нему своей обнаженной кожей. Его кожа пахнет удивительно. Я сначала пыталась как-то определиться с этим запахом, вспомнить похожий, но оказалось, это невозможно: просто от него пахнет моим мужчиной. Видимо, я всегда знала, как должен пахнуть мой мужчина. От субботы к следующей пятнице я проживаю дни в облаке этого не заметного никому другому запаха. Он исходит от моей кожи. Исходящий от моего запястья тонкий аромат мужской кожи возвращает меня к прошедшему свиданию и заставляет с трепетом ждать следующего.

Пятница.

Он любит меня так же сильно, как я его. Он говорит мне о любви, но если бы даже молчал, я все равно была бы убеждена в этом. Он весь пропитан любовью ко мне. Каждая встреча – праздник. Он устраивает эти праздники. Делает мне подарки. Смешные и трогательные. И еще дарит цветы… Я вся в цветах. Мама спросила: «У тебя появился молодой человек?» Я кивнула. Она опять спросила: «Ты влюбилась?» Я опять кивнула, но… Влюбленность – она в прошлом… А я уже любила. А он – меня. Я уже была его женой. А он – моим мужем. Не перед людьми. Перед небом!

Я в настоящем раздражении захлопнула бордовую, тисненную золотом кулинарную книгу. Зачем мама прятала эти свои записи? Чтобы мы с Наташей их нашли, а после упивались бы ее рассказом о том, как сильно они с отцом любили друг друга? В этом никто и никогда не сомневался. Но Наташа тоже живет со своим Ильей душа в душу, и вряд ли мамины записи о любви поразили бы ее воображение. Что же касается меня, то мне эта родительская любовь – как острый нож… Ну нет у меня этого! Нет! Стоит ли тыкать меня носом в любовь чужую… Пусть и родительскую… Я тоже могла бы написать в какой-нибудь кулинарной книге: что, как только увидела Мая, сразу поняла, что он мой мужчина! Ну и что?! Этот мой мужчина моим никогда не будет! Я еще как-то могу вернуть Стаса… Может быть… Что-то он вчера был совсем квелым… Мама пишет, что отец из каждой встречи делал праздник. Может, и мне попробовать? А что? Тушеная печень с окрошкой у меня есть. Пирог есть. Может, сбегать за вином? Стас пьет в основном коньяк… Тогда за коньяком!

Я сорвалась с места, и через час у меня был очень романтически сервирован кухонный стол на две персоны. Я его накрыла скатертью, которую обычно стелю, когда к нам в гости приходит Наташа с семьей и еще в новогоднюю ночь. Скатерть блестящая, темно-бордовая, с редкими матовыми полосками. На ней очень торжественно смотрится белая посуда и свечи. Несколько неиспользованных тоже осталось с новогоднего праздника, и я поставила по золотистой витой свечке возле наших тарелок. Стас обедает на работе, но вечерняя окрошка будет… не столько для желудка, сколько для души… Уж на что я ее не люблю, однако тоже поем, чтобы, значит, вместе… Парадные столовые приборы из старого мельхиора, яркая коньячная бутылка, два пузатых фужера и салфетница с белоснежными салфетками удачно дополняли сервировку.

Потом я сменила постельное белье. Предыдущее было еще совсем не грязным, но так безжалостно смято после вчерашней ночи, что производило ужасное впечатление. Конечно, стирка и глажка пододеяльников мне не доставляла никакого удовольствия, но я решила, что буду почаще менять белье, чтобы ничто некрасивое и неаккуратное не могло испортить наши со Стасом ночи. В конце концов, стирает машина, а я уж как-нибудь напрягусь и поглажу. И все у нас будет прекрасно и душисто! Душисто? Точно! И я прыснула на подушки и одеяла немножко своей туалетной воды, которая очень нравилась Стасу.

Муж этим вечером пришел поздно. Я начала третий раз разогревать тушеную печень, когда наконец в замке повернулся ключ. Я тут же задернула шторы, чтобы в период белых ночей в кухне создался хоть какой-нибудь полумрак, и зажгла свечи. Поскольку наш коридор в эти самые белые ночи обычно освещался кухонным окном, первым делом Стас угрюмо спросил:

– Чего так темно-то?

– Так… – пролепетала я и предложила ему побыстрей вымыть руки.

Похоже, муж никак не мог предположить, что руки надо было мыть исключительно в гигиенических целях перед принятием пищи, потому что лицо его выражало настоящий испуг, когда он пришел на кухню с вытянутыми вперед мокрыми руками, вместо того чтобы вытереть их в ванной. Я дала ему полотенце, а он испугался еще больше, когда увидел свечи и новогоднюю скатерть.

– У нас будут гости? – с ужасом спросил он.

– Нет, это для нас… Захотелось, чтобы красиво…

– А-а-а-а… – протянул муж, бочком прошел к своему месту и сел на краешек стула, будто незваный гость на чужом празднике.

Я решила на этом не акцентироваться и налила холодного кваса в глубокие тарелки, куда уже были положены нарезанные овощи, зелень и колбаса, потом плюхнула в обе сметаны, сказала:

– Ешь! Твоя любимая окрошка! – и тоже взялась за ложку.

Стас изумленно следил за тем, как я зачерпнула ложкой окрошку и отправила себе в рот. Он даже скривился, так как предполагал, что это сделаю я, когда распробую ненавистное блюдо. Но я вполне искренне сказала:

– А что? В жару ничего… Зря я раньше не любила… Ешь, пожалуйста!

И Стас начал есть, не поднимая на меня глаз. Я вспомнила про коньяк и спохватилась:

– Может, выпьем? Видишь, коньяк…

Муж послушно открыл бутылку и плеснул в бокалы золотистую жидкость. Поскольку он был явно не в лучшей форме, я решила вести наш вечер сама.

– Ну… за то, чтобы у нас с тобой все было хорошо! – торжественно провозгласила я.

Вместо того, чтобы сразу выпить, Стас спросил:

– А что именно хорошо?

– Все…

– А-а-а-а… – опять протянул Стас и все-таки выпил.

Я сделала то же самое, хотя не любила крепкие напитки так же, как окрошку. Сегодня я все делала ради мужа. Надо сказать, что и печень я никогда не любила: ни в сметане, ни без оной. В отличие от окрошки ее я не могла бы съесть не только ради Стаса, а даже ради Мая, который мне опять некстати вспомнился. Я положила себе на тарелку только жареной картошки и уже сама налила коньяку.

– Может, скажешь тост? – спросила я.

Стас взял бокал, повертел его в пальцах и сказал:

– За все хорошее… – и тут же торопливо выпил.

Я тоже проглотила коньяк, но все же попеняла ему:

– Мы за это уже пили.

– За хорошее не грех и еще раз. – И он налил себе уже не на донышко, а ровно наполовину бокала, чокнулся со мной и одним махом заглотил коньяк.

– Ты решил напиться? – спросила я.

– А ты что хотела, когда ставила бутылку на стол?

– Я хотела немного выпить… чтобы было легче…

Стас плеснул себе еще коньяку, опять выпил и почти крикнул:

– А похоже, что легче не будет!

– Все ведь от нас зависит…

– А вот и не все!

– Стас, ты же просил у меня прощения… – начала я. – И не напрасно. Я перед тобой ни в чем не виновата…

– Виновата, не виновата – ты же меня не любишь! – опять крикнул он.

– Можно подумать, что ты меня любишь! Но ведь мы жили как-то… Нормально жили…

Стас ничего не ответил, невидящим взглядом уставившись на огонь свечи. Я уже чувствовала легкое опьянение от алкоголя, специально добавила себе еще, выпила и, набравшись наконец храбрости, спросила:

– Скажи, у тебя до нашего брака была любимая женщина? Может, девушка?

Муж перевел на меня тяжелый взгляд и ответил:

– Хочешь все знать? Пожалуйста! Только не уверен, что это знание как-то тебе поможет… нам поможет… Да! Была у меня любимая девушка! Была! Мне казалось, что она меня тоже любит. Я купил ей золотое кольцо и намеревался предложить выйти за меня замуж, а она как раз в этот день сказала, что уходит от меня, поскольку полюбила другого! Я не успел со своим кольцом…

– И ты никак не можешь это забыть?

– А ты? Ты смогла бы такое забыть?

– Но ведь ты говорил мне о любви! Врал? – ужаснулась я.

– Не то чтобы врал… Просто несколько приукрасил положение вещей. Ты мне была симпатична, – сказал Стас, ничуть не смущаясь.

– А сейчас уже даже не симпатична?

– Галя! Ну что ты от меня хочешь? Разве я был плохим мужем?

– Хорошим!

– Ну вот! Я даже не особенно старался! Я просто им был! Понимаешь, я после той измены решил, что любовь – зло! Она разрушает душу! Я запретил себе любить! А однажды мне вдруг пришло в голову, что и жениться-то вовсе не обязательно по смертельной любви! Можно просто на хорошей женщине! Так я и сделал! И вроде все стало на свои места… Я успокоился, и мы с тобой неплохо жили. Ведь неплохо?!

– Неплохо, – эхом откликнулась я.

– Вот… А там, на даче, я вдруг прозрел! Я понял, что ты меня тоже не любишь! А мне, оказывается, хочется-то именно любви, которую я пытался вычеркнуть из собственной жизни!! Ты тоже вышла замуж просто за хорошего человека… Я видел, что ты готова полюбить этого… Ноября Иваныча, а меня – нет… И не потому, что кто-то из нас хороший, а кто-то плохой, просто мы с тобой не в состоянии любить друг друга! А всем, получается, хочется любить… Мы ошиблись, Галя! Оба просчитались! В Книге судеб наши имена написаны на разных страницах! Мы с тобой несчастны, жена моя!

– А как же прошлая ночь? – спросила я, хотя понимала, что ничего хорошего Стас мне не скажет.

– А что такого умопомрачительного было прошлой ночью? – с сарказмом спросил он, и мне стало чуть ли не до слез обидно.

– Так уж ничего и не было? – жалко пролепетала я.

– Вчера, Галя, у нас с тобой был голый секс, как в борделе!

– Да?

– Можно подумать, ты в этом сомневаешься…

– А мне казалось…

– Да ничего тебе не казалось! – жестко отрубил Стас. – И мне не казалось! Мы оба в этом очумелом сексе хотели утопить свою неудовлетворенность нашим браком! Хотели выпасть из этой гадкой жизни хоть на какое-то время! И выпали! Согласен! У нас получилось! Ну и что?! Пришло утро, и все возвратилось на свои места!

– Но будет новая ночь… – неуверенно проговорила я.

– Галя! Неужели ты не чувствуешь, что мы можем вывернуться наизнанку в таком изощренном сексе, которого еще свет не видывал, но это никак не поможет нам полюбить друг друга!

– И что же нам теперь делать? – с ужасом спросила я, понимая, что все мои салфеточки, свечки, окрошка и душистая постель действительно ничего уже не могут поправить. Стас прав. Как же он прав…

– Не знаю… Может, разойтись?

– Как?! – Я очень изумилась, поскольку этот самый простой выход из создавшегося положения мне почему-то не приходил в голову.

– Как-как… Пойти да развестись… юридически… Мамочка моя, правда, рухнет в обморок… И друзья тоже… Но жить-то бок о бок приходится не с мамой и не с друзьями…

Я задумалась. А почему бы, собственно, и не сделать этого? Стас не станет делить со мной квартиру, поскольку у него есть своя, двухкомнатная, где живет его мать. Вернется под ее крыло, и все дела. Дачу в Ключареве, конечно, ему будет жаль, поскольку он к ней прикипел, но пока еще вложил в нее очень мало собственного труда и денег. Мы только-только собирались начать капитальный ремонт домика. После того, как в моей голове промелькнули эти мысли, я себе устыдилась. О чем я? О даче… квартире… А человек?! Стас! Мы прожили с ним вместе восемь лет! И что, я совсем о нем не сожалею? Конечно же, сожалею! Или все-таки не сожалею? Я никак не могла решить этот самый главный вопрос.

– Ну… раз ты задумалась, – подал голос муж, – значит, надо разводиться, и все.

– Да?

– Да! Если бы тебя ужаснуло такое решение нашего вопроса, ты сразу сказала бы что-нибудь вроде «ни за что!». Но ты молчишь и что-то в уме прикидываешь. Судя по твоему лицу, перспектива развода тебя не пугает.

Я и хотела бы возразить, но решила быть честной до конца:

– Это так, Стас. Я не испугалась. Будем разводиться.

Муж кивнул, резко встал, вышел из кухни и даже закрыл за собой дверь, чего обычно мы никогда не делали. Он явно хотел побыть наедине с собой. Я зачем-то пожала плечами, потом разорила «романтическую» сервировку, выкинула в мусорное ведро наполовину сгоревшие свечи, вымыла посуду и пригорюнилась за пустым столом. Не слишком ли резво я согласилась на развод? Что я получу взамен? Одиночество – и больше ничего! У меня даже подруг нет, так… приятельницы и сослуживицы… Сестра Наташа вся в заботах о своей семье, ей вечно некогда… Что я буду делать вечерами? Да хоть что! Найду что! На самом деле я ведь совершенно не хочу обратно к Стасу в постель! Даже в ту, душистую! Не хочу даже давешнего очумелого бордельного секса! Он прав – мы несчастны друг с другом, только изо всех сил пытаемся делать вид, что этого не замечаем! Вернее, не замечали. Теперь все сделалось совершенно очевидным. Даже сейчас у меня нет никакого желания пойти к нему, повиниться, утешить, обнять, поцеловать и сказать: «Какая же ерунда все эти наши заморочки! Давай не будем разводиться! Мы так хорошо прожили вместе все эти восемь лет!»

Мне хотелось бы обнять Мая, но я никогда больше не смогу этого сделать! Тогда стоит ли рушить наполненную заботами семейную жизнь ради одиночества? Но ведь развод пришел в голову не мне, а Стасу! Значит, и ему жить со мной невмоготу! Может, он лелеет в душе мысль о том, что встретит ту девушку, которую когда-то любил. А вдруг она тоже несчастна в браке? Тогда они вполне могут объединиться, а тут я – гирей на Стасовой ноге… Значит, надо разводиться! Или все-таки еще немного подождать? Ох… Может, стоит прекратить ломать над этим голову и пойти спать? Утро вечера мудренее – эта народная мудрость давно уже проверена на деле. Возможно, завтра я на все посмотрю другими глазами, скажу об этом Стасу. Он тоже может проснуться совсем с другими мыслями, и мы не разведемся.

Я долго не могла заснуть, продолжая бесконечный внутренний монолог, и потому проснулась поздно, когда Стас уже ушел на работу. На постели лежала записка: «Сегодня в 18.00 у загса. Подадим заявление на развод». Я нервно скомкала ее в руке. Мой муж не только не передумал, он очень спешил от меня избавиться! Ну что ж… Так тому и быть! Больше не стану взвешивать «за» и «против»! Насильно мил не будешь!

Стас сделал все для того, чтобы нас развели в два дня. Кому-то заплатил приличную сумму, кому-то принес дорогой алкоголь, и мы стали свободными, аки птицы. Съехал он от меня сразу в тот же день, когда мы подали заявление на развод. События развивались настолько стремительно, что я, не успев опомниться, оказалась разведенной. Сначала никак не могла вжиться в это новое состояние безмужней женщины. Просыпаясь утром, по привычке начинала размышлять, что мне лучше приготовить на обед, чтобы осталось еще на пару дней. Потом соображала, что мне теперь не надо готовить на двоих. Можно, кстати, и вообще не готовить. Летом хватит какого-нибудь салатика, легкого супа вроде окрошки. Я ее даже полюбила за непритязательность и простоту сооружения. Мне теперь не надо было содержать квартиру в чистоте – кому любоваться-то на эту чистоту? Мужские рубашки с их отвратительными воротничками тоже перестали для меня существовать. И носки… Они перестали в большом количестве висеть в ванной и портить вид. Еще я могла не мыться, не причесываться и вообще не вставать с постели, поскольку все еще находилась в отпуске. Надо сказать, что какое-то время я так и делала. И даже не мучилась переживаниями. Будто замерла в некоем подобии анабиоза. Изредка хлебала окрошку. Потом, когда сваренные и нарезанные овощи закончились, пила просто квас, ибо заранее куплено было несколько бутылей. Я не вспоминала даже Мая. Зачем излишне напрягаться, если выхода все равно не будет?

В один из таких тягучих, нудных дней я допила последнюю бутыль кваса и решила временно вынести порожнюю тару на балкон. Когда я заходила обратно в комнату, неосторожным движением сбросила на пол бабушкину кулинарную книгу с мамиными записями, которую, видимо, в раздражении сунула на подоконник. Подняв с пола, я хотела положить ее обратно, но потом задумалась. Ну не из-за этих же записей о любви к мужу мама прятала свой, условно говоря, дневник за зеркалом! Среди бабулиных рецептов и маминой любовной истерии в ней должно быть записано нечто такое, что заставило это сделать.

Я залезла опять в постель, которую вообще не убирала с момента развода. Белье до сих пор еще слегка благоухало туалетной водой, которой я его спрыснула, чтобы секс с мужем был не только страстным, но еще и ароматным. Да неужели я когда-то была замужем? Такое впечатление, что и не была… Или в какой-то из прошлых жизней, если, конечно, считать основные положения теории реинкарнации не лишенными смысла.

Тяжело вздохнув, я углубилась в мамины записи. Те, что были посвящены ее сумасшедшей любви, я читала по диагонали. Ну не интересно оно мне нынче, что тут поделаешь! После бабушкиной записи о том, как перед запеканием в духовке нужно отмачивать индейку в соленой воде с пряностями и травами, пошли мамины тексты совсем другого порядка.

Вторник.

Все кончено! Жизнь кончена! Он не смог расстаться с ними! Конечно, он никогда мне этого не обещал, но я все-таки надеялась. Уверена, что такая любовь, как у нас, выпадает не всем в этом мире, а потому во имя ее можно было бы пойти на какие-то жертвы. Он не захотел… Что мне теперь делать?

Прочитав эдакое, я с интересом принялась пролистывать рецепты далее. Ишь ты! Не всем, видите ли, дается! Да когда я обнимала Мая, тоже думала, что испытываю нечто сверхъестественное! А он не испытывал… Впрочем, не надо мерить других своими бедами. Отец-то на маме все-таки женился!

Четверг.

Они уезжают к месту его новой службы в следующую пятницу! В пятницу, которая всегда была нашим днем! Об этом невыносимо даже думать! У нас осталась всего лишь неделя! Я все же выследила, где он живет, и смогла-таки увидеть его жену и того самого больного ребенка, которыми он не смог пожертвовать. Жена, пожалуй, приятная женщина, но совсем не моего типа. Как он мог на ней жениться, если полюбил меня, совсем другую? Неужели он когда-то любил и эту женщину? Не может быть… мы такие разные… А мальчика жалко… Он в инвалидной коляске… Бледный, прозрачный… Но ведь можно было бы посылать им деньги на лечение! Я готова была бы присовокупить и часть своей зарплаты! Почему он собирается принести в жертву меня?

Вот так новости! Отец был когда-то женат? У нас с Наташей, значит, где-то есть брат? Или… он, калека в инвалидной коляске… не выжил… Возможно, об этом написано дальше?

Пятница.

Он все-таки уехал. Своего адреса мне не оставил. Накануне мы встречались в гостинице. Я плакала. У него тоже были влажные глаза. Мы прощались, будто перед смертью. Наше расставание и есть смерть. Физическая, пожалуй, была бы даже избавлением… Но он просил меня поклясться, что я буду жить ради нашей любви и ничего с собой не сделаю. Я обещала. Но я не знаю, как сдержать это обещание.

Я вдруг вспомнила, что у мамы на левом запястье был тоненький белый шрам. Она говорила, что поранилась о какое-то битое стекло. Но так ли это? Может, она пыталась резать вены?

Среда.

Я согласилась выйти замуж. Сразу, как только мне предложили. Если уж не удалось связать судьбу с тем, кого продолжаю любить, то какая разница, за кого выходить. Жить-то как-то надо. Может быть, у меня родится сын, и я назову его именем любимого человека, след которого безвозвратно потерян.

Я шла с поезда с тяжелым чемоданом. Этот человек предложил свою помощь. Я подумала: если он даже скроется с моим чемоданом, я не огорчусь. Я разучилась огорчаться. Но он не скрылся. Он вообще был очень вежлив. И, пожалуй, красив. Высокий, гибкий, с вьющимися темными волосами и чуть удлиненными к вискам ярко-карими глазами.

Мы встречались недолго. Не больше месяца. Он не сказал мне о любви ни слова и не спрашивал меня о ней. Он просто позвал замуж.

Понедельник.

Замужем, в общем и целом, нормально. Чем больше мы узнаем друг друга, тем более убеждаемся в том, что поступили правильно. Нам хорошо вдвоем: у нас оказались общие интересы, мы одинаково смотрим на жизнь и всяческие ее проявления. Нам даже музыка нравится одна и та же. И живопись. И книги. Мой муж никогда не раздражается. Я тоже. Физически мы идеально подходим друг другу. И ведь могли бы в тот день на вокзале пройти мимо. Например, если бы я делала больше остановок, неся свой тяжелый чемодан, он успел бы уже сойти с перрона и отправиться на остановку трамвая. Мне же надо было спускаться в метро.

Пятница.

С некоторых пор я перестала любить пятницы, но потом эта нелюбовь ушла из моей жизни. Пятница оказалась неплохим днем. В пятницу у меня родилась дочь. Когда-то я мечтала о сыне, но дочка – тоже неплохо! Мы назвали ее Наташей. Она смешная! Папа ее очень любит. Я тоже. Нас теперь трое! Наверно, это и есть простое человеческое счастье. А все остальное лишь игра воображения.

Вторник.

У нас родилась вторая дочка! Счастливый папа назвал ее Галочкой. Я не возражала. Нас теперь четверо! Наташе маленькая Галочка тоже очень нравится. Они похожи друг на друга – и это хорошо! Мы счастливы? Несомненно! Семья, дети – это настоящее счастье!

Я читала и медленно прозревала. Наша мама вышла замуж вовсе не за того человека, которого любила. Ну конечно! Мы всегда знали, что мама с отцом познакомились на вокзале, а знакомство с тем, о ком написано выше, произошло в автобусе… Вернее, после того, как они из автобуса вышли… Выходит, что после той своей сумасшедшей любви мама все же сумела полюбить другого? Или так и не полюбила? Строчки ее дневника, касающиеся замужества и рождения дочерей, сухи и бесцветны. Она будто пытается убедить себя в том, что у нее все хорошо, что она счастлива. Ее любовь к нам с сестрой, конечно, была безусловной. Мы ее всегда ощущали и никак не могли в этом ошибаться. Неужели она не любила нашего отца? Но разве его можно было не любить? Он был образованным, эрудированным, интеллигентным, очень легким в общении. А еще он был очень красивым мужчиной, наш отец. Жаль, мы с Наташей пошли не в него, у нас у обеих только папины карие глаза… А что же отец? Любил ли он нашу маму? Выше она писала, что он не говорил ей о любви. Почему?

Понедельник.

Мы с мужем никогда не расспрашивали друг друга о прошлой жизни, когда еще не были вместе. Мы будто чувствовали, что воспоминания могут разрушить наше настоящее. Однажды муж с сожалением констатировал, что наши девочки совсем не похожи на него. Я предложила ему радоваться их похожести между собой. Им никогда не придет в голову, что у них разные отцы. Он вдруг решил расспросить меня об отце Наташи. И я рассказала. В ответ он впервые поведал мне о себе. Оказалось, родители страстно любимой им девушки посчитали его не подходящей партией для своей дочери. Мой красавец муж родился в семье простых инженеров, а отец девушки был дипломатом. Он увез свою дочь в Канаду, спасая от неподходящего кавалера. Простому советскому парню ходу в капиталистическую страну не было. Девушка для него оказалась потерянной навсегда.

Я поняла, почему он предложил мне замуж. В моих глазах он увидел такую же смертельную тоску, которую испытывал сам. Возможно, он подумал, что минус на минус дадут плюс. Этого не получилось. Мы так и не смогли полюбить друг друга. Впрочем, я пишу не то… Мы были очень близки, дружны, но как родственники. Не более того. Любовниками мы были лишь по долгу супружеской жизни. Да, мы подходили друг другу физически и испытывали состояние полета и восторга от интимных отношений, но это был всего лишь секс, не более того. Любви между нами так и не случилось.

Вот так номер! Любви между ними так и не случилось! А мы-то с сестрой были уверены, что наши родители любят друг друга, что мы с ней – плоды любви… Оказалось: плоды секса… Впрочем, нет! Плод секса – это я! Наташа – дочь другого человека… И поскольку она дитя любви, то вполне счастлива. Я же, дитя супружеского долга, нечто техническое… На мне печать нелюбви… Похоже, это покруче венца безбрачия… Видимо, выходить замуж мне разрешается, но полюбить меня вряд ли кто сможет…

Понедельник.

Дорогие мои девочки! Я обращаюсь к вам! Ищите любовь! Следуйте за ней! Жить можно и нужно только в любви! Все иное – ложь, притворство и театральная игра. Мы с вашим отцом (Наташа его дочь, он ее воспитывал и любил) очень уважали друг друга, были дружны, близки душевно и были уверены, что это сможет заменить нам любовь. Этого не случилось. Мы оба время от времени впадали в состояние депрессии и самой черной тоски. Вы, наши любимые дочки, давали нам силы для выхода из этого тяжкого состояния, но оно возвращалось вновь и вновь. Теперь же, когда вы уже взрослые и мы с вашим отцом остались наедине друг с другом, выхода нет. Приходится со всей очевидностью признать, что мы несчастливы. В юности мы поступили опрометчиво. Потеряв первую любовь, посчитали, что другой любви у нас быть никогда не может, и создали семью. Но ведь первая любовь не зря называется первой – после нее возможна другая. Мы, даже не попытавшись как-то побороться за свою первую любовь, еще и отрезали себе пути к другой любви. Не повторяйте наших ошибок, девочки! Храните любовь, если она у вас есть, боритесь за нее до последнего, если она ускользает! А если придется потерять любовь, не отчаивайтесь, не сдавайтесь, ждите прихода другой, ищите ее, стремитесь к ней! Без любви жить невозможно! Более того – греховно!

Завтра мы с вашим отцом уезжаем в отпуск. Вы знаете. Нам все сложнее и сложнее находиться вместе. Возможно, этот отпуск будет последним. У меня самые нехорошие предчувствия. Нет, мы не планируем разводиться. В этом нет никакого смысла на шестом десятке. Что-то другое, грозное и темное, витает над нами. Возможно, конечно, я просто очередной раз впала в состояние меланхолии…

Я спрячу эту бабулину кулинарную книгу, поскольку все же не уверена, что даю вам верные наставления. Может, кому-то на этом свете и удается неплохо прожить без любви. Может, любовь уходит и от изначально любящих супругов, долго живущих вместе. Ничего не знаю… Но мне кажется, что этот мой дневник найдет та из вас, мои девочки, кому это будет действительно нужно.

А я прощаюсь с вами… Сама не знаю, почему мне, уезжая, хочется сказать вам не «до свидания», а «прощайте». А раз хочется…

Прощайте, наши дорогие доченьки! Будьте счастливы! Мы очень вас любили! Любим! Конечно же, любим!

Меня охватила нервная дрожь. Это была последняя запись в мамином дневнике. Она писала в понедельник. Во вторник (я не могу забыть этот день!) они с отцом, направляясь на собственной машине в дом отдыха, попали в страшное ДТП. Маме было 52 года, отцу 54. Они лежат в одной могиле, как были рядом большую часть своей жизни. Может быть, там, где сейчас находятся, они примирились друг с другом? Или так и продолжают изнемогать?

Неужели мама предчувствовала собственную гибель? Или она так жаждала распрощаться с этим светом, который лишил ее любви, что сама звала смерть, чем и приблизила ее? А отец? Был ли он так же решительно настроен, как мама? Неужели он говорил ей, что несчастен в нашей семье? Но это ведь как-то не по-мужски… Впрочем, несчастливость никак не зависит от половой принадлежности. Видимо, однажды просто наступает такой момент, когда человек не может дольше нести это бремя молча, как не смог, например, мой Стас.

Все еще дрожащими руками я захлопнула кулинарную книгу. Комната с обстановкой, которая не менялась с тех пор, как дед сработал мебель, показалась мне чужой. В этих декорациях много лет разыгрывались спектакли счастливой семейной жизни, сначала родительской, потом, будто по наследству, нашей со Стасом. Может быть, и старая, янтарного цвета тяжелая мебель теперь рассыплется в прах, если я трону ее пальцем. Когда спектакли удалены из репертуара, декорации больше не нужны. Не случайно треснуло старое зеркало. Процесс пошел…

Стоит ли рассказывать Наташе, что мы с ней сводные сестры? Что это ей даст? Ничего! Мы все равно будем любить друг друга, как любили всегда. А что родители не любили друг друга, ей знать не обязательно. И о том, что мама предчувствовала смерть, пожалуй, тоже не расскажу. В конце концов, мамин дневник был предназначен именно мне… Это не подлежит сомнению…

Милая моя, несчастная мама, в отличие от тебя, я сумела вырваться из омута нелюбви. А может быть, мой муж просто оказался решительней твоего. Возможно, ты порадовалась бы нашему разводу. А что я? Я ничего не получила взамен. Нечесаная и неприбранная целыми днями валяюсь в постели на несвежем белье в туманном, засасывающем полузабытье. Ты призывала ждать любви. Ага! Так прямо она на меня и свалится! Отпуск закончится, я буду ездить на работу по тому же самому маршруту, в тех же самых транспортных средствах, с теми же самыми людьми, к лицам которых давно привыкла за многие годы. Да, мои попутчики много лет одни и те же, с некоторыми мы даже начали здороваться. Ни один мужчина из попутчиков никогда не бросил на меня заинтересованный взгляд. На работе, кроме Стаса, тоже никто никогда не испытывал ко мне интереса как к женщине. Конечно, можно прямо сейчас одеться, прибраться и рвануть в какой-нибудь пригородный дом отдыха хотя бы на неделю, что у меня осталась, но я не верю в курортные романы. И потом… хоть город, хоть курорт… Мое лицо не привлекает вообще никого. Я, дитя супружеского долга, будто прозрачна до невидимости… Май тоже не смог увлечься мной, хотя нам вдвоем было неплохо… Скорее всего, он сейчас даже не может вспомнить моего лица. Впрочем, он и не собирается ничего вспоминать. Бывают романы курортные, а у нас с ним был будничный, брилевский…

А что, если попробовать разыскать его? Зачем? Именно затем, что ему со мной было хорошо, я это чувствовала! «Следуйте за любовью! – примерно так писала в своем дневнике мама. – Без любви жить невозможно!» Конечно же, она обращалась ко мне! Но разве я люблю Мая? Я же постаралась вычеркнуть его из жизни, а на память оставила лишь сверкающую граненую бусину на связке ключей! Люблю – не люблю… Как это понять? Знаю, что я бросила бы свою квартиру с дедулиной мебелью, поменяла бы место работы, выехала бы из Питера в то же Брилево или в любое другое забытое богом место, если бы меня позвал с собой Май. Может, это и есть любовь? Когда я вспоминаю его объятия и поцелуи, кровь приливает к лицу, мне делается жарко, как-то странно томно и сладостно больно. Никогда я не испытывала ничего подобного, когда меня ласкал Стас. И я никогда не позволила бы себе вести себя с Маем так разнузданно, как в ту последнюю ночь со Стасом. С Маем я была покорна и ласкова. Значит ли это, что я люблю его?

Стала бы я думать обо всем этом, если бы не мамин дневник? Скорее всего, нет. В конце концов, я поднялась бы с постели, вымыла бы голову, закачала бы себе в электронку еще больше книг и провела бы остаток отпуска за чтением. Возможно, успокоившись, даже вернулась бы на дачу. Наташе о нашем разводе я расскажу позже, много позже… Сейчас они всей семьей отдыхают на Кипре. И пусть себе радуются жизни! Удивительно, но я никогда не завидовала сестре. Она со своим будущим мужем Ильей училась в одной институтской группе. Когда она привела его к нам домой, я сразу подумала, что парень симпатичный и мне очень нравится. Но даже мысли о том, чтобы начать с ним кокетничать, у меня не возникло. Я радовалась, что Наташка, такая же простенькая внешне, как я, сумела отхватить отличного парня. Пока еще не был Наташиным мужем, Илья несколько раз приводил к нам в дом своих приятелей, рассчитывая, что кто-нибудь из них увлечется мною, и мы будем весело проводить свободное время вчетвером, а потом все переженимся и начнем дружить домами. Но этой его мечте не суждено было сбыться – никто из его товарищей мной так и не увлекся. Илья отчаялся мне помочь и женился на моей сестре, но мы с ним и сейчас большие друзья. Надо признаться, я часто приглядывалась к Наташе, стараясь понять, чем она так выгодно отличается от меня, что сумела составить счастье мужа, который ее обожал с первых дней знакомства. И в конце концов поняла. Наташа была уютная домашняя женщина, рядом с которой всегда тепло и спокойно. Ее глаза, почти такие же, как у меня, излучают свет, способный разогнать тени неудач. Илья утверждает, что, когда его жена улыбается, у него перестает болеть зуб или голова. Даже когда она сердится, все равно от нее исходят положительные эманации, и злиться на нее совершенно невозможно. Я пыталась, глядя в зеркало, улыбаться, как Наташка, но у меня получался лишь карикатурный оскал. Такие женщины, как моя сестра, уникальны и неповторимы.

Впрочем, хватит о Наташе и Илье… Я ведь должна что-то решить о своем отношении к Маю! Да что тут решать? Возможно, я еще не люблю его всем существом, но готова полюбить. Это заметил даже Стас. «Стремитесь к любви!» – писала мама. Может, мне последовать ее совету? Может, я сумею обрести счастье? А что, если стану еще более несчастной? Впрочем, более несчастной, чем сейчас, быть невозможно! Хуже мне уж точно не будет! В конце концов, если Май от меня откажется, еще одна счастливая ночь мне, скорее всего, обеспечена!

Да, но как я его найду? Как-как! Да по электронной базе данных! Вряд ли в Петербурге сотни Маев Лазовитых. Необычные имя и фамилия помогут мне в поиске.

Как была, в ночной сорочке и со спутанными волосами, я включила компьютер и вошла в базу данных. Во рту вмиг сделалось сухо и шершаво, пальцы противно дрожали и попадали не на те клавиши, но в конце концов я взяла себя в руки и начала поиск.

Май Лазовитый в Санкт-Петербурге прописан не был. Конечно, его по какой-то причине могли и не внести в базу, но другого способа найти этого человека я не знала. Затеплившаяся было надежда блеснула последний раз и погасла. Что бы ты сказала на это, мама? Как мне следовать за любовью? Где ее искать?

Этот день я опять тупо провалялась в постели, изредка принуждая себя погружаться в мир литературных героев, но каждый раз через несколько минут чтения в раздражении отбрасывала от себя электронную книгу. Перипетии их жизни не шли ни в какое сравнение с моими собственными, а потому никак не могли увлечь. На ночь я проглотила две снотворные таблетки и забылась тяжелым болезненным сном. Утром проснулась с такой гудящей головой, будто вечером пьянствовала и предавалась всякого рода излишествам и порокам. Не без труда заставила себя встать с постели. Из зеркала ванной на меня глянула всклокоченная образина с землистым цветом лица и опухшими веками. Морщась и постанывая, я приняла душ, а потом таблетку анальгина. Душ, анальгин и горячий кофе несколько примирили меня с действительностью. Я решила наконец одеться, привести себя в порядок и хотя бы прогуляться по городу. Погода была нежаркой, слегка пасмурной, какую я всегда любила. Я надела легкие полотняные брюки, футболку с рукавами три четверти и балетки (хотелось, чтобы ноги подольше не устали) и поехала на метро в центр. Я еще ни разу не была в Летнем саду после его реконструкции. Самое время посмотреть на его фонтаны.

Как всегда при входе в сад, с восхищением взглянула на порфировую вазу. У нее такие совершенные формы! Она кажется легкой, устремленной в питерское небо, того и гляди оторвется от постамента и взлетит. А потом мой взгляд уперся в ярко-зеленую решетку, огораживающую пруд. Ее раньше не было. Я прошла вперед – сплошные решетки, будто находишься в тесном тюремном лабиринте, который для смеха выкрасили веселенькой краской. Где прозрачная легкость этого чудесного места? Первое впечатление – Летний сад убили! Захотелось вырваться, убежать и долго плакать, спрятавшись в кустах сирени на Марсовом поле. Вместо этого я все же прошла вперед по аллее, чтобы посмотреть на фонтаны, которые, возможно, добьют меня окончательно, и тогда уж точно убегу рыдать по загубленному саду и своей незадавшейся жизни. Пока шла, вспоминала, что читала о реконструкции сада. Как и писали, восстановили боскеты и шпалеры, те самые элементы, без которых был невозможен регулярный сад. Боскеты – садовые кабинеты, сформированные с помощью зеленых стен-шпалер. В каждой из них своя достопримечательность – одна бело-мраморная скульптура или целый Птичий двор. И я попыталась вместо вульгарно-яркого новодела, заменившего собой благородную старину сада, представить, как все это будет выглядеть через несколько десятков лет. Кустарники разрастутся и закроют ветками и листьями сегодняшние решетки, и посетители сада попадут в настоящий шпалерный лабиринт, где смогут представить себя героями старинных романов. Скамейки, которые сейчас кажутся голыми насестами, тоже укутает густая листва, через которую не пробьется ни знаменитый питерский ливень, ни жаркое июльское солнце. Да, с прозрачностью аллей придется распрощаться, но, возможно, я сожалею об этом только потому, что Летний сад утратил облик, к которому я привыкла с детства. Я, например, долго переживала и расстраивалась, когда в нашем дворе разрушили скверик, обнесенный самодельной оградой из вкопанных в землю и сваренных между собой труб, художественно обвитых стальной проволокой. Этот скверик соорудил отец моей одноклассницы, и мы, дети двух соседних домов, очень любили висеть и на этих трубах, на кольцах из проволоки, а арку входа использовали как турник. Мы с Наташей часто играли на скамейке этого скверика в знаменитые дочки-матери и в магазин, а под кустами закапывали секреты. Нынешние дети, наверно, даже не представляют, что это такое. А мы выкапывали ямки, в них укладывали красивые фантики, яркие венчики цветов, белые и черные волчьи ягоды, закрывали осколком стекла и засыпали землей. Только самым верным подругам можно было показывать эти секреты, осторожно отгребая землю со стекла. Стекло это казалось входом совсем в другую реальность – окошечком в подземный мир кладов и гномов. Разорить чей-то секрет или рассказать о нем кому-то – означало совершить тяжкое преступление. И вот на месте скамеек и клумбочек, огороженных красным и белым кирпичом, где остались захороненными наши детские «секреты», возвели современную детскую площадку – сказочный город в миниатюре, где горки имеют зубчатые башни с бойницами, а качалки представляют собой боевых коней. Весь день с этой площадки доносятся восторженный визг и счастливый смех малышни, а мы с Наташей до сих пор ностальгируем по скверику нашего детства. Может, такое же чувство боли по утраченному, что уже никогда не вернуть, мешает мне принять нынешний Летний сад, и нужно просто отпустить воспоминания и по-новому взглянуть на действительное положение вещей. И я умудрилась-таки прийти в восторг от великолепия перспективы французского партера с Коронным фонтаном. Очень понравился фонтан в боскете Крестовое гульбище, представляющий собой статую прекрасной Нереиды. Конечно, новые скульптуры не очень-то похожи на античные – слишком гладкие и снежно-белые, но промозглый питерский климат быстро доведет их до нужной кондиции.

На выходе из Летнего сада четыре парня и девушка играли джаз. Почему-то ухватились за меня, сунули в руки маракасы, и я немного потрясла ими, изо всех сил стараясь успеть за импровизацией уличных музыкантов. Не успевала. Вечно я за всеми не успеваю… Виновато улыбнувшись, возвратила девушке маракасы. Она в ответ улыбнулась мне ободряюще, а парень с саксофоном вытянул вверх большой палец, как бы говоря: мол, молодец, старуха.

Я прошла по набережной возле знаменитой на весь свет решетки и свернула к Марсову полю, где час назад собиралась прятаться в сирени, оплакивая погубленный Летний сад. Нет, пожалуй, он не погублен. Он просто стал другим. Надо свыкнуться с этим и полюбить его таким, каким он стал. А это, между прочим, труднее всего – принять его обновленным и любить, а не пытаться перекроить на свой лад.

Выйдя из метро в своем районе, я поняла, что устала и дико проголодалась. Поскольку знала, что дома в холодильнике абсолютно пусто, если не считать пары яиц и одного огурца, не изрезанных в окрошку, решила пообедать в какой-нибудь недорогой кафешке. Вглядевшись в витрины и вывески заведений, мимо которых проходила, рискнула завернуть на перекус в небольшое кафе «Лира». Рядом с кафе находился антикварный магазин с соответствующим названием «Антик». Взгляд выхватил выставленную в витрине вазу с изображением храма. Что-то в его облике мне показалось знакомым. Вместо того чтобы спуститься в кафе, находившееся в полуподвальном помещении, я подошла ближе к витрине магазина. Я никогда не видела брилевский храм в его первозданном виде, но не ошиблась – это был именно он. По низу вазы шла витиеватая надпись – Брилево. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я толкнула дверь магазина. Мелодично зазвенели китайские колокольчики над входом, в нос ударил знакомый запах, похожий на запах полироли, которой наш дед обрабатывал свою мебель. Это было и неудивительно. Торговый зал был заставлен старинной мебелью с такими же деревянными кружевами и завитушками, которые я часто пробовала на язык в собственном доме. На полках, подпирая друг друга, теснились статуэтки, шкатулки, вазы, кофейники, часы и предметы непонятного мне назначения из стекла, из самоцветных камней, из мрамора, гранита, из блестящих, отполированных металлов разного цвета. Стены были увешаны гобеленами, шелковыми платками, картинами в пышных рамах и без них, яркими куклами и масками авторской работы. Наверно, много интересного находилось внутри застекленных ящиков на крутых фигурных ножках, но я сразу прошла к стойке владельца магазина и сказала, что хочу купить вазу с витрины, на которой изображен храм из поселка Брилево. Я действовала на автопилоте, даже не удосужилась подумать, нужна ли мне эта ваза. Наверно, лучше всего было бы сразу убежать, громко хлопнув дверью, но мне стало вдруг неудобно. Ну что за детский сад: прибежала, выпалила и убежала… И я в напряжении уставилась на продавца, мысленно ругая себя последними словами и надеясь, что мне скажут: «Ваза не продается. Она является важным элементом декора витрины!»

Высокий хмурый мужчина с глубокими розовыми залысинами и жесткой щеточкой усов окинул меня оценивающим взглядом, под которым я немного съежилась, и назвал сумму. Можно было бы сказать: «Простите, у меня нет таких денег!» – и удалиться под музыку все тех же китайских колокольцев, но я зачем-то кивнула и стала рыться в кошельке. Несколько купюр все-таки не хватило, но я вспомнила, что небольшая заначка лежала у меня в косметичке. Это была чистой воды авантюра – отдавать за вазу, которая только будет терзать душу ненужными воспоминаниями, последнюю заначку, но меня будто кто-то толкал под локоть. Сначала я пыталась рыться в косметичке, держа на весу сумку, потом все же выложила ее на стол. Деньги оказались на дне косметички, и мне пришлось, торопливо извинившись, кое-что выложить из нее прямо перед носом антиквара. Он тут же схватил в руки связку ключей, чем меня перепугал до столбняка. Замерев и прижав к груди руку с тюбиком губной помады, я во все глаза смотрела на залысины мужчины и ничего не могла понять.

– Странным образом вы носите бриллиант, – наконец проговорил он, опять окатив меня холодом взгляда.

– Бриллиант? – не могла не переспросить я.

– Да, вот этот, – и он показал на граненую бусину, оставшуюся мне на память от Мая.

– Не может быть… – прошептала я.

Антиквар все так же холодно усмехнулся и сказал:

– Уж поверьте, я в этом разбираюсь.

– Бриллиант… Я думала, это страз в каком-то ювелирном сплаве. Я ничего не понимаю в драгоценностях…

– Это не сплав. Это золото. Старое. Откуда это у вас?

Я замялась, потом пролепетала:

– Думаю, что не обязана отвечать на ваш вопрос…

– Разумеется. – Антиквар потер мочку уха, потом погладил свои усы и добавил. – Я вообще вас не спрашивал бы, если бы… – Мужчина еще раз коснулся своих усов, которые, видимо, холил и лелеял, и все-таки продолжил: – …если бы у меня не было того, частью чего является ваш бриллиант. Да-с… вот так замысловато пришлось выразиться…

– Что? – выдавила я из себя.

– Сейчас… Подождите, – сказал антиквар и, не выпуская из рук мои ключи, скрылся в подсобном помещении своего магазина. Я не знала, что и думать. В конце концов решила, что побегу в ближайшее отделение полиции, если что, и напишу заявление на предмет беспардонного отъема ключей от квартиры, но тут усатый мужчина вынырнул из-за двери, скрытой тяжелой золотистой портьерой. В одной руке он держал плоскую коробку, обтянутую коричневой кожей, в другой – мои ключи. Положив все-таки их на прилавок, он открыл коробку и развернул ее ко мне. На бархате, такого же глубокого коричневого цвета, как кожа коробки, изящной подковой лежало золотое колье, сверкающее голубоватыми прозрачными камнями. Внутри «подковы» покоилась крупная брошь.

– Вот, извольте взглянуть, – сказал антиквар, – это бриллиантовое колье, а это… – он показал на то, что я приняла за брошь, – …серьга. К сожалению, одна… И вот тут у нее, видите, колечко, на которое крепился ваш бриллиантик. – Мужчина снял с кольца мою бусину и приложил к украшению. Бусина и сережка, без всякого сомнения, составляли одно целое.

Я, онемев, смотрела на антиквара и ждала, что он скажет дальше. Он не заставил себя долго ждать:

– Я, конечно, мог бы просто купить у вас этот камень, и, заметьте, за очень приличную сумму, но дело в том, что мне хочется собрать хотя бы малую парюру.

– Парюру?

– Да, парюру, то есть ювелирный гарнитур, набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу и единству художественного решения.

Поскольку я ошалело молчала, владелец магазина продолжил:

– Может, вы скажете мне, каким образом к вам попал этот бриллиант? Может, мне повезет и я как-то выйду на кольцо и браслет, ну… и на вторую серьгу, конечно… Вот посмотрите… – Не выпуская драгоценную коробку, другой рукой мужчина повернул ко мне плоскую панель компьютера, потом что-то набрал на клавиатуре, и на экране появилось черно-белое изображение явно из старинного каталога: на темном шелке сверкал бриллиантами гарнитур в полном составе: колье, браслет, серьги и кольцо. Антиквар между тем продолжил: – Это и есть малая парюра.

– Малая? – не могла не переспросить я.

– Да… Понимаете, большая, или полная, парюра может включать в себя до пятнадцати предметов: диадему, ожерелье, брошь, серьги, браслеты, кольца, пуговицы, фермуары, аграф, шпильки и тому подобное…

– Аграф – это что?

– Это нарядная заколка для волос.

– А это… на «ф»? Я никогда не слышала такого слова…

– На «ф»? Фермуар? Это пряжка или застежка на ожерелье, браслете… Или даже на альбоме, например… Иногда стоимость фермуара может, между прочим, превосходить стоимость самого изделия… Я не знаю, входили ли в этот гарнитур аграф с фермуаром или еще что-то. Каталог, что вы изволите видеть, уже послереволюционный. Возможно, здесь только то, что осталось от полной парюры князей Лазовитых.

– Лазовитых! – почти прокричала я и повторила уже шепотом: – Именно Лазовитых? Вы ничего не путаете?

– А вы знаете кого-то из потомков князей Лазовитых? – тут же насторожился антиквар.

Я никак не могла сообразить, что лучше ответить, и потому молчала.

– Дело в том, что я искал кого-нибудь из этого княжеского рода, но безуспешно. В Питере есть один человек под фамилией Лазовитый, но он, похоже, не имеет никакого отношения к князьям. Однофамилец просто, – сказал антиквар.

Я наконец сообразила, что ответить, но для начала все-таки поспешила спрятать в сумку связку ключей с бриллиантом.

– Видите ли… я как раз ищу человека по фамилии Лазовитый, – произнесла я, хотя губы меня плохо слушались. – Не могли бы вы дать мне его адрес или телефон?

– Позвольте, а как же бриллиант?

Я долго мялась, а потом опять выпалила единым духом:

– Если этот человек действительно не имеет отношения к княжеской фамилии, я вернусь к вам и продам камень, честное слово.

– Я давно уже не полагаюсь ни на чьи честные слова. – Антиквар усмехнулся, закрыл коробочку и посмотрел на меня холодным взглядом. – Оставьте мне, пожалуйста, свои координаты. У вас есть с собой паспорт?

Конечно, владелец магазина не имел никакого права требовать у меня паспорт или бриллиант, но я почему-то безропотно выложила на стол паспорт. Антиквар быстро списал себе в журнал мой адрес и вернул документ.

– Теперь вы… – проговорила я. – Дайте мне, пожалуйста, адрес питерского Лазовитого. Очень нужно! Понимаете, это вопрос жизни и смерти!

Несмотря на мою горячность, антиквар оставался абсолютно спокойным.

– А ваш телефон? Напишите мне сюда ваши телефоны! – И он развернул журнал ко мне. Я записала свои номера и повторила просьбу.

Владелец магазина ничего не сказал, но пробежался рукой по клавиатуре компьютера, и я услышала, как включился принтер. Через пару минут у меня в руках был лист с записью адреса Мая Эмильевича Лазовитого. Я не знала отчества своего Мая, но с такими редкими именем и фамилией он вряд ли был Ивановичем или Сидоровичем. Май Эмильевич жил на Васильевском острове.

Я пошла к выходу.

– А ваза? – окликнул меня антиквар.

– Ваза тоже… нужна… но потом… – Я послала владельцу магазина напряженную улыбку через плечо, неопределенно махнула рукой и открыла дверь. Колокольчики над ней отзвенели-таки прощальную песнь. Я вышла на улицу. Есть мне уже не хотелось, и в кафе «Лира» я так и не зашла.

– Это я… Галя… Вы снимали у меня комнату на даче в Ключареве… Помните? Потом мы вместе ездили к разрушенному храму Вознесения Господня… Там еще был лик Богоматери… Оранты… и руки… Помните? – Я выговаривала это, почти прижавшись губами к домофону, будто боялась, что иначе мои слова не дойдут до сознания Лазовитого. Весь день до вечера я провела в страшных мучениях, рисуя в мыслях встречу с Маем. Конечно, он мог отсутствовать дома, но я должна была закончить сегодняшний день встречей с ним, иначе мой мозг взорвался бы от перенапряжения.

Из домофона не было слышно ни звука. Я решила, что отозвавшийся на мой звонок мужчина вовсе не Май или не тот Май, которого я так жаждала видеть. Чувство разочарования было настолько жестоко, что я не нашла в себе силы даже сказать в микрофон «извините». Я как раз развернулась, чтобы отправится восвояси, когда замок все же щелкнул, дверь приоткрылась и даже чуть толкнула меня в спину. Ноги тут же стали ватными, и почему-то заболела шея. Первым желанием было бежать со всех ног обратно к метро. Вторым – провалиться на этом месте. Огромным усилием воли я заставила себя пройти в подъезд. Мне казалось, что в горле застряло что-то металлическое, от чего во рту появился кисловатый привкус. Я сделала несколько глотательных движений и с трудом перевела дух. В старом доме не было лифта, что меня обрадовало. Я надеялась, что немного успокоюсь, когда доберусь по лестнице до пятого этажа, но этого, увы, не произошло.

Май ждал меня в дверях. Это был мой Май, тот самый, со светлым ежиком волос и светлыми ангельскими глазами, будто разбавленными белилами. Он настороженно кивнул и пригласил меня в квартиру. Я плохо ориентировалась, поскольку все вокруг мне казалось размытым и нечетким, кроме лица Мая. Он, ни о чем не спрашивая, молча смотрел на меня. Выражение его лица я понять не могла. С трудом разлепив непослушные губы, я сказала:

– Я совсем не за тем, о чем вы подумали…

Май в ответ так и не отозвался, только склонил голову набок, продолжая внимательно вглядываться мне в лицо, и я принялась нервно копаться в сумке, чтобы достать свои ключи. Обычно я кладу связку в кармашек косметички, но в антикварном магазине явно сунула ее в какое-то другое место. Вот будет номер, если я потеряла ключи вместе с бриллиантом!

– Да вы успокойтесь… – сказал Май, а потом, слегка приобняв за плечи, провел в комнату. Там усадил на диван. Я вывалила на сиденье все нехитрое содержимое своей сумки, и ключи тут же нашлись. Понимая, что в таком нервном состоянии я не смогу отцепить камень от связки, я подала ее Маю.

– Вот, посмотрите… Тут на кольце ваш… ваша бусина… – проговорила я.

Увидев бриллиант, Май широко улыбнулся и обрадованно сказал:

– Отлично! Я думал, что потерял где-нибудь на озере, в траве… Спасибо, Галя!

– Зачем же вы брали с собой на рыбалку такую ценность?

– Ценность? Вы поняли, что это ценность?

– Нет, я сама ни за что не догадалась бы… Я не разбираюсь в драгоценностях. Думала, что это страз… Все вышло случайно… – И я рассказала ему о встрече с антикваром, закончив вопросом: – Вы князь?

Май рассмеялся и ответил:

– Ну… по происхождению… конечно… Но князья Лазовитые жили слишком давно… У нас в семье не принято говорить об этом.

– Странно… – Я удивленно пожала плечами. – Сейчас другие времена. Все, наоборот, пытаются упомянуть о своем благородном происхождении.

– Дело в том, что мой прадед отсидел за свое благородное происхождение приличное количество лет, а потом был выслан в Сибирь, где скоро и скончался. Почти вся семья, а он был многодетным, погибла там же. В живых остался один его сын, мой дед, который смог вернуться в Петербург. Он очень не любил вспоминать былое. Он даже умудрился сменить фамилию, что тогда было весьма непросто. Мой отец потом, вопреки всему, ее восстановил, тоже, кстати, не без труда, но никогда ни на что другое, кроме фамилии, не претендовал.

– Сейчас же другие времена! – вынуждена была повторить я.

– Видите ли, Галя… – Май тяжело вздохнул, – официальное объявление о княжеском происхождении мне ничего не даст, кроме ненужных хлопот и… прочего… тоже ненужного… Дом моего прадеда… его в свое время забрали под какое-то советское учреждение… был с деревянными перекрытиями, в войну сгорел вместе с имуществом и был разрушен. Ценностей у князей Лазовитых, по словам бабули, имелось немного: фарфор, кое-какая мебель, несколько картин, столовое серебро, вазы. Где это все теперь? Какой смысл искать? Да и зачем оно мне? – Лицо Мая приобрело неприятно жесткое выражение, но я все же спросила:

– А ювелирные изделия? Вот эти бриллианты? – Я указала на камень, который Май уже снял с моих ключей.

– Драгоценности кое-какие были, да… Тоже немного. Что-то из жемчуга, камеи, несколько серебряных и золотых украшений и вот этот бриллиантовый гарнитур – самая большая ценность…

– Парюра?

Май вскинул на меня удивленные глаза и проговорил:

– Да… Парюра… А говорили, что не разбираетесь в драгоценностях!

– Я и не разбираюсь. Меня антиквар просветил, и теперь я даже знаю, что парюры бывают большие и малые! Какая была у ваших прадедов? Антиквар интересовался…

– Была приличная коллекция. Правда, диадема в свое время сломалась, и ее продали ювелиру, поскольку носить было абсолютно некуда. Кажется, парюра насчитывала до десяти предметов, вплоть до шпилек с бриллиантовыми головками.

– И все это у вас есть? – Я чуть не задохнулась от восторга, который, как мне показалось, Маю совершенно не понравился. Его лицо сделалось суровым, и он ответил:

– Нет, многое безвозвратно утеряно, чему я, честно говоря, очень рад. Остались только колье, серьги, браслет и кольцо. Бабушка как-то умудрилась сберечь. А у меня… сейчас есть только одна сережка, да вот этот камешек от другой… И тот чуть не потерял… Спасибо вам, что принесли!

– И все же! – не унималась я. – Зачем вы брали такую ценность на рыбалку?

– Видите ли, Галя, мы должны были поехать в Ключарево с приятелем, с которым довольно редко видимся в силу ряда обстоятельств. Он ювелир… хороший очень… Я хотел его попросить переделать серьгу в… как там у вас называется… кулон, кажется… на шее носят на цепочке… Думал, может, он как-нибудь к нему и этот бриллиантик приспособит… чего ему пропадать… В общем, Сергей не пришел на вокзал, позвонил, извинился… Ну а эти штуки, серьга и бриллиант, уже со мной были. Когда был у вас, я как раз хотел упаковать эти ценности получше и, видимо, выронил этот камень… Еще раз – спасибо вам…

Мне очень не понравилось, что Май собирался переделать серьгу в кулон. Вряд ли он стал бы носить его сам. Наверняка для какой-то женщины… Я незаметно огляделась по сторонам. Жилище Мая было, без всякого сомнения, холостяцким. Но женщина могла у него появиться. Возможно, он хотел завоевать ее расположение таким подарком. Видимо, я напрасно сюда пришла. Мы ведь с ним даже на «вы» друг друга называем, будто между нами ничего и не было. А оно было! Правда, будто совсем в другой жизни… в сказке… в медовом раю…

– А знаете что, Галя, давайте-ка выпьем с вами чаю и отметим счастливо найденный бриллиант, – неожиданно предложил Май. – У меня есть рулет с маком. Любите?

Я понимала, что лучше всего мне уйти именно сейчас, когда еще способна сопротивляться этому человеку. Возможно, я даже смогу не зарыдать по поводу несбывшихся надежд. Но я все же утвердительно кивнула.

– Или лучше кофе? – опять спросил он.

– Лучше кофе, – согласилась я, хотя выпила бы из его рук все, что предложит, даже цианистый калий.

На кухне у Мая все было устроено по-мужски просто, аскетично, а утварь и мебель выглядели очень запущенными. Мне сразу бросились в глаза коричневые разводы накипи на кастрюлях, заляпанные шкафчики, закопченная плита и пропыленная до цвета сухого асфальта тюлевая занавеска. Сразу стало понятно, как давно в его квартире не было женщины. Любящей женщины. Любящая не могла бы оставить его кухню в таком жутком состоянии. Да, но, возможно, новая любимая женщина Лазовитого просто еще не успела добраться до кухни и все еще впереди…

– Вы простите… у меня тут гадючник… Все обещаю себе прибрать здесь и в ванной, да никак руки не доходят. – Май будто откликнулся на мои мысли, включил электрочайник и спросил: – Вы какой кофе любите? У меня есть растворимый… Некоторым нравится… А могу сварить… в турке… У меня отличная турка, старинная, медная! Не княжеская, но сохранившаяся с давних советских времен! Так как?

Светлые глаза Мая смотрели так по-детски простодушно, что у меня сжалось сердце. Человеку с таким взглядом, должно быть, непросто жить на свете.

– А давайте я сварю! – предложила я и, не дожидаясь согласия Мая, схватила турку со слегка позеленевшими от времени боками. – Где кофе?

Май усмехнулся, достал пачку и сказал:

– Ну… пожалуйста… Сейчас и вода закипит…

– Чтобы сварить хороший кофе, вода должна быть холодной!

– Да? – удивился он.

– Да! – Я посмотрела на него с видом превосходства. – Холодная вода у вас есть? Не из крана?

– Вот… тут у меня канистра минеральной… без газа… Подойдет?

– Конечно! Где сахар?

– А я как-то всегда варю без сахара…

– И в этом ваша ошибка! – Я бросила на него еще один взгляд, уже почти высокомерный. – Сахар надо класть до варки!!

Май без лишних слов поставил передо мной фарфоровую посудину, всю покрытую сахарными друзами. Мне хотелось сказать ему, что не стоит брать сахар мокрой ложкой, но заставила себя промолчать. Кто я такая, чтобы устраивать ему обструкции?

Кофе всегда у меня получался на славу. Как бы Стас ни старался повторить мои действия тютелька в тютельку, у него никогда не получалась такая стойкая пенка, хотя он так же три раза доводил напиток до кипения, а иногда даже пытался поставить турку на огонь и в четвертый раз, над чем я каждый раз хохотала.

В этот раз кофе тоже удался.

– Божественный аромат, – сказал Май, и его светлые глаза одарили меня благодарным взглядом. Потом он сделал маленький глоток, и на его верхней губе осталась кремовая подковка пенки. Он опять-таки по-детски слизнул ее языком и восхитился: – А вкус какой! Потрясающе! Но такой напиток грех портить каким-то рулетом! Его надо пить, ничем не заедая… смакуя… Вы так не считаете?

– Считаю, – согласилась я. – К сладкому кофе, конечно, лучше бы подавать что-нибудь не очень сладкое. Например, сырные палочки или соленые крекеры. Мак в рулете слишком сластят.

– Я же предлагал не класть сахар!

– А вот этого нельзя! Вкус будет другой! Разве вы не знаете, что кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как ад, и сладким, как поцелуй? – сказав это, я смутилась и быстро отвела взгляд, потом, чтобы как-то заполнить повисшую напряженную паузу, сказала: – Можно, кстати, добавить пряностей… А еще маленький кусочек чеснока…

– Чеснока? – удивился Май.

– Чуть-чуть… Его вкус не ощущается, но кофе приобретает особенный аромат…

– Да вы знаток! – восхитился Май. Его светлые глаза потеплели.

– Не совсем… Дошла до этого путем проб, ошибок и экспериментов. Но многого еще не знаю. Кофейная церемония не менее сложна, чем чайная! – И, чтобы на этом разговор не иссяк, я опять решила вернуться к фамильным украшениям Мая: – Скажите, а почему антиквар сказал мне, что вы не княжеского происхождения?

Мой собеседник хмыкнул и ответил:

– Потому что я его в этом убедил.

– Но ведь если он проводил серьезный поиск, то не мог не найти доказательств.

– Я же говорил: что прадед менял фамилию, а потому наша родословная настолько запутана, что довольно легко уйти от ответственности! – Он рассмеялся.

– Но почему вы не признались? Возможно, могли бы получить этот бриллиантовый гарнитур на законных основаниях как наследник князей Лазовитых.

– Вы что же думаете, что мне кто-то отдаст драгоценности, которые купили за огромные деньги? Или я их возьму даром, не заплатив? – Май покачал головой. – Нет… Я никогда не смог бы… А денег, чтобы выкупить их, у меня нет.

– Но тогда вы, например, могли бы продать оставшуюся у вас серьгу. Антиквар готов был купить у меня только один камень за большие деньги! Представьте, сколько бы он заплатил за целое украшение!

– Я уже говорил, у меня были другие планы на предмет этой серьги…

Я поняла, что разговор опять перетек не в то русло. Я вовсе не хотела бы услышать о женщинах Мая и потому сказала:

– Он надеется найти еще и браслет с кольцом.

Май нахмурился закаменело, резко обозначились носогубные складки, ангельски чистые глаза потемнели.

– Думаю, что у него ничего не получится, – сказал он, как обрубив.

Я поняла, что он не хочет больше распространяться на эту тему.

Кофе в чашках закончился. Мне пора было уходить. Я встала из-за стола и, стараясь не смотреть на Мая, промямлила:

– Ну я пошла…

Поскольку он ничего не ответил, я действительно направилась в сторону коридора. Он все так же без слов последовал за мной. Я чувствовала его спиной. Может, у Мая только мелькнула мысль о том, что было бы неплохо, если бы я осталась, но я тотчас уловила это. Я резко повернулась и выпалила:

– Какого черта ты говоришь мне «вы»?

– Ты начала первой… – От неожиданности он отпрянул от меня, смешно ткнувшись спиной в стену.

– А ты мог бы сразу исправить это…

– Возможно, тебе это не понравилось бы.

– Как ты думаешь, зачем я к тебе явилась? – Я опять подошла ближе.

– Чтобы отдать бриллиант… – Май взглянул на меня по-детски беспомощно. – Может, я должен заплатить?

– Ты совсем идиот, да? – беззлобно спросила я, не сумев даже обидеться, и добавила: – Ты даже не хочешь знать, как я тебя нашла?

– Как ты меня нашла?

– Антиквар дал адрес единственного в городе Мая Эмильевича Лазовитого. Мне повезло, что у тебя такие необычные имя и фамилия. Да и отчество нечасто встречается.

– Скорее всего, тебе не повезло, – сухо отозвался он, и опять между нами словно выросла стена.

– Ты не можешь этого знать, – парировала я и, обняв его за шею, прижалась губами к его губам. Какое-то время они казались мертвыми, потом потеплели. Он ответил на поцелуй.

Мы какое-то время целовались в коридоре, потом Май отстранился и сказал:

– Боюсь, я не смогу дать тебе то, что ты хочешь…

– Мне хватит и того, что ты сможешь мне дать, – шепнула ему я, и мы снова обняли друг друга. А потом я сказала тоном, на который ему просто нечего было возразить: – Я останусь.

Май лишь спросил:

– Зачем?

– Затем, что у тебя все равно сейчас нет женщины!

– С чего ты взяла?

– С того, что у тебя в квартире холостяцкий хаос и самая вульгарная грязь!

– Может, я просто не допускаю женщин до своей вульгарной грязи?

– Свою женщину… понимаешь – сво-ю… – я намеренно разделила это слово на слоги, – …ты не смог бы не допустить! Она сама прорвалась бы и все у тебя вылизала! Особенно в кухне!

– Не факт! – покачал он головой.

– Факт! Я знаю женщин! Я сама женщина! – выкрикнула я и добавила: – Даже та, которой ты хотел подарить кулон, сделанный из драгоценной серьги князей Лазовитых, пока еще не слишком много для тебя значит, раз еще не была у тебя в квартире. Возможно, ваши отношения еще только в самом начале, а потому все еще может быть пересмотрено… Я так думаю…

– А может быть, она все-таки была здесь? – Май смерил меня насмешливым взглядом. – Ты так уверена в своих умозаключениях?

– Уверена! Для женщины, на которую ты захотел бы произвести впечатление, ты бы хоть чуть-чуть убирался и вымыл кое-какую посуду. А у тебя на столе стаканы с кошмарной зеленой плесенью! Такая жуть даже за неделю не вырастет! А на подоконнике – мумифицированные мандариновые корки! Наверняка еще с новогодних праздников валяются… Заметь! – Я подняла палец. – Я вовсе не утверждаю, что у тебя вообще с Нового года не было женщин! Но здесь ты с ними не встречаешься, не допускаешь сюда, как сам выразился… Значит, твое сердце свободно, ведь так?

– И ты хочешь… – Май замялся, очевидно, подыскивая не слишком обидные слова, но я сама за него договорила:

– Нет, я не хочу пролезть в твое свободное сердце… Вернее, не так… Я хотела бы, но понимаю: этого может и не случиться… В общем, я готова просто побыть с тобой рядом. Немного. Столько, сколько ты мне позволишь…

– А муж?

– А муж, как говорится в таких случаях, объелся груш… Мы развелись.

– Из-за меня? – спросил Май с чувством вины. – Он не поверил, что между нами ничего не было?

– То, что я приютила на даче незнакомого мужчину, оказалось для него всего лишь поводом… Впрочем, не только для него… Позволь мне умолчать об остальном. Со своей стороны обещаю, что о твоем прошлом тоже расспрашивать не буду.

Май по своему обыкновению немного помолчал, потом спросил:

– Ну и как ты все это представляешь?

– Вот так… – И я опять обняла его за шею.

Остаток вечера мы провели на не слишком чистом покрывале его дивана, а часов в одиннадцать, когда мы наконец разомкнули объятия, Май сказал:

– Что-то очень есть захотелось…

Я рассмеялась, показала на часы и сказала:

– Это неудивительно, но ты, наверно, слышал, что на ночь есть вредно?

– Я также читал, что не есть, когда голоден, – еще вреднее! Это первое!

– А второе?

– А второе… Может, ты что-нибудь сварганишь вкусненькое? Должна же быть от твоего присутствия хоть какая-то польза!

– А разве я только что пользу тебе не приносила?

– Ну… приносила… Это я признаю… Но, согласись, я тебе тоже только что был весьма полезен… А кроме того… – Май улыбнулся, – …я тебя, между прочим, как-то ухой угощал! Теперь твоя очередь!

– А я тебя – кофе!

– Сказанула! Кофе! Да что такое твой кофе против моей ухи?!

– Да-а-а-а, – протянула я, – кофе против ухи, конечно, не выдерживает никакой критики. – Я натянула его футболку и отправилась на кухню. – Ладно… Лежи уж… – сказала я. – Пойду посмотрю, что из твоих запасов можно приготовить на сон грядущий…

Кроме макарон, приготовить, собственно, было нечего. В холодильнике, если не считать десятка яиц, пачки масла, пакета кефира и кусочка сала в морозилке, я ничего не нашла. Конечно, можно было бы нажарить шкварок, но с макаронами как-то было не то… Шкварки надо есть с картошечкой… Можно было бы приготовить яичницу, но я подумала, что будет жирновато – я не люблю, а холостяки только и делают, что питаются яичницей. В кухонном шкафу я нашла полпакета муки, и все было решено. Конечно, оладьи тоже не слишком полезная пища на ночь, зато вкусная и… домашняя. Вряд ли Май жарит себе оладьи. Они вполне смогли бы конкурировать с его ухой.

Когда запах оладий дошел до комнаты, Май появился на кухне.

– Неужели блины? – с надеждой спросил он.

– Оладьи! – гордо ответила я. – Для блинов у тебя сковороды неподходящие. Я люблю жарить на чугунной, с толстым дном…

– Сто лет не ел ни блинов, ни оладий! Ну ты угодила!

– Вот она, польза-то от меня какая!

Май, обжигаясь и чуть ли не урча от удовольствия, поедал оладьи так быстро, что я еле успевала подкладывать. Когда он съел с десяток, я решила охладить его пыл:

– Хватит! Ночь уж на дворе! Не заснешь…

– Это я-то не засну?! – Май расхохотался. – Ты еще меня не знаешь! Кстати, ты не забыла, что я храплю?

– Видишь ли, в ту первую ночью в мотеле я тоже довольно быстро заснула от избытка переживаний, и потому ты мне никак не мешал. Но твой богатырский храп, который доносился ко мне аж со второго этажа нашей дачи, забыть нельзя!

– Во-о-от!

– Все перетерплю… увидишь…

Я опустилась на табурет напротив Мая и подперла лицо руками. Я смотрела на него и думала о том, что готова не отходить от плиты день и ночь, только бы этот человек улыбался мне, обнимал меня, целовал и даже храпел по ночам. Май тоже стал серьезным. Он вытер губы и сказал:

– Спасибо… давно так вкусно не ел… Только… – и опять напряженно замолчал.

– Что – только?

– Боюсь, что не оправдаю твоих надежд…

– У меня их нет.

Он решил, что я лукавлю, и произнес, испытующе глядя мне в глаза:

– Так не бывает.

– Как выяснилось, иногда бывает. Хочу жить одним днем, не заглядывая в призрачное будущее.

Май не нашел, что возразить.

А потом была ночь. Самая сладкая ночь в моей жизни. И вовсе не из-за объятий и поцелуев, что само по себе, конечно же, было замечательно. У нас ведь уже была ночь с Маем в мотеле. Но тогда я почти сразу уснула замертво. В эту же ночь я долго не могла заснуть. И не от того, что Май храпел, а от переизбытка впечатлений и положительных эмоций. Я была рядом с человеком, который казался мне родным. Я не сомневалась, что именно он предназначен мне в этой жизни.

Я утыкалась носом в спину Мая и с наслаждением вдыхала его запах, который, казалось, знала всегда. Вместе со Стасом я всегда спала в ночной сорочке или в пижаме, с Маем же мне хотелось оставаться обнаженной. Это было ново и очень эротично. Поворачиваясь во сне, Май обнимал меня, притягивал к себе и словно обволакивал своим телом. Я замирала от восторга, чувствуя себя защищенной и нужной. Стас никогда не обнимал меня ночью. После ежевечернего интима мы обычно одевались и укрывались разными одеялами, будто отгораживаясь друг от друга. С Маем же все было не так.

Забылась я под утро и проснулась от поцелуя Мая.

– Мне надо на работу, – сказал он. – А ты можешь еще поспать.

Сон у меня тут же пропал. Так приятно было чувствовать мужские объятия. Объятия Мая. Я не могла не признаться:

– Я люблю тебя…

Он закрыл мне рот поцелуем, а потом сказал:

– Не торопись с признаниями, Галя…

– Я люблю тебя, – повторила я.

Он решил сменить тему:

– Я храпел ночью?

– Храпел…

– Как трактор?

– Нет!

– А как кто?

– Как циркулярная пила!

– Не может быть…

– Тогда – как две циркулярные пилы!

– Понял… Я не давал тебе спать… – виновато проговорил он.

Я обняла его за шею так крепко, чтобы и он почувствовал меня всю, и прошептала:

– Даже если бы ты храпел как четыре пилы и шесть тракторов разом, я все равно была бы счастлива от того, что ты рядом.

Он хотел возразить, но я не позволила ему этого сделать, опять увлекая за собой в чувственный омут. В результате Май не успел позавтракать, и мне пришлось спешно запаковывать ему оладьи, чтобы он смог перекусить ими на работе.

– Увидимся вечером, – сказал он мне на прощание, и я поняла, что потомок князей Лазовитых не собирается от меня избавляться в ближайшее время. Я так обрадовалась этому, что принялась прыгать по комнате и кружиться, а потом в изнеможении рухнула на постель, прижалась носом к подушке Мая и долго вдыхала его запах.

И потекли дни, наполненные Маем и заботой о нем. Целыми днями я чистила и скребла его квартиру. Кухня, обитая пластиком, мебель, плита и холодильник были так заляпаны пятнами! Мне пришлось купить самую ядовитую дезинфицирующую жидкость и приводить все в порядок. Когда я вынула из стиральной машины тот самый асфальтового цвета тюль, он не только не побелел, но и расползся в клочья прямо у меня в руках. Однако я не огорчилась, а обрадовалась. Я отправилась в магазин тканей и к бежевому пластику стен купила шоколадного цвета шелковые шторы и плотный тюль цвета ванили. Кухня настолько преобразилась, что Май застыл в дверях, разглядывая ее. Я думала, что он обрадуется, но его реакция оказалась до странности непредсказуемой. Он потемнел лицом и жестко сказал:

– Никогда больше этого не делай!

– Чего именно? – удивилась я.

– Ну… этого… Преобразований не надо… – И он показал рукой на шторы и тюль, цвет которого мне казался особенно удачным.

– Тебе не нравится? – не могла не спросить я.

– Дело не в этом…

– А в чем?

– Не в этом, – повторил он и ушел из кухни.

Совершенно обескураженная, я немного посидела на табурете возле новых штор, а потом прошла за Маем в комнату. Он застыл на диване, покрывало которого тоже уже было выстирано и потому казалось новым.

– Что случилось? – опять спросила я.

– Ничего. Просто не надо… распоряжаться…

– Ты боишься, что я теперь вцеплюсь в эти занавески и ты меня отсюда вообще никогда не выкуришь?

Май молчал, и я вынуждена была снова спросить:

– Я же обещала, что уйду сразу, как только ты этого захочешь. Мне уйти прямо сейчас?

Он все так же молчал. Изо всех сил стараясь не расплакаться от унижения, я бросилась в кухню и, подбежав к окну, дернула за шторы. Я собиралась разодрать тюль и шторы на части, но вместо этого сорвала карниз. На шум из комнаты прибежал Май и замер на пороге кухни. Я обошла его как неживой предмет, покидала в сумку свои немногочисленные вещи и направилась к выходу из квартиры. В голове гудело, в висках стучало, а губы сами собой кривились в злой усмешке. И, собственно, чего бы им кривиться? Этот человек ничем мне не обязан. Я сама навязалась. Он всячески пытался объяснить, что ничего не может для меня сделать, я же упорствовала. А какой мужчина станет отказываться от женщины, если она сама ему настойчиво и беззастенчиво предлагает себя? Никакой! Вот он и не отказался. Я уже открыла входную дверь, когда Май схватил меня за плечи, притянул к себе и прошептал на ухо:

– Прости.

– Конечно, – выдавила я и снова рванулась к выходу.

– Не надо… Давай забудем…

Мне бы вырваться и бежать от него домой, но я не смогла. Я уже любила его настолько сильно, что могла бы простить и более серьезные прегрешения, но не удержалась, чтобы не сказать:

– Князю – князево, холопке – холопово?

– Все не так… Не накручивай себя! Забудем? Мир?

Разве я могла не согласиться? Я разрыдалась у него на груди, а потом был еще один счастливый вечер и счастливая ночь. Май, видимо, чувствовал себя виноватым и особенно старался для меня в постели. Я сначала лишь снисходительно принимала его дары, а потом и сама снова стала щедрой на ласки. Май благодарно улыбался и тихо постанывал. Когда мы наконец успокоились в объятиях друг друга, я подумала, а не сменить ли мне шторы и в комнате, чтобы такая чудесная ночь снова повторилась. Разумеется, это я подумала в шутку. Мне не хотелось больше огорчать любимого человека. Я ведь ничего не знала ни про эту квартиру, ни про тот несчастный тюль, что разлезся после стирки. Мало ли, может, у Мая с этими занавесками связаны какие-то счастливые воспоминания или, наоборот, драматические… Но расспрашивать мне не хотелось. Нужно будет – сам скажет. А вот когда скажет, это будет означать, что его отношение ко мне изменилось. Сейчас же я готова была просто терпеливо дожидаться того момента.

Утром Май ушел так тихо, что я не слышала. Шторы лежали аккуратно сложенными на табурете, а сверху них – записка: «Я прибью карниз вечером, и мы снова повесим твои шторы. Целую. Май». Я раз десять поцеловала записку.

Шторы действительно были повешены, но после этого я, сообразуясь с данным себе обещанием, уже не пыталась наводить порядок в неказистом жилище Мая. Я вообще старалась ему не надоедать. Я даже не спросила номер его мобильника, не узнала номер его рабочего телефона и потому никогда не звонила. Я нервничала и не находила себе места, когда он задерживался на работе, но не задавала вопросов. Май же никогда не оправдывался, не объяснял, где и почему задержался, но я готова была жить без этих объяснений. Конечно, мне хотелось иметь душевную близость с ним, когда друг другу поверяется самое сокровенное, но я принимала как должное то, что имела. Кроме того, я понимала, что особенно беспокоиться мне не о чем. Интуитивно я сразу почувствовала бы, что у него появилась другая женщина. Но другой женщины не было, а это значило, что я могла жить спокойно и безмятежно.

Я заботилась о Мае и была примитивно, по-бабьи счастлива с ним ночами. Ему нравилась еда, которую я готовила, он с удовольствием поглощал мои супы, борщи, тушеное мясо, уплетал пироги и бисквиты. Я изучила его гастрономические пристрастия и каждый день старалась порадовать чем-нибудь вкусненьким. Он чуть поправился, резкие морщины на лбу разгладились, и даже походка его стала другой – какой-то уверенной и степенной.

Мы нигде с ним не бывали, кроме моей дачи. В будни Май работал много, поздно возвращался домой, а в выходные на даче просто расслаблялся и отдыхал. Он по-прежнему целыми днями пропадал с удочками на озере, но уже не столько ловил рыбу, сколько просто наслаждался процессом. Иногда я ходила на озеро с ним. Мы купались, варили уху, а в густых зарослях травы и кустов предавались самому сладкому интиму. Нам было очень хорошо вместе, но я не могла бы назвать наши отношения любовью, поскольку любовь была односторонней. Я чувствовала, что Май привык ко мне и даже находил определенные прелести в том, что мы вместе, но меня он все-таки не любил. Переживала ли я? Конечно, но старалась не думать об этом. Как и обещала ему, жила одним днем. Сегодня этот человек со мной – значит, я счастлива. А завтра – будет завтра, и никак не раньше.

Соседка Катерина, встречаясь мне на улочках садоводства или в магазине, пыталась расспрашивать, как мне удалось сменить одного шикарного мужчину на другого, но я игнорировала эти вопросы. В конце концов она поняла, что ничего от меня не добьется, и, завидев меня, только неприятно поджимала губы, но овощи и картошку продолжала продавать.

На работе коллеги быстро догадались, что мы со Стасом перестали быть семьей, хотя о своем разводе мы никому не докладывали. Наше отчуждение друг от друга было таким явным, что скрывать от сотрудников перемену наших отношений было бесполезно. Конечно, они пытались расспрашивать, какая дикая кошка между нами пробежала и разрушила брак, который всем казался образцовым и незыблемым. Мы со Стасом то отмалчивались, то отшучивались. Нам вовсе не было неловко рядом. Мы вовремя освободились друг от друга, не успев возненавидеть. Теперь-то я понимала, что рано или поздно мы осточертели бы друг другу именно до ненависти, даже если бы на моем горизонте не появился Май. Я даже радовалась за бывшего мужа. Может, он сможет кого-нибудь по-настоящему полюбить и создать семью лучше той, что была у нас. Мне уже казалось, что Стас каким-то особо томным взглядом провожает в коридоре нашу новую экономистку Татьяну, да и та оглядывается на него с интересом. В общем, я была бы счастлива, если бы они полюбили друг друга. Мой бывший муж достоин самой большой любви. Наверное, я могла бы расспросить Стаса о личной жизни и даже как-то напутствовать, но все же посчитала, что лучше этого не делать – некрасиво это будет выглядеть.

Однажды в особо сладостно-щемящий момент близости с Маем я не выдержала и снова прошептала:

– Как же я люблю тебя…

Вообще-то я давно не позволяла себе говорить о любви и называла его любимым, ненаглядным и самым лучшим на свете только мысленно. Никоим образом я не хотела смущать Мая и заставлять чувствовать себя виноватым от того, что он не может сказать мне подобных слов. А тут вдруг не выдержала, слова любви вырвались сами собой.

– Зачем я тебе такой… непутевый? – только и сумел он проговорить в ответ.

Я поцеловала Мая в теплую шею и вдруг рассказала о мамином дневнике, закончив:

– Если бы не мамины слова «Ищите любовь! Следуйте за ней!», возможно, ничего между нами больше и не случилось бы. Видимо, я должна была найти ее дневник. Не Наташа, а именно я, понимаешь?

Май надолго задумался, и я его не торопила. Уже уяснила себе: он никогда не отвечал сразу, если ответ, что называется, не висел на кончике языка. Так и в этот раз: он провел рукой по моей щеке, закутал мне плечи одеялом и только потом ответил:

– Знаешь… все же нельзя пользоваться чужим опытом. Мне кажется, даже учиться на чужих ошибках не стоит, хотя часто к этому призывают. Судьба каждого человека уникальна. Каждый должен пройти свой путь.

– Мой путь вовсе не похож на мамин. Просто ее слова придали мне смелости и решительности. И даже если… мне придется уйти от тебя… я не останусь ни с чем… у разбитого корыта… Я всегда буду помнить, что была с тобой счастлива.

Май внимательно посмотрел на меня, каким-то по-новому ласковым движением отбросил с моего лба волосы и вдруг начал покрывать мое лицо мелкими частыми поцелуями. Мне хотелось заплакать. Май умел доставить женщине наслаждение, но делал это несколько технично, без особой нежности и ласки. Сейчас рядом со мной будто был другой человек, очень похожий на Мая, но еще лучше, чем тот, которого я знала. И я опять обняла его за шею, прижала к себе и прошептала с еще большей страстью:

– Я люблю тебя… Я люблю тебя… Я никого до тебя не любила…

Он ничего подобного не сказал мне в ответ, но дарил в этот вечер то непривычно нежные прикосновения, то такие изощренные ласки, что я не знала, что и думать. Как вести себя дальше, чтобы не спугнуть его, чтобы это мое женское счастье длилось подольше? Интуиция подсказывала, что не стоит перебарщивать со словами любви. Май принял их благосклонно, но они не должны звучать навязчиво. Пусть он получает их иногда, подарком, изысканным десертом. Раз уж они сегодня произвели на него такое приятное впечатление, пусть он ждет их и радуется, когда слышит.

Надо сказать, что после этого вечера наши отношения стали более гармоничными. Май перестал взбрыкивать, когда я позволяла себе что-то поменять в обстановке его квартиры. Конечно, я запретила себе производить глобальные переделки, но уже совершенно спокойно могла купить новые тарелки взамен старых или сменить утюг на современный и легкий. Интимные отношения стали теплее и трогательнее. Май иногда надолго останавливал на мне взгляд, и я больше не видела в нем озабоченности по поводу некой однобокости наших отношений и ощущения вины по этому поводу. Мне казалось, что он так привык ко мне, что уже не сможет без меня существовать. Он перестал задумываться о бытовых проблемах, часто говоря мне: «Поступай, как считаешь нужным. У тебя все хорошо получается». То и дело я слышала крик Мая из разных точек квартиры: «Галя, где у нас крем для обуви?» или «Куда все время пропадает наш пульт от телевизора?». Надо ли говорить, что от слов «у нас» и «наш» у меня перехватывало дыхание. Неужели это случилось? Неужели он окончательно принял меня в свой дом и в свое сердце? Разумеется, ничего такого я у него не спрашивала. Я была счастлива!

Мы несколько раз выбрались в кино, и на сеансах я, как юная студенточка, держалась за руку Мая и плохо понимала, что происходит на экране. Один раз мы съездили в Петродворец полюбоваться фонтанами. Май без конца фотографировал меня на фоне хрустальных струй, а я – его. Пару раз мы просили посетителей парка, у которых были особенно добрые и располагающие лица, сфотографировать нас вдвоем. Дома я увеличила одну из самых удачных фотографий, сбросила на флешку и отнесла в фотосалон. Я очень боялась, что Май раздражится, когда увидит на журнальном столике рамочку с фотографией, где мы с ним в обнимку сидим на скамье у фонтана Данаида, но он взял ее в руки, улыбнулся, сказал: «Хорошая фотка… и рамочка классная…» – и бережно поставил обратно. Я ликовала.

А еще мы однажды пригласили в гости коллегу Мая с женой, Игоря и Машу. Интеллигентные, воспитанные люди, они вели себя со мной так, будто я давным-давно была законной женой Лазовитого и никакой другой женщины они никогда рядом с ним не видели. Когда я сумела поддержать начатый Игорем разговор о новой книге популярного писателя Кирилла Емелина, высказать свое мнение, коренным образом отличное от мнения присутствующих, да еще и аргументировать его, Май посмотрел на меня с самым неподдельным интересом. Я явно открылась ему с новой стороны, что тоже не могло не радовать. Ну а когда Маша спросила меня, в чем секрет приготовления удивительно вкусного мяса, и поразилась простоте рецепта, мой любимый мужчина одарил меня благодарным взглядом. Когда гости ушли, он, продолжая рассматривать меня с удивлением, растерянно сказал:

– Ты была на высоте…

– А если ты на это не рассчитывал, зачем приглашал друзей? – довольно ядовито спросила я.

Май смущенно улыбнулся и ответил:

– Ты часто делаешь неверные выводы.

– Да ну?! Разве ты не тестировал меня сегодня приемом гостей? Это, знаешь ли, не ново! Еще мистер Хиггинс такое практиковал!

– Какой еще мистер Хиггинс? – удивился Май.

– Ну… тот, который из вульгарной цветочницы Элизы Дулиттл сделал прекрасную леди.

Май расхохотался, потом подскочил ко мне, рывком поднял на руки и закружил по комнате. Потом так же резко поставил на ноги, обнял и прямо-таки впился своими губами в мои. Разумеется, я с жаром ответила на поцелуй.

– Какая ж ты цветочница? Какая ж ты Элиза? – сказал Май. – Ты ж инженерша! Против цветочницы – белая кость, голубая кровь! Ты Галя! Галина! Галочка…

После «Галочки» я готова была для этого мужчины на все и устроила ему настоящий праздник плоти! Я не переставала удивляться собственным бесстрашию, раскованности и чувственности, хотя не заходила за те рамки, которые были снесены в последнюю ночь со Стасом. Все же любовь ставит определенные ограничения, что и хорошо. Любовь – это любовь, а не один только секс! Май после этого мгновенно заснул мертвым сном и храпел всю ночь необыкновенно громко и переливчато. Я недолго упивалась музыкой его удалого храпа, поскольку тоже быстро заснула.

Не буду утверждать, что после того вечера все у нас потекло самым замечательным образом. Нет, Май вовсе не влюбился в меня, как мистер Хиггинс в свою Галатею. Я так и не спросила у него ни номера мобильника, ни номера рабочего телефона. Сам он по-прежнему не догадывался мне их дать или не хотел, чтобы я их знала. Он забыл поздравить меня с днем рождения и очень удивился, когда, вернувшись домой с работы в девятом часу вечера, увидел празднично накрытый стол. Разумеется, он винился и казнился тем, что обо всем забыл и не купил мне не только подарка, но даже самого захудалого цветочка. На следующий день подарок в виде огромного букета белых роз и дорогущей французской туалетной воды был мне преподнесен. Но моих предпочтений по части парфюма Май не знал, никогда не интересовался ими, а потому я так ни разу и не воспользовалась его подарком – аромат мне не нравился, казался слишком резким. Май этого не заметил или, опять-таки, сделал вид, что не замечает. Но я по-прежнему хотела быть с ним, заботиться о нем, обнимать его и спать с ним в одной постели. Он был моим мужчиной, а вот я его женщиной не была. В этом заключалась вопиющая несправедливость, но я принимала ее как данность.

А потом все закончилось вообще. Рухнуло. Разбилось вдребезги. В пыль.

Я всегда возвращалась с работы раньше Мая. Так было и в тот день. Я открыла дверь, внесла в коридор пакеты с продуктами и сразу почувствовала резкий запах той самой туалетной воды, которую мне Май подарил на день рождения. Решив, что флакон упал с полки и разбился, я бросилась в комнату в самом дурном расположении духа, так как понимала, что скоро такой резкий запах не выветришь. За стенкой жил парень, который занимался тяжелой атлетикой и ежедневно сотрясал весь дом, когда бросал на пол счастливо отжатую штангу к той самой стене, что была у него с нами общей. Вещи на полке, где стоял подарок Мая, постепенно съезжали к краю, и приходилось их все время поправлять. Видимо, мы ослабили бдительность, вовремя не проконтролировали степень смещения предметов – и вот результат…

К моему удивлению, флакон с туалетной водой стоял на строго определенном для него месте в целости и сохранности, и вообще ни один предмет не съехал, куда не надо. Я открыла коробочку. Пробка была закрыта, жидкость не подтекала. Пожав плечами и еще раз втянув носом густо ароматизированный воздух квартиры, я повернулась и вздрогнула от неожиданности. В дверном проеме комнаты стояла высокая, стройная и очень красивая женщина в шелковом жемчужно-сером платье, с распущенными длинными волосами цвета шоколада. Ее глаза, такие же жемчужно-серые, как ткань платья, смотрели на меня неприязненно.

– Кто такая? – с вызовом спросила меня она.

– А вы, простите, кто? – не менее вызывающе задала вопрос я.

Женщина привалилась к дверному косяку, скрестила руки на груди, и я увидела, как на левой руке засверкали камнями фамильный бриллиантовый браслет из парюры князей Лазовитых и кольцо. Конечно, свой вопрос я задала ей только лишь из чувства протеста, на самом деле сразу поняла, что передо мной одна из женщин Мая, с которыми он встречался до меня. Браслет и кольцо на ее руке говорили о том, что между ними были очень близкие отношения. Что ж, и Май, и она стоили друг друга: высокие, статные, породистые. Возможно, эта красавица тоже княжеского происхождения.

– Я жена Лазовитого! – резко бросила она, что сразу полоснуло меня будто бичом. – Надеюсь, в курсе, что он женат?

Эта красавица, видимо, так презирала меня, что старалась не употреблять даже местоимения «вы», а называть незнакомую женщину на «ты» воспитание ей все же не позволяло. Я бросила быстрый взгляд в сторону зеркала. Собственное отражение меня не порадовало. Волосы давно надо было стричь, чтобы они красиво набегали на лицо, а не болтались неорганизованными прядями. Джинсы и детская футболка с бабочкой не могли идти ни в какое сравнение с жемчужным платьем. А уж о лице и говорить не приходилось. Оно, мое лицо, против лица этой красотки выглядело, как вульгарный народный лубок против классической картины маслом.

– Май сказал, что разведен, – выдавила я из себя.

– Они все так говорят своим любовницам. – Красивое лицо еще презрительнее скривилось. – Мы не разводились. Поссорились, и он сгоряча снял эту квартиру. Невооруженным же глазом видно, что эти вещи… – она обвела кругом рукой с испускающими искры браслетом и кольцом, – …не могут принадлежать ему.

И я тут же осознала, что она права. Действительно, вся обстановка этой запущенной квартиры никак не подходила Маю, архитектору-реставратору, понимающему толк в красоте. Он никак не мог купить этот жуткий трехстворчатый шкаф-мастодонт, в зеркало которого я только что смотрелась, не мог выбрать эти блекло-желтые обои в оранжевых огурцах и те самые занавески на кухне, которые я сменила. Видимо, он потому тогда так и рассердился на меня, что я выбросила хозяйские вещи, за сохранность которых он несет ответственность.

– А почему у вас ключи от этой квартиры? – настороженно спросила я.

– Да потому что я жена Лазовитого, и соседи, у которых хранятся запасные ключи, очень хорошо это знают! Я здесь не раз бывала после ссоры. Соседи сразу предупредили меня, что здесь поселилась какая-то… – Она не закончила предложение, но можно было предположить, как она хотела бы его закончить.

– И… и что? – глупо спросила я.

– Как это что? Быстро собрать вещи и… пулей… чтобы духу здесь не было!

Женщина ушла на кухню, так ни разу и не обратившись ко мне на «вы». Она не сомневалась, что я подчинюсь ее требованию. Конечно, я могла бы и возразить, но ни к чему хорошему это не привело бы. Я представила лицо Мая, когда он вернется и увидит здесь нас обеих: жемчужную красавицу в фамильных бриллиантах и безликую женщину из толпы в белой футболочке и задрипанных джинсиках. Сравнение будет явно не в пользу футболочки с джинсиками. Да и вообще… Я же всегда знала, что праздник на моей улице должен рано или поздно закончиться. Вот и пришло это время конца – пора спускать флаг… Только не раскисать! Только держать себя в руках! Все же идет по плану! Ничего неожиданного не случилось!

Оставив пакеты с продуктами в коридоре, я прошла в комнату и быстро собрала свои вещи, благо еще продолжалось лето и я так ничего особенного и не перевезла к Маю из собственного дома. Женщина с серыми глазами схватила с журнального столика рамочку с нашей с Маем фотографией, которая была сделана в Петродворце, и так грубо сунула ее мне в руки, что я ее не смогла удержать, и она упала на пол. Стекло разбилось. Я бережно вытащила фото из-под осколков, сунула в сумку и не заметила, как оказалась почти на проезжей части. Очнулась, когда возле моего носа взвизгнули тормоза.

– Какого черта!! – выкрикнул водитель, высунувшись из окна своей машины. – Куда прешь, дура?! Глаза-то открой!

Проморгавшись, я увидела, что меня чуть не сбило пустое ярко-желтое такси. Это оказалось мне на руку.

– Послушайте… – прохрипела я, сама подивившись странности своего голоса. – Отвезите меня… домой… будьте так добры… а то действительно кто-нибудь меня переедет…

– Я и так еду на вызов! Лезут тут всякие!

– Я заплачу по двойному тарифу! – отчаянно выкрикнула я. – Ну пожалуйста!

Не знаю, что подействовало: обещание двойной оплаты или мой жалкий вид, но таксист сжалился и отвез меня домой, не взяв лишних денег, хотя я ему их настойчиво совала.

Родная квартира встретила меня тишиной и пылью, которой были густо покрыты горизонтальные поверхности мебели и все ее деревянные завитки. С одного завитка я сняла пальцем пылевую пленку, зачем-то лизнула, как делала в детстве, и удивилось тому, что время так и не смогло уничтожить запаха и вкуса старинной полироли. Увечное трюмо по-прежнему стояло без зеркала и напоминало заколоченное фанерой окно в другой мир. Да так оно и было! Другой мир, открытый для меня этим разбившимся зеркалом, опять закрылся навсегда. Мамин дневник в бабулиной кулинарной книге лежал на диване, его красная обложка из искусственной кожи тоже была покрыта пылью. Я подсела к дневнику прямо на такой же пыльный диван и нарисовала пальцем на обложке унылую рожицу: точка, точка, запятая, минус, рожица кривая… Да-с… Представляю, какая у меня кривая нынче рожица…

Я старалась не жалеть себя. К чему? Теперь ведь наконец все пазлы встали на свои места и картинка сложилась. Май Лазовитый был очень расстроен серьезной ссорой с женой, и именно эта печаль туманила его чело и глаза, когда я первый раз увидела его в электричке. Да, он вспылил и даже съехал от жены на съемную квартиру, но, видимо, мечтал помириться. Не зря же собирался переделать старинную бриллиантовую серьгу в кулон, наверняка хотел сделать жене подарок к моменту примирения. Он даже туалетную воду подарил мне именно такую, какую любила его жена. Может быть, рассчитывал, что, обнимая меня и ощущая этот запах, станет представлять, будто обнимает жену. Возможно, порядочность все-таки не позволила ему настаивать на том, чтобы я пользовалась этой водой. Я-то думала, что он забыл про свой подарок, а он просто не смел настаивать… И меня он не соблазнял, ничего мне не предлагал, не обещал, а даже наоборот – всегда говорил о том, что не сможет мне ничего дать сверх того, что с нами происходило. А что происходило? А то! Мужчина, временно оказавшийся без любимой женщины, временно принял любовь нелюбимой, но любящей. А кто бы не принял? Физиологию-то со счетов не сбросишь! А от меня, кроме постельных утех, было много еще и другой, чисто практической пользы: вкусная еда, чистота в доме, выстиранное и отглаженное белье… Думаю, никто не отказался бы…

А что теперь? Теперь Май помирится с женой, и все у них будет хорошо. Меня он вряд ли когда-нибудь станет искать, но даже если бы вдруг захотел вернуть какую-то вещь, которую я, собираясь впопыхах, могла и забыть в его съемной квартире, найти меня не сможет. Он ничего обо мне не знает, кроме имени и того, что по специальности я инженер на одном из питерских предприятий… Ему даже моя фамилия неизвестна! Впрочем… нет! Стоп! Стоп! Стоп! Он знает, где находится моя дача! Но он же не станет меня искать! А вдруг станет? Зачем? Ну… например, чтобы извиниться за то, что его жена практически выгнала меня из квартиры. Все же я сделала Маю много добра, а он порядочный человек. Глупости какие… Зачем ему со мной встречаться, очередной раз испытывать чувство вины? Но даже если захочет, не потащится же ради этого в Ключарево! А если не ради этого, а по пути к храму, который его фирма может взяться восстанавливать? Только не это! Я больше не хочу его видеть, просто разорвусь от горя. Сейчас я как-то худо-бедно держусь, но если вдруг его снова увижу… Не надо! Дача должна быть продана! И я ее продам, чтобы вырвать из памяти все воспоминания о Мае. Лучше пожертвовать дачей, чем каждый раз травить себя, подъезжая к ней на электричке и вспоминая, как первый раз увидела этого человека. Я даже знаю, кому продать… Но у Катерины есть номера наших со Стасом мобильников! Ну и что?! Продам дачу и сменю номер! А вдруг Май станет искать меня через Стаса? Фу-ты ну-ты! Совсем с ума сошла! Для чего Маю такие сложности? Чтобы принести свои извинения и признательность? Прямо больше ему нечем заняться! Да ему надо заново крепить отношения с красавицей женой! Он наверняка уже завтра вытравит меня из своих воспоминаний навсегда!

В общем, приходилось признать: мне очень хотелось, чтобы Май меня искал и чтобы сумел в этих поисках смести все преграды и преодолеть всяческие трудности, как всегда происходит в мелодраматических сериалах. Но жизнь – не сериал. Май не станет ради меня так надрываться. У него все хорошо! И я вовсе не хочу, чтобы у него было плохо! Он хороший человек и достоин счастья! А я?! А я поблагодарю судьбу за то, что все-таки подарила мне возможность любить! Поблагодарю маму за ее призыв, который придал мне смелости! А что потом? А потом еще раз начну жить сначала. Когда Стас решил со мной развестись, привычный мир рухнул, но я смогла преодолеть свою растерянность и страх перед одиночеством. Возьму себя в руки еще раз! Я постараюсь! Я очень постараюсь! Надо только найти, чем себя занять… Для начала можно пропылесосить квартиру и привести ее в нормальный вид. Вставить наконец зеркало. Да! С этого я и начну!

Но начала я все-таки не с этого. Я раскрыла сумку и достала фотографию, на которой мы с Маем, тесно обнявшись, сидели на мраморной скамье у фонтана Данаида в Петергофе. Золотая обнаженная девушка, возвышаясь над нами, лила в чашу нескончаемую воду из кувшина, и мне так хотелось тогда, чтобы мое счастье с Маем так же не имело конца. Хотя… Придет осень, и фонтаны отключат. Видимо, пришла осень моей любви. А за ней – зима и одиночество.

Я еще раз посмотрела на любимое лицо Мая и резко разорвала фото на мелкие части и даже сразу вынесла их в мусоропровод. Эта страница моей жизни перевернута. Возврата не будет. Я резко выдохнула и достала пылесос.

И потянулись длинные серые дни, которые казались таковыми даже в самую солнечную погоду. Я не давала себе расслабиться и спрессовывала будни, наполняя их бесконечным чтением, просмотром фильмов, которые давно хотела посмотреть, да все откладывала на потом. Я завела дневник, куда стала записывать свои впечатления от прочитанного и увиденного. Читала рецензии других людей в Интернете и на страницах своего дневника вела полемику с рецензентами. Конечно, можно было завести дневник не просто в своем компьютере, а в какой-нибудь социальной сети и полемизировать с реальными людьми, но я находила особый кайф именно в полемике с самой собой, и реакция посторонних людей на мои рассуждения меня не интересовала. Я ходила в театры, музеи и на выставки, благо в Санкт-Петербурге недостатка в них не было. В общем, изо всех сил старалась извлечь максимум пользы из своего одиночества. Поскольку мне не перед кем было отчитываться, не для кого было варить обеды и ужины, я могла задерживаться допоздна где хотела. И с кем хотела. Но я ни с кем не хотела. Единственное общество, которым я не пренебрегала, была семья моей сестры, где я часто бывала. Наташа, конечно же, мечтала снова выдать меня замуж и даже подыскивала кандидатов на роль нового мужа, но я наотрез отказывалась от свиданий с ними.

– Ты дождешься, что с тобой уже никто и знакомиться не захочет из-за твоего возраста! – разозлившись на меня, однажды сказала Наташа.

– Думаю, что до сорока лет у меня еще есть время, – с улыбкой, которая еще больше рассердила сестру, отозвалась я.

– К сорока годам все приличные мужчины уже женаты!

– Значит, найду себе неприличного!

Подобный бессмысленный разговор Наташа затевала снова и снова, он протекал в разных вариациях, но я каждый раз оставалась непреклонной. Я не хотела больше знакомиться с мужчинами. Мама в своем дневнике писала, что, потеряв первую любовь, есть смысл дождаться следующей, поскольку жизнь без любви бессмысленна и греховна, но ее опыт нельзя было применить к нашему варианту отношений. Мамин возлюбленный уехал, продолжая ее любить. Май не любил меня никогда. У нас все по-другому, мы сами другие. В отличие от мамы, до знакомства с Маем я уже имела опыт семейной жизни без любви и, конечно же, не стала бы повторять его вновь, даже если бы не удалось прочесть ее дневник. Но и мечтать о следующей любови или как-то приближать ее я не хотела. Во мне еще жила любовь к Маю Лазовитому. Мне нужно было дождаться, когда она сойдет на нет, и только после этого я могла бы знакомиться с другими мужчинами. Пока я не в состоянии полюбить другого. Никого! И Наташа совершенно зря старается!

Однажды, гуляя по городу, я забрела в маленький магазинчик, где продавали принадлежности для шитья и вышивки. У одной их моих блузок потерялась пуговица в виде маленького красного яблочка, и теперь требовалось сменить все, поскольку ничего похожего на это яблочко подобрать так и не удалось. Купив самые обыкновенные красные пуговки, я вдруг заинтересовалась отделом вышивки. Там продавалось огромное количество рисунков для этого вида рукоделия вместе с наборами ниток, иголками, пяльцами и прочими необходимыми прибамбасами. Небольшой рисунок ярких анютиных глазок почему-то настолько мне понравился, что я купила набор и никак не могла дождаться того момента, когда приеду домой и начну вышивать по канве, как это делали девушки в классических романах.

Надо честно признаться, что анютины глазки получились плоховато. Потом уже, читая материалы по вышивке крестом в Интернете, поняла, что именно сделала неправильно: все верхние стежки должны быть направлены в одну сторону, а я их делала вразнобой, и потому вышивка казалась неаккуратной, а цветы на ней неопрятно взъерошенными. Разумеется, мне захотелось сделать все, как положено, и я поехала за новым набором для вышивания. Купила снова цветы, на этот раз – пионы. Все стежки сделала в правильном направлении, но работа все равно выглядела непрофессионально из-за разного натяжения нитей. Я разозлилась на себя и в очередной раз поехала в магазин. В конце концов так увлеклась вышивкой, что уже не представляла себе вечера без пяльцев. От чтения книг и просмотра фильмов я перешла к прослушиванию аудиозаписей. Сначала трудно было вникнуть в суть повествования, поскольку мозг привык, что в качестве дополнительной информации перед глазами всегда есть видеоряд: кадры фильма или буквенные строчки. Я ловила себя на том, что теряла суть истории, которую мне читали замечательные артисты и профессиональные чтецы, уходя в собственные мысли. Потом постепенно привыкла и с удовольствием коротала вечера за вышивкой и прослушиванием аудиокниг или музыки. Под вышивки пришлось даже выделить целый ящик в дедулином комоде. Но в конце концов я уговорила себя бросить это неперспективное занятие, поскольку такое количество ярких тряпочек мне вовсе не было нужно. Две вышивки, с незабудками и ирисами, я пристроила на наволочки собственных диванных подушек, благо они гармонировали с голубыми шторами, а остальные совсем некуда было деть. В этот же ящик комода прямо на вышивки я свалила пяльцы, нитки, остатки канвы, но продержалась без рукоделия недолго. Я подумала, кому какое дело, куда я буду складывать свои изделия? Я вовсе не должна ни перед кем отчитываться. Мне нравится вышивать, и я буду это делать столько, сколько захочу! Захочу – куплю рамок и увешаю всю квартиру своими работами! Кто у меня бывает-то? Кто сможет осудить меня за это в общем и целом невинное увлечение или раскритиковать мои вышивки? Никто! И я с большим удовольствием снова поехала в магазин за новыми наборами для вышивания.

Через какое-то время картинки, вложенные в эти наборы, перестали меня удовлетворять. Пришлось в Интернете связаться с опытными вышивальщицами и через них выйти на художников, которые специально разрабатывали более сложные схемы для вышивки. Очень скоро стены квартиры я действительно украсила собственными работами, которые научилась вставлять в багет под стекло.

Однажды вечером ко мне зашла сестра и прямо с порога начала ругаться:

– Ты совсем одичала! Уже и к нам не заходишь! Маришка с Даником без конца спрашивают: «Тетя Галя куда-то уехала?», «Когда к нам придет тетя Галя?» Что мне им отвечать?

– Ответь, что скоро я непременно приду! – улыбаясь, сказала я.

– Придет она! А почему столько времени не приходила?! Чем ты только занимаешься?

Не переставая ворчать, Наташа прошла из коридора в кухню, куда я пригласила ее выпить кофе, и онемела. Она принялась разглядывать мои работы, которыми была увешена вся стена над обеденным столом. Ткнув пальцем в натюрморт с фруктами и виноградом на черном фоне, сестра спросила:

– Это что?

– А то ты не видишь! Вышивка!

– Вышивка? Да ну… – Наташа смешно отмахнулась от меня, потом приблизила нос к самому стеклу. – Да, пожалуй, вышивка… – вынуждена была она согласиться. – А я думала, картина… может, маслом… или еще чем-то… я не знаток… – Она еще раз внимательно посмотрела на вышивку и снова спросила: – Крестиком, что ли?

– Да, простым крестиком, только мелким.

– Простым… ага… – повторила сестра. – А что, бывает еще не простой?

– Ну… бывает еще болгарский, славянский, итальянский…

– Хватит, хватит! Все поняла! А кто вышивал? – И она принялась разглядывать следующий натюрморт – копию с картины художника-фламандца, с прозрачным кувшином для вина, ломтиками лимона и корзиной с фруктами.

– Ну ты даешь! – Я изобразила притворное возмущение. – Я, конечно…

– Ты? – Теперь Наташа ткнула острым ноготком мне в грудь и, когда я кивнула в ответ, совершенно справедливо заметила: – Что-то раньше ты не вышивала…

– А теперь вышиваю, и мне это нравится!

– Ага! Лишь бы замуж не выходить!

– Ты опять пришла меня сватать? – спросила я уже в легком раздражении.

– Нет, хотя могла бы… Просто зашла узнать, что с тобой стряслось, и рада, что ты не запила горькую. Лучше уж вышивать. Ты только натюрморты вышиваешь?

– Нет, разное… – И я пригласила ее в комнату.

Наташа разглядывала мои картины с большим удивлением, потом плюхнулась в кресло напротив вышитого пейзажа с Мраморным мостом в Екатерининском парке города Пушкина и сказала:

– Ну ты даешь! Такой талант скрывала! Я просто влюбилась в этот мостик, и если ты мне его немедленно же не подаришь, то я готова его у тебя купить. Надеюсь, ты не возьмешь с родной сестры втридорога?

Я вдруг вспомнила, что у нас с ней разные отцы. Наташа об этом так и не знала, посвящать ее в тайну матери я не собиралась, но с тех пор, как сама ее узнала, все время искала в сестре те черты, которые она могла бы унаследовать от своего отца. Его фотографий у мамы, видимо, не было. Чужих черт в Наташе я так и не нашла. Мы с ней были очень похожи во всем, вплоть до жестов и интонаций. Она была мне самым родным человеком.

– Брось, Наташка, городить ерунду! – Теперь от нее отмахнулась я и разрешила: – Бери и этот пейзаж, и любой другой, который понравится.

Она тут же вскочила с кресла, бросилась в кухню и вернулась с натюрмортом на черном фоне, снова опустилась с ним в кресло и вдруг изрекла, подняв на меня глаза:

– Слушай, Галка! А может, тебе начать продавать свои вышивки?

– Ага! – совершенно в ее стиле выкрикнула я. – Прямо все выстроятся в очередь, чтобы покупать!

– Ну… может, не все… только любители… Вот я, например, сегодня прямо удавилась бы, если бы ты не подарила мне эти работы, честное слово! Стала бы тебе деньги предлагать, что отложены на новый холодильник, представляешь?!

Я рассмеялась. Потом мы пили кофе и говорили о насущных проблемах Наташиной семьи. Моих проблем не касались. Может быть, сестра боялась меня рассердить до такой степени, что придется отдавать назад мои картины. На прощание я сунула ей в руки две вышивки без рамок и сказала:

– Это тебе в детскую. Котятки для Мариночки, а песик для Даньки. Сама уж вставь в рамки и повесь над их диванчиками, ладно?

– Ой, Галка… – восхищенно выдохнула Наташа. – Конечно, повешу! Представляю, как они обрадуются! – Потом оторвала от работ глаза, перевела взгляд на меня и командным тоном произнесла: – Чтобы в субботу обедала у нас! Договорились? А то дети покоя не дадут!

Я кивнула и пообещала:

– Конечно, приеду!

Через некоторое время Наташа позвонила мне в большом возбуждении и прямо-таки заверещала в трубку:

– Я же говорила, что на твои работы найдутся любители! Вчера к нам приходили сослуживцы Илюшки, все прямо так и разинули рты! А когда я сказала, что это вышивки, они вообще обалдели – думали, картины маслом. Дважды обалдели, когда узнали, что так талантливо вышивает моя родная сестрица. Хотят с тобой связаться, чтобы ты и им вышила за деньги. Я пока твой телефон не давала, так как хорошо знаю тебя – еще разозлишься, что у тебя не спросила! Так давать номер твоей мобилы или не давать?!

Я разрешила дать. Наташа велела мне ни в коем случае не продешевить и, совершенно удовлетворенная, отключилась.

Таким образом, с подачи сестры я действительно продала несколько картин. Признаюсь, что мне было очень жаль с ними расставаться, но я убедила себя: нужно гордиться тем, что теперь мои вышивки – в частных коллекциях, как принято говорить о живописи.

В связи со своим тотальным увлечением вышивкой я совсем оторвалась от жизни: не читала газет, забыла о телевизоре. Однажды за ужином все-таки решила посмотреть новости. Включила телевизор и выбрала петербургский канал. Закончился один сюжет, сути которого я не сумела уловить, поняла только, что он на медицинскую тему, и тут же перед моими глазами возник полуразрушенный брилевский храм. Занесенный снегом, он выглядел величественно, монументально и, я бы сказала, неприступно. Промороженный и заснеженный, он не казался сильно разрушенным, но я-то знала, что это всего лишь зимняя иллюзия. Сердце кольнуло, и сейчас, январским вечером, мне живо вспомнились начало лета, жаркий солнечный день, медовая речка, стрекозы с дивными прозрачными крылышками и тело Мая, долгое и прохладное после купания. Я помотала головой, стряхивая наваждение, и уставилась на экран. Телерепортер что-то рассказывал об истории постройки, но я никак не могла вслушаться и без конца теряла нить его повествования. Я была убеждена, что навсегда вытравила из воспоминаний летние дни медового рая, но обманулась. Они, эти воспоминания, сделались вдруг выпуклее и четче, чем действительность. Мне казалось, что комната моей квартиры наполнилась светом, звоном насекомых, тихими всплесками воды. Я чувствовала на губах вкус закушенной травинки и… поцелуев Мая. Глаза против воли наполнились слезами, и я разрыдалась. Я не позволила себе слез даже тогда, когда его жена выставила меня из квартиры, и они, видимо, застыли внутри меня ледяной глыбой, которая порой мешала мне дышать. Сейчас этот лед начал подтаивать, и слезам не было конца. Через некоторое время сквозь собственные всхлипы и завывания я услышала знакомый голос и решила, что схожу с ума. Потом поняла, что Май обращался вовсе не ко мне, как должно бы, наверно, быть при такого рода слуховых галлюцинациях. Он что-то говорил о храме Вознесения Господня, и я догадалась, что звук идет из телевизора. С трудом уняв слезы, я уставилось в экран. Некоторое время картинка расплывалась и чуть ли не капала на пол. Я вынуждена была несколько раз насухо вытереть глаза полой домашней куртки, прежде чем смогла разглядеть, что на экране происходит. На меня своими по-ангельски светлыми глазами смотрел Май Лазовитый. Он был в пушистой лисьей шапке с опущенными ушами, мех которых около рта покрылся изморозью. Его лицо мне показалось похудевшим и изможденным. «Похоже, твоя жемчужная леди тебя плохо кормит», – с несвойственным мне злорадством подумала я. Злорадство относилось, разумеется, не к Маю, а к его жене. Конечно, хорошо кормить мужей – не княжеское дело. Прислугу надо нанимать. Наверняка домработницы не могут долго терпеть гнусный характер княгини Лазовитой и быстро покидают неуютный дом. Интересно, как он выглядит, их дом… настоящий, а не съемная квартира на Ваське… Впрочем, это не моего ума дело…

Май с телевизионного экрана говорил о реставрационных работах, которые уже этой весной будут проводиться в храме, но я слушала плохо. Я смотрела на любимое лицо и изнывала от тоски. Эти месяцы, что я прожила без него, пролетели довольно быстро, но только потому, что я изнуряла себя сначала запойным чтением и всякими культурными мероприятиями, а потом – вышивкой. Я вдруг почувствовала, как смертельно устала от этой своей чрезмерно насыщенной жизни, и чуть ли не с отвращением посмотрела на пяльцы с недавно начатой работой. Похоже, это лекарство от одиночества скоро перестанет мне помогать. Что же я тогда буду делать? Нет, наверное, неправильно называть мое состояние одиночеством. Одинокие люди, если не приняли его как образ жизни (а я знаю и таких), ищут знакомств, мечтают о друзьях или возлюбленных. Мне никого не надо. Вот не надо – и все! Мне нужен только один мужчина – Май, но он женат, и с этим ничего нельзя поделать. Если бы я ему была нужна, он смог бы меня найти. Дачу я все-таки не продала… Не смогла… И ладно… И пусть все остается так, как есть. После этой передачи я снова возьму себя в руки и продолжу вышивание. Может, Наташа найдет мне еще покупателей, и все будет нормально… Если сложить деньги за вышивки с положенными мне отпускными, то, наверное, можно будет съездить в Европу. Например, в Лондон. Очень хочется. Я обожаю английскую литературу, особенно викторианские романы…

В этот момент моих размышлений о Лондоне и английской литературе телевизионная камера отъехала на некоторое расстояние от Мая, и его стройная фигура в темно-синей куртке и черных джинсах на фоне промороженного до сахарной ноздреватой белизны храма показалась мне слишком хрупкой. Похоже, он действительно сильно похудел.

Май махал руками, что-то объясняя в камеру, показывал на останки купола, а в моей голове билось только одно: «Я люблю тебя… я люблю тебя… как же я тебя люблю…»

После того как репортер поблагодарил реставратора Лазовитого за интересный рассказ, камера опять крупно взяла лицо Мая. Он кивнул, до боли знакомо улыбнулся и неожиданно сказал:

– А можно я, как говорится, пользуясь случаем, передам привет?

Слегка обалдевший телевизионщик пожал плечами и протянул ему микрофон, похожий на батончик мороженого в шоколаде:

– Пожалуйста.

Май смешно сморщил нос и сказал, слегка наклонившись к микрофону с высоты своего немаленького роста:

– Я хочу передать привет одной женщине, которую… потерял… Ее зовут Галиной, Галей…

Было видно, что Маю нелегко дается этот «привет», транслируемый если и не на всю страну, то на весь Санкт-Петербург. Видимо, почувствовав его неподдельное волнение, камеру подкатили еще ближе к нему, и мой любимый, чуть дрогнув голосом, произнес:

– В общем… если Галя меня сейчас видит и слышит, то она знает, что ей делать… – После этого Май несколько кривовато улыбнулся и выдохнул: – Все… У меня все… Спасибо…

Репортер не был бы репортером, если бы упустил случай и не закончил красиво передачу. Он с самым радостным выражением лица кивнул и сказал в камеру:

– Похоже, дорогие телезрители, что на ваших глазах на этом святом месте, где очень скоро будет реставрирован прекраснейший храм Воскресенья Господня, разворачивается романтическая история Мая и Галины. Пожелаем же им встретиться и никогда больше не расставаться! А вы, Галя… – Парень выставил вперед вытянутый палец, как красноармеец с плаката: «Ты записался добровольцем?!» – …просто обязаны откликнуться! Сейчас на нашем экране появятся телефоны нашей редакции. По ним могут звонить все, кого заинтересовал наш сюжет, волонтеры, которых приглашают для помощи в расчистке территории, меценаты, спонсоры и… – репортер подмигнул, – …и, конечно же, женщина по имени Галина! Мы с радостью поможем ей связаться с героем нашего сегодняшнего сюжета!

Я сидела ни жива ни мертва. Во рту сделалось сухо и горько. Пальцы крепко вцепились в вилку, которая непонятным образом оказалась в руке. Конечно, я начинала ужинать у телевизора, но потом… хорошо помню… вытирала слезы обеими руками. Откуда взялась вилка? Впрочем, какая разница… Я специально думаю о вилке, чтобы не думать о… Мае… Неужели его призыв относился именно ко мне? Не может быть! Мало ли в Питере Галин! Да, но вряд ли за эти несколько месяцев у него случился еще один роман с Галиной. Что значит – еще один роман? Разве у него был со мной роман? Это у меня был с ним роман, а у него со мной ничего не было, только секс. Кроме того, у него еще есть красавица жена… А вдруг она тоже Галина? Бывают же такие совпадения! Они, конечно же, помирились, а потом Май чем-то ее обидел, разумеется, нечаянно, она от него скрылась, и теперь он ее разыскивает. Нет… ерунда какая-то… не может быть… Да ну! Таких шикарных женщин, как она, не зовут Галинами! Жена Мая Лазовитого непременно должна быть какой-нибудь Изольдой или Анжеликой! Впрочем, какая разница, как ее зовут! Ясно же, что такие женщины, как эта красавица в жемчужном платье, не уходят! Они только приходят! Они кого хочешь где хочешь найдут! Хотя… разве я знакома с женой Мая, чтобы это утверждать?

Я застыла на диване, не в силах выпустить из рук вилку, за которую держалась, будто за спасительную соломинку. От чего я ищу спасения? От глаз Мая? От его слов? От своей любви? Конечно, от своей! Ну не мог же он вдруг взять, да и полюбить меня ни с того ни с сего, да еще и в мое отсутствие! Такого не бывает! Но он ведь меня звал… Он сказал, что я знаю, что делать… Если предположить… хотя бы на минуту… что он обращался именно ко мне, то я вовсе не знаю, что мне делать…

Я отбросила-таки ненужную сейчас вилку, вскочила с дивана и бросилась к зеркалу, которое уже давно вставила в сработанное дедом трюмо, чтобы оно перестало походить на заколоченное окно брошенного дома. Старое зеркало, которое разбилось, обнажив спрятанный мамой дневник, было дымчато-голубоватым и казалось более глубоким, чем новое, отливающее холодной сталью. В нем отразилась несчастная женщина с красным носом, с опухшими веками и нечесаными волосами, сбившимися в неопрятные пряди. В своей старой домашней куртке и не менее древних трениках я была не просто неинтересна, я была безрадостно некрасива. Май не мог полюбить меня, не мог… Если я поддамся призыву и побегу к нему на Васильевский остров, очевидно, найду там запертую или занятую совсем другими людьми квартиру. Сдаваемые внаем площади никогда не пустуют – бизнесмены от риэлторства денег терять ни за что не станут. И что тогда мне делать? Броситься в лестничный проем. Дом старый, там есть куда броситься…

А что, если Май ждет все-таки именно меня и именно в той самой квартире? Он на весь Питер признался, что потерял некую Галину, а я не приду? Это же будет с моей стороны настоящим преступлением против любви! Ох, мама, мама! И зачем ты написала, что надо искать эту самую любовь, стремиться к ней! Растревожила мне душу, разбередила, а потом сама же написала, что до конца не уверена в своей правоте. Действительно, разве есть гарантия, что ты со своим возлюбленным была бы счастлива, если бы он бросил больного ребенка ради тебя? Не сделались бы вы еще более несчастными, нежели были с моим отцом? За подлости надо расплачиваться по полной… А бросить больного ребенка – это ли не подлость? Да, но у Мая нет детей! Не факт. Он вполне мог обмануть меня. Он же сказал, что с женой разведен, а оказалось… Может, у него семеро по лавкам! Нет, такие женщины, как его жена, больше одного ребенка не рожают… Но даже если один – он все равно ребенок и никак не может быть взрослым. Это наверняка маленький мальчик, похожий на Мая… Или девочка… Дети Мая и его жены могут быть похожими на любого из родителей и все равно будут красивыми, не то что мы с Наташей… Да, скорее всего, Май обманул меня насчет детей. Эти мужчины какую только лапшу не вешают на уши, чтобы затащить женщину в постель! Но Май меня не затаскивал! Я сама его хотела. А он меня только пожалел! И продолжал жалеть, пока я жила у него дома…

Еле волоча ноги, я отошла от зеркала и опять плюхнулась на диван совершенно обессиленная. Что же мне делать? Кто подскажет? Никто… Я рассказывала Маю о мамином дневнике, о том, что она призывала идти за своей любовью, и о том, как я за ней шла, чтобы его отыскать. Если он вдруг действительно понял, что сумел полюбить за то время, что мы были вместе, пусть ищет меня. Пусть потрудится! Пусть докажет, что я ему действительно нужна. Или правильнее – что ему действительно нужна именно я! Впрочем, как слова ни переставляй, смысл один – он должен найти меня сам! Если любовь сильна, найдет! А любовь ли у него? Только он один знает. И только он один все решит. Я перекладываю решение этого вопроса на его плечи. Да, мама! Только так! Буду жить сегодняшним днем! А завтра случится завтра! Каким оно будет, зависит только от самого Мая.

И я опять занялась вышивками. Но теперь уже больше не запрещала себе думать о Мае. Я существовала в дурацкой надежде, что он меня найдет. А еще я следила за публикациями о брилевском храме. Иногда мне попадались коротенькие заметки Мая. Я их читала и представляла, как он набирает их на компе, хотя никогда не видела его за этим занятием.

Однажды, кликнув мышкой по очередной ссылке на странице новостей Интернета, я открыла статью, в которой рассказывалось, что инвестиции на реконструкцию храма архитектурно-реставрационная мастерская «Ренессанс» получила от известного бизнесмена и мецената Анатолия Кузьменко. Мне сей Кузьменко известен не был совершенно, но я порадовалась, что удалось привлечь деньги на такое благое дело. На страничке новостей имелись три фотографии. Одна современная, на которой храм был изображен в нынешнем плачевном состоянии. Другая – начала ХХ века, черно-белая, где храм высился в своей почти первозданной красоте. Было понятно, что он к тому времени уже не действовал, поскольку колоколов на колокольне не было, но все остальное было еще в целости и сохранности, даже тот придел, который позже снесли начисто. Третья фотография представляла собой цветную компьютерную реконструкцию – как храм будет выглядеть после всех строительных и реставрационных работ. Компьютерный вариант был сделан очень удачно. Я сохранила себе эту картинку, потом увеличила и распечатала. И дело было вовсе не в том, что я пожелала снова сохранить у себя нечто, связывающее меня с Маем Лазовитым, я собиралась показать ее художнику Марку Защипину, который делал схемы для вышивок. Мне хотелось вышить храм Вознесения Господня из поселка Брилево.

Защипин вскоре разработал мне схему, как я и просила, в разных оттенках коричневого, бежевого и золотистого. Я купила канву цвета светлой охры, какими часто бывают листы старых гравюр, ниток и принялась за дело. Работала я так рьяно, что закончила вышивать в конце февраля. Вышивка, выполненная самым мелким крестиком из возможных, как я и хотела, по стилю и цвету напоминала хорошо сохранившуюся гравюру. Сначала я повесила ее в комнате, на том самом месте, с которого Наташа сняла Мраморный мост, потом поняла, что смотреть на нее все же не могу. Одно дело, когда она была в работе, когда за частностями и деталями не видно целого, и совсем другое – любоваться ею в законченном виде. Слишком уж вышивка получилась медовая. Вовсе не слащавая, медовая только по цвету, но до боли напоминающая мне два счастливых солнечных дня в начале июня. Поразмыслив некоторое время, я решила попытать счастья с этой работой в каком-нибудь художественном салоне. Ближайшим ко мне был, правда, не салон, а антикварный магазин «Антик», где в свое время мне дали адрес квартиры Мая на Васильевском острове. Но я видела, что на стенах магазина развешены не только старинные картины, но и работы современных художников. Вышивок, правда, не было, зато я видела батик, а что это, если не рукоделие?

Хозяин магазина еще летом, когда я жила у Мая, звонил мне на предмет бриллианта от серьги из парюры князей Лазовитых. Мне пришлось долго и путано объяснять ему, что нынешний его хозяин не станет продавать его ни за какие, даже самые большие деньги и ни на какие сделки не пойдет, а о княжеском происхождении слышать вообще не желает. Антиквар приезжал несколько раз к Маю. Тот все-таки вынужден был признаться, что он из рода тех самых Лазовитых, но от сделки наотрез отказался.

Конечно, моя персона вызовет у антиквара не самые лучшие воспоминания, но как человек порядочный и интеллигентный (а он мне именно таким показался), может быть, подскажет, есть ли смысл выставлять мою вышивку на продажу. Можно поинтересоваться, какую цену стоит запросить за нее в художественном салоне, если моя работа ему понравится, но для антикварного магазина по какой-то причине не подойдет.

Я очень нервничала по пути в «Антик». Все-таки мы, русские люди, как-то не приучены правильно себя позиционировать и рекламировать дело своих рук. Я чувствовала, что у меня жалкое выражение лица и просящий взгляд, хотя я еще ничего и ни у кого не успела попросить. Попытки изобразить достоинство ни к чему не привели. Мне хотелось плакать и извиняться за причиненное беспокойство, несмотря на то, что и беспокойства еще никому не доставила.

Валерий Константинович Осипов – его имя я узнала еще тогда, когда он приезжал к Маю, – действительно встретил меня лишь вежливой улыбкой и сказал:

– А вазу вы так и не купили…

– Да… Не купила… – эхом отозвалась я. – Обстоятельства, знаете ли, не позволили… Но вот… посмотрите… – И я принялась вытаскивать из тесного пакета свою вышивку. Она не поддавалась, и от очередного резкого усилия порвался пакет, зато работу я все-таки смогла выложить на прилавок. Интеллигентный антиквар все это время терпеливо ждал, делая вид, что не замечает моей излишней суетливости.

– Это брилевский храм Вознесения Господня, – сразу узнал он, бросив беглый взгляд на мою картину. – Тот, что и на вазе…

– Да, это он, – не могла я не согласиться. – Вышивка.

– Я вижу. Отменно сделано, отменно. Прямо даже страшно спрашивать, откуда она у вас. Вдруг опять от каких-нибудь князьев!

– Шутите, – догадалась я. – Видно же, что это современная работа!

– Конечно, видно! – И он наконец улыбнулся по-доброму.

Я начала опять сбивчиво и слишком путано расспрашивать его о том, где и за сколько можно эту работу продать.

– Да кто автор-то? – перебил он меня вопросом.

– Как – кто? Разве я не сказала? Это я вышивала…

Он с удивлением посмотрел на меня, потом оглядел матово-коричневую раму, видимо, не нашел в ней особых изъянов и сказал:

– Я куплю эту вышивку у вас.

– Вы? – Я растерялась.

– Да. Я же сразу сказал, что это отменная работа.

– Но… у вас же старинные вещи, антиквариат…

– Не только. Вы же не могли не заметить, что на той стене… – он махнул рукой в сторону, – …картины и гобелены современных мастеров. В витрине у окна современная ювелирка, но, конечно, сработанная под старину. Ваша вышивка тоже выглядит, будто специально состаренная. Это сейчас модно. На подобное есть спрос. Если эту работу продам, сразу вам позвоню.

Валерий Константинович назвал очень хорошую цену, я оставила у него свою вышитую картину и опять зачем-то начала нервничать. А вдруг никто не захочет ее купить, вдруг посетители магазина станут его ругать за то, что он выставил на продажу такую безвкусицу! Антиквар разочаруется в вышивке, вернет мне ее обратно, а я, униженная этим, перестану вышивать вообще, с тоски завяну и погибну. Я пыталась себя взять в руки, но у меня не получалось. Я болезненно вздрагивала от каждого телефонного звонка и была уже совершенно на пределе, когда ровно через десять дней антиквар позвонил и сказал, что продал мой брилевский храм с выгодой для себя. Я уже готова была взвизгнуть только от этого его сообщения, а Валерий Константинович еще предложил мне вышить для его магазина в таком же стиле какие-нибудь неизбитые санкт-петербургские мотивы.

– Чтобы так же было похоже на старинные гравюры или литографии, – сказал он. – Сможете?

Разумеется, я ответила, что очень постараюсь. Когда мы с ним тепло прощались, мне показалось, что он еще что-то хочет мне сказать, и потому я об этом спросила:

– У вас ко мне еще какое-то дело?

– Дело? Пожалуй, что… нет дела… Вышивайте, Галя, и приносите ко мне в магазин свои работы.

Я пообещала.

Два вечера подряд я отбирала для вышивок красивые виды Санкт-Петербурга. В одну папочку переносила нестандартные ракурсы известных достопримечательностей, в другую – фото малоизвестных мест, но с какой-то изюминкой, по которой Питер узнавался мгновенно. Например, мне очень понравилась живописная фотография разноцветных осенних кустов и деревьев, на которой в верхнем углу был виден лишь небольшой фрагмент фельтеновской решетки Летнего сада. Я как раз раздумывала над тем, удастся ли мне разными оттенками одного цвета передать буйство осенних красок, когда раздалось пиликанье домофона. Пока я сохраняла фото в одну из папок и аккуратно стаскивала ноутбук с колен, пиликанье прекратилось. Видимо, кто-то не на те кнопки нажал, такое иногда случается. Я обрадовалась, что можно снова приняться за интересное занятие, и опять взгромоздила комп на коленки, но через некоторое время позвонили во входную дверь. Видимо, дверь в подъезд кто-то успел открыть и без меня. Конечно же, пришла Наташа. Только сестра никогда не сообщала по телефону, что собирается нанести визит. Она знала, что я ей всегда рада.

Кряхтя, я опять стащила ноутбук на диван и побрела открывать. Мимоходом бросила взгляд в зеркало, решила, что выгляжу преотвратно, но Наташка видела меня и в худших состояниях, а потому я не потрудилась даже хотя бы пятерней разгладить торчащие во все стороны волосы и накинуть домашнюю куртку на старую растянутую и вылинявшую футболку с дурацким зайцем на груди.

Перед дверью стоял Май Лазовитый, в той же пушистой лисьей шапке с опущенными ушами и в той же темно-синей куртке, в которых я видела его на экране телевизора. Меня бросило в холодный пот. Я почувствовала, как мгновенно на лбу и висках намокли пряди. Нет, я не думала в тот момент, что плохо выгляжу. Признаться, я вообще ни о чем не думала. Я впала в ступор и ничего не могла ни сказать, ни сделать.

– Галя, впусти меня, пожалуйста, – тихо сказал Май. – Не на лестнице же нам объясняться…

Я с трудом посторонилась, изо всех сил прижимаясь к стене, чтобы не упасть. Май закрыл за собой дверь, тут же сообразил, что у меня такой замок, который не захлопывается сам, и повернул рычажок в положение «закрыто». Потом он стащил шапку. Светлый ежик волос смешно примялся, мне даже захотелось улыбнуться, но губы отказывались мне повиноваться.

– Если ты не хочешь меня видеть… я уйду… ни на чем не буду настаивать… – сильно смущаясь и наглаживая свою шапку, будто живого зверька, начал Май. – Может быть… позволишь мне кое-что сказать?

Я никогда не видела его таким неуверенным, но кивнула не от сочувствия. У меня в мозгу все совершенно расстроилось, и я никак не могла сообразить, какие жесты и мимика соответствуют утверждению, а какие – отрицанию. Говорить же по-прежнему еще не могла.

– Ну… вот, значит… Я пришел попросить прощения… – опять начал говорить он.

Я наконец смогла выдавить из себя удивленное:

– Что?

– Ну… что-что… Прости меня за то, что я вел себя как последний мерзавец.

– Нет… не то…

– Что не то?

– Не как мерзавец… – Я с облегчением почувствовала, что дар речи ко мне вовремя вернулся.

– А как кто?

– Как мужчина, которому навязалась… ненужная женщина…

– Нет же! Теперь ты не то говоришь…

– Но все было именно так…

– Не так! Почему ты ушла, не оставив ничего… чтобы я мог тебя найти?

Я невесело усмехнулась:

– Найти меня было проще простого: съездил бы на известную тебе дачу в Ключарево, заглянул бы к Катерине, и она дала бы тебе номер моего телефона. Представь, я ведь хотела дачу продать, чтобы ты действительно никогда меня не нашел. А потом подумала, что себе льщу: ты и не станешь искать… Так оно и вышло.

– Да, сначала я не мог…

– Не мог? Может быть, не хотел?

Май с силой отбросил от себя шапку на ящик для обуви и выкрикнул:

– Да все не так совсем! То есть не совсем так… Просто… В общем, я не сразу понял, что надо тебя искать… А когда понял – уж зима… Я ездил в Ключарево, только сейчас там почти никого нет. Все как повымерло… Нашел одного деда… Он тебя вспомнил, но, как найти, подсказать не мог. Дал номер мобильного какого-то начальника вашего садоводства. Я звонил – номер не обслуживается…

Я, видимо, так выразительно покачала головой, что Май вынужден был сказать:

– Да! Наверно, есть сто других способов найти человека в Петербурге, хотя я даже фамилии твоей не знаю… Да и через ваше садоводство можно было бы все-таки как-нибудь узнать… Поднапрячься… Быть понастойчивей… Ты ведь это хочешь сказать?

Я опять молча кивнула, хотя мне очень хотелось закончить все разговоры и с воем броситься к нему на грудь. Я так устала ждать его. Но понимала, надо все же выяснить, с чем он пришел, чтобы не выглядеть законченной идиоткой.

Май между тем нервно отер ладонью лицо и выдохнул:

– Ты права, конечно… Но, понимаешь… – он заглянул мне в глаза, и я вынуждена была их отвести, чтобы не попасть под их магнетическое воздействие… – Понимаешь, я тогда подумал – значит, не судьба… Значит, не надо… раз не получается… Ведь когда человеку что-то действительно необходимо, оно само идет в руки. Я в этом давно убедился. Вот, например, брилевский храм… Видимо, восстановление его – дело очень нужное, потому что все сразу начало получаться: и спонсор нашелся, и старые документы, и фотографии, и чертежи, и администрация города почин подхватила, и телевидение, и пресса… А ты… ты почему-то ускользала… И я решил, что искать не надо. А потом…

Он замолчал, и мне пришлось спросить:

– И что же потом?

– А потом в… известном тебе антикварном магазине… у Валерия Константиновича я увидел твою картину… где собор Вознесения Господня… То есть тогда я, конечно, даже не мог предположить, что это твоя работа. Когда на нее смотрел издалека, подумал, чья-то живопись или графика. Попросил посмотреть… очень удивился, что вышивка… Я ничего не понимаю в дамских рукоделиях, но твоя картина меня потрясла. Я захотел купить, спросил имя мастерицы. Когда мне сказали, что автор работы Нежданова Галина… Галина… меня вдруг пронзило… Я понял, что это ты. Понял, что вот он – знак судьбы, тот элемент, которого недоставало… Видимо, я должен быть найти тебя с помощью этого храма, рядом с которым я… то есть мы… Ты же понимаешь?

Я опять молча отвела глаза. Что я могла сказать? Храм… Знаки судьбы… Это все красиво, но мне хотелось, чтобы он сказал совсем другие слова…

Май сделал шаг ко мне, взял за плечи, легонько встряхнул и сказал:

– Галя! Посмотри на меня! Пожалуйста!

Я медленно подняла глаза.

– Вот так и смотри! Мы должны быть вместе, разве ты не чувствуешь этого?

– Зачем? – прошептала я, уже боясь отпугнуть его и все испортить.

– Как зачем?! – Он удивился, и мне показалось, что очень искренне. – Ты же говорила, что любишь… меня… Любовь… она… у тебя… прошла?

– Разве дело во мне? – не сдавалась я. Теперь о любви должен говорить он, если, конечно, ее испытывает. Ни на что другое я уже не желала соглашаться. Другое – уже было… Хватит…

– Ну конечно! Сейчас именно в тебе! – Май будто не понимал, что от него требуется, или по-прежнему не мог сказать о любви. И я не выдержала. Я вырвалась из его рук и крикнула:

– Дело всегда было в тебе! Разве не знал? Зачем ты пришел?! Ты же по-прежнему не любишь меня!

– Как не люблю… – Он казался обескураженным. – Я же тебе только что сказал об этом…

– Ты ничего мне не говорил! Моя картина… храм… знаки судьбы… А любовь, Май! Ее в тебе нет!

– Да как же нет? Я потому и пришел… – Он опять схватил меня за плечи, притянул к себе и прошептал в ухо: – Я бы не пришел, если бы не понял, что без тебя мне невозможно больше находиться…

– Невозможно находиться – это совсем не значит, что… – Я опять принялась вырываться.

Май еще крепче сжал руки и перебил меня:

– Значит… значит… Если тебе очень хочется услышать это слово, то… пожалуйста… Я люблю тебя, Галя… Хочешь, еще раз скажу? – И не дожидаясь моего ответа, повторил: – Я люблю тебя, люблю…

Я потрясенно смотрела ему в глаза и не могла поверить, что эти слова говорит мне человек, которого я считала потерянным для себя навсегда. Это говорил Май Лазовитый, мужчина моей мечты…

– Этого не может быть… – еле слышно проговорила я.

Он больше не стал тратить слов для убеждения, просто потянулся к моим губам, и я приняла его поцелуй как доказательство. Мы целовались до тех пор, пока Май не сказал:

– Если я сейчас же не сниму куртку, то сварюсь в ней заживо. Можно я разденусь?

Вопрос был риторическим. Я отпрянула от Мая, прислонилась к стене и с удовольствием стала наблюдать за его движениями. Мне нравилось все: как он откидывает голову, как выгибает тело, чтобы вытащить руки из рукавов, как поправляет джемпер, как стаскивает сапоги, и даже его изящные узкие ступни в серых носках.

Май повесил куртку на вешалку, потом поднял шапку, которая упала с ящика и которую мы, похоже, здорово затоптали, расстегнул ворот рубашки и, улыбаясь, сказал:

– Похоже, я все-таки сварился… Надо бы в душ… Надеюсь, возражать ты не будешь?

Я не возражала бы в любом случае, но сейчас видела, какая у него красная, взмокшая шея, а потому открыла дверь в ванную и пошла в комнату за чистым полотенцем.

Пока Май принимал душ, я мучительно решала вопрос, насколько прилично будет выглядеть постельное белье на раскинутом диване. Так и не определившись со степенью приличия, я одним движением превратила сидячую мебелину в лежачую и даже умудрилась в несколько минут поменять пододеяльник и наволочки. Несвежее белье комком запихала в платяной шкаф, несколько смяла чистое белье и даже водрузила сверху на одеяло ноутбук. Пусть Май думает, что так у меня и было до его прихода. А что? В собственной квартире имею право вообще не убирать постель!

Да, но как быть с душем? Мне бы тоже надо его принять… У Мая-то была причина отправиться в ванную – приличное количество времени провел в квартире в жаркой куртке и зимних сапожищах, а у меня вообще нет никакой причины лезть в ванную. А с другой стороны – есть! Вот же она – чистая постель… Для нас же… Да, а если Май выйдет опять в джинсах и джемпере? Но ведь он признавался мне в любви, чтобы… Чтобы что? Чтобы лечь со мной в постель! Не хотелось бы, конечно, чтобы признавался только для этого… Хотелось бы, чтобы меня любили… не только в постели… Но и в постели… тоже очень хочется…

Май вышел в расстегнутой до самого конца рубашке. Джинсы на нем были, но ремень болтался ужом. Я бочком проскользнула мимо него в ванную и быстро приняла душ. Не такая уж я и грязная… Мне только слегка освежиться и… к Маю… Неужели я в самом деле его дождалась?

Я достала из шкафчика неначатый гель для душа, который мне подарила сестра на Новый год, и принялась мыться. Даже на прикосновение намыленной мочалки моя кожа болезненно отзывалась, будто ее касаются руки и губы Мая. Как же я по нему истосковалась! Да! Не просто по мужчине! Именно по Маю, самому главному в моей жизни человеку!

А потом все было прекрасно. Не хуже, чем на берегу речки возле брилевского храма. Конечно, не было яркого солнечного света, душистых трав, звенящих насекомых и журчания водяных струй. Зато была мягкая постель, хрустящее чистое белье, пахнущее лавандовой отдушкой, и рассеянный свет ночника. И Май. Мой мужчина. Я наконец стала его женщиной, поверила в это и в то, что он действительно полюбил меня. В моей жизни было не так много мужчин: бывший муж Стас и Май. Мая, с которым обнималась в жаркий летний полдень, я тоже уже начала считать бывшим. Но вот он вернулся. Ни Стас, ни прежний Май никогда не были со мной столь нежны, предупредительны и изобретательны, как человек, который в данный момент был со мной в постели – совершенно новый Май Лазовитый. Его руки скользили по моей коже, едва касаясь ее, заставляя меня приподниматься и выгибаться навстречу его прикосновениям. Мое тело дрожало от нетерпения. Ладони его ласкали мою грудь, живот, бедра… затем куда-то опять пропадали и снова возвращались. А потом к телу припали горячие губы. Они то жалили кожу короткими быстрыми поцелуями, то оставляли влажную дорожку, спускаясь по груди к животу. Когда я совсем изнемогла от ожидания, его жаркие губы добрались до моих губ. Я вскрикнула, тело содрогнулось волной, и мы с моим мужчиной слились в единое существо, не имеющее ни пола, ни возраста, ни социального положения, ни забот, ни обид, никаких других чувств, кроме наслаждения от обладания друг другом. Мы растворились в чувственном экстазе и долго потом не могли прийти в себя, оба потрясенные и обессиленные.

– Со мной такое первый раз… – наконец смогла проговорить я. – Впрочем, по этой части у меня мало опыта…

– Мне тоже было удивительно хорошо, – с улыбкой отозвался Май, смешно отдуваясь. – Просто нереально хорошо… Так, кажется, сейчас выражается молодежь…

– Наверно, так всегда бывает, когда ты с любимым человеком…

– Возможно… Вся загвоздка в том, что трудно распознать этого твоего единственного человека… в толпе… Люди ошибаются, ошибаются и могут никогда даже не приблизиться к тому, что мы с тобой сейчас испытали…

– Да-а-а… – протянула я, соглашаясь. – И при этом они могут быть абсолютно уверены, что у них все хорошо, все в порядке… Если бы не ты, я никогда не узнала бы, что люди могут быть так физически счастливы друг с другом…

– А я, если бы не ты…

Может, и не стоило в такой момент близости вспоминать жену Мая, но я не могла заставить себя промолчать. Надо было расставить все точки над «i».

– Скажи, а что… с женой… Она… – начала я.

Май тут же раздраженно перебил:

– Нет у меня жены! Понимаешь ты? Нет! И давай не будем о ней хотя бы сейчас, когда нам так хорошо вместе!

– А может, как раз сейчас и стоит обсудить эти вопросы, чтобы уже больше никогда их не касаться? Именно сейчас, когда мы стали друг другу почти родными людьми… – И я принялась покрывать поцелуями лицо Мая.

Он осторожно отстранился и сказал:

– Ну, хорошо… Что ты хочешь узнать?

– Все. Про жену…

– Она… Вероника… Ее так зовут… Понимаешь, она очень хотела стать женой князя Лазовитого… Но я сначала не догадывался, что именно это для нее важнее всего. Я думал, что она любит меня, а не этот титул, которым я никогда ни перед кем ни бравировал, ни хвалился… Я и ей-то рассказал просто потому, что… считал: между мужем и женой не должно быть тайн. Рассказал ей про семью, про ссыльного прадеда, который фамилию сменил, о том, как отец фамилию восстанавливал… Ника слушала очень внимательно, переспрашивала, задавала всякие уточняющие вопросы. Я думал, это потому, что я ей сам интересен… Но выяснилось, что это не так. В общем, мы поженились…

– Ты-то сам любил ее?

– Любил? Не знаю… Сейчас – не знаю… Честное слово. Но тогда был уверен, что люблю. Может, и в самом деле любил, но совсем другой любовью… Все было не так, как с тобой. По-другому… После того, что я вдруг почувствовал к тебе, я даже удивился… себе самому… Вероника и не знает меня таким… Может, просто мы были молоды, чувствовали друг к другу сильное физическое влечение, которое приняли за любовь. Я потом с головой ушел в работу, чем компенсировал недостаточно теплую семейную обстановку. Да и кто ж знал, какой должна быть эта самая обстановка! Казалось, что у нас все нормально, не хуже, чем у других людей. А Вероника вдруг увлеклась идеей восстановления княжеского титула. И не только титула. Она хотела особняк, поместье… Прямо как в каком-нибудь сериале… Она сама из маленького городка на Волге под названием Андреева Гать…

– Андреева Гать? – удивилась я. – Никогда о таком не слышала.

– Думаю, вообще никто, кроме местных жителей, такого названия никогда не слыхивал. Вероника рассказывала, что их городок находится в сильно заболоченной местности, отсюда и название такое. До районного центра – день пути на старом, разбитом в хлам автобусе. Ника у нас, в Питере, училась, в Институте культуры, потом осталась работать. Хотела получить от столицы все и сразу, как говорится: из грязи – если и не в принцессы, так уж точно в княгини. А тут и я как раз удачно подвернулся.

– Ну надо же! Никогда бы не подумала, что Вероника из такой глухомани! – удивленно проговорила я. – Она так выглядит… что я была уверена в ее аристократическом происхождении.

– Да, надо ей отдать должное: она сама себя сделала. Из провинциальной девчонки со смешным быстрым говорком превратилась в настоящую леди, светскую даму. Всего сама добилась. Ей и не хватало-то всего ничего – титула да особняка.

– Но ты же говорил, что дом князей Лазовитых сгорел, – вспомнила я.

– Да, но ее это нисколько не беспокоило. Она нашла каких-то пройдох, квартирного маклера и юриста, которые обещали за деньги, большие, конечно, найти нам особнячок прямо в Питере и оформить документы. И княжеский титул как-то где-то зафиксировать, какие-то бумаги выдать. Я даже не вникал… Нужно было мое согласие и деньги. Ника не получила ни того, ни другого. Такие деньжищи на тот момент просто негде было взять, а согласие я и вовсе не собирался давать. От родителей мне досталась приличная «трешка» на проспекте Ветеранов. Мне совсем не нужен был особняк.

– А она что?

– А она сначала пыталась меня уговорить, потом убедить, потом вульгарно улестить, а после уже начала откровенные скандалы закатывать.

– А ты?

– А что я мог с этим сделать? Я пытался выяснить у нее, что ей больше нужно: я или титул с особняком?

– Она, конечно, говорила, что ты, но… – Я особенно выделила голосом противительный союз.

– Вот именно. Без этого «но» я ей был не нужен. – Май так горько вздохнул, что я испугалась: может, он до сих пор любит эту женщину, просто не может простить ей ее мещанской сущности.

– Она в конце концов в этом призналась? – осторожно спросила я.

– Ну… именно так она не сказала, но дала понять, что с идиотом жить не намерена.

– Именно назвала идиотом?

– Однажды это у нее вырвалось…

– И ты ушел?

– Да, я ушел.

– Оставил ей квартиру?

– Да, сказал, что это ей остается вместо княжеских палат.

Я видела, как напряглось лицо Мая. Наверно, было жестоко продолжать его расспрашивать, но я действительно хотела покончить с этим раз и навсегда и потому снова спросила:

– А дети? Дети у вас есть?

Май отрицательно покачал головой, и лицо его стало совсем серым.

– Понимаешь… – опять начал он, и я видела, что рассказ дается ему с трудом. – Она говорила мне, что никак не может забеременеть… Уверяла, что лечится… А когда начали ссориться, выяснилось, что она пила таблетки… как их там… контрацептивы… поскольку не хотела детей… Фигура от беременности и кормления детей портится… Карьерой придется пренебречь, а она собиралась получить должность заведующей отделом рекламы в фирме, где работала. В общем, дети в ее планы не входили. Ей нужна была светская жизнь, а с мужем-князем можно как-то по особенному развернуться, в какие-то сферы проникнуть, куда простым людям ходу нет. Я в этом совсем не разбираюсь, но она была уверена, что перед ней, если она заполучит княжеский титул, распахнутся вообще все двери.

– Ее можно понять, она очень красивая… – проговорила я, стараясь скрыть нотки зависти в голосе. Я завидовала красоте и стати Вероники, но ее бывшему мужу незачем это было знать.

– Красивая, да… – не мог не согласиться Май. – Но я на своей шкуре убедился в справедливости пословицы, что с лица воду не пить…

Май повернулся ко мне и уткнулся лбом в шею. Я обняла его, погладила ежик волос и больше уже не решалась ни о чем спрашивать, но ему, видимо, захотелось наконец выговориться до конца. Поцеловав меня, он опять лег на спину и продолжил:

– А я ведь думал, что выбрал Нику на всю жизнь… Подарил ей как любимой женщине браслет и кольцо из той парюры князей Лазовитых, которую так хотел иметь полностью знакомый тебе антиквар. Мне не хотелось говорить ему, где находятся украшения. В конце концов, это не его дело. Потому я и от княжества открещивался, благо из-за перемены дедом фамилии можно считать, что род прервался. Мне казалось, я сумел убедить Валерия Константиновича, что не имею к князьям никакого отношения, но он все-таки не поверил. Помнишь, приходил, когда ты у меня жила…

Я не успела ответить, потому что Май сгреб меня в охапку и прижал к себе. Он был высоким, крупным мужчиной, и потому я снова ощутила себя в его объятиях, как в кольце. Очередной раз испытала совершенно неописуемое чувство защищенности и покоя! А мой мужчина поцеловал меня за ухом и сказал:

– Надо же, как много уже между нами с тобой было! Есть что вспомнить…

– Ты отношениями с Вероникой был так озабочен, когда ехал в Ключарево? – опять принялась задавать я вопросы.

– Да, она как раз накануне этого моего маленького отпуска явилась ко мне на Васильевский с новыми требованиями.

– И что же ей было нужно?

– Она хотела, чтобы я отдал ей серьгу из парюры и тот бриллиантик, который ты нашла.

– Как она могла требовать? Это же твое!

– Мое… да… Бабулей с трудом как-то сохраненное… Мы с Вероникой перед этой ссорой и разводом как раз планировали переделать серьгу в кулон, но не успели. И она вдруг с этим пришла – отдай… Мол, за испорченную молодость… за погубленную жизнь…

– Это у такой-то красавицы погубленная жизнь? Разве она не понимала, что подобные речи отдают дешевой театральщиной?

– На что не пойдешь, чтобы заполучить бриллианты!

– И ты решил сам переделать серьгу у знакомого ювелира?

– Честно говоря, в тот день я Веронику чуть ли не выгнал. Причем без серьги. А потом мне стало стыдно. Зачем мне эти бриллианты? А у нее и браслет и кольцо… Одно к одному… И потом… я не хотел больше ее видеть. Думал, сделаю ей кулон и отдам, чтобы откупиться, чтобы она меня перестала доставать. Больше-то взять с меня нечего… А друг мой, Виталий, тогда так и не смог выбраться на рыбалку… ты знаешь… Вот я ехал в электричке и думал, что дело затянется, что Вероника может опять явиться… и все ее выкрутасы начнутся сначала… Устал я от нее…

– А тебе не показалось, что Вероника приходила не столько за серьгой, сколько чтобы помириться? – предположила я.

– Да, она так и говорила, когда… ну… когда ты ушла… Я пришел домой, а вместо тебя меня встречает бывшая жена… при полном параде, в вечернем платье, при бриллиантах…

– И что ты почувствовал? Тебе не захотелось помириться?

Май посмотрел мне в глаза, и взгляд его был затравленным.

– Я тебе правду скажу, Галя, а ты сама решай, как будешь после этого ко мне относиться. Когда я увидел Нику, не могу сказать, что обрадовался. Чувствовал себя подлецом и негодяем по отношению к тебе. Я вполне мог представить, как Ника вела себя с тобой, а каким способом извиниться, в тот момент вообще не мог придумать. А она, жена моя бывшая, была очень ласкова… Ее как подменили. Прощения просила, унижалась, говорила, что одного меня любит, что с другими ничего не получается, хотя страждущих ее тела и души, конечно, хватает; что только в разлуке наконец поняла, кто ее настоящая судьба, ну и прочее… подобное… Говорила, что готова родить ребенка, и не одного. Сколько захочу. Улестила, в общем. Она действительно очень красивая, неглупая… Сумела сделать так, что я ей поверил. Все-таки мы почти десять лет были семьей… В общем, я согласился…

– И даже обо мне не подумал? – Мне хотелось плакать, несмотря на то что Май лежал сейчас в одной постели не с бывшей женой, а со мной и только что именно мне признавался в любви.

– Я думал… Много думал… И мысли мои о тебе были очень светлыми, но понимаешь… я же один раз уже обжегся… Когда у нас все только начиналось с Вероникой, тоже ведь было красиво, светло и романтично. У меня не было гарантии, что ты, сблизившись со мной окончательно, не начнешь тоже что-то требовать, выставлять свои условия. Жену свою я все-таки, как мне казалось, неплохо знал, а ты – это новое, неизвестное, которое не обязательно будет лучше предыдущего. Прости, что говорю такие неприятные вещи, но я должен быть с тобой полностью откровенным, чтобы потом уже ничего не могло помешать… омрачить… Ну… если, конечно, ты сможешь меня простить… – Он посмотрел мне в глаза с отчаянием и спросил: – Ты сможешь меня простить?

Я, не отвечая, уткнулась ему в грудь и, сдерживая слезы, засопела. Зачем же мне рыдать, если Май здесь, со мной, теплый и такой родной… Он не юнец, и я всегда знала, что у него была жена. Но с ней отношения закончились. Закончились? Я подняла на него глаза и, перебарывая подступающие слезы, спросила:

– А ты хорошо все взвесил, Май? Может, ты все еще любишь Веронику?

– Ну что ты такое говоришь?! – возмутился он. – Зачем?! Разве я пришел бы к тебе, если бы хоть что-то у меня к бывшей жене осталось?

– То есть с ней все кончено навсегда, так?

Май прижал меня к себе и ответил:

– Конечно, так… Все с ней закончено. Ника не смогла оставить свои притязания. Она думала, что я соскучился и истосковался по ней. Надеялась, что после разлуки сможет вылепить из меня послушного мужа… Но вскоре опять начались разговоры про княжеский титул, особняк и прочее… Я не мог больше этого слушать. Мне не нужно ничего сверх того, что у меня уже есть… А если у меня будешь ты, то… – Он не договорил. Откинулся от меня, посмотрел мне в лицо долгим взглядом и сказал то, что я могла бы слушать бесконечно: – Я тебя люблю…

– Когда же вы с Вероникой расстались окончательно? – все же спросила я после того, как мы опять устали целоваться и одаривать друг друга фантастическими ласками.

Май как-то горько усмехнулся и сказал:

– Хочешь узнать, когда я начал искать тебя? Я не искал… Да, Галочка, я опять-таки хочу быть абсолютно честным с тобой. Когда окончательно порвал с Никой, завалил себя работой, какая только подворачивалась… Иногда даже ночевал в офисе, так не хотелось идти домой. На женщин не мог смотреть без скрежета зубовного, запрещал себе думать о них. И тебя постарался вычеркнуть из памяти… Да и ты, я думаю, тоже пыталась все воспоминания обо мне похоронить, ведь так?

– Так… – только и смогла ответить я.

– Вот я и подумал, зачем ворошить былое? Как говорится, в одну воду не войдешь дважды… В конце концов, у меня есть интересная работа, которой можно заняться с большим тщанием. А женщины… Для удовлетворения физиологических потребностей подругу всегда можно найти, а связывать себя серьезными длительными отношениями я себе запретил. Тебя же я не мог использовать для одной лишь физиологии… Уж прости за эту терминологию. Но я все же какое-то время тобой пользовался, почти ничего не давая взамен. Я думал, что ты меня наверняка ненавидишь…

– Я не могла ненавидеть. Я любила. И потом… ты ведь никогда меня не обманывал, никогда ничего не обещал… Ты прямо так и говорил – не могу…

– Да, я и тогда был честен, но, наверно, лучше было бы тебя не мучить. Отказаться сразу, да и все…

– Да ты что! – Я даже поднялась с подушки и привстала перед ним на колени. – Если бы тогда, в мотеле и на реке, между нами ничего не произошло, я бы не осталась у тебя жить, а если бы не осталась, мы и сейчас не были бы вместе. Неужели ты не понимаешь?!

– Да, наверно… И все же я не искал тебя, как в этом ни грустно сейчас признаваться. А потом вдруг увидел твою картину, и у меня будто что-то лопнуло внутри, и стало дико горячо. Вот же, было у меня настоящее, большое, а я отказался, отпустил женщину, с которой наверняка мог бы быть счастлив. Именно тогда я и поехал в Ключарево, но, как уже сказал, никаких твоих следов не нашел. Но однажды… – он сделал серьезное лицо и поднял вытянутый палец, – …я рискнул… Наш питерский телеканал делал репортаж о брилевском храме. У меня даже интервью брали, и я, представь, на весь Питер прямо в камеру сказал, что ищу женщину по имени Галина, просил ее откликнуться. Но ты, конечно же, не видела этой передачи…

Я тяжело вздохнула и виноватым голосом проговорила:

– Я видела…

– Видела? – взвился Май. – Не может быть! Как видела?!

– Просто… по телевизору…

– Я понимаю, что по телевизору… но… почему, Галя… почему ты не отозвалась?!

– Ты же сам совсем недавно говорил, будто думал, что и я старалась о тебе не вспоминать…

– Да, я так думал, но… Словом… когда обратился к тебе с экрана… ты должна была бы откликнуться, если видела и слышала меня. Я почему-то очень надеялся на это. Глупо, конечно…

– Нет… Тут дело совсем в другом… Понимаешь, я уже приходила к тебе… Шла за любовью, как мама меня учила, а ты не оценил… И я подумала, что теперь твоя очередь… Ты должен меня найти сам… если, конечно, понял, что полюбил…

Май нервно покусал губы и по-детски обиженно проговорил:

– Вот как…

Я нежно погладила его по щеке, и он продолжил:

– А я, представь, тогда что-то совсем сдулся. Мне казалось, что я совершил почти подвиг – на весь Питер практически признался в любви к некой Галине… А Галина не отозвалась. Ну и очередной раз решил – не судьба. А потом вдруг – картина… опять храм Вознесения Господня… Я не знал, что она твоя, просто увидел картину в витрине и решил купить. У меня многое связано с этим храмом. А дальше ты все знаешь…

– Май! А ведь Валерий Константинович мне позвонил и сказал, что вышивку продал с выгодой для себя!

– Да, я ему много заплатил… Все, что было в кармане, вывалил… Он отказывался, но я сказал, что это ему за хорошую весть и за то, что я его так подвел с бриллиантовым гарнитуром. Рассказал ему кое-что о нас с тобой, и он дал телефон и адрес. Но я не стал звонить, хотел сразу увидеть твое лицо, твои глаза.

– То-то Валерий Константинович как-то странно говорил со мной по телефону, будто еще надо бы обсудить какой-то вопрос, но что-то ему мешало!

– Я взял с него слово, что он не будет предупреждать тебя о моем приходе!

– Понятно… А как тебя занесло в наш район. С Васильевского – далековато. Или ты другую квартиру снимаешь?

– Конечно, другую. Ту квартиру сразу сдали кому-то. Это ж бизнес! Деньги! Но я уже привык к Васильевскому. Опять там снял, ближе к метро. Иногда в Питере, знаешь ли, на метро можно быстрей добраться до работы, чем на машине… Одни ж пробки везде…

– И все же, как тебя принесло в «Антик», к моей вышивке? – не отставала я.

– Да все просто… – Май улыбнулся и поцеловал меня в висок. – Я пришел в магазин, чтобы выкупить у Валерия Константиновича бриллиантовую парюру князей Лазовитых!

– Да ну?! – удивленно вскрикнула я. – Откуда у тебя столько денег? Ты ж говорил, что не хватало для Вероники!

– Да, раньше я не мог позволить себе… это так… А потом… Я же сказал тебе, что с головой ушел в работу, чтобы забыться. Наша мастерская нашла-таки мецената, который выделил средства для реставрации брилевского храма…

– Да! Я читала! Анатолия Кузьменко!

– Точно, именно его! Он, кстати, серьезный коллекционер, специалист по антиквариату. Когда узнал, что я занимаюсь реставрацией не только зданий, но предметов искусства, просто завалил меня заказами. У меня и сейчас в работе одна алебастровая статуэтка девятнадцатого века, серьезно пострадавшая… Анатолий Романович хорошо платит, не жмот.

– Так хорошо, что хватает даже на бриллианты?

– Дело в том, что он решил построить себе в Брилеве что-то вроде помещичьей усадьбы. Барин, понимаешь ли… Если помнишь, за речкой – пустошь… Вот там… Я сделал ему проект… серьезный… И за это совершенно заслуженно получил такие же серьезные деньги.

– Ну что ж! Князю – князево! – Я рассмеялась. – Фамильные бриллианты и должны находиться у члена фамилии! А как Валерий Константинович-то с ними расставался? Он же мечтал иметь у себя весь гарнитур!

– Антиквар тоже бизнесмен в своем роде. Я предложил хорошие деньги – он не смог устоять.

– Послушай, Май! А где ж ты будешь хранить такое богатство?! Не на съемной же квартире! Наверно, надо арендовать банковскую ячейку?

– Не надо…

– Почему?

Май бросил на меня быстрый взгляд и так же быстро проговорил:

– Потому что ты их будешь носить!

– Я? – Я выкрикнула это с таким изумлением и так громко, что Май, расхохотавшись в голос, повалил меня на постель и принялся зацеловывать с головы до ног. Я сначала отбивалась, желая обсуждать дальше бриллиантовый вопрос, но на некоторое время мне пришлось забыть о фамильных драгоценностях князей Лазовитых и вместе с любимым мужчиной на чувственной волне очередной раз вылететь в астрал. Когда мы несколько отдышались, я вернулась к бриллиантам и сказала: – Такие вещи, к сожалению, не для меня…

– Почему? – изумился Май.

– Ну… ты же видел, как я одеваюсь: джинсы, футболки, кроссовки, куртки. У меня нет не только вечернего платья, а и вообще – никакого. А бриллианты с футболкой и кроссовками – это моветон! Особенно вон с той, с зайцем! – и я показала рукой на смятую одежонку на стуле. Казалось, что заяц, скрываясь за складками, скорчил нам рожу.

– А мы купим тебе вечернее платье!

– К вечернему платью нужны каблуки, а я уже давно разучилась на них ходить!

– А ты снова научишься!

– А зачем, Май?!

– Затем, что я хочу видеть тебя красивой!

– Но я вовсе не красавица, ты же это знаешь! Вот на Веронике они смотрелись бы идеально. Она даже в браслете и без колье выглядела, как королева, а если на нее его надеть… и прочее тоже…

– Забудь Веронику! – серьезно сказал Май. – Я тебя уверяю, что любая женщина в бриллиантах выглядит, как королева!

– Да ну… – я отмахнулась.

– А давай проверим! – весело выкрикнул Май, вскочил с дивана и, как был, нагим бросился в коридор. Я прыснула в подушку, представив, как обнаженный Май бежит через весь Питер, чтобы взять из дома бриллианты и принести сюда.

Оказалось, бежать через город ему было не надо, поскольку коричневый футляр, который мне когда-то показывал антиквар, был у него с собой. Май запрыгнул в постель и открыл коробочку. Даже в тусклом свете ночника камни засверкали, испуская голубоватый свет.

– Краси-и-и-иво… – протянула я, потом вдруг поняла, что на темном шелке, кроме колье и серег, лежит также и браслет. Я в изумлении посмотрела на Мая и почему-то шепотом спросила его: – Ты что, отобрал браслет у Вероники?!

– Ну ты дала! Хорошо же ты обо мне думаешь! – обиделся Май. – Разве можно отбирать подарки обратно? Особенно у женщин! Особенно мужчинам!

– А как же тогда? – Я не знала, что и думать.

– Ну как… Вот так: фамильный браслет и кольцо остались у моей бывшей жены. А этот браслет сделал тот мой приятель, Виталий, с которым мы собирались ехать на рыбалку в ваше Ключарево! Помнишь, я тебе о нем уже рассказывал?

Я растерянно кивнула.

– Ну вот! Он и сережку починил, и по фотографии сделал браслет. Антиквар Валерий Константинович потому и согласился мне продать колье и вторую серьгу, поскольку я дал ему понять: целиком даже малую фамильную парюру князей Лазовитых он все равно никогда не сможет собрать.

Я еще раз кивнула, все так же растерянно.

– А мы же с тобой не антиквары! – весело продолжил он. – Для нас ведь не так важно, что два предмета будут копиями! Они же с настоящими бриллиантами, только современной огранки. Но под старину…

– Почему ты говоришь про два предмета?

– Потому что Виталий пока не сделал кольцо, но обязательно сделает. Обещал. Сказал, надо точно знать размер. Какой у тебя размер?

– Не знаю… – пролепетала я. – Я не ношу колец…

– Но ведь обручальное у тебя было! Я видел…

– Я не помню, какое покупали… Давно это было. Но я могу его найти…

– Не надо. Лучше мы с тобой поедем к Виталию, и он сам измерит твой палец, хорошо?

– Хорошо… – не могла не повторить я, а Май склонился над футляром, осторожно вынул из него колье и надел мне на шею. Холодные камни обожгли кожу, но тут же нагрелись и будто прижились. А любимый мужчина уже застегивал на моей руке браслет. Потом вынул серьги и протянул мне со словами:

– Надень, пожалуйста, сама! Серьги я не рискую вдевать… Вообще не понимаю, как вы свои уши каждый день прокалываете… Бр-р-р-р!

– Глупый! Это ж не больно!

– Ну… не знаю…

Не менее осторожно, чем он, я взяла в руки бриллиантовые сережки и вдела в уши. Май оглядел меня с довольной улыбкой и сказал:

– Ну вот! Я же говорил: такие камни обязательно сделают тебя королевой! Посмотри сама! – И он потянул меня из постели, где бриллиантовое священнодействие совершалось, к зеркалу.

Я опасливо взглянула на отражение и увидела тощую, всклокоченную и испуганную женщину, на которой, кроме бриллиантовых украшений, не было ничего. Искрящиеся камни ее абсолютно не украшали. Но за спиной нагой женщины стоял такой же обнаженный мужчина и смотрел на нее счастливыми глазами. И та женщина в зеркале не могла не улыбнуться в ответ этому счастливому взгляду, и расправила плечи, и гордо подняла голову, и на самом деле показалась себе особой голубых кровей, и потому спросила своего мужчину:

– Я ведь красивая, правда?

Май обнял меня за плечи, прижал спиной к себе и, вглядываясь в мое отражение, сказал:

– На свете нет ничего красивее женщины. Красивее обнаженной женщины! Красивее любящей женщины! Ты ведь любишь меня, Галочка?!

Я развернулась к нему, несколько раз сказала слова любви, которые он так хотел слышать, и мы жарко обнялись, и опять для нас исчез мир. Остались только мужчина, подаривший любимой женщине бриллианты, и любящая женщина, принявшая этот подарок.

А потом опять, обессиленные любовью и счастливые, мы лежали рядом и молчали.

– Похоже, твоя мама ошибалась, – вдруг сказал Май.

– В чем? – удивилась я.

– Она писала, что нужно идти за любовью…

– Но ведь я за ней шла, и потому мы сейчас вместе.

– А я думаю, что любовь сама ведет людей. Она без конца сталкивает тех двоих, которые могут составить счастье друг друга, всюду расставляет для них знаки, надо только уметь их читать. А мы часто проходим мимо, не замечая…

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как же… нас ведь все вело друг к другу. Сначала мы сидели рядом в электричке, потом пошел дождь, и я вынужден был искать убежище. Ваши дачи, твоя и Катерины, стоят почти друг напротив друга, но я почему-то завернул именно к тебе. Когда пришел на платформу от вас со Стасом, электричка мне махнула хвостом. Похоже, именно для того, чтобы я тебя дождался. Часть серьги выпала именно у тебя на даче, чтобы ты меня помнила. Ты рассказывала, что в витрине антикварного магазина, хозяин которого знал мой адрес, выставили вазу с изображением брилевского храма, чтобы ты не прошла мимо. Что это, если не знаки судьбы!

– Знаешь, можно все, что захочешь, притянуть за уши, – возразила я. – Если бы мы на самом деле были предназначены друг другу судьбой, ты бы хоть один раз посмотрел на меня в электричке! Но ты в упор меня не видел!

Май бросил на меня такой странный взгляд, что я испугалась и спросила:

– Что случилось?

– Понимаешь… я вспомнил…

– Что вспомнил?

– Не что, а кого! Я тебя вспомнил! В электричке!

– Хорош притворяться!

– Я не притворяюсь, Галя! Я могу тебе даже сказать, во что ты была одета. Ты больше этого не надевала ни на даче, ни во время нашей поездки в Брилево! И тут… – он обвел глазами комнату, – …ничего из той твоей одежды не лежит…

– Ну и что же на мне было? – спросила я с иронией.

– На тебе была… такая кофточка… или не знаю, как у вас называются такие штуки… На тоненьких лямочках, бежевая, а на груди – изображение какого-то цветка… Так?

– Да-а-а-а… – удивленно протянула я. – Топик с белой лилией. В тот день было очень жарко…

– Вот видишь! Я даже вспомнил, что у тебя в волосах была заколка, детская, смешная… Бабочка, что ли?

– Точно! Но… как ты смог это заметить, да еще с такими подробностями? Ты же ни разу в электричке на меня не посмотрел!

– Значит, посмотрел! И подсознание требовало: запомни ее, запомни! А я был занят своими невеселыми мыслями… но все-таки запомнил! Ты моя женщина, Галочка! И еще…

– Что?

– Я ведь почему-то позвал тебя с собой в Брилево! Это ли не странно? Звать с собой на два дня малознакомую женщину! Такого за мной прежде никогда не водилось! Но помню: очень хотел, чтобы ты со мной поехала. Объяснения этому не мог найти, просто хотел – и все!

– Да, может, ты и прав! – Я немного помолчала, вспоминая все, что касалось меня и Мая, а потом согласилась с ним. – Похоже, ты прав, судьба действительно вела нас друг к другу. Представь, я, увлекшись вышивкой, не смотрела телевизор, наверно, месяц, если не больше. А в тот день, когда шла передача о храме Вознесения Господня, я вдруг его включила! А там – ты! Это ведь тоже была подсказка судьбы, очередной ее знак, а я не поняла…

– Но мы ведь все равно оказались вместе! Этого было не избежать, как бы мы ни сопротивлялись. Теперь-то ты веришь в это?! – Май смотрел на меня и по-прежнему счастливо улыбался.

– На самом деле я всегда знала, что ты мой мужчина. Мужчина моей мечты!

– А ты – женщина моей реальности! Бриллиантовая королева! – сказал Май и снова крепко обнял меня.

Content

Светлана Демидова
Медовый рай